Бородкин Алексей Петрович: другие произведения.

Всё это про любовь

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


 Ваша оценка:

  Понедельник начинается в субботу. Это у Стругацких. У меня понедельник начинается в понедельник. В девять утра. Если точнее - в девять пятнадцать. В это время в кабинет входит шеф. Помятый и недовольный. Бросает на стол пятничный номер. Обводит коллег мудрым - как ему кажется - взором.
  - О чём думаешь, Фролова?
  О чём я думаю? Я думаю о том, что в моей квартире идёт ремонт. Работают два чудесных парня: Ника (краткое от Николай) и Кука (не могу вообразить полной формы). Мастера они замечательные, квалифицированные, только почему-то считают меня дурой. Причём дурой набитой. Все цифры они умножают на два. Стоимость работ завышают, цену материалов удваивают. Мне приходится обзванивать фирмы, бегать по магазинам. Метаться по городу в поисках колера для краски. Я вынуждена быть в курсе строительных тонкостей - это занимает всё свободное время. Уволить Нику, прогнать Куку? А где гарантия, что другие будут лучше? К тому же к своим я привыкла. Ника высокий, худой и вдумчивый. У него глаза старого еврея. Кука балагур. У него не бывает пасмурных дней. Он их возвращает судьбе, как Газманов. Я так думаю.
  В понедельник ноги приносят меня на работу, я смотрю в зеркало и задаю наводящие вопросы: Кто ты? Где ты? Зачем ты здесь?
  - У нас планёрка, - шеф говорит это с сарказмом, у него доброе настроение. - А ты в облаках витаешь.
  - Никак нет! - отвечаю бодро. - О ваших глазах мечтаю, Иван Андреевич. Очень они красивые.
  Шеф поправляет галстук и розовеет на один тон. Потом ещё на один. Как всякий руководитель он любит лесть. Я думаю, люди стремятся подняться по служебной лестнице, чтоб слышать больше лести. Это своего рода эмоциональный наркотик.
  - Это хорошо, Фролова. Умеешь красоту оценить. - Я насторожилась - ответ нетипичный. - Посему для тебя особое задание. Командировка в Илавецк. Там че-пэ.
  - Какого плана че, и про что пэ?
  - Насилие над женщиной. - Шеф любит крепкие выражения, умеет припечатать словом и матюгнуться в три этажа. А тут смягчил, не сказал "изнасилование". Завернул суть в обёртку слов.
  - У нас есть криминальная колонка, - я посмотрела на Пашку Крутикова, - пусть она разбирается.
  - Дело не в криминале, - шеф налил из графина воды, выпил. - Криминала нам своего хватает. Там нужно разобраться. Вникнуть. Городок микроскопический, и вдруг такое... безобразие.
  Мелькнуло подозрение, что шеф родом из тех мест. "Да нет, он питерский".
  - У меня две статьи в работе и расследование! - Надежда "отмахаться" от командировки таяла на глазах, я пустила в ход резерв. Честно говоря, расследование вела налоговая инспекция, моя задача подхватить материал, в случае непредвиденных обстоятельств.
  - Не страшно, - шеф смотрел сквозь окно, сквозь ветви рябин и крышу соседнего дома. Далеко-далеко. В свою юность. - Справишься. Я тебя знаю.
  "Он меня знает! - впору всплеснуть руками. - Я сама-то себя не знаю, а он - знает!" Я печально склонила голову, и подумала, что потолки выльются мне в круглую сумму. Бывают такие ситуации, когда камень становится жидким.
  Три часа на поезде плюс сорок минут на автобусе. Здравствуй, Илавецк. Маленький город в самом центре Евразии.
  Я вышла из автобуса, огляделась. Пыль и солнце - больше ничего. Как в пустыне. Я опустила на глаза очки - из белизны проявилась автобусная станция голубенького цвета. Ультрамарин разбавленный один к двадцати. Перед станцией забор, длинная скамейка. Киоск Союзпечати. Рядом рослая улыбчивая тётка торговала газированной водой. Промчался мотоцикл, ему вслед помчались собаки - какое-никакое, а развлечение.
  Я подошла к тётке, спросила, как найти отделение милиции. Продавщица оглядела меня с ног до головы, оценила по десятибалльной шкале и только потом подняла могучую руку: - Там!
  Три буквы. Не больше, ни меньше. Или я очень ей понравилась, или категорически разочаровала. "Однако и на том спасибо, добрый Командор!" - Чтобы подтвердить благодарность, я купила стакан воды, с клубничным сиропом.
  Каштаны только-только отцвели. Ещё виднелись кое-где увядшие свечки, на других ветках завязались маленькие зелёные ёжики (мята 221 разбавленная пополам). Я медленно шла и размышляла - настраивала себя на материал. Тихий провинциальный городок, все друг друга знают... Хотя при чём тут размеры? Разве важно, сколько в городе жителей?
  Всякое насилие - зло. Когда хулиганы просят закурить, а потом долго бьют - это одно. Строго говоря, это равносильно, что вас покусала собака. Вы же не станете обижаться на собаку? Она злая, потому кусается. Хулиган - хулиган. Потому он дерётся.
  Другое дело, когда человеку ломают волю - всё равно, что сломать хребет. Личность исчезает, рассыпается. Остаётся тряпичная кукла. Как потом жить?
  Он ударил её, завернул руки за спину... быть может, связал или придушил, чтоб потеряла сознание и не сопротивлялась. Или ещё хуже: приставил к горлу нож, чтобы, наоборот, всё видела и всё чувствовала. Хотел унизить физически, и растоптать морально. Подонок. Так может поступить только подонок.
  Я решила, что это хорошее название для статьи: "Падший человек". В этом слове есть осуждение, есть история. История падения. Собственно, эту историю мне хотелось написать.
  *
  Отделение милиции очень напоминало детский садик. Заборчик из сетки-рабица - чтобы детишки не разбежались, дворик, четыре лавочки в квадрат. Посередине стол. Рядом клумба с отцветающими тюльпанами. На клумбе грибочки - надетые на пеньки тазики красного и желтого цвета.
  На лавочке сидел старшина. Если бы не он, я бы прошла мимо. Потом заметила флаг над входной дверью, золотую табличку. Государственное учреждение.
  - Здравствуйте!
  Старшина сделал под козырёк. Я показала удостоверение, спросила, как мне найти следователя. Старшина махнул рукой на входную дверь:
  - По коридору налево. Не промахнётесь.
  Вот и все формальности, изумилась я. "Не промахнётесь". К нам в редакцию проникнуть сложнее - у нас вахтёрши въедливые. Не от злости, конечно, от страсти к общению. А может и от любви к своему делу. Любовь она бывает разная.
  Вторая дверь была открыта настежь. Я подошла, стала в проёме. Без звука - глупо стучать, когда двери распахнуты. За столом сидел мужчина, в рубашке. Пиджак висел на спинке стула. Мужчина что-то писал, очень старался. Он склонил голову, и я видела его лысеющую макушку. Кашлянула, мужчина поднял на меня глаза. Думаю, я бы подпрыгнула на стуле от такого внезапного появления. Он - даже не удивился.
  - Вы ко мне?
  Я представилась, навала газету и показала удостоверение. Он долго рассматривал мою фотографию, будто стеснялся посмотреть на оригинал.
  На тумбочке у окна стоял горшок с цветком. Что-то похожее на драцену или на маленькую финиковую пальму. Про цветок часто и надолго забывали - все листья усохли и лежали на земле. Потом вспоминали и начинали отпаивать беднягу водой. Сейчас была именно такая весна - на макушке появилась зелёная поросль. Я подумала, что и в жизни так часто случается: мы про кого-то забываем... или забывают про нас. Потом спохватываемся, охаем, хватаемся за голову. Главное не опоздать с раскаяньем. "А цветок, судя по всему, приспособился". У растений чаще бывает весна, вёсны для них - привычное дело. Это люди шалеют.
  - Что вы хотите?
  - Хочу на море, лежать на песке и пить пина коладу.
  - Что это?
  - Понятия не имею. Название красивое.
  - Зачем же вы её хотите? - Следователь искренно удивился.
  Я поняла, что шутка не прошла, и нужно вернуться на исходную позицию, в точку, где всё очевидно:
  - Я журналист. Приехала по заданию редакции. У вас произошло изнасилование. Я должна, - акцент, - написать об этом статью.
  - Пишите.
  Он подвинул мне ручку и бумагу. Я посмотрела недоумённо: "Разыгрывает? Или вправду дурак? Емелюшка. Тогда где печь?" Печи в комнате не было.
  - Мне нужны материалы.
  Из сейфа он достал папочку на тряпичных завязках, сунул мне в руки: "Здесь всё".
  - А ещё лучше, если вы своими словами введёте меня в курс дела.
  Он понял, что от меня не отделаться, пошел поставить чайник. Развернул бумажный пакет, вынул бутерброды, яблоко, несколько печенюшек. Печенье потрескалось и покрыло яблоко бархатной крошкой. "Решил пообедать, чтоб время зря не пропадало, - сообразила я. - Практичный. Точно не дурак".
  - Рассказывать особо нечего. Молодые, - он произнёс это слово, как оправданье. А я подумала, что возраст, как раз, отягчающее обстоятельство. У молодого вся жизнь впереди, а значит, он может натворить много бед. - Выходные. Поехали на речку. Выпили, закусили... Быть может плохо закусили или лишку выпили. Полезли купаться. Разделись. Тут уж до греха - один шаг.
  Он предложил мне бутерброд, я взяла яблоко. Вытерла его платком.
  - Для начала, давайте познакомимся. Как меня зовут, вы знаете. А вы?..
  - Рудня Олег Сергеевич.
  - По званию?
  - Это зачем? Допустим капитан.
  Я так и записала в блокноте: Допустим-капитан.
  - Как фамилия насильника?
  - В протоколе всё написано. Потерпевшая - Светлана Насонова. Двадцать четыре года. Незамужняя. Подозреваемый - Плотников Александр Фёдорович. Тридцать восемь лет, разведён. Детей нет. Что-то ещё?
  Наконец-то следователь Рудня посмотрел мне в глаза. "Ни черта ты не понимаешь, девочка!" - прочла я в этих глазах и обиделась. Неправда ваша, кое-что я понимаю лучше тебя, товарищ допустим-капитан.
  - Как мне поговорить с Плотниковым? - тон ледяной, взгляд колючий. - Он в камере?
  - Почему в камере? - Рудня оторвал листок календаря, что-то на нём записал. - Вот адрес. Только сейчас, - он посмотрел на чалы, - он занят. Сегодня вообще-то не приёмный день.
  "Что происходит? При чём здесь не приёмный день? Кого он собирается принимать?" Я вышла на улицу немного ошарашенная. Солнце стояло в зените, небо... "Какое небо голубое, - пел репродуктор, - мы не сторонники разбоя". Подошел старшина, спросил, как дела. Я ответила, что всё в норме. Старшина смутился и попросил не давить на него.
  - На кого? - уточнила я.
  - На Рудню. Беда у него.
  Милиционер сконфузился ещё сильнее и отошел. Я почувствовала, что теряю ориентацию в пространстве: насильник на свободе, а меня просят не давить на следствие. "Или в славном городе Илавецке так принято?"
  Такси искать было бесполезно, автобусных маршрутов я не знала. Пришлось "остановить" велосипедиста - пацана лет десяти, - и спросить у него, где находится ближайшая гостиница. Хотелось принять душ и переодеться.
  - А она у нас одна, тётенька! - радостно выпалил мальчуган.
  В своём родном городе я бы обиделась на такое обращение, но в здесь это было бесполезно - это я поняла, - и потому пропустила "тётеньку" мимо ушей.
  - Вон там! - он махнул рукой. - На набережной. Хочите я вас провожу? Мне не трудно. А вы мне марожина.
  - Вот ещё! Сама справлюсь.
  Мальчишка всё одно поехал следом. Перекрикивался со знакомыми, трепался, что провожает знакомую тётеньку в гостиницу, обгонял, возвращался назад. Пришлось дать ему денег на эскимо. Чтоб отвязался. Вымогатель.
  Речушку Илу перегораживала плотина. Посредине устроен шлюз: огромная чёрная плита, чугунный винт с колесом наверху. Литые орехи по краям колеса. "Сей механизм изготовлен при посредстве Невьяновского чугунолитейного завода. Литейный мастер Илья Долгопрудный. Год 1837".
  "Красиво!" - изумилась я. - На века работали, а потому старались делать красиво. Орешки отливали, вензеля". Теперь глупо что-то делать на века, слишком быстро меняется время. Потому и вещи безликие. Если вдуматься, теперь нужно хоронить людей, как фараонов - отправлять в могилу старые вещи. Кому они нужны? Детям? Внукам?
  Мост плавно переходил в набережную, изгибался. Через сотню шагов каменный парапет сменился чугунной оградой. Вскорости и ограда окончилась. Дальше, вдоль берега, бежала песчаная дорожка. Кое-где виднелись ивы - опускали в воду свои ветви. У одной такой ивы стоял человек. Рыбак. Меня удивило его одеяние: пиджак, брюки со стрелками. На голове - канотье. Позади рыбака сидела кошка. Не отрываясь, смотрела на поплавок, только изредка перебрасывала хвостом вправо-влево. Переживала.
  Я подошла ближе, в этот момент поплавок ушел в воду. Рыбак очнулся с секундным опозданием, дёрнул удилище вбок, затем поднял - на крючке трепыхалась рыбка.
  - Пескарик, - прокомментировал рыбак.
  У него были большие, ясные глаза. Чуть удивлённые. Он будто бы не ожидал, что здесь можно что-то поймать. Позже я поняла, что Эдуард Ляликович (так его звали) удивлялся всему. Он так воспринимал жизнь.
  - Рыбка мелкая, а ловить трудно.
  Из воды он вынул прутик на котором, за жабры, висело ещё несколько рыбёшек. Привесил только что пойманную добычу. За этой процедурой внимательно наблюдала кошка: она подошла и сосчитала улов - так мне показалось.
  - Если поймаю много, - продолжил Эдуард Ляликович, - сварю уху. А если мало - отдам кошке.
  Вот оно что! Конфликт: у рыбака и кошки разные интересы.
  - Это тактически неверно. У вашего единственного зрителя, - я показала на кошку, - и у вас противоположные задачи. Вы хотите поймать побольше, а она мечтает, чтоб клёв прекратился.
  - Ну что вы! - он улыбнулся. - Кошка мечтает, чтоб я поймал очень много. Тогда хватит мне и ей.
  Вода ослепительно бликовала. Сияла, переливалась, будто навстречу мне катилось бесчисленное количество блестящих шариков. Я помечтала сбросить одёжку и нырнуть в это золото, вместо этого спросила:
  - А как зовут кошку?
  - Кошку? - он удивился. - Кошка.
  - Понятно. - У неё не было имени. - А это кошка или кот? Он или она?
  Рыбак пожал плечами: - Не имею представления. Когда умерла Люда, это моя жена, мне стало одиноко... не столько даже одиноко, сколько непривычно. Мы прожили вместе тридцать пять лет, и я никогда не был один. Ни одной секунды. И вдруг пустой дом, тишина - аж в ушах звенит. Потом появилась кошка. Пришла как-то утром... или вечером - не помню. Я не звал и не приглашал остаться, - Эдуард Ляликович посмотрел на свою спутницу, будто видел в первый раз. - Она прижилась. Очень легко прижилась, будто... - он попытался подобрать слово. - Что вы думаете о переселении душ?
  - Не верю.
  - Как вы категоричны. Завидую. А я порой задумываюсь, хотя профессия требует моего идейного материализма. Я учитель физики, в средней школе. Был в прошлом. Ныне я пенсионер.
  - И что смущает ваш убеждённый материализм?
  - Дети. Ученики. Я учу их, учу. Как это говорят, отправляю во взрослую жизнь, А через двадцать лет возникает из вселенского хаоса ушастый карапет - точная копия своих родителей, хлопает глазами и требует, чтоб я начинал свою работу с начала.
  Он говорил "учу", а не "учил", я поняла, что он недавно вышел на пенсию. Эдуард Ляликович показался мне ужасно симпатичным, как актёр Тихонов в своих первых фильмах, когда он ещё не был старым, и его гримировали под пожилого.
  В голове мелькнула "отчаянная" мысль: - Вы далеко живёте?
  Он ответил вопросом: - Хотите напроситься на постой?
  - Есть такое желание. А как вы догадались?
  - Молодая, красивая девушка, в дорожном костюме. В руках походная сумка. Значит командировочная. - Он развёл руками: - Для отдыха наш городок слишком малоинтересен. Он потерялся в пространстве и времени.
  "Ничего себе потерялся! - подумала я. - После моей статьи об Илавецке заговорят по всей России".
  - Хотите я угадаю вашу профессию? И скажу, зачем вы приехали.
  - Попробуйте.
  Он пристально посмотрел мне в глаза.
  - Вы - напористая, нагловатая, - не обижайтесь, - но эти качества не закостенели в вас. Вы способны чувствовать и сочувствовать, поэтому ваша экспансивность не наносит людям ущерба. Позвольте вашу руку, - он осмотрел ладонь с двух сторон. - Особых отметин нет. Значит вы не швея и не учительница. Получается, - он гордо выпрямился, - вы инспектор дошкольных учреждений. Приехали провести ревизию.
  Я не удержалась, прыснула в кулак. Он радостно переспросил:
  - Я прав? Угадал?
  - Почти на сто процентов.
  - Тогда пойдёмте.
  Он взял мою сумку, я - пойманную рыбу. Кошка посмотрела настороженно, однако ничего не сказала, вероятно, поверила в мою честность.
  Эдуард Ляликович представился, сказал, что его фамилия Салазкин. Я назвала свою фамилию. Мы пожали друг другу руки.
  Салазкин жил в деревянном одноэтажном домике. Как я поняла, большая часть жителей Илавецка проживала в таких домах. Так называемый частный сектор.
  На лавочке у забора сидел старик. На трость положил ладони, на них - голову. Дремал. Эдуард Ляликович поднёс палец к губам, призывая меня молчать, осторожно поднял щеколду калитки.
  - А я не сплю, - старик поднял голову. - Думаю.
  - Знакомитесь: Сахарный Демьян Захарович. А это - Евгения Фролова.
  - Уж не Зинки ли Фроловой дочка? - дед встрепенулся дед, по-бабьи всплеснул руками.
  - Нет, я не здешняя.
  - Слава богу, а я-то подумал, за алиментами явилась, - дед подмигнул, сдвинул кепку на затылок.
  "Ух ты! Герой! - подумала я. - Двухсотлетний Казанова".
  В доме было прохладно и чуть влажно, как бывает только в деревянных домах. Ветер играл занавесками. Весело пела муха. Кошка прошла в зал, села в центре комнаты. Она была здесь хозяйкой, и принимала гостей. По стенам висели фотографии. В основном чёрно-белые: семейные, классные, - я прошла вдоль галереи, - изредка портреты. Дореволюционные сепии: бравый казак восседает на стуле, за его спиной интеллигентный юноша - сжимает в руках гимназическую фуражку.
  - Это мой отец, а это дядя. Дядя погиб в Гражданскую. Это мой последний выпуск, это мама в юности. А это Люда. Хорошая фотография, правда?
  Признаться, я позавидовала этому дому. Тому, что он такой ладный, что у него есть хозяин и хозяйка. Пусть даже это кошка. Вот только детей не хватало. Визга, плача, смеха. Будто услышав мои мысли, Эдуард Ляликович открыл альбом, вынул две фотографии. Юноша и девушка. Внизу подпись: Слава и Юлия.
  - Мои. Они теперь совсем выросли, в Ленинград переехали. Там строят свою жизнь.
  Красивое выражение: "Строить жизнь", в нём есть надежда и едва заметный обман.
  Я оставила вещи, переоделась, сходила в душ. На краткий миг лень завладела моей душой - расхотелось куда бы то ни было идти, бежать, разбираться с людскими пороками. Захотелось завалиться на койку, взять детектив и читать, посматривая на сирень за окном. Вдыхать аромат и пропускать нудные страницы.
  *
  Сахарный Дед - так я его прозвала, - сидел на прежнем месте. Лишь только я вышла за калитку, поманил пальцем. Смотрел хитро. Я даже испугалась, что он начнёт меня кадрить. Что я буду делать?
  - Ты девка видная, титястая, дай бог тебе здоровья, ты мне растолкуй, - он кивнул на лавку, я села. - Евгения, это как по-нашему будет?
  - Женя.
  - А-а! - он обрадовался. - Генька! Была у меня одна Генька в пиисят четвёртом. Огонь, а не баба. С юбки выпрыгивала, так у ей жгло.
  - Я тороплюсь, дедушка.
  - Одну минуту, - он сделался серьёзным. - Вот смотри. Ситуация. Допустим, я помру. - Он сказал это с вопросительной интонацией, будто у него был шанс на вечную жизнь. - Допустим, попаду в рай. Можем же мы такое допустить?
  - Можем.
  - А в раю Толик Копытин!
  - И?
  - А я его терпеть не могу! Просто до икоты не перевариваю! Что мне делать?
  Я задумалась: "Дела! Божьи одуванчики рай поделить не могут. Будто это туалет в коммунальной квартире".
  - Во-первых, вам рано об этом думать. Во-вторых, где гарантии, что Толик Копытин в раю? Может быть, его там нет.
  - Есть, - Сахарный Дед почесал в затылке. - Толька точно там. Он всю жизнь праведником прожил. Это у меня путёвка под сомнением. Я вон и заборчик вокруг церквы починил. Покрасил за свои деньги. Как тебе цвет?
  Я пригляделась: кобальт светлый синий. В пропорции один к... трём.
  - Очень красиво.
  - Как думаешь, зачтётся?
  - Думаю да.
  Мы распрощались. В последний миг, каким-то неуловимым движением дед цапнул меня за ягодицу - ущипнул. Я погрозила ему кулаком, и поняла, что опыт не пропьёшь. Большой мастак этот сахарок до женского пола. Факт.
  *
  Светлана Насонова была прописана по Большову Сливовому переулку, дом двадцать три. Квартира номер семь. "Третий подъезд, третий этаж, - как в "Бриллиантовой руке". - Или там был четвёртый подъезд?"
  Дом окружали яблони. Со всех сторон - будто его построили на полянке в саду. Я подумала, что здесь волшебно ранней весной, когда цвет. Аромат - до одури. В распахнутые окна втекает любовь, души людей обнажаются, становятся нежнее. Чутче понимают друг друга.
  Третий этаж, седьмая дверь. Позвонила. Тишина. Прислушалась: кажется, льётся вода. Позвонила ещё раз.
  - Вовка, это ты? - женский голос кричал из-за двери. - Входи, не заперто! Я волосы сушу.
  "Волосы это похвально, - согласилась я. - Только я не Вовка". Ещё раз надавила на пипочку. Дама за дверью чертыхнулась, прошаркали тапки. Дверь распахнулась мгновенно и во всю ширину.
  - Вов... - девушка осеклась, увидев на пороге меня. Опешила, но только на мгновение. Посмотрела с удивлённым нахальством: - Тебе чего?
  - Здравствуйте! - вежливо ответила я.
  "Показать удостоверение?" Почему-то на хамоватых людей очень благоприятно действуют мои бордовые корочки. Причём, я заметила, не столько содержанием - должность журналиста, в сущности, рядовая, - сколько самим фактом существования. Удостоверение. Символ власти. Хамоватые люди обожают власть.
  Пока девушка читала мою фамилию, я откровенно её разглядывала: круглое милое личико, полные губы, маленький нос. Пушок над верхней губой: "Темпераментная". Полные белые ноги с красивыми ровными коленками. Выдающаяся грудь. "Интересно, что бы сказал Сахарный Дед?" Шелковый халат с георгинами накинут на голове тело. Провинциальная непосредственная красота - всё на показ, всё в десять раз ярче, чем нужно.
  - Могу я поговорить со Светланой?
  - Ланка уехала, - девушка огорчилась. - К тётке в деревню. Да три дня.
  Оказывается, это ещё не край света. Есть деревня, где живет водяной, рядом леший и тётка Насониха.
  - Ай, как плохо, - я растерялась. - А впрочем... может быть вы мне поможете?
  - Конечно помогу, - ответила она уверенно. - Меня зовут Карина.
  - А фамилия?
  - Ломова.
  - Очень приятно! - я протянула руку, она с чувством её сдавила.
  На кухне было уютно. Занавески с рюшечками, карамельки в хрустальной вазочке. На плите шумел чайник. В глиняной вазе на подоконнике - ветка сирени. Девчачий рай.
  - Вовка принёс? - я кивнула на цветы.
  Щёки Карины порозовели: - Ага. Заходит иногда. Женихается.
  По лицу девушки пробежала ревностная тень: Чего это я удумала? Уж не собираюсь ли положить глаз на её счастье? Я растерялась: оказывается даже Вовка из тридевятого царства представляет для кого-то ценность. Будто этого добра не хватает. Нет, - морщинка разгладилась, - не собирается. Угрозы нет.
  - Вы вдвоём здесь живёте?
  Она кивнула и спросила: - А вы зачем пришли?
  Какая милая непосредственность! Не та ли это простота, что хуже воровства? Я ответила, что хочу разобраться в происшествии. Понять.
  - Расскажите про Светлану. Где она работает?
  - В Центральном Доме Мод.
  - Швея?
  - Чо это швея? - Карина обиделась. - Это я швея. При том, не швея, а портниха. У меня второй разряд. Я могу вам такую брючную пару могу сострокать... в Москве так не сделают!
  - А Света?
  - Лана - ведущая шоу. Иногда сама участвует в показах. Если модель нравится.
  "Понятно. Девушка тянется к прекрасному. Ценит красивое. И дорогое". Я поймала себя на мысли, что предвзято отношусь к Насоновой. С чего бы это? Быть может из-за "Ланы" - мне не нравилось это сокращение.
  - Расскажите, как это произошло? Я говорю об... - она кивнула, что поняла.
  - Да как это бывает? Кобель он и есть кобель. Глаза водярой залил и...
  - А если с самого начала?
  - Они на речку поехали. Клёновы Ирка с Сергеем, Маринка Игнатьева со своим новым. Представляете дурищу: два раза за мужем была и опять себе клоуна нашла!
  - В каком смысле?
  - В прямом, он в цирке выступает. Я ей говорю, а уедет цирк, что делать будешь? А она отвечает: "Мне наплевать. У нас любовь". Вот дура!
  Я мимически выразила своё глубокое сопереживание.
  - Я тоже должна была ехать. - Карина развернула карамельку, сунула за щёку. Подняла на меня глаза. Я удивилась, какие они красивые. Большие, ясные, наивные. - Только не смогла. Директриса дежурить оставила. А Ланка поехала. Ну и этот... козёл с ними. Кабачок переросший.
  - "Речка" это далеко?
  - Какое там! Два поворота плюс километр, - она махнула рукой.
  Фыркнул чайник, Карина выключила плиту. Я заметила, что она помрачнела. Теребила в руках фантик, руки подрагивали.
  - Что было дальше?
  - Что было, что было! - она швырнула бумажку в мусорное ведро. - Напился этот козёл, как скотина и... снасильничал. Вы бы видели, какие у неё синяки остались. Всё тело чёрное. На руках, на бёдрах пятна. На горле пятерня отпечаталась. На затылке шишка с кулак. - Она замолчала. - И ведь не посадили мерзавца! Сунул в милиции взятку! Такие всегда откупаются.
  Я вздрогнула, будто облили холодной водой. Представила, как мужик наваливается, давит всем телом, бьёт головой о камни, душит. Дыхание перехватило, пробежали мурашки, кожа на затылке заледенела.
  *
  "Что за скотство! Двадцать первый век! Все более или менее устроены, никто не голодает! Почему обязательно нужно быть животным? Почему? - Я шла по улице, почти бежала. Эмоции наполняли меня до краёв, до горлышка. Хотелось схватить этого Плотникова за грудки и встряхнуть, так чтоб дух вон! А потом сделать с ним то же самое, что он сотворил. - Ведь взрослый же человек! Врач! Как такому можно доверить жизнь? Его нужно гнать из больницы немедленно! Гнать поганой метлой!"
  Больницу я отыскала довольно быстро. Сталинское двухэтажное здание в форме буквы "П". Облупившийся фасад, строительные леса, забывшие, когда и зачем их поставили. Бюст пионера с горном в руке. У подъезда курил фельдшер, поглядывал на УАЗик скорой помощи. Он приехал из района, привёз больного. Сетовал, что хорошо бы сразу на операцию: "Шибко хворый", но доктор занят. Я машинально спросила, кто доктор? Фельдшер что-то промямлил про долгий путь, про разбитую дорогу. Ему просто велели ехать - там разберутся.
  Я несколько раз глубоко вздохнула, потом задержала дыхание. Чтобы унять сердцебиение медленно сосчитала до двадцати. Не помогло - сосчитала ещё раз. Журналист, как судья, должен быть беспристрастен - я так понимаю свою профессию. "Какая тут к чёрту беспристрастность? - опять "завелась". - Откуда ей взяться?"
  Кабинет Плотникова состоял из двух неравных частей - его разделяла ширма. В большей части стояла кушетка, письменный стол, шкаф с книгами, рядом вешалка для одежды, белый допотопный сейф, огромный, как мамонт. В маленьком переднем кутке сидела девушка в бирюзовом халате, что-то писала. Посмотрела на меня приветливо:
  - Вы к Александру Фёдоровичу? А он сейчас оперирует.
  Произнесла это с извинением, будто посочувствовала, что я не могу моментально увидеть выдающийся лик доктора Плотникова.
  - Вы по записи? Или?..
  - Я по личному делу.
  - Тогда придётся подождать. Можете?
  Девушка рассказала, что зовут её Римма, что она персональный помощник Александра Фёдоровича. Сказала, что у него очень много работы и приходится задерживаться допоздна. "Иногда он даже спит на кушетке!"
  Вместо обычного медицинского колпака на голове Риммы была крахмальная шапочка с завязками. Она поддерживала волосы. Судя по объёму шапочки, у неё была роскошная шевелюра. Коса до пояса, плюс большие выразительные глаза, плюс чёрные брови вразлёт - такие называют собольими. Плюс прямой ровный нос. "Она просто красавица", - решила я. Разве только скошенный вялый подбородок портил картину. Хотя, правильнее сказать, не портил, а менял акцент: из волевой пробивной красавицы делал мягкую услужливую ассистентку. "Интересно, природа так задумала или случайно получилось? Закончились красивые подбородки?" Понять божий промысел невозможно. Быть может он попытался соединить несоединимое? "С нашей точки зрения - несоединимое, а с его - очень даже интересный эксперимент".
  Римма обрадовалась, узнав, кто я и зачем пришла. Сказала, что Александр Фёдорович давно заслужил публикацию о себе. Про него дважды писали в немецком медицинском журнале, а вот в российских изданиях - ни строчки.
  Я удивилась: "Неужели она не понимает?" Заглянула в карие глаза - Римма действительно полагала, что я напишу материал о достижениях её начальника. Искренно полагала!
  Стало даже не по себе: "Она не знает об изнасиловании? Исключено! Конечно знает. Не может не знать. Но не верит. Или не хочет верить? Или так глубоко и безраздельно доверяет Плотникову, что выбросила дурные предположения из головы?" Удивительно. Хотела бы я, чтоб так верили в мою непогрешимость.
  Мы поболтали ещё четверть часа. Римма спросила, каким шампунем я мою голову и почему у меня такой красивый цвет лица? Состав моего шампуня - семейная тайна. Бабушка передала маме, мама мне. Не удивлюсь, если бабка узнала секрет от прабабки, а та - от своей матери. И так до самой Евы. Я никому его не рассказывала. Никогда. А тут... разболтала. Почему? В Римме отсутствовала стервозность. "В каждой женщине должна быть змея. Это больше чем ты, это больше чем я", - так поёт Гребенщиков, и он прав. Любая женщина - конкурентка, подруга - потенциальная разлучница. Лучшая подруга - скрытая коварная разлучница. Значит нужно быть ловчее подруги, умнее начальницы, красивее девушки из кинофильма.
  А Римма... она со мной не конкурировала. Она ни с кем не конкурировала. Она - человек Божий. Я рассказала про отвар трав, про макияж, как обезьяньей лапкой я растушёвываю тональник, и что по утрам я ем морковь на пустой желудок - она даёт золотистый цвет лица.
  - Знаете что? - глаза Риммы разгорелись. - А давайте я вам покажу Александра Фёдоровича!
  - То есть?
  - Как он работает.
  Мы прошли через анфиладу, дважды повернули, поднялись по лестнице. Миновали пару дверей. В моей груди возникло щемящее-неприятное чувство. Будто меня вели по вражескому замку в самое логово Кощея Бессмертного. Наконец Римма шепнула, что в операционную войти нельзя, но можно посмотреть через стекло: "Жаль оконце высоко - не всё видно".
  Белая дверь, крашенная тысячу раз, зелёное стёклышко, армированное проволокой. За ним - Бог. Белая повязка закрывает ему лицо, видны только глаза. На миг я подумала, что глаза разного цвета - так упал свет. Лучи заходящего солнца смешивались с потоком ламп.
  Звука слышно не было, но я всё понимала - Плотников говорил глазами. Подошла операционная медсестра, промокнула лоб. Глаза поблагодарили. Поднял голову анестезиолог. Глаза попросили раздуть лёгкое сильнее. Плеврит. Лёгочный плеврит. Спайки, воспаление. Нагноение. Нужно удалить поражённую часть.
  Глаза вспыхнули и напряглись - в них появилась тревога. На мгновение - я готова поклясться, - промелькнуло отчаянье. Но только на мгновенье. Пауза - и вновь твёрдая решимость.
  Римма поставила передо мной низенький стульчик. Я не сразу поняла, зачем это? Потом встала на него и увидела операционный стол.
  Сердце упало в пятки и там задохнулось. Я так и стояла с задохнувшимся сердцем: на операционном столе лежала малышка двух лет от роду - не больше. Бледное личико запрокинуто, веки полупрозрачные, голубоватые, больные.
  - На таких операциях смертность пятьдесят процентов, - шепнула Римма. - Это считается нормой. А у Александра Фёдоровича выздоравливают восемь из десяти пациентов.
  Обычная медицинская фраза поразила цинизмом: "Как детская смертность может считаться нормой?" Вероятно, как-то может.
  *
  Я вышла во внутренний дворик, прислонилась к берёзе. День догорал. В макушках каштанов безумно орали сороки. Я молилась. Вернее предъявляла господу претензии:
  "Ну почему так? Зачем? Зачем ты всё портишь? Почему талантливый хирург не может быть просто талантливым хирургом? Зачем ты впихнул в него эту мерзость? Кому ты сделал лучше?.. Или ты хотел компенсировать его достоинства? Выделил похоть в нагрузку? Ты наказал не его, ты наказал его пациентов".
  Небеса ухмылялись в ответ, и я спросила напрямую: - Так ли это необходимо, смешивать несмешиваемое?
  В песочнице играли дети. На скамейках рядом сидели мамаши, следили напряженными взглядами за своими чадами. Маленькое побитое войско: подвязанные руки, перевязанные головы, гипс на ногах. Позади, чуть в отдалении гуляли больные взрослые.
  На дальней скамейке сидела женщина, я подошла, села рядом. Не потому, что я искала беседы, просто эта скамейка была дальше остальных. Почти на улице. В руках женщина теребила пухлую тетрадь в чёрной коленкоровой обложке. На белом прилепленном квадратике крупно начертана фамилия. Медицинская карта, поняла я.
  Мы молчали. Потом она посмотрела на меня - будто ища поддержки, - спросила:
  - Вы тоже к Плотникову?
  Что я должна была ответить? Молча кивнула. Женщина пролистнула тетрадь.
  - У нас атрофируются канальцы. Грубеют мембраны ба-базальные, - она смутилась, что произнесла это слово с запинкой. - Будут оперировать. А вы с кем пришли?
  Я не ответила. Пожелала удачи, встала и пошла. Уже из переулка обернулась. Рядом с женщиной дурачился мальчишка - болезнь ещё не истощила его жизненные силы, - он просился в кино, смеялся. Его держал за руку отец. Допустим-капитан Рудня.
  Капитан поднял голову, наши взгляды пересеклись. Он кивнул, я ответила.
  *
  Около учительского дома всё осталось по-прежнему: скамейка, забор, калитка и дедушка Демьян. Сахарный дед. Я опустилась рядом, он подвинулся.
  - Чего грустишь, кудрявая?
  - Да так. Мелочи.
  - Не ври, с мелочей так не разносит. У тебя не лицо, а... - он матюгнулся. - К Плотникову ходила?
  - Ходила.
  - Тогда понятно. Хороший он мужик. Дохтур!
  - Хороший, - согласилась. - Только такого натворил...
  - Ты про Светку что ли? - дед хмыкнул. - Большое дело! Ну откачегарил он её разок-другой, и что? Рази бабы не для этого предназначены? - Я вгляделась в его лицо. В сумерках сложно было разобрать, шутит он или говорит серьёзно? - Дело он своё туго знает, лечит. Это главное. А бабы...
  - Сейчас впаяют ему лет десять. Будут ему и бабы, и деды.
  - За что? - дед аж вздрогнул.
  - За это самое!
  - Да ты што! За это дело теперь по десятке на харю выписывают? Кошмар! Даже в тридцать восьмом до такого не додумались! А откуда ж дети будут появляться? Аисты не справятся!
  - Нужно по любви. По согласию.
  - Где ж ты в этом деле согласие видела? - дед смотрел на меня снисходительно. "Сейчас учить начнёт", - поняла я. И не ошиблась. - В любовном деле, если будешь согласия ждать, токмо на Дуньке Кулаковой женисси.
  У нас в деревне тракторист жил. Савостьянов Мишка. Рот - как у жабы, от уха до уха. Как засмеётся - все зубы видать. Так вот он влюбился в Нинку птичницу. И то сказать - ладная девка была. Гладкая. Кулак - с мою голову, ага. И, ты понимаешь, что удумал, чтоб добиться взаимности? Токмо народ уляжется ночью, приснёт. Он гармошку растягивает, и давай по улицам ходить. Душу отводит. И так каждую ночь! Весь колхоз будоражил, лишенец, своей музыкой.
  - Помогло?
  - Не сразу. Били его несколько раз. Не от злобы - сочувственно. Надеялись вытрясти любовную лихорадку. Пару раз гармошку рвали. Бестолку: починит "гармозу" и снова народ терроризирует. Да. Сам председатель колхоза к Нинке ходил. Сватал.
  - И что? Чем дело кончилось?
  - Свадьбой. Нинка его после свадьбы мигом от музыки отучила. Крута была характером.
  - Вот видите, - сказала я. - Свадьбой. Значит по любви.
  - По любви? А ты знаешь, как моя Маланья меня окрутила? Хитрющая была стервоза, жуть! Не дай бог она тоже в раю. Как думаешь, в раю браки отменяют? Или мне опять эта конфетка в жёлтой кофточке достанется? Не хотелось бы. Вот на молодаечку я бы согласился.
  Я вздохнула: "Козёл!" и напомнила: - Как же она вас окрутила?
  Дед цыкнул зубом, сплюнул: - Чтоб ты понимала, я писаный красавец был. Высок, строен, сажень в плечах. Голова в рыжих кучеряшках, как у молодого барашка. На Меланью - ноль внимания. Она для меня не существовала. Полный карамболь. По мне красавицы сохли, чего я буду на плюгавых время тратить? Так Меланья чего удумала, поехала в район, за четверть самогону привезла троих хулиганов - меньше со мной не справились бы. Эти паскудники меня исколошматили вусмерть. Места живого не оставили. Как домой приполз, не помню. А Меланья потом меня молоком отпаивала - она дояркой работала. В молоко, видать, траву приворотную добавляла. Очнулся только у алтаря - в этом вашем... как пёс он называется... в закосе. Она уже мне кольцо на палец надела и целоваться требует. Дела! От нашего брата ничего не зависит! Я те говорю. Слишком мы доверчивые. А ты говоришь, по согласию!
  - Вы её не любили?
  - Кого?
  - Меланью.
  - Что ты! Любил конечно... потом полюбил... наверное. Она такие штуки откаблучивала - дай дорогу. Особенно любила на сеновале, где-нибудь в кучугурах, на покосе.
  Загорелись светляки. Потянуло запахом кофе... я завертела головой. Дед Демьян сказал, что мой хозяин варит "кохвий". Каждый вечер это делает. Читает газеты и пьёт кофе. Я подумала, что тоже не отказалась бы от чашечки. С молоком.
  Дед поплёлся домой, я следом.
  Следующим утром я встала пораньше. Нужно было встретиться с капитаном, но мне не хотелось разговаривать в кабинете. Я собиралась застать его по дороге на службу. Пока он ещё не заступил на "боевой пост".
  Рудня прошел мимо меня и не заметил. Или сделал вид, что не заметил. В белом прозрачном пакетике он нёс обед: пирожки, крутые яйца, сало, завёрнутое в салфетку. Рядом лежал маленький плюшевый мишка. "Сын положил", - догадалась я.
  - Олег Сергеевич!
  Капитан остановился, поднял на меня глаза. Смотрел, как... сложно подобрать слово. Во взгляде не было пренебрежения или злости. Скорее чувство профессора к любимому, но глуповатому студенту: "Как же тебе объяснить, голубчик?"
  - Я вас слушаю.
  Рудня правильно понял моё раннее появление. Он поискал глазами, куда сесть, жестом показал на качели. Должно быть это выглядело комично: капитан милиции и журналистка сидят на детских качелях.
  - Вы понимаете, что совершаете должностное преступление?
  - Это у гражданских. У нас это называется нарушение уставных правил.
  - Вас уволят! Или того хуже - отдадут под суд! Вы должны немедленно задержать Плотникова!
  - Не пойму, вы меня пугаете? Или сочувствуете?
  Я немножко растерялась. Сейчас Рудня скажет, что мне легко рассуждать. Вспомнит поговорку, что чужую беду можно развести руками, потом спросит, как я бы поступила на его месте. И я не смогу ответить. Потому, что ребёнок - он свой, родная кровь, а гражданка Насонова - чужая. Незнакомая взрослая женщина. Это меня возмутило: "У Насоновой тоже есть отец и мать, она тоже чей-то ребёнок! А ты, капитан, представитель власти. Представитель Закона. - Ветер толкал в спину, покачивал сиденье. - А если так, если ты следователь - выполняй свою работу. Не можешь выполнить - увольняйся, к чёртовой матери".
  - Неужели вы думаете, что было какое-то изнасилование? - спросил Рудня. - Допускаете, что Плотников мог такое сделать?
  Выражение капитановых глаз изменилось, в них появилось что-то неприятное. Неприятно-непроницаемое: чистую глубокую воду заволокло ряской.
  - Погодите, - я открыла блокнот на закладке. - Давайте разберёмся. Заявление потерпевшей Насоновой есть?
  - Есть.
  - Экспертиза есть?
  - Есть.
  - Показания очевидцев?
  - Присутствуют.
  - Тогда что? Почему преступник гуляет на свободе?
  - Потому, что он должен сделать операцию моему сыну.
  - Другой доктор сделает.
  - Другой не может. Плотников такой один. - Капитан поднялся, качели жалобно скрипнули. - В Москве слишком дорого, да и не примут нас. Я делал запрос. В Германии ещё дороже... нет у меня таких денег. Вот такие пироги. У вас ко мне всё?
  - Последний вопрос: кто делал экспертизу?
  - Хлебников Илья... отчества не помню. Гинеколог из роддома.
  - А почему...
  Рудня перебил: - В милиции такого специалиста нет. Поэтому экспертизу делал Хлебников. Это всё?
  Он приложил ладонь к виску и кивнул, прощаясь. Сделал несколько шагов, вдруг повернулся.
  - Хочу вам сказать одну вещь, - я поняла, что меня опять станут учить. В этом городе меня учат все.- Весной, когда орут коты... вы знаете...
  - Знаю.
  - Так вот, когда орут коты, это очень противно. Они дерутся, шумят. - Капитан сделал паузу. - Чтоб это безобразие прекратить, нужно задушить кошку. Другой способ не поможет.
  Я смотрела в след удаляющейся фигуре и думала, что капитан женоненавистник. "Возможно жена злая попалась, а может психическое отклонение. Подростковая травма, например. Или случай на службе". Потом я поняла, что дело в другом: капитан изжил себя. Болезнь сына сломала его моральный хребет. Поэтому он озлобился. И это очень жаль, мужик он чувствуется неплохой. "Быть может со временем... если вылечат сына, если дела будут идти хорошо, он опять станет бравым и справедливым капитаном. А пока это просто жалкий истерзанный отец. На которого, к тому же, Плотников вывалил свою проблему. Своё преступление".
  *
  Хлебникова я застала в спортивном зале.
  Формою зал напоминал яйцо. Эллипс, если смотреть с точки зрения геометрии. Архитектор - большой оригинал, - хотел построить нечто необычное. Ему это удалось. В прежние времена - я размышляла об этом с удовольствием, - эту залу использовали для танцев. Балы, свечи, оркестранты во фраках, блистательные офицеры, очаровательные девушки. Кавалеры держат своих дам под руки... и никаких преград в виде углов. Сказка.
  Вдоль длинной стены лежали мячи - огромные, как морские мины, с такими же усиками-ручками. Рядом упругие валики, коврики, ленты. Здесь занимались гимнастикой беременные, поняла я. У короткой стены стояли велотренажеры. Два скромных, выкрашенных серой краской и один роскошный: яркий, в оранжевую полоску. Хлебников сидел на этом велике, крутил под музыку педали - слушал плеер. От оркестра осталась только маленькая точка на паркете - след от ножки виолончели.
  Я остановилась рядом, приветливо помахала. Не была уверена, что он меня слышит. Хлебников посмотрел с обиженным удивлением. Так смотрят англичане, когда вторгаются в их "прайвэси" - личное пространство. "Как англичане ездят в метро?" - этот вопрос меня всегда интересовал.
  Узнав кто я, и зачем пришла, Хлебников оставил тренажер. Между делом посмотрел на часы, нахмурился. Я сделала вид, что не понимаю его намёков.
  - Вам повезло, что вы меня застали. Сегодня у меня выходной. Зашел подписать бумаги. И позаниматься, пользуясь возможностью. - Он похлопал себя по животику. - Лишний весок появился. Пойдёмте. Я приму душ, не возражаете? - Он накинул на шею полотенце.
  Профессиональным взглядом пробежал по моей фигуре, от бёдер к груди. Выше подниматься не стал, выше ему не интересно. Я подумала, что профессия высушивает человека, "выдавливает" всё лишнее, как пасту из тюбика. "Я неплохо играю в шахматы, много знаю о кинематографе. Даже о футболе могу поддержать беседу. А он вычисляет объём моей груди, прикидывает, сколько раз я рожала и от каких беременностей".
  Из душа Илья Ильич вышел розовый, распаренный и благодушный. Завернулся в халат. Ворковал бархатным баритоном:
  - О чём желаете поговорить? - Он зашел за ширму, стал переодеваться. Признаться, меня несколько смутила его бесцеремонность. "Что если ширма сейчас упадёт, и я увижу его в костюме Адама? Или он нарочно этого добивается, чтоб сэкономить время?" Хлебникова, похоже, эти вопросы не занимали вовсе. В его жизненном расписании это время было посвящено себе. Минут пять он расчёсывал волосы, внимательно рассмотрел ногти, критически осмотрел белки глаз.
  - О Плотникове. Я бы хотела поговорить о Плотникове.
  - Н-да? - Илья Ильич сделал вид, что удивлён. Вышел из-за ширмы. На нём был вельветовый пиджак, цвета спелой вишни, белая рубашка в мелкую клетку, вязаный галстук. - Не возражаете, если мы побеседуем на воздусях? В этом храме женского здоровья нам не дадут...
  Он не закончил - зазвонил телефон. Хлебников отвечать не стал. Вместо этого он взял меня под руку и вывел из кабинета.
  По коридору шла женщина, поздоровалась, о чём-то спросила - я не разобрала вопрос. Хлебников лишь слегка замедлил шаг:
  - Вы позволите мне воспользоваться своим законным выходным? Так сказать, по его прямому назначению? Премного благодарен.
  Я подумала, что они очень разнятся: Хлебников и Плотников. Один отдаёт своё время больным, спит на кушетке в кабинете. "А этот отпихивает людей, как назойливых мух. - Я исподволь поглядела на своего спутника. - Хотя, я очень мало знаю о Плотникове. Даже лица не видела".
  - Что вы хотите от меня услышать?
  Илья Ильич закурил. Курил он красиво: отставлял палец, затягивался медленно, растягивая удовольствие, смакуя.
  - Вы хорошо его знаете?
  - Думаю, что да. Мы учились вместе. В Павловке. Ленинградский медицинский институт. Правда недолго: я старше Саши на пять лет. Мы пересекались только год. - Я кивнула. - Однако прожить целый год в одной комнате - это тоже дорогого стоит.
  Он говорил не торопясь, будто давал мне интервью. Оставлял в вечности следы своего существования. Разве в таком деле можно торопиться?
  - Знаете, как его звали на курсе? Ретивый Саша.
  - Почему?
  - Он учился ретиво. Мы на танцы - он штудирует кости скелета. Мы в кино - он зубрит латынь. Мы скидываемся на пиво, он деньги даёт, но убегает в библиотеку. Учебник анатомии Гальперина знал наизусть. С любой строчки мог продолжить.
  - Это фанатизм?
  - Это любовь к своей профессии. - Хлебников стряхнул тополиную пушинку. - Я ведь тоже таким не сразу стал.
  - Каким?
  - Только не надо... вот этого! - он красиво взмахнул рукой. - Я заметил, как вы на меня смотрите. Холёный брандахлыст. Циничный, бесталанный. Утративший сочувствие, а потому занимающий чужое место. Подумали ведь? Скажите, нет?
  На мгновение мне показалось, что ему нравится ругать себя. В этом самобичевании сквозило бахвальство: "Да, милочка, да. Могу себе такое позволить!"
  - Сашка исправляет людей. Восстанавливает их. В сущности, он механик. Только на леченом коне далеко не уедешь - это надо помнить. А я шел в профессию, чтоб люди рождались здоровыми. Вы понимаете, как это важно, чтобы люди рождались здоровыми? Ни черта вы не понимаете! - он махнул рукой. От такой наглости у меня загорелись уши. - Лет пять после института я жил в больнице. Просто безвылазно жил там. Дома появлялся в воскресенье вечером. Показаться маме, чтоб не волновалась. Потом перегорел: одно и то же! Двадцать лет! С ума сойти можно. Один раз в десять лет подкинут новый препарат... или методику пропечатают в журнале. Попробуешь на практике - чушь полнейшая, бред. И снова - дедовским способом.
  - А Плотников?
  - У него каждый случай - загадка. Каждый пациент - бой не на жизнь, а на смерть. Поверите, я сам хотел пойти к нему в ассистенты. Вовремя одумался: не потяну. Привык к сладкой жизни. Хе-хе. И руки всё время в тепле. Знаете такую поговорку?
  - Скажите, а Плотников мог...
  - Совершить половой акт? Если говорить о физиологии - мог. С эрекцией у него полный порядок. - Хлебникову нравилось эпатировать меня медицинскими терминами. - Если вы спрашиваете о моральной составляющей... Знаете, у Саши очень развито чувство опасности. Это редкий дар.
  В институте мы бегали на танцы. Танцплощадка располагалась в Ипатьевском саду. Райончик хулиганский, говоря мягко. Интернат для неблагополучных детей поблизости, коммуналки с переселенцами. Можете себе представить, какие персонажи являлись на танцы. - Хлебников хохотнул. - Драки случались регулярно. И то сказать, мы сами частенько нарывались. Молодость. Кровь играет, хотелось кулаки почесать.
  Так вот Саша, Александр Свет-Фёдорович ни разу не попадал в драку. Он нутром чуял, если интернатовские затевали набег, и не являлся. Интересное человеческое качество, не правда ли?
  - Хотите сказать, он малодушен? Труслив?
  Трусость - страшное человеческое качество. Мне кажется, оно происходит от инстинкта самосохранения. Инстинкт этот древний, если не сказать древнейший, и в сути своей верный: каждое существо должно себя защищать. Как иначе? Но иногда этот защитный инстинкт развит чрезмерно - тогда он превращается в страх. Страх заставляет совершать страшные, подлые вещи, он. Как червоточина, разрушает душу человека изнутри.
  "Это хорошее начало для статьи. И название: "Подлость". Живёт такой человек - прилично одет, говорит красивые слова. Место занимает в обществе. А сердцевины в нём нет, сгнила душа".
  Илья Ильич тоже обладал удивительным талантом: он много говорил, но не сообщал почти ничего. Притом, у него ловко получалось возвращать разговор на собственную персону. Человек-зеркало.
  - Постойте, сейчас не о драках речь. Давайте вернёмся к происшествию. Вы делали экспертизу?
  - Делал.
  - Насонову изнасиловали?
  - Вы, женщина, должна понимать, что это очень субъективный вопрос. Сперва хотела, потом расхотела...
  Я не стала возражать, но поняла, что мне - как женщине, - напротив всё предельно ясно. Изнасиловали меня или нет - сомнений быть не может.
  - Во влагалище этой дамы были потёртости, подтверждающие её слова. Однако если говорить строго, эти признаки не столь однозначны.
  - Тем не менее, вы написали в заключении, что Насонову изнасиловали?
  Илья Ильич вздохнул и взял мою ладонь своими большими руками: - Написал, милая.
  Впервые за разговор он посмотрел мне в глаза. У него были большие глаза под густыми еврейскими бровями. "Зачем тебе эта грязь? - прочла я в этих глазах. - Ты такая красивая. Давай сходим в ресторан, я расскажу тебе тысячу правдивых историй из своей жизни, и ты напишешь прекрасную статью. Честную, откровенную, животрепещущую. И все останутся довольны: и я, и ты, и твой редактор". Мне страстно захотелось согласиться на это предложение. Почему? Я придумала две версии. По официальной, Илья Ильич Хлебников много знал об этом городе, и о его женской половине. Он мог стать ценным информатором. По неофициальной... я почувствовала, что устаю от Илавецка. Он другой. Непривычный. Хлебников - с его сытым здравым цинизмом, - казался мне роднее остальных, я понимала как вести себя. Чувствовала, когда он врёт, а когда говорит правду.
  Мы уговорились встретиться позднее. Он обещал забрать меня, я назвала адрес, назначила время.
  Вечернего платья у меня не было, да оно и не нужно. Я вдруг подумала, что чужой далёкий город - это как попутчик в поезде. Можно говорить обо всём: пролетит ночь, и вы расстанетесь навсегда. А потому, можно позволить себе быть естественной. "Однако следует навести порядок". Поправить причёску - раз, нанести боевой макияж - два, маникюр - три, плюс несколько агрессивных штрихов в одежде: яркий шейный платок, клач, в тон к платку и туфли на высоком каблуке. За туфлями пришлось бежать в магазин.
  И ещё. Я позвонила шефу, попросила продлить командировку, сказала, что дело запутанное, с налёту не разобраться. Шеф буркнул, что: "у меня всегда всё запутывается. Проще надо быть, Фролова!" Спросил: "У него узел на конце, что ли?" Напомнил об оставленных мною заданиях.
  Чтоб прекратить прения пришлось попросить денег. Я соврала, что в Илавецке всё безумно дорого и у меня не осталось средств на обратную дорогу. Шеф ответил, что-то невнятное, сделал вид, что в кабинет вошел посетитель и положил трубку. Это означало, что командировку он продлит.
  Наш главный редактор удивительный жмот. Жмот идейный... или генетический? - не знаю, как правильно сформулировать. От прабабки ему достался стол. Прабабка была из дворян, имела собственный особняк, доходные дома по всему Питеру. После всех революций, эмиграций и пертурбаций, моему шефу осталась фамилия (Полозов) и обеденный стол. У прабабки - следуя логике того времени, - стол стоял в столовой и соответствовал размерами помещению. И количеству обедающих одномоментно. В маленькой современной кухне стол занимал почти всё пространство. Он подавлял собой остальное: люди протискивались вдоль стеночки, холодильник вынесли в коридор, плита ютилась в углу - открыть дверцу духовки можно было только из-под столешницы. Приём пищи превратился в кошмар. И что вы думаете? Стол стоял и правил домом! Выбросить его невозможно. Думаю, его положат вместе с редактором Полозовым в могилу, это будет напоминать могилу фараона. "А, быть может, гроб сколотят из стола, - мстительно мечтала я. - Так даже лучше".
  *
  Вход в ресторан напомнил крыльцо библиотеки. Витая кованая лестница - микроскопический завиток, - вывеска готическим шрифтом: "Траттория", захватанная деревянная дверь. "По крайней мере, - поняла я, - люди сюда приходят".
  Неподалёку стояла девушка, смотрела в экран телефона, о чём-то хмурилась. Юная, лет восемнадцати. Мы оба обратили на неё внимание, и я, и Хлебников. Симпатичная дева. Синяя кофточка, джинсовая юбка, кеды. Волосы цвета сильно разбавленной горчицы. Я подумала, что нелепо красить волосы в такой цвет. Будто положили грунт, а покрасить забыли. От такой отделочной ассоциации вспомнился ремонт: "Как там мои Кука и Ника?" В груди тоскливо защемило.
  Илья Ильич посмотрел на девушку снисходительно:
  - Молоденькая самочка. Не судите строго, вы, столичная дама. У этой девушки трудное задание. Нужно предлагать себя и при этом казаться неприступной и целомудренной.
  - Почему вы решили, что она проститутка?
  - О нет! Вы меня неверно поняли. Всё значительно серьёзнее: идёт охота на будущего супруга.
  Мы вошли в ресторан. На гардеробной комнатке висел замок, по случаю тёплой погоды вещей в гардероб не принимали. Мы прошли по коридорчику, вдоль зеркал. Мимо прошмыгнул человек в рабочем халате. Грузчик? На миг возникло ощущение, что нас не ждали. Люди занимались своими делами, а тут явились мы.
  Неслышно, как фокусник, возник официант, встал наизготовку с карандашиком в руке. Хлебников кивнул ему, как старому знакомому. На груди официанта поблескивал бейджик. Я прочла имя: "Хулио". Едва не рассмеялась, с большим трудом мне удалось сдержаться. Смех просто распирал: Хулио из Илавецка.
  Илья Ильич заметил моё настроение, обиделся:
  - Здесь готовят аргентинские блюда. Великолепно жарят мясо. Я, знаете ли, всем остальным достоинствам подобных заведений, предпочитаю мастерство повара.
  - Я тоже. - Тут я не удержалась и прыснула в кулак. Чтоб сгладить неловкость спросила: - Что будете есть?
  На этот вопрос, Хулио развернулся ко мне, как флюгер.
  - Прежде всего, кто из нас мужчина? - ответил вопросом Хлебников. - Флюгер повернулся к нему. - Вадик, два эскалопа. Сильно прожаривать не нужно, только припустить. Попроси Виктора Олеговича поддать с дымком. На гарнир какой-нибудь зелени... выбери, что посвежее. - Потом, будто спохватившись, Хлебников прибавил, глядя на меня: - И пусть завернут тамальку. Для моей спутницы.
  - Что будете пить? Пиво?
  Вина Илья Ильич не пил, попросил себе кружку пива. Я удивилась и заказала красного. Целую бутылку - готовилась нахамить Хлебникову.
  - Почему вы назвали девушку самочкой?
  Он удивился: - Разве это неверно? Мужчины - самцы, женщины - самки. Девушке нужно привлечь мужчину, завлечь его. Для этого она распушает "хвостик", наносит яркую окраску, укорачивает юбку. Ногти красит краплаком. Однако нельзя показаться дешёвой легкодоступной - самец уйдёт с крючка. - Илья Ильич посмотрел на свои ногти. - Как на моё понимание, природа здесь перемудрила.
  Официант принёс напитки и салат. Хлебников окликнул Вадика-Хулио, попросил две стопки водки. "Я выпустил из виду аперитив, - сказал мне. - Вы ведь будете водку?" Я согласилась. Пить водку перед вином - дурной тон, но я этому только порадовалась: есть провинциальная трещинка в характере Ильи Ильича. Не такой он идеальный хлыщ, каким старается казаться.
  - Возьмите допустим... оленей. Вам нравятся олени? - Я кивнула. - Красивые животные. Сильные, благородные. Когда наступает время гона, самцы бьются друг с другом. А самочка...
  - Прекратите повторять это слово.
  - Хорошо, важенка. Она стоит в сторонке и ждёт: кто окажется победителем. И уходит с этим победителем. Улавливаете нюанс? Тонкость?
  - Не уверена. Вы намекаете на похожесть...
  Хлебников обиделся моей непонятливости: - Напротив! На непохожесть! Тонкость в том, что са... важенка не может отказаться или передумать! У неё даже мысли такой не может возникнуть. Этот олень победил - всё! она идёт с ним. Без вариантов. Не важно, старый он или молодой, хромой, горбатый или косой. Он - победитель. Понимаете? У голубей то же самое. У волков. Кашалоты дерутся за самку. И даже коты.
  - Про котов мне уже рассказывали. Не возьму в толк, о чём вы пытаетесь сказать? О свободе выбора?
  Илья Ильич тихонько вздохнул, одухотворённость, царившая на его лице целую минуту, погасла.
  - Скорее о том, что все мы, в конечном итоге, животные. Или вы не знакомы с работами Дарвина?
  - Я предпочитаю божественную теорию сотворения мира.
  - Серьёзно? - Он посмотрел на меня с любопытством.
  Официант принёс мне посылку. На огромном блюде - маленький свёрток, перетянутый бечёвкой. Завёрнуто, кажется в... бумагу?
  - Это тамале, - сказал Хлебников. Он увидел моё замешательство. - В кукурузных листьях запечена кукурузная лепёшка. Внутри сыр, фрукты, перец чили.
  - Как её едят? Целиком?
  - Разворачивают листья, а дальше, как пирожок.
  Илья Ильич наблюдал с любопытством: - Неожиданное сочетание ингредиентов, не правда ли?
  Я согласилась. Повар составил радугу из начинки: желтая кукуруза, бордовый перец чили, кусочки оранжевого сладкого перца, густая зелень авокадо. Всё это в окружении головокружительных запахов - я почувствовала голод.
  Хлебников поднял стопку.
  - Можно я не буду пить водку? - попросила я.
  Император смилостивился. Его внимание захватило мясо, мелкие подробности (вроде моего присутствия) отступили на задний план. Мясо поблёскивало, источало аромат, изнемогало соком.
  Я отложила тамале, отрезала кусочек мяса, пожевала. Ничего себе, есть можно. Мясо не моя стихия, я предпочитаю рыбу.
  На сцене за фортепиано сидел молодой человек. Пробовал пальцами клавиши, перебирал ноты. Мне показалось он студент музыкального училища, и его пригласили - за деньги или за еду, - развлекать посетителей. Теперь парнишка сомневается, сможет ли он победить робость играть перед едоками. Рядом склонился... человек. В первый момент я решила, что это настройщик. Он прислушивался правильно ли "строит" инструмент. Это был пожилой мужчина, с лысиной на макушке и длинными кучерявыми пейсиками по периметру лысины. Изрядно потрёпанный и испитый. Потом я решила, что это учитель молодого человека. Он показывал пальцем в ноты, что-то говорил вполголоса. Потом случилось чудо: потрёпанный настройщик поднёс к губам трубу и заиграл. Фортепиано повело вторую, заднюю партию.
  Описывать музыку словами - дохлое дело. Здесь невозможно подобрать сравнений. Я замерла и слушала, как мышка, Илья Ильич прекратил жевать.
  Магия продолжалась минут пять. Когда мелодия ушла (она не закончилась и не оборвалась, она - ушла), я поняла, что нельзя оценивать человека отдельно от его дела. "Что он сам по себе? Побитый жизнью старик. Грубый и неприятный. Но когда он подносит к губам трубу - исчезает возраст. Улетучиваются болезни и перестают иметь значения семейные трудности. Он становится равен богу, потому что творит".
  - Скажи мне, как ты работаешь, - молвил Хлебников, - и я скажу кто ты.
  Я выпила второй бокал вина и поняла, что готова к скандалу. Истины Хлебникова меня утомили. Я хотела прямо высказать, что я о нём думаю. Но прежде чем начать "карательную операцию", оставалось спросить:
  - Не могу понять, вы с Плотниковым друзья?
  - Закадычные. Я его единственный товарищ. А он мой. Единственный. У нас даже была общая женщина... какое-то время. На ней женился Сашка. Потом они развелись.
  - Тогда объясните, почему вы написали в заключении, что Насонову изнасиловали? Ведь вы могли этого не делать?
  - Мог.
  - Тогда почему.
  - Это он меня попросил. Александр Фёдорович собственной персоной.
  Я поперхнулась, замахала руками, как подстреленная перепёлка. Хлебников мягкой ладонью похлопал меня по спине. Смотрел сочувственно и смешливо. Мол не ожидала, столичная штучка?
  - Если вы хотите разобраться, вам следует побеседовать с очевидцами. С Сиркой Клёновой.
  Я подумала, что ослышалась: - Почему "Сиркой"?
  - Это совместное имя: Сергей плюс Ирка. Сирка. Не спрашивайте почему. Увидите - поймёте.
  *
  Часа в два ночи громыхнула гроза. Далеко - будто кто-то задел эмалированный таз в соседней комнате. Я проснулась, открыла глаза. Луна светила ущербная, но вполне себе яркая. Занавески на окнах замерли без движения.
  Духота. Захотелось пить. Я пошла на кухню, ступнями чувствуя прохладу досок - приятное ощущение.
  В зале - его двери выходили в коридор, - висел призрак. Я обмерла, сердце ухнуло в пятки. Аж присела от ужаса. Призрак повернулся, разверз чудовищную пасть, стал медленно наползать на меня. Он поднял свечу к лицу...
  - Разве можно так людей пугать? - я удивилась, как грубо и хрипло прозвучал мой голос. - Эдуард Ляликович? Я чуть не...
  - Простите, пожалуйста. Я услышал шаги, хотел посветить.
  Мы прошли на кухню: впереди учитель (так я называла его про себя) со свечою в руке, следом я - босая и простоволосая. Свет не зажигали. Учитель опустил ковш в ведро с водой, подал мне. Я припала губами - в этот момент ухнуло где-то под самым боком, рванула вспышка, дом задрожал.
  - Господи! - поймала себя на мысли, что очень хочется перекреститься и закрыть глаза. Спрятаться.
  По крыше забарабанил дождь. Небесный дирижер играл stretto - ускорял темп, - уже через минуту ливень стоял стеной. Молнии выхватывали мгновенья, дробили время на стоп-кадры - все предметы повисали в воздухе, в этих белых вспышках. Из ниоткуда в никуда.
  - Да-а, - протянул учитель. - Сила!
  - А почему мы не включаем свет? - спросила я. Почему-то спросила шёпотом. - Молния ударит?
  - Нет, что вы. Так легче происходит контакт с планетой. Только представьте себе, такой же ливень шел сто лет назад, когда нас не было. И тысячу лет назад, и миллион, когда не было человечества вовсе. Такой же ливень будет идти, когда погибнет последнее разумное существо. Разве это не удивительно?
  Эдуард Ляликович распахнул окно - в комнату ринулся мокрый холодный воздух, брызги, грохот. Я высунула руку - ночнушка моментально набухла, повисла тряпкой. Учитель умылся дождевой водой, я последовала его примеру.
  - Ну вот, - он закрыл раму, - мы смыли пыль цивилизации, сроднились с природой.
  Я почувствовала голод и услышала (с каким-то садистским непонятным удовольствием), что в животе моего хозяина заурчало.
  - Пожрём? - предложил он. - Это ужасно неполезно.
  Ливень превратил нас в неандертальцев. Мы ломали хлеб руками, отрывали холодное мясо пальцами - про нож и вилку никто даже не вспоминал. Уничтожили из бульона отварную курицу. Устроили праздник живота.
  - Скажите, Эдуард Ляликович, вы были счастливы со своей женой?
  Учитель ответил не сразу. Мне показалось, он растерялся.
  - Вас, вероятно, интересует более поздняя часть нашего замужества? Это так? - я кивнула. - Ну конечно, если женщина и мужчина долго живут в браке, они просто обязаны быть счастливы. Потраченное время обязывает.
  - Это не так?
  - Не знаю. Это сложно. Запутано.
  Мы вымыли руки, я подала ему полотенце и подумала, что с мужиками всё не слава богу. "Про связь с космосом рассуждает, с планетой контактирует, а с родной женой разобраться не может".
  - Зато я понял другое. Понял, что мы напрасно осуждали Синюю Бороду. Он не так плох, как его выписали в книжке.
  - То есть?
  - А вы представьте себе: жил добропорядочный француз, сын благородных родителей. Получил хорошее воспитание, учился... в какой-нибудь Сорбонне, был материально, как теперь говорят, обеспечен.
  - Это вы про Синюю Бороду?
  - Именно. Наконец, влюбился в девушку - свою первую жену. Любовь была взаимной - они сыграли свадьбу. Синяя Борода отдал жене все ключи, от всех дверей. - Учитель взмахнул руками, как огромная птица. - Вы понимаете, что это значит? Это ведь сказка, язык в ней иносказательный. Это были ключи от всех комнат его синебородой души. От всех! Муж только попросил не вторгаться в самую маленькую, самую потайную комнатку. Туда, где он хранил самое сокровенное: детские страхи, воспоминания, фантазии и надежды. Быть может, в этой комнатке он говорил с Богом.
  - Но злющая женщина, - продолжила я, - вторглась в эту комнатку.
  - Она была не злющая, зачем вы наговариваете? Просто женщины хотят, чтобы им принадлежало всё без остатка. Любимая жена зашла проверить, не кроется ли в этой комнатке что-то подозрительное? Измена или что-то иное, что угрожает их семейному счастью. И Синяя Борода этого не выдержал.
  - Бедняжка!
  - Вы невыносимо саркастичны! - учитель сделал вид, что обиделся. - Интересно другое, все шесть последующих жен рассуждали точно так же, как и первая: муж должен принадлежать жене без остатка. До самой распоследней комнатки.
  - Вы не согласны?
  - Пойдёмте спать.
  Он задул свечу и мы пробирались к кроватям, как партизаны во вражеском тылу. Я видела его белые ноги и старалась не наступать на пятки.
  Под одеялом было тепло и уютно. Дождь уже не казался страшным, и я - с сытым удовлетворением, - подумала, что это правильно: муж должен принадлежать жене без остатка, а иначе... По чистому небу полетели розовые амурчики, я полетела куда-то вниз... потом вверх, к облакам. Тело стало лёгким и прозрачным, как пёрышко.
  *
  В трамвае было жарко и душно - парило после ночного дождя. На остановке водитель открыл двери и не стал их закрывать. Прохладный ветерок пробегал по вагону. Я сидела на боковом сидении и пыталась представить себе Сергея Клёнова. Какой он? Как выглядит его жена Ира? Почему Хлебников объединил их в одно бесполое (или двуполое) существо?
  Напротив, чуть сбоку на двухместном сиденье дремал парень, повесил голову на грудь. Его соседка выглядывала в окно. Вдруг я заметила, что паренёк-то совсем не дремлет! Его рука змеёй выскользнула из-под сиденья и заползла в сумочку соседки. "Карманник!" - сердце забилось быстрее. Я стала лихорадочно придумывать, что мне делать. Закричать? Он отдёрнет руку, и я останусь дурой. Окликнуть женщину? Что я её скажу? "Атас! Вас обворовывают!"
  В этот момент карманник приоткрыл глаза и посмотрел прямо на меня. Не просто посмотрел, он мне подмигнул, зараза! Его рука в этот момент возвращалась из сумки с кошельком.
  "Ну гад! Держись!"
  Трамвай как раз начал притормаживать - приближалась остановка, - щипач легко и быстро подскочил со своего места, бросился к дверям. Я подалась вперёд, резко сунула ногу в проём. Карманник споткнулся, замахал руками, ударился головой о поручень и выпал на улицу.
  Кошелёк остался в трамвае - шлёпнулся под сиденье, рядом со своей законной владелицей.
  Я почувствовала прилив гордости: как ловко и мужественно я предотвратила кражу. Подумала, что тут уместны аплодисменты.
  *
  Листики на драцене чуть подросли, а в остальном кабинет капитана ничуть не изменился. Рудня сидел за столом, писал протокол. На стуле перед ним ерзал карманник. Я - на железной табуретке в углу. На руках наручники, рядом вздыхает старшина.
  - Дальше! - требует Рудня и поднимает перо, как первоклассник.
  - Чо? Дальше эта лярва...
  - Прикуси язык! - обрывает капитан.
  - Эта гражданка, - исправляется карманник, - бл...цкой национальности делает мне подножку и толкает в спину. Я, б..., всю харю себе стесал об асфальт!
  Выглядит он, действительно, как после бомбёжки. Правый глаз алый, как у вампира, с чёрными разводами. От уха до подбородка багровые полосы. Ворот рубахи висит на нитке.
  - А кошелёк?
  - Чей? - щипач делает вид, что не понимает.
  - Гражданки, - уточняет Рудня. От протокола он не отрывается.
  - Понятия не имею! - горячится карманник. - Вероятно в суматохе уронила. Мне ж, товарищ капитан, - парень привстаёт и хватает себя за грудки. Рудня толкает его в плечо: "Сидеть!" - не до этого было! Я ж ...ять, кровью истекал на паперти, как последняя шалава!
  - Следи за речью! - Капитан протягивает карманнику протокол. - Прочти и подпиши. Как подписывать ты знаешь, не первый раз замужем.
  Карманник цыкает зубом и подписывает не читая. Старательно выводит буквы. Высовывает кончик языка.
  - Так я побежал? Кореша заждались!
  - Пару часиков в КПЗ посидишь, потом пойдешь.
  - За что? Это произвол!
  - Успокоиться тебе надо. Видишь, какой ты нервный, от тебя искры отскакивают. Нельзя тебя в таком состоянии на улицу выпускать. Рога какому-нибудь фраеру поотшибаешь.
  - Да я... - закипает карманник. Вертит вокруг головы знак "Зарёкся! Век воли не видать!"
  Рудня кивает старшине, тот кладёт на плечо щипачу руку. Огромная ладонь перекрывает плечо, карманник моментально стихает, делается податливым. Его уводят.
  Рудня смотрит на меня сочувственными глазами, мол, а я что могу, преступница? Закон есть закон! Убедительно играет, артист! Я отворачиваюсь, смотрю на цветок до одури в глазах.
  - Как же так, гражданочка Фролова? Всего третий день в городе, а уже под следствием? Нанесли гражданину увечья. Нехорошо!
  Капитан заставляет меня написать подписку о не выезде, потом, как одолжение, позволяет изложить на бумаге свою версию происшествия. Наконец, будто благословение господне, снимает с меня наручники и возвращает личные вещи:
  - Не задерживаю. Ожидайте повестки в суд.
  Из отделения милиции я буквально вывалилась. На ватных ногах доползла до скамейки и упала на неё. "Что происходит?"
  Машинально отмечаю, что кто-то подрезал тюльпаны, подровнял по высоте стебли. После дождя клумба выглядела умытой и опрятной. Над календулой вился басовитый шмель.
  В дверях показался капитан Рудня. Он направился прямиком ко мне, будто знал, что я буду "откисать" на лавочке. В руке он держал стакан воды.
  Краткий миг хотелось покочевряжиться, потом я поняла, что это будет неуместно. Взяла воду с благодарностью. Пить, действительно, очень хотелось.
  - Вы же знаете, что это неправда!
  - Знаю.
  - Так чего? Зачем это представление? Чтобы ткнуть меня носом в грязь? Указать моё место? Так я всё равно...
  Он поднял руку, призывая меня замолчать.
  - Я хотел показать, что правда бывает неочевидна. У вас своя правда, в протоколе - своя. Притом, обратите, значение, - капитан улыбнулся, - вы сами себя наказали. Гордыня... - Это слово он произнёс, как библейский пророк: осуждающе-милосердно, протяжно.
  Он протянул мне мои писульки и протокол. Я просила, зачем? Он сделал жест, будто рвал их. Я спешно последовала примеру. Боялась, что передумает.
  - Выяснили, что-нибудь? - он спрашивал о Плотникове.
  - Очень мало. Я как раз ехала к Клёновым, когда...
  - Понимаю. Если потребуется моя помощь - обращайтесь.
  Он подал мне руку, я кивнула и пожала ладонь. Из отделения вышел карманник, посмотрел на меня и отпрянул, будто увидел мертвеца. Мои глаза тоже округлились. Мы пялились друг на друга, как две пучеглазые рыбы из аквариума.
  - Я сказал ему, что вы большая шишка из столицы, - объяснил капитан. - Что это было показательное задержание, с целью выяснить активность граждан. Сказал, что он сядет за кражу, если вы захотите. Он дико извинялся за оскорбления - это его слова, не мои.
  Я вышла за ворота и подумала, что это приятное чувство: держать чью-то судьбу в своих руках.
  *
  Загадка Хлебникова оказалась простой до примитива. Илья Ильич намекал на физическое сходство четы Клёновых: Сергей походил на Иру, Ира была похожа на Сергея. Почти близнецы: оба невысокого роста, белобрысые, с короткими стрижками. Оба смотрели на меня серыми раскосыми глазами. Пушистые зайчики - хвостики пупочкой. Во взгляде - лёгкое напряжение. Напряжение интеллигента, которому предстоит разговор о неприятном.
  Сергей тронул бородку - он носил вокруг лица бородку под Добролюбова, Ира поправила косынку. Я заподозрила, что это все отличия. И что в игру "найди десять отличий" мне не победить. Даже руки были похожи: у обоих короткие тонкие пальцы без признаков маникюра. "Для неё это преимущество, - решила я, - для него недостаток". Плохо если у мужчины маленькие руки, исчезает ощущение мужественности.
  - Вы очень похожи, - я понимала, что фраза избитая, но она сама слетела с языка. - Это так мило!
  - Спасибо, - ответила Ира. - Вы очень любезны.
  Напряжение не проходило. Мне стало грустно, пришла мысль о несправедливости: "Один человек совершает дурной поступок, а другие этого поступка стыдятся. Причём виновник - всего один, а неудобно многим. Зло множится и скользит по планете, а почему? Почему окружающие расхлёбывают заверенную кем-то кашу?"
  Мы сидели за круглым столом. Сидели ровно по вершинам треугольника, - если нарисовать его на столешнице, - через каждые сто двадцать градусов (я помню эту цифру из курса геометрии). Сергей посмотрел на Иру и чуть заметно кивнул, она вздохнула. "Обходятся без слов, - поняла я и позавидовала. - Счастливые!"
  От такой мысли стало тепло. Значит, есть на земле семейные пары, про которые писал Лев Толстой: все они счастливы похожим счастьем. Есть!
  - Хотите расскажу анекдот? - предложила я. Они синхронно кивнули и напряглись сильнее. - Едут в поезде двое мужчин. Вдруг один приглядывается к другому и говорит. Говорит с удивлением и радостным возбуждением: "Знаете, вы очень похожи на мою жену! Просто очень! Вот если бы не усы, вы были бы просто фотографически похожи!" Второй попутчик машинально касается лица, проверяет на всякий случай и отвечает: "Но у меня нет усов!" "У моей жены есть".
  Они улыбнулись. Ровно настолько насколько требуют приличия.
  - Расскажите, пожалуйста, что произошло в тот день? Мне бы хотелось узнать правду.
  - Нам тоже, - едва слышно выдохнул Сергей, жена посмотрела на него строго.
  - Мы встречаемся уже много лет, - заговорила Ира, - прекрасно друг друга знаем. И...
  - У нас дружная компания, - закончил фразу Сергей.
  Далее они так и говорили, дополняя и уточняя друг друга.
  Вырисовывалась вполне обычная картина: дружили две семейные пары. Клёновы и Плотниковы. Дружили давно и долго. Иногда к ним присоединялся Илья Ильич Хлебников - с ним было о чём поговорить, кроме того, он "доставал" экзотические алкогольные напитки - фактор несущественный, но приятный. Иногда приглашали Карину Ломову.
  Когда заговорили о Карине, Ира кратко кольнула мужа взглядом. Я поняла почему. Почему кольнула и почему приглашали Ломову. Девушка была не из их круга, однако приятно иметь среди знакомых портниху из Дома Мод. Не нужно бегать по магазинам, выискивать приличные шмотки, можно прийти вечером на дом... "Или пригласить Карину к себе..." На Ирке Клёновой были замечательные брюки из шерстяной дерюжки. Трёхцветная клетка, дивный покрой. Завидные брючки. Не обманула Карина, она действительно умеет шить.
  "И Хлебникова прикормили по той же причине, - размышляла я. - Клёновы окружили себя нужными людьми. Знакомая портниха - стильные вещи, знакомый гинеколог - нет проблем со здоровьем. Не исключено, что и Плотников был нужен..."
  - Как вы познакомились с Александром Фёдоровичем?
  - С Сашей? Он вырезал мне аппендицит, - сказал Сергей. - Я лежал в больнице, а потом... даже не знаю, дружба сама продолжилась.
  Я понимающе кивнула. Врёшь, зайчик. Сами по себе только годы идут. Бегут... годочки.
  Когда Плотниковы разошлись, экс-супруга хирурга выпала из круга общения. Стали приглашать Светлану Насонову. Думаю, это делали без особой цели, лишь только чтоб уравновесить компанию. Такие люди, как Клёновы очень любят комфорт, чужие проблемы их обременяют. У Иры с Сергеем - пара. Хлебников - убеждённый профессией холостяк. Карина Ломова имеет жениха, а Светка...
  - Расскажите о Светлане. Что она за человек?
  Сергей открыл было рот, вдохнул воздуху... посмотрел на жену и тихонечко захлопнул уста. Получилось комично.
  - Ты не можешь быть уверен! - Ира произнесла это так, будто они продолжили давний спор.
  - Почему? Я сам это видел, к тому же...
  - Это домыслы! Твои бредовые фантазии!
  Я чувствовала себя, как иностранец на званом обеде. Вдруг разгорелся скандал, все заговорили разом, а я - плохо зная язык, - сижу и хватаю обрывки фраз. Складываю знакомые слова в осмысленные предложения.
  Так продолжалось минут пять, наконец, Ира закатила глаза и махнула рукой. Мол болтай что захочешь. Всё одно это не имеет значения.
  - Светлана очень хороший человек. Правда. Она честная, открытая, добрая...
  - Но? - подсказала я.
  - Но! - воскликнул Серёжа. - Она... негармоничный человек.
  "О как!" Моё любопытство разгорелось. Впервые в моей жизни человека упрекали в не гармоничности. "Словно существуют в природе абсолютно гармоничные люди. У каждого из нас есть комплекс".
  - У неё было трудное детство, - продолжил Клёнов. - Мать воспитывала её без отца... - Сергей чуть смутился: - Я не располагаю документальными данными, все, что я говорю, я знаю со слов наших общих знакомых.
  - Я понимаю.
  - В том, что произошло, виновата мать Светланы! - Ира фыркнула, услышав эти слова. Сергей посмотрел на жену гневно. - Да-да. Не удивляйтесь!
  В рабочей семье родилась девочка. Отец попивал, временами бил жену. Работал на заводе, забивал "козла" по выходным. Вполне обычная семья, каких тысячи... миллионы. Потом отец уходит. Причин я не знаю, не спрашивайте. Мать замыкает всё своё внимание на дочери. Это примерно шестой класс средней школы. К слову, училась Светлана весьма посредственно. Несмотря на усилия учителей и репетиторов. Но мать почему-то уверилась, что её чадо обладает удивительным артистическим талантом. После окончания школы она отправляет Светлану в Москву, поступать в театральный.
  - Мать? - усомнилась я. - Обычно этого требуют девочки.
  - Какая разница? - Сергей закурил, глубоко затянулся, передал сигарету жене. Та прикурила свою сигарету. - Результат один. Естественно ни о каком таланте не могло быть и речи. Два года Светлана мыкалась по Москве, шлифовала речитатив Князя Игоря: "О, дайте, дайте мне свободу! Я свой позор сумею искупить!" Почему-то ей казалось, эта ария сразит приёмную комиссию наповал. Этого не случилось, пришлось вернуться в Илавецк.
  - Ничего криминального. И даже необычного.
  - Просто вы меня не поняли, - Сергей шумно выдохнул. - Жила-была девчонка из рабочего квартала. Вполне себе простая, правильная и с перспективой.
  - Выйти замуж и родить троих детей?
  - Именно так. И жить счастливо. Гармонично.
  - Вы считаете, после неудачного поступления это невозможно? В чём загвоздка?
  - В том, что Светлана осталась обычной заводской девчонкой... в глубине души. На уровне инстинктов. Но она уже не хотела жить по-старому. Ей понравились пёстрые афиши, яркие платья, роскошные украшения. - Клёнов сделал жест рукой, будто вкручивал воображаемую лампочку. - Она поняла вкус богемной жизни. Теперь понятно?
  - В общих чертах.
  - Она утроилась в ЦДМ, принимала в работу заказы. Чтобы быть ближе к... к подобию столичной жизни.
  Клёнов умолк. По губам его блуждала улыбка. Я поняла, что он хотел мне сказать: душа Светланы хотела одного, а тело другого. Конфликт.
  В чём-то Клёнов был прав. Из грязи в князи невозможно обратиться. Вернее, можно, только князь получится с пятном. На сюртуке или в душе - как получится. Недаром в старину дворяне выбирали жен из своего круга - взращивали породу. Понимание прекрасного, как и алкоголизм передаётся генетически. Впрочем, бывают исключения.
  В старину всё было проще. Эти - графья, благородные. Это разночинцы, это крестьяне. Если бы Сергей Львович Пушкин взял в жены не Надежду Осиповну Ганнибал, а, допустим, Агафью-ключницу, получился бы у них Саша Пушкин? Может быть и получился, только не тот. Стихов бы не писал, а если и писал, то не такие. Получился бы Федот, да немножечко не тот.
  - Как Плотников познакомился со Светланой?
  Воздух в комнате сгустился, повисло напряженное поле - молчание аж звенело. Я поняла, что не услышу ответа на этот вопрос. Я и так слишком глубоко проникла в "тихий омут".
  Зазвонил телефон, Ира посмотрела на мужа с протяжной мольбой и вышла из комнаты. Это она ждала звонка.
  - Я спросила что-то неприличное?
  - В девятнадцатом веке во Франции жили братья Гонкур. - Клёнов посмотрел на дверь, услышал голос жены и успокоился. Начал издалека: - Жюль и Эдмон. Писатели. Они придумали натурализм, если так можно выразиться. Написали десяток романов... вы едва ли читали, - не удержался от колкости, - я тоже не прочёл ни одного. Хотя в своё время Гонкуры были очень популярны. К ним в гости захаживал Флобер, Доде и, вообразите себе, наш Иван Тургенев.
  В ту пору Тургенев воспылал страстью к супруге своего приятеля Огарёва... да-да, того самого Огарёва. Иван Сергеевич страстно полюбил Наталью Алексеевну Тучкову-Огарёву.
  Представьте: Франция, Париж, знойное лето, встречаются маститые писатели, беседуют... естественно речь заходит о женщинах. Иван Тургенев рассказал о своей любви. Он просто поразил своим чувством Гонкуров. - Сергей встрепенулся, глаза его разгорелись, будто это он любил жену друга. - Тургенев рассказывал братьям о своём необыкновенном ощущении. Ощущении наполненности сердца. О том, что любовь это чувство особой, несравнимой ни с чем, окраски - это его слова. Он описывал глаза любимой, так... так, как будто это нечто неземное. Фантастическое.
  Позднее братья Гонкур обменивались мнениями с Флобером. У них осталось впечатление, что, несмотря на все пышные флоберовские описания любвей, - Клёнов так произнёс это слово: "любвей", - Флобер (да и они сами) никогда не умели влюбляться. Так глубоко влюбляться, как Тургенев.
  Клёнов перевёл дыхание, взглянул на меня: - Я никогда не понимал и не пойму что Саша Плотников нашел в Светке. Это непостижимо. Это за гранью моего восприятия!
  "Вот оно что! - поняла я. - Тебя огорчает, что Плотников умеет так любить, а ты нет. Возникло ощущение собственной ущербности. Так, может быть, это ты неполноценный, а не Светлана?"
  - Вы спрашивали, где они познакомились. У нас. Мы вместе отмечали Новый год. Они пришли по отдельности, а ушли вместе.
  "Ушли вместе... вместе ушли... Что это значит? Как-то очень быстро и... неправдоподобно", - что-то не складывалось. Плотников не мальчишка, мужчина после развода, опытный.
  - Хотите сказать, они стали жить вместе?
  - Нет, что вы! Между ними проскочила искра. Если быть ещё точнее, молния Сашиного сердца попыталась пробить броню Светланы... а она... она очень быстро поняла, что провинциальный доктор - это не принц на белом мерседесе. Вот... и всё.
  В комнату вернулась Ира. Повеселевшая и посветлевшая лицом. Вероятно ей сообщили хорошие новости.
  - Всё разболтал? Все тайны Мадридского двора? Знай: всё, что ты сказал, может быть использовано против тебя. Верно говорю?
  - Только на страшном суде, - парировала я.
  - Там всё известно и без наших признаний.
  Сергей открыл дверцу бара, не спрашивая нашего желания, наполнил три стопки вишнёвым ликёром. Жестом пригласил "принять за знакомство". Я выпила, Ира поморщилась и отказалась. Сослалась на... невозможность. Сергей выпил и её ликёр.
  - Извините! - он вышел из комнаты.
  - Растрогали вы его, - сказала Ира. - Ишь, как разволновался. Мужик он хороший, только впечатлительный. Очень его трогают дамские романы нашего Илавецка.
  - Я бы хотела уточнить детали. Мне не понятно, почему никто не вмешался? Ведь всё происходило на ваших глазах. Или нет?
  Ира вынула из бара грязные стопки, сложила их одну в другую. Прошла на кухню, вымыла.
  - Лучше начать с начала. Так будет понятнее.
  Клёнова говорила неспешно, с нейтральной интонацией. Я поняла, что она проговаривала этот монолог неоднократно:
  - Двадцать третьего июня мы собрались после обеда. Ближе к вечеру. Всё было, как обычно. Поехали на привычное место, разложили костёр. Илья пожарил мясо... получилось вкусно. Пили вино. Плотников выпил две или три рюмки водки... я нарочно заостряюсь на этих моментах, чтобы потом не возникало вопросов, были ли мы пьяны.
  Пошли купаться. Все пошли. Даже этот чудик из цирка... его зовут Вадик. У него началась аллергия на что-то. Он безостановочно чихал, сморкался. Глаза покраснели. Сказать честно, я сочувствовала Марине - быть рядом с таким убожеством?
  В последней фразе мелькнуло неподдельное чувство. Ирина действительно не понимала.
  - Марина это кто?
  - Марина Игнатьева. Тоже наша приятельница, работает в автосервисе администратором. Порядочная женщина. К сожалению, у неё неудачно складывается семейная жизнь.
  - Вы пошли купаться, - напомнила я.
  - Было шумно и весело. Купались долго, почти до заката. Выползли из воды, как ледышки. Вадик дрожал и клацал зубами.
  Мужчины собрали дров, разожгли большой костёр. Мы с девочками поправили стол, подогрели остатки мяса. Я выпила ещё вина... и Светлана, кажется. Пил ли Плотников не помню... кажется, да. Во всяком случае, бутылка закончилась и её выбросили.
  Потом совсем стемнело. Началась ночь Ивана Купалы.
  "А ведь действительно! - вспомнила я. - Летнее солнцестояние. Ведьмина ночь! Ах, какой сюжет!"
  - Я захватила из дома медный жбан, - продолжила Ира. - Каждый из нас бросил туда несколько вещей. Палочку, камушек, лоскуток - неважно. По этим предметам полагалось гадать. Этот способ гадания очень древний, считается, что на вопросы отвечает сатана.
  Но гадалкой должна быть первородная девушка. Это обязательное условие. Света Насонова сказала, что гадать будет она. Она первородная девица. Марина хотела возразить - ей очень хотелось быть гадалкой, - но не стала спорить.
  - А вы? Вам не хотелось стать гадалкой? - спросила я.
  - Мне всё равно. Я не верю в гадания. - Ира повела плечами. - Было весело, шумно, интересно... что ещё нужно?
  Светлану нарядили, как настоящую невесту. Это тоже важное условие. Я сделала ей макияж, накрасила губы... - Клёнова задумалась. - Вы знаете, она красавица. Светлана красавица. У неё чуть вытянутое лицо, это портит впечатление, но у неё очень правильные пропорции. Промежуток между глазами точно равен длине глаза. С неё можно писать иконы.
  Мы стали прыгать через огонь, кричать, дурачиться. Во время гадания полагается сильно шуметь - этим невесту приводят в транс. Светка отлично справлялась, закатила глаза. Грудным голосом сообщила, что начинает слышать сатану. Мы стали кричать вопросы. Про любовь, про смерть, про деньги, - Ира посмотрела на меня вопросительно. - Вам кажется это странным? В этом что-то есть. Что-то потустороннее. Я говорю про ведьмину ночь и про гадание. Я неожиданно для себя почувствовала возбуждение. В груди возник комок и тело - так мне показалось, - перестало мне принадлежать. Кто-то сверху дёргал за ниточки, а я подчинялась. А кукловод был там, к нему поднимался столб искр и дым костра.
  Светлана не глядя вынимала из жбана предметы, показывала над головой. Мужики выли, кричали и угадывали, чья это вещь. Владелец предмета получал ответ на вопрос.
  - Какой вопрос задали вы?
  - Не помню, что-то про долголетие. Потом Вадик набил трубку мира - он так сказал, и пустил её по кругу. Это была очень странная трубка: маленькая головка и очень длинный чубук. Индейская... кажется роспись. Красивая вещь, старинная. Меня смутил запах табака. Это я теперь понимаю, что он показался мне странным, когда обдумываю. Тогда он казался притягательным.
  - Чуть сладковатый и мягкий.
  - Откуда вы знаете?
  - Догадалась.
  - Я сделала всего несколько затяжек и легла на песок. Мир вокруг развернулся, а потом сомкнулся вокруг меня кольцом. Я могла дотянуться до любой точки простым движением. - Ира подняла руку, тронула воздух указательным пальцем. - Думаете, это был наркотик?
  - Скорее всего, - подтвердила я. - Анаша или гашиш. Или что-то подобное.
  - Я потеряла счёт времени. Потом подошел Саша Плотников, напоил меня водой и сказал, что пора ехать. Я огляделась. Сергей курил в стороне, выглядел каким-то... побитым, жалким. Все выглядели странно.
  - Понимаю.
  Я кивнула, и подумала, что... ничего я не подумала. Шутки с дьяволом всегда плохо заканчиваются. Не нужно лезть туда, куда лезть не нужно. Это как сунуть палец в розетку - в любом случае будет больно.
  "Происшествие имеет ещё одну некрасивую сторону", - эта мысль пришла в голову.
  Ира Клёнова проводила меня в коридор, приобняла, прислонилась щекой. Она не понимала моей миссии до конца, и потому старалась подружиться. Я ответила на её прощание. Откровенность нас сблизила. Я чувствовала, что Ира была откровенна.
  Из комнаты вышел Сергей, взялся меня проводить.
  - Но ведь это чудовищный эгоизм! Просто чудовищный! - Он схватил мою руку. - Даже Тургенев любил вовсе не Наталью Алексеевну! Он обожал состояние своей души, понимаете? То состояние, которое у него возникало! Он любил себя! Понимаете? Получается любовь - это самое эгоистическое чувство!
  - Как знать, как знать, - промямлила я.
  Слишком много было впечатлений для одного дня. Мне нужен был тайм-аут. "Ваня Тургенев пускай сам разбирается со своей душой".
  *
  Домой возвращалась на трамвайчике. Быть может, на том же самом, что ехала утром - я не заметила номер. Тихонько позвякивали стёкла в рамах, вагон переваливался из стороны в сторону, кряхтел. Беседовали люди. Я отвернулась и смотрела в окно. Решила не ввязываться в приключения, пусть даже Бутч Кэссиди и его банда ограбят всех пассажиров этого "поезда".
  Размышляла, почему капитан Рудня так плохо провёл расследование? Или он не проводил его вовсе? Или он знает что-то такое, чего нельзя знать мне?
  В душе трепыхалась злость на капитана и маленькая гордость за себя: "Я-то проведу дознание, будьте уверены!"
  Нужно было составить план на завтра. Имелось два варианта: записаться и пойти на приём к доктору Плотникову - я решила таким образом устроить встречу. Присмотреться к нему, побеседовать на отвлечённые темы, а уж потом делать выводы.
  И второй вариант: разобраться с клоуном. Если вдуматься, этого Вадика нужно судить за соучастие. Это его "табачок" спровоцировал преступление. "Это, извиняюсь, свинство подсовывать людям дурман. Мало ли какие могут быть последствия?"
  Проведение вмешалось в мои планы. Если говорить точнее - подкорректировало.
  Я вышла на остановке, прошла полквартала. У перекрёстка стоял автобус, раскрашенный радугами и звёздами. На его крыше высился торс лошади, вероятно, как символ циркового искусства. От ветерка красно-золотой султан покачивался, и казалось лошадь кивает зрителям - то есть мне.
  У открытой двери курил человек.
  Я прошла мимо, ненавязчиво заглянула в салон - водитель возился в моторе, чертыхался.
  - Вадик! Подсоби!
  Курильщик аккуратно положил сигарету на колесо - не захотел выбросить, - вошел в салон. Водитель сунул ему в руки гаечный ключ, показал, где держать.
  Я решила подождать, чем дело кончится.
  Курильщик вышел из автобуса и посмотрел на колесо: сигарета догорела. Осталась только полоска пепла и чёрная точка.
  - Вас зовут Вадик? - спросила я.
  Мужчина перевёл взгляд на меня, достал новую сигарету.
  - Ага.
  - Вы клоун? - вопрос прозвучал бестолково и я исправилась: - Вы работаете клоуном?
  - Ага. - Он вынул носовой платок размером со скатерть и высморкался. - Чего тебе?
  "Вот и хорошо, - решила я. - Контакт состоялся. Более того, мы перешли на "ты". Быстрый ты, Вадик, значит, не обидишься".
  - Я от Марины Игнатьевой. Она просила передать тебе вот это!
  Я театрально размахнулась и отвесила Вадику леща. Хлёстко и протяжно - голова мотнулась в сторону, тело полетело вслед за головой.
  - Очумела? - клоун бросился на меня с кулаками.
  Из автобуса немедленно высунулся водитель, посмотрел на меня с удивлением. У него были маленькие круглые глазки и густые усы - он походил на крота из мультика.
  Вадик опустил кулаки. На это я и рассчитывала: он струсит устраивать потасовку при свидетеле.
  - Я чем виноват? - он тронул щёку, та разгорелась, как семафор. - Она же сама меня выставила! Чумичка!
  Водитель понял, что продолжения драки не будет, вернулся к мотору.
  - Мы можем поговорить? - спросила я. - Есть несколько вопросов.
  Я резко вскинула руку, поправила причёску. Вадик отшатнулся, косил на меня диким взглядом.
  - Кто вы?
  - Я веду следствие по делу Светланы Насоновой. Мне необходимы ваши показания.
  Вадик опешил, видимо ему никогда ещё не давали пощёчины женщины-следователи. Я выпрямила спину, смотрела строго и холодно. Так, по моему мнению, должен смотреть капитан милиции.
  - Могу прислать повестку, если хотите. - Я облила его презрением. - Мне всё равно.
  - А нельзя, как-нибудь... без протокола? Директор этого не любит, - Вадик опять полез в карман за носовым платком, высморкался трубно. - Он и так ко мне придирается всю дорогу. То зрители не смеются, то партер не аплодирует... Бездарность!
  - Почему не принимаете антигистаминные препараты?
  - Да есть у меня, - он показал пузырёк. - Срубает меня с них. Сплю, как сурок. Даже на сцене засыпаю.
  - В цирке манеж, - поправила я.
  - Это у этих, - он сделал рукой движение. Будто ехал верхом. - Дрессировщиков. А я артист. Я выступаю на сцене.
  - Понято. Мы можем поговорить в автобусе?
  - Валяй. Только без протокола. - Вадик со мной торговался.
  Сама не знаю почему, я почувствовала к нему жалость. Как к беспородной собачонке, ласковой, но хитрой.
  Позади, в самом конце автобуса стоял диван, перед ним ломберный столик. Замызганная колода карт валялась рядом. Вадик сказал, что это фокусник тренируется. Фокусник-покусник.
  Я рассматривала афиши - ими была оклеена задняя стенка. Старые афиши были скромнее - несколько фамилий и цена билета. Современные - яркие, с фотографиями. В основном фотографиями лошадей.
  Вадик перехватил мой взгляд, грустно махнул рукой, мол разве это артисты? Ткнул пальцем в одну фамилию на чёрно-белой афише. "Фердинанд Грассман, - прочитала я. - Маг и чародей". Чародей, повторила я. Из всех знакомых чародеев на ум пришел только Гудвин из "Волшебника изумрудного города". Но то был совсем другой случай. Я спросила, чем знаменит Фердинанд Грассман, Вадик рассказал.
  Представление Фердинанда начиналось за пределами цирка. В новом городе, куда приезжала труппа, Грассман первым делом шел в ресторан. Подзывал официанта, делал заказ, а потом ждал исполнения заказа. Так делают все посетители в любом приличном ресторане мира.
  Официант приносил тарелку, вилку и нож и... всё.
  Грассман ждал пять минут, десять, пятнадцать. Полчаса - официант и метрдотель игнорировали его. Назревал скандал. Другие посетители заведения поглядывали и недоумевали: что происходит? В воздухе мелькали молнии, напряжение росло. Что-то будет.
  Наконец, устав ждать, Грассман вздыхал и брал в руку вилку. Осматривал её придирчиво, сдувал пылинку и... начинал эту вилку есть!!
  Он съедал вилку и нож. Следом - тарелку. Не насытившись, сдёргивал со стола скатерть и принимался поедать стол.
  Посетители ресторана пребывали в шоке, глаза лезли на лоб, вино лилось мимо бокалов: человек ест мебель!
  - Кстати, его так и называли, - сказал Вадик. - Человек, который ест мебель. Естественно, после этого городская публика валом валила в цирк. Грассман взвинчивал интригу до предела.
  - А в чём хитрость? - спросила я.
  - Стол был сделан из вафли. Тарелка и приборы из глазури. Грассман готовил трюк заранее, подменял предметы. А официанту совал трёшницу, чтоб тот подыграл немного. - Вадик вздохнул. - Великий был человек. Жил цирком. Мой дед.
  "Уж точно твой дед не курил гашиш!"
  Я вынула блокнот и авторучку, Вадик заволновался.
  - Это не протокол, - успокоила я. - Это заметки для меня. - И добавила строго: - Не дрейфь, клоун.
  Вадик хмыкнул и растянул губы в улыбке. Такие люди, я замечала, обладают сверхъестественным чутьём. Они заранее знают, что корабль утонет. И убегают с него.
  А может быть в этом и нет ничего оскорбительного: зачем тонуть вместе с кораблём?
  - Что произошло ночью двадцать третьего?
  - Ничего, - он пожал плечами. - Выпили, закусили. Подурачились. Так себе собантуйчик, ничего особо интересного. Публика в основном старпёры. Вялые, как маринованные огурцы.
  - Подробнее. Особенно после заката.
  - Да не помню я! Чо такого? Этот здоровый... лохматый...
  - Илья Ильич.
  - Во-во, он шашлык пожарил. Выпили мадеры пару пузыриков. Кто-то бутылку старки принёс. Водка была.
  - Что случилось после гадания?
  - Покурили, - глаза Вадика забегали. - Какой-то шустрый пегас травку свернул. Я дёрнул разок - чепуха, ни в одном глазу. Потом мы с Маринкой пошли купаться, вода - парное молоко. Остальные... тоже что-то делали. А! вспомнил! В медный жбан записки пихали.
  Я теряла терпение. Этот человек даже не понимал (или не хотел понимать) к чему привела его шутка. "И нужно ли считать это шуткой? Вполне возможно есть соответствующая статья".
  - Травку свернул не какой-то "шустрый пегас", а вы. - Я ткнула ему пальцем в грудь. - Из-за вас была изнасилована девушка, из-за вас талантливый врач сядет в тюрьму. Из-за вас... - я задохнулась. - Это вы хотя бы понимаете, мерзкий человек!
  Я порядочно разозлилась, и готова была растерзать этого... клоуна!
  - Да брось ты! Чо такого? Из-за пары затяжек волну гнать? Изнасилование! Ха! Ерунда! - Он отодвинул мой палец с пренебрежительным выражением. - Я сразу догадался, что ты не из милиции. Очень ты эмоциональная для следователя. Как зовут тебя, голубка?
  Притворяться дальше было глупо.
  - Евгения.
  - Какое изнасилование, Женёк? Думаешь через Светкину койку мало мужиков проползло? Ха! Я таких девиц издалека вижу. Им главное, чтоб было красиво. Чтоб мужик блестел, как ёлочная игрушка - таких они предпочитают.
  - Вы, кажется, неправильно понимаете значение слова "насилие".
  - А ты? Ты правильно его понимаешь? - Вадик откинулся на спинку кресла. Он чувствовал себя в своей тарелке. - Хочешь расскажу историю насилия? - Чуть приоткрыв рот, он провёл языком по губам. Вероятно считал это привлекательным. Меня передёрнуло. - Я до семнадцати лет девственником прожил. Щупленький был, страшный. Вся рожа в прыщах. - Он коснулся руками лица, будто умылся. - Я и сейчас-то не красавец, а тогда... Но сейчас я плюю на баб. Плюю на ваше племя и презираю, потому, что знаю вашу сучью сущность. Вижу вас насквозь!
  Мне было семнадцать, я был страшен, как смертный грех. Учился в цирковом училище. Один в чужом городе, из знакомых, только сосед по комнате в общежитии. По ночам я подрабатывал, чтоб у матери на шее не сидеть. Красил урны.
  - Что красил?
  - Урны. Металлические бачки для мусора. Берёшь таких, штук... двадцать. Одну в одну вкладываешь, переворачиваешь всю стопу. Получается пирамида - до потолка. И начинаешь красить. Сперва первую, потом её снимаешь, следующую красишь, следующую. Усекла? Пока до пола дойдёшь - первая уже высохла. На ней орнамент выводил.
  - Зачем?
  - Люблю, когда красиво. Даже девиз себе придумал: "Красивая урна делает жизнь прекраснее".
  "Эстет, мать твою", - подумала я.
  - Раз заходит в помещение женщина. Под утро уже, часов в пять. Толстая такая баба, дородная. Губы алые, грим на лице густым слоем. Что-то спросила, я уже не припомню что, а сама косит на меня глазом. Хитро так косит, зазывно. У неё юбка - чуть шире солдатского ремня. Задницу не прикрывает.
  Это и была моя первая женщина. На урнах я её... того. Потом она встаёт, поправляет юбку и говорит: "Это хорошо, что пятна краски остались. Будут улики". Какие улики, спрашиваю, а у самого коленки трясутся. Ты ж сама хотела. А это не важно, Вадик. Имя моё откуда-то узнала. Может я сам сказал. Мне, говорит, пятнадцать лет. И тебе дадут пятнадцать лет, за растление несовершеннолетней. И хохочет радостно, заливается.
  Отдал я все деньги, что у меня были и даже в общагу сбегал за заначкой. Только чтоб она заявления не писала. Вроде бы разошлись полюбовно.
  Потом, через неделю примерно, лежу я на голой сетке - матрас на рынке продал, - слушаю, как в желудок поёт, и думаю: "Развели тебя, Вадя, как лоха последнего". Сообразил я, в чём секрет фокуса.
  Нашел эту девицу, прижал к стенке. Оказалось она действительно пятнадцатилетняя, и этим фактом пользуется. Не первый я у неё оказался.
  Что ж ты, говорю, делаешь? Тебя же на перо поставят. Тебе свидетель нужен, и соучастник!
  Стали мы работать вместе. Со студентами уже не связывались, зачем мелочиться? Выбирали состоятельных клиентов. В нужное время она подавала знак, и я "случайно" появлялся на глаза - заставал парочку врасплох. Она, конечно, в слёзы. Упрёки, угрозы. Мужик в панике, готов отдать любые деньги только, чтоб ноги унести.
  Один идиот привёл мою толстуху к себе домой. Так мы этого мужика полгода потом "доили". Его колотить начинало, когда её видел.
  Вадик замолчал. Взял колоду карт, перетасовал. Поставил руку над колодой, сосредоточился - выползла одна карта. Джокер.
  - Что потом? - спросила я.
  - Через год мы расстались. Мне учиться надо было, а ей... я не знаю. Я так и не понял, чего она добивалась. Говорила, что любовь ищет. Найду, говорит, мужчину своей мечты, и составлю его счастье. Больная была на голову. Полоумная.
  Водитель захлопнул крышку двигателя, вытер руки ветошью. Попытался завести. Мотор долго сопротивлялся, наконец, зарычал. Послышался запах бензина. Водитель довольно крякнул: "Добре!"
  - Тебе в какую сторону, красивая? Могу подвезти.
  Я ответила, что живу рядом, нет смысла беспокоиться.
  - Как знаешь, - водитель равнодушно отвернулся.
  Автобус тронулся, лишь только я спрыгнула с подножки. Пропел весёлым гудком - в небо поднялась стая голубей. Лошадь кивнула мне напоследок, я помахала рукой в ответ. Зачем? Не знаю. Наверное, прощалась с Вадиком - цирк послезавтра уезжал из Илавецка.
  Я подумала, что это очень странно и страшно: "Неужели Вадику не встречались порядочные женщины? Или он не понял, что они порядочные? Для него теперь все женщины с одного поля ягоды?"
  Обжегшись на молоке, станешь дуть на воду - так говорит народная мудрость. Вадик "дул" на каждую встреченную женщину. Новые города, новые женщины, и в каждой он видел ту первую, с армейским ремнём вместо юбки. Можно посочувствовать: Адам остался без своей Евы. Даже если встретит - не признает.
  "Быть может, эта странная девушка действительно искала свою половинку? Разве её просто найти?"
  Любовь принимает очень странные формы. Непостижимые.
  *
  - Так всё-таки, дедушка, есть на белом свете любовь? Настоящая, до гробовой доски?
  Сахарный Дед насторожился, повёл носом:
  - Ты никак выпимши?
  - Если бы! Трезва, как стёклышко. Просто день был трудный.
  - Любовь? Конечно есть. Куды ж ей деваться? И бабы встречаются порядочные. Не часто, правда. Примерно, как родники в пустыне.
  Разговаривать с Сахарным Дедом было трудно. И интересно. Он смотрел на человеческие трудности сверху, с той вышины, где уже нет спешки, нет душевных терзаний, где каждый взгляд направлен в прошлое. Старики живут прошлым, вы замечали это? И даже будущее для них в прошлом - жизнь смыкается в кольцо.
  - А какая она? Любовь.
  Старик надолго замолчал. Смотрел на свои руки, думал. Я понимала, о чём он думает, подобные истории рассказывала мне бабушка.
  Вернулся с войны, работал. Зализывал свои раны и раны страны. Женился - на всё про всё давали три дня, - нарожал детей. Забот ещё прибавилось.
  О любви некогда было думать. Это слово существовало отдельно от жизни. Оно было, но ничего не значило. Примерно, как Марс или атом. Каждый знает, что есть такое явление - существует оно в природе, - но что это? Как выглядит? Чем измерить?
  Если просто поговорить за любовь - это пожалуйста. Баечку травануть или вспомнить, как рыжая Матанья в пруд бросилась от неразделённого чувства... Можно присочинить, пересказать услышанное из радиоприёмника: граф такой-то стрелялся с графом таким-то из-за женщины. А она любила третьего (конюха) и сбежала с ним в Сибирь. Вот така любовь...
  - ... а потом председатель велел в ПТУ идти, - рассказывал Демьян Захарович. - Весь день в поле мотаииси, а потом за учебник. Засыпал, бывало за этим делом... иногда... да каждый вечер засыпал. Подсунешь книжку под голову и дрыхнешь.
  Другие были у людей заботы, другие хлопоты. Никто так и не понял, что такое любовь. Жизнь целого поколения прошла без неё. Обошлись? Обошлись.
  *
  Эдуард Ляликович читал газету. Посмотрел на меня поверх очков, кашлянул. Я поняла, что он хочет мне что-то сказать, и сомневается, с чего начать.
  - Как ваше... расследование? - спросил осторожно, будто постучался в меня: "Можно войти?"
  В этом проявляется интеллигентность: всякий человек - лучше тебя, а потому обращаться с ним (к нему) следует с почтением.
  - Плохо. Запутываюсь всё сильнее и сильнее. Впечатление, что погружаюсь в трясину.
  - Неужели? Мне показалось, вы специалист.
  Я пожала плечами. Специалист - кто сомневается? Только в этом деле, как пел Окуджава, все мы первоклашки. Все мы ошибаемся... да и не существует правильного ответа. Не подсмотришь его в конце учебника.
  О, великая вечная армия,
  где не властны слова и рубли,
  где все - рядовые: ведь маршалов нет у любви!
  ...
  - Я размышлял над вашим вопросом, Женечка, - продолжил Эдуард Ляликович.
  Кошка обошла стол, хотела запрыгнуть хозяину на колени, но не стала этого делать. Подняла на меня желтые глазищи. Выражение было такое, мол вам пора, девушка. Вы мешаете, тут дела посерьёзнее ваших глупостей. Я поняла, что она ревнует хозяина ко мне, и готова за него бороться. "И тут любовь!"
   - Нет, я не разгадал загадку вселенной. Это невозможно. Я размышлял о мужчинах и женщинах, и хочу поделиться с вами. Почему?
  Во-первых, мне больше некому рассказать. Моя аудитория растворилась в пространстве и времени. А, во-вторых, вы очень чуткий слушатель. Чуткий, потому что вам интересно. Один чуткий слушатель это немало, правда?
  Я согласилась, что это действительно немало. У Маркса был один чуткий слушатель - Энгельс и этого хватило, чтобы перевернуть экономику планеты. Лао-Цзы всего однажды рассказал свои мысли одному единственному человеку - причём случайному! Из этого зёрнышка выросла целая религия.
  Меня смущал математический подход Эдуарда Ляликовича. Но и это могло оказаться плюсом. Уж больно много накопилось во мне эмоций, немного здравого смысла не помешало бы.
  - С точки зрения природы, главная задача людского племени - размножаться. Вы согласны?
  - Как и всякого животного племени, - подтвердила я.
  - Однако люди отличаются от животных. У нас есть разум, есть эмоции, чувства. Мы с вами ищем морального удовлетворения в первую очередь, так?
  - Так.
  - Природе пришлось придумывать механизм, чтоб совместить животное и духовное начала. Природа под нас подстраивалась, если хотите. И посмотрите, как ловко она придумала.
  Девушка до брака - робка и застенчива. Она - символ чистоты и непорочности. - Тут я хотела возразить, но учитель поднял руку: - Я обобщаю. Естественно, встречаются исключения.
  - Парень ищет свою девушку, влюбляется, добивается взаимности. Он - активная сторона. Если поиски оканчиваются успехом - пара объявляет себя женихом и невестой. Кажется, всё просто, но ведь это же удивительно! - учитель всплеснул руками. У него очень красиво получался этот жест. Словно у огромного журавля. - Как два совершенно разных, чужих человека уживаются в паре! Ну как? Откуда уверенность в совместимости?
  - Ну как...
  Я подумала, что молодые подбирают друг друга... среди подружек, друзей... по рекомендациям... "Что я болтаю? Какие рекомендации? Можно прожить в браке двадцать лет и не знать человека, с которым живешь".
  - Я прожил с Людой тридцать пять лет, и порой удивлялся какие мы разные. Почему вы улыбаетесь?
  - Я только что подумала то же самое. Точно в таких же словах.
  - Наши мысли сходятся, - Эдуард Ляликович взъерошил волосы. Он волновался. - Но ведь природа не могла пустить создание семьи на самотёк... этот процесс слишком важен для воспроизводства. И, кажется, я понял, в чём дело.
  Вот послушайте. Девушка до брака берегла себя в невинности. Парень тоже не имел сексуального опыта. После первой брачной ночи для молодого мужа зажигалась на небе звезда. Да-да, я не преувеличиваю. Первая плотская любовь - самое сильное переживание в жизни. Вспышка! Фейерверк! Естественно, молодая супруга оказывалась любима, желанна и... и... - учитель силился подобрать слово: - и божественна!
  - А девушка? Как влюблялась она? До брака или после брачной ночи?
  Учитель посмотрел на меня с благодарностью - я признала его теорию.
  - Тут механизм сложнее и продолжительнее. Во-первых, любовь к мужу формируется через ребёнка. Или через детей - мостик перекидывается от любимого чада на его отца. Во-вторых, нужно помнить, что женщина - хранительница очага, а мужчина добытчик. Без него очаг пуст. Понимаете? Женщина заинтересована, чтоб мужчина был под боком.
  - Как-то уж очень утилитарно. Муж приравнивается к стиральной машине.
  - Отчасти, - учитель улыбнулся. - В третьих, я заметил удивительное явление: через некоторое время, жена копирует своего мужа. Становится его отражением.
  Это было похоже на правду. Мы выпускались из десятого класса более менее одинаковыми девчонками-одногодками. Когда встречались через пять лет, уже было видно кто есть кто: кто замужем за профессором, а кто за автослесарем. И дело здесь не в зарплате мужа, и не в достатке семьи. Слова, походка, жесты - всё изменилось. Изменилась сфера интересов.
  - У Чехова есть рассказ "Душечка". В нём Антом Павлович великолепно описывает, как жена "Душечка" подстраивается под каждого из своих мужей. Меняются мужья - меняется мировоззрение Душечки.
  - Да прилепится жена к мужу, и будут двое одна плоть, - сказала я.
  - Точно так. Библия. Глава пятая стих тридцать один... если я не путаю.
  Через несколько лет два разных, чужих человека превращаются в половинки чего-то единого. Целого. - Эдуард Ляликович смотрел на меня восторженными глазами. - Это алхимия любви! Из двух газов кислорода и водорода получается вода! Совершенно третье вещество! Разве это не волшебство?
  Мне очень хотелось загореться оптимизмом учителя. Воскликнуть: Вы правы! Отныне, все будут счастливы на земле, ибо мы поняли суть!
  Да только я не могла этого сделать. Даже если принять магическую формулу, количество "частных" случаев зашкаливало. Вспомнились "кролики" Клёновы. Ведь у них тоже любовь. Любовь друг к другу и красивой жизни.
  "А Плотников? Как его понять? Он встретил девушку своей мечты, влюбился, как последний мальчишка. Между ним и Светланой проскочила искра, возникла духовная связь... и он насилует её, чтоб духовная связь переросла в физическую? Это, по-вашему, любовь? Нет. Это даже не извращение. Это эмоциональный выкидыш".
  Теория учителя повлияла на меня удивительным, странным образом: она наполнила одну часть моей души оптимизмом, я поняла, что счастливая любовь существует. И это счастье закономерно. С другой стороны, я запуталась вовсе.
  На телефоне было три пропущенных вызова от редактора. Он звонил узнать, как продвигается моя статья.
  "Никак!" Я отключила телефон и сунула его под подушку - для верности. "Завтра поеду к Плотникову. Скажу, что у меня... полиомиелит. Пусть ломает голову".
  *
  Я стояла в очереди в регистратуру. Подошла Римма, она узнала меня. Спросила, как мои дела и почему я здесь. Врать этой девушке мне не хотелось, и я сказала правду: мне нужно побеседовать с доктором, а иного способа кроме, как записаться на приём я не вижу. Римма понимающе кивнула: каждая минута бога расписана и вторгаться в его пространство без веской причины грешно. Я вдруг поняла, что Римма любит Плотникова. "Как я сразу не догадалась? Это же очевидно!" Римма не могла полюбить Плотникова любовью женщины - как можно полюбить икону? И она стала любить его любовью матери. Кто скажет, что эта любовь слабее?
  Римма проверила по журналу, сказала, что после двадцати тридцати у Александра Фёдоровича свободное время. "Только не утомляйте его слишком. На этой неделе у него тяжелый график!" - попросила она.
  Я обещала беречь её божество, как зеницу ока. Римма благодарно сжала мою ладонь. Она повернулась и пошла. И я опять позавидовала её шевелюре.
  "Жаль, что теперь никто не рисует Венер. Римма могла бы рождаться из морской пены. Пропадает такая натура..."
  *
  Плотников сидел за столом, листал книги. Одну прочитывал долго, сверялся со второй, вновь возвращался к первой. Изредка быстро пролистывал маленький... "Словарь", - сообразила я.
  Стол в кабинете Плотникова стоял неправильно. Стол должен стоять так, чтоб сидящий видел дверь и посетителя. Александр Фёдорович сидел ко мне спиной. Ко мне и ко всякому входящему. "Почему?" - удивилась я, а потом поняла. Врач смотрел на кушетку.
  - Здравствуйте! - сказала я.
  Он повернул голову.
  - Добрый вечер. Что вам угодно?
  - У меня полиомиелит, доктор, - я покраснела и опустила глаза. - Вы не могли бы...
  - Нескладно врёте, Евгения Фролова. Город уж который день живёт сплетнями о вас. Не верите? Фролова была у Клёновых! Фролова обедала с Хлебниковым. Телефон разрывается: каждый мой знакомый считает своим долгом сообщить о ваших действиях. А вы имеете представление, сколько знакомых у сельского врача?
  - Почему сельского?
  Он махнул рукой, пробурчал что-то про большую деревню и земского врача.
  - Кроме того, полиомиелит - это детское заболевание.
  Он принёс стул, поставил его к торцу стола, жестом пригласил меня сесть. С сожалением посмотрел на книги. Ему было жаль тратить на меня время, но он этого не сказал.
  - Завтра оперирую сложный случай, - он забарабанил пальцами. - Впервые в своей практике. Немцы описывают хирургию но... у них совсем другое оборудование, другие условия... - Плотников задумался. Потом, вспомнив про меня, тряхнул головой: - Н-да. Так что вы хотите?
  - Помочь вам.
  - Чем же, позвольте осведомиться?
  - Я проконсультировалась со знакомым адвокатом. У него обширная практика в Москве, огромный опыт. К тому же он... - я расписывала достоинства адвоката, словно он жеребец на ярмарке. Боялась, что Плотников мне не поверит. Вернее засомневается в компетентности, и побоится довериться. - Гонорары этого адвоката запредельные, но он согласился дать консультацию бесплатно, вы понимаете?
  - Не очень.
  - По нашему законодательству, - я толковала, как маленькому ребёнку. В эту секунду я искренно считала Плотникова подростком, который попал в дурную компанию и совершил плохой поступок. Я должна была защитить его. Во имя его больных и во славу своей профессии. - По закону, алкогольное или наркотическое опьянение считается отягчающим обстоятельствам. Но мы можем подать встречный иск на клоуна Вадика Неруду, и тогда ваше наркотическое опьянение будет трактоваться, как смягчающее обстоятельство. Понимаете, как это важно?
  - Ах, вот оно что!
  Плотников встал, подошел к окну. Рядом висел плакат: взлетала космическая ракета - округлая, сигарообразная, - из иллюминатора высовывался Гагарин в круглом шлеме. Маленькая девчушка махала ему букетом ромашек. Корова дремала на лугу. " Quis nisi ego?" - это было написано фломастером сверху. Я спросила, что это значит. "Кто если не я?" - ответил Плотников.
  - Так что вы думаете?
  - Мне очень приятно ваше участие, - он потёр переносицу, - только я... я не был под наркотическим опьянением.
  - Как же так? - опешила я. - Ирина Клёнова сказала, что вы все курили...
  - Господи! Неужели вы думаете, что я не узнал запах каннабиса? Вы оскорбляете меня, как врача!
  - Почему же вы, - мысли запрыгали в голове. Вся моя стройная теория рухнула в одночасье, и какой-то шальной кирпич долбанул меня в затылок.
  Плотников понял вопрос по-своему:
  - Почему я позволил курить остальным? Я решил, что небольшая порция лёгкого наркотика поможет им расслабиться. Им это было нужно, они... они бедные люди. Илья считает себя счастливым холостяком, но я знаю, что он страдает от одиночества. Он до сих пор любит Эльзу.
  - Это ваша жена?
  - Бывшая.
  Клёновы уже пять лет живут на грани развода. Сергей мается от собственной нерешимости и терзает Иру. Притом неизвестно принесёт ли развод облегчение.
  - А Светлана?
  - Светлана? - Мне показалось, Плотников удивился, что я спрашиваю о Светлане. Он надолго замолчал. - Вероятно вы хотите узнать о наших взаимоотношениях? - я кивнула. - Это сложно описать словами. Сложно описать то, в чём до конца не разобрался. Сердце, душа и разум - как лебедь, рак и щука. У Маяковского, помните строки:
  
  Любовь
   не в том,
   чтоб кипеть крутей,
  не в том,
   что жгут угольями,
  а в том,
   что встает за горами грудей
  над
   волосами-джунглями.
  Любить -
   это значит:
   вглубь двора
  вбежать
   и до ночи грачьей,
  блестя топором,
   рубить дрова,
  силой
   своей
   играючи.
  Любить -
   это с простынь,
   бессонницей
   рваных,
  срываться,
   ревнуя к Копернику,
  его,
   a не мужа Марьи Иванны,
  считая
   своим
   соперником.
  ...
  - Красиво, - ответила я. - Умел поставить фразу Владимир Владимирович.
  - Верно подмечено, - согласился Плотников. - Умел поставить фразу. А я вот не умею. Мой характер чем-то напоминает характер Достоевского, - Плотников поднял ладони, будто немножко сдавался в плен. - Только не подумайте, что я сравниваю себя с Фёдором Михайловичем. У него было три жены...
  - Две, - поправила я.
  - Три! - настоял Плотников. - Между Марией Дмитриевной (первой женой) и Анной Григорьевной - второй законной супругой, была ещё Аполлинария Суслова. Этот злой гений человека Достоевского и добрый ангел Достоевского писателя. К тому же - чужая жена.
  В отношениях с Аполлинарией Достоевский понял, что может любить только через страдания, через боль. Это, как держать руку над огнём: хочется опустить пониже, коснуться макушки пламени. Опускаешь ладонь и немедленно отдёргиваешь - ожог. Но хочется это делать снова и снова, до полного исступления души.
  Вторую супругу, Анну Григорьевну небеса послали во спасение Достоевского. Эта девушка любила писателя ещё до их встречи. Она готовилась стать супругой великого русского писателя... если можно так говорить. Она вела хозяйство, управлялась с кредиторами, рожала детей. И Фёдор Михайлович её страстно любил. Любил всей душой...
  - Но?
  Оху ж это "но"! Всякий раз оно возникает. Хочется воскликнуть: "Стой! Остановись! Не нужно дальше! Уже и так всё прекрасно! Пользуйся тем, что имеешь, глупый человек!" Но нет, не слышит русский человек. Не может остановиться, ибо нужно ему добраться до дна, до подкладки, до дыр... Или до небес.
  - Но счастье с Анной Григорьевной - семейное спокойное счастье, - вывернуло другую сторону души. Достоевский стал играть. Проигрывал на рулетке все свои деньги. Только так, через унижение, через страдание, через животную страсть он мог существовать.
  - И поэтому вы, - я набрала в лёгкие воздуху, - изнасиловали Светлану?
  Он смутился и побледнел. Растерялся, будто споткнулся о высокую ступеньку и потерял ход мысли. Ответил тихо:
  -Я её не насиловал.
  - Что? - переспросила я.
  - Я не насиловал.
  - Хотите сказать, она выдумала...
  Плотников сцепил пальцы в замок, досадливо ими потряс: "Ах, божечки! ну что вы такое говорите!"
  - Когда "трубка мира" погасла, мы пошли к реке. Я и Светлана. Мне хотелось побыть с ней, слушать её голос, её рассуждения, разгадывать её тайны. Она, как маленькая девочка, иногда проговаривается и рассказывает о себе удивительные вещи. Потом переживает, что я не правильно её пойму и заглядывает мне в глаза. Снизу вверх, будто школьница.
  Мы подошли к воде. Она легла на траву, положила руки под голову и смотрела на звёзды. Долго смотрела потом я понял, что она...
  - Уснула?
  - Не совсем. В её состоянии было что-то каталептическое. Глубокий сон, смешанный с явью или явь, которая трансформировалась, под действием наркотика. Не могу утверждать наверняка. Я не счёл это состояние опасным - дыхание и пульс были стабильны.
  Я пошел вдоль берега. На той стороне лагерем стояли рыбаки. Они готовили снасти для утренней рыбалки. Горизонт уже начал белеть, но лишь чуть-чуть - намёком. Рыбаки передвигались по воде как призраки в своих высоких сапогах и капюшонах. Венера горела необычайно ярко, - Плотников непроизвольно поднял глаза, посмотрел в потолок. - Что ни говорите, а есть магия Ивана Купалы. Есть! Вдоль горизонта стлались облачка - их подсвечивало снизу алым - прорезывался день. Луг тянулся до самого неба и даже дальше. Стреноженный коняга потряхивал гривой... ковылял к спуску - хотел напиться воды.
  Я ушел на значительное расстояние от своих. Хотел запомнить это утреннее предрассветное состояние. Впитать его в себя. Потом вдоль воды пронёсся звук. Вдоль воды вообще очень хорошо скользят звуки. Стон? Нет. Шорох? Хрип? Я бросился обратно.
  Над Светланой нависла какая-то тень, громоздкое чёрное облако без рук и ног - так мне показалось в первое мгновение. Я подбежал ближе - тень сорвалась прочь. Высокая фигура, метра два ростом, с длинными руками, такая... обезьяноподобная.
  Я узнал его. Потом уточнил у его лечащего врача - это действительно мог быть он.
  - Кто? - прошептала я.
  - Душевнобольной из села. Мне доводилось его осматривать несколько лет назад. Он проглотил гайку. Большая такая гайка, сантиметра три. Как умудрился? Не представляю.
  - Почему же вы, - я сжала кулаки, потрясала ими перед его отрешённым лицом, - почему же вы, глупый человек оговорили себя? Зачем? Какой в этом смысл?
  - Боюсь, вам этого не понять.
  - Вы постарайтесь объяснить. Я смышлёная!
  - Илавецк - маленький город. Здесь всё про всех известно. Её жизнь стала бы невыносимой. Светлану бы затравили. Сочувствующие взгляды, разговоры общих знакомых, насмешки. Вы знаете, как это жутко, когда за твоей спиной хихикают? Ты проходишь, а вслед раздаётся тихенький гаденький смешок. Уж лучше нож в спину.
  - Конечно! А вы всё исправили! Спасли честь девичью! - воскликнула я. - Быть изнасилованной Плотниковым лучше, чем деревенским дауном!
  - Это удивительно, - Плотников потупился, - но это даже возвысило её в глазах окружающих.
  - Всё! - я грубо отмахнулась. - Замолчите! Не хочу больше слушать этот бред!
  Через некоторое время, успокоившись, я поняла, что Плотников прав. Удивительно, но это так: божество Илавецка обратило своё внимание на земную девушку - это дорогого стоит. Ну и что, что через силу? Такие у богов нравы. И потом, это мелочи. Во все века твердили: стерпится-слюбится. "Рази бабы не для этого предназначены?" - удивлялся Сахарный Дед.
  Что я могу на это ответить?
  *
  Статью я не написала. Я говорю о той, первоначально задуманной статье. Написала другую: о любви земского доктора Плотникова к красивой девушке Светлане. Имена и фамилии пришлось изменить, но всё одно все всё поняли. Все, кто хотел понять. Шеф остался недоволен: "Много эмоций и мало фактов. Какай-то любовная мелодрама: он, она и ведьмина ночь". Я гневно пообещала написать о капитальном ремонте жилых помещений. Уж там-то фактов будет завались. И ни одной капли эмоций.
  Шеф удивлённо посмотрел поверх очков:
  - Ты чего, мать? - хихикнул, - влюбилась?
  Как он бывает невыносим!
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Межзвездный мезальянс. Право на ошибку" С.Ролдугина "Кофейные истории" Л.Каури "Стрекоза для покойника" А.Сокол "Первый ученик" К.Вран "Поступь инферно" Е.Смолина "Одинокий фонарь" Л.Черникова "Невеста принца и волшебные бабочки" Н.Яблочкова "О боже, какие мужчины! Знакомство" В.Южная "Тебя уволят, детка!" А.Федотовская "Лучшая роль для принцессы" В.Прягин "Волнолом"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"