Бородкин Алексей Петрович: другие произведения.

Даты

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


 Ваша оценка:

Удивительная штука - память. Я говорю не о банальном старческом бахвальстве: "В деталях помню, что пятьдесят лет назад происходило. Тебя тогда и в проекте не существовало". И не о способности (точнее неспособности) запомнить девять цифр телефона. О другом.
В детстве (в первой его четверти) у меня был грузовичок. Игрушечный деревянный, выкрашенный васильковой краской. Предмет гордости (моей) и зависти друзей. Позже (лет через двадцать) выяснилось, что грузовичок был вовсе не мой. Он принадлежал соседскому мальчишке. "А ты, - рассказывала мама, - очень его вожделел. Хныкал и даже вступал в драки".
Вот так. Память мне "удружила", подправив некоторые несущественные (по её мнению) детали. Грузовичок стал-таки моим. Пластична память, и подстраивается под нас, как любящая жена - вот, что я хочу сказать. Недаром женского рода.
(Это вступление необходимо, поскольку дальше я буду описывать события, и приводить даты. Пользуясь услугами памяти.)

4 июля 2004 г.
Последнее (и самое яркое), что запомнилось в этот день - ботинок. Начищенный армейский ботинок. Он влетел мне в физиономию. Сдержано скрежетнули зубы, во рту появилась крошка и привкус железа. Лампочка сознания погасла.
Не могу сказать, что было приятнее вырубиться от начищенного ботинка. Полагаю, что грязный ботинок в этом отношении не менее эффективен. Мнение моё субъективно. Мама учила, что вещи нужно оценивать по изнанке: "Проверяй, как положены швы. Не болтаются ли нитки!", а обувь непременно должна быть чистой. "Даже если тебе придётся пересечь картофельное поле, твои туфли должны сиять!" И задавала вопрос, чем воспитанный человек отличается от невоспитанного?
- Чем? - переспрашивал я, заранее зная ответ.
- Отношением к обуви.
Подозреваю, что в сложной иерархической системе моей мамы, чистоплотность занимала одну из верхних строчек. Где-то между почитанием святой троицы (не сочтите за богохульство) и любовью к Анне Ахматовой. Мама была сложно организованной личностью.
Однажды мне удалось её удивить. Я купил пластинку Элвиса Пресли и дал ей послушать. Пение короля рок-н-ролла не впечатлило Аэлиту Никандровну (так звали мою маму). "Слишком много извергается бестолковой энергии, - заметила. - Настоящий художник должен быть чуть ленив", - резюмировала она. Тогда я процитировал Элвиса: "Всё, что негр может сделать для меня - это купить мои записи и почистить мне ботинки".
Мама была сражена проницательностью исполнителя.

В ту пору я работал на почте.
Когда я мысленно произношу эту фразу, то непременно слышу звон бубенцов, скрип полозьев и завывание ветра. В макушках вековых елей клубится песня:
Когда я на почте служил ямщиком,
Ко мне постучался косматый геолог.
И, глядя на карту на белой стене,
Он усмехнулся мне.

Я представляюсь себе этим дремучим геологом. Крепким физически (что достоверно), косматым (что соответствует действительности только частично), с бесноватыми маленькими глазами и грязными ногтями на обветренных пальцах.
Вероятно, воображение рисует всё то, чего мне недостаёт.
На самом деле моя работа совсем иная. Она примитивная - если судить строго и однобоко. Трижды в неделю приходит машина с корреспонденцией. Мне (как физически сильному) достаются посылки. Это изумляет, ибо редко встречаются отправления тяжелее пяти килограмм. Чаще всего - маленькие бандерольки. Я должен рассортировать их по видам и на каждой крупно прописать адрес. Адрес на боку (на белой бумажке) уже есть, но продублировать необходимо: "Чтобы не ошибиться", - так говорит заведующая отделением. Делается это чёрным толстым маркером, и кодируется специальным образом.
Кодировать я люблю. Это напоминает о шпионах и детективных историях.
Можно написать адрес: "улица Ленина, дом 5, квартира 21". Но это не интересно. Я пишу так: "У/Л-на/5/21", используя самый простой код. Можно чуть усложнить: "У-Лн-А-5-21". Букву "н" можно исключить, а после "У-Л-А" написать восклицательный знак. Это добавит эмоций и превратит простую посылку с сухофруктами (например) или вениками (как вариант) в праздничную весть: "УРА! Идём в баню!"
Это, своего рода игра. Когда я рассказал о ней маме, она не больно хлопнула меня по затылку и опустила уголки рта. Сказала, что у меня проблемы с кариотипом: "У обычного типового дауна, - заверила, - сорок семь хромосом, вместо положенных сорока шести. У тебя, Илья, их сорок шесть с половиной. В клинику тебя не возьмут, но и обитать среди людей тебе противопоказано".
Я не обиделся. Я не умею обижаться на Аэлиту Никандровну. Ах да, забыл представиться, меня зовут Илья. Илья Раскольников. Мне двадцать четыре года. Мы живём вдвоём с мамой.
Затем мама сетовала, что жить мне будет трудно (по её мнению, "личность должна осваивать жизнь, а не преодолевать её"), что я с трудом поддаюсь дрессуре и воспитанию, и что почта - мой потолок. Она произнесла эту фразу с какой-то неестественной, почти жалостливой интонацией, и это меня удивило. Мама всю жизнь проработала завучем в школе, и человеколюбие трансформировалось в её душе в нетрадиционные труднопостижимые формы.
Мы жили в одноэтажном бревенчатом доме на две семьи. Я называл его избой, мама - квартирой. Дом имел два входа (с противоположных сторон) и большую кирпичную печку посередине. Эта печь объединяла нас с соседями единой трубой. Если Иосиф (наш сосед, мама называла его Извилистый Иосиф, за косоглазие) протапливал свою половину печи дубовыми чурками, часть тепла доставалась нам. Мы в этот день могли не топить.
За это (за эти маленькие "печные" подачки) мама выучила соседского мальчонку французскому языку. Много позже, я сообразил, что это была изощрённая форма мести. Маленький чернявый кучерявый Исик донимал родителей картавой речью, внушая мысли, что где-то на земном шаре живёт Прекрасное. Что слово Шампань совсем не о бутылке перед Новым годом, что Гасконь, Париж и Монмартр существуют в природе. А croissant (круассан, фр.) можно потрогать руками, окунуть в кофе и съесть... а не только о нём подумать.
Когда-то (задолго до моего рождения) наш дом располагался в Деревне. Деревня эта имела название (ныне утраченное) и много-много жителей. Кроме того, имелись: сельмаг, церковь, мельница, коопторг, ферма, приход, колхоз и мельница (эти объекты-понятия понятия сменяли друг друга в пространстве и времени). Затем Город разросся, а Деревня, напротив, измельчала. Теперь наше "семейное поместье" считается окраиной. Яблоки исчезают с яблони задолго до созревания (балуются мальчишки из высотки), картофель сажать не имеет смысла, ибо он попадает на стол посторонним личностям.
От моего дома до Почты (позвольте я буду писать это слово с заглавной буквы) четыре километра. Это если по прямой, по Гуглу. Я иду вдоль железной дороги, прямо по шпалам (помните, заветы о чистоте обуви?) и получается пять с половиной километров.
Кто-то скажет, что это далеко. Возражать я не стану, но для меня этого расстояния не существует. Как только я ступаю на смуглые пропитанные шпалы, время исчезает. Я попадаю в волшебную страну, в которой я мечтаю.
Если рассказать о моих фантазиях Аэлите Никандровне, то она убедится, что у меня сорок шесть полных хромосом и ещё три четвертинки. И от дауна меня отделяет всего одна четверть.
Простые люди мечтают о вещах осязаемых: о высокой зарплате, о жене ближнего, о выигрыше в лотерею или (если касаться печального) о выздоровлении. Я мечтаю абстрактно. Обо всём и ни о чём. Вижу бабочку и мечтаю вспорхнуть над цветком. Мечтаю, как кузнечик подпрыгнуть выше головы (что отрицает народная мудрость). Хочу почувствовать зимнюю стужу лапками снегиря, и расплываюсь всеми клочками своего организма, превращаясь в кудрявое облако.
"Интересно, а облаку видно Северный полюс? Может оно полюбоваться сиянием?"
До Почты я дохожу за час. Редко когда за полтора. "Опять варежку разевал?" - спрашивает в таких случаях заведующая отделением. Грозит лишить меня премии из-за систематических опозданий, однако никогда этого не делает. Это тяжелая кряжистая по-своему красивая женщина. Просто её красота ближе австрийскому гренадёру, нежели славянской женщине. Природа перепутала эпохи и стили, но переделывать не стала, оставила как есть.
Я любил заведующую. Не в духовном смысле, а в самом простом, плотском. Время от времени она требовала задержаться после работы, и я оставался. Сторож (дедушка Аркадий) прекрасно понимал причину этих "сверхурочных". Поднимал черенок лопаты и елозил кулаком вверх и вниз, демонстрируя суть процесса. "Держись Илюха! - подмигивал. - Жарь её, стерьву, как сидорову козу!"
Всё происходило в кабинете, на маленьком неудобном диванчике. Я наблюдал, как прогибаются пружины и ждал, что ножки сломаются. Мы рухнем на пол, как вавилонская башня.
На Почте я познакомился с Князевым. У меня никогда не было (и, наверное, уже не будет друзей), но Сарон Васильевич наиболее приблизился к этой удивительной человеческой "должности".
Во многих смыслах, это был неординарный человек. Личность. И наше знакомство состоялось весьма экзотически - с крупного скандала. Он явился в отделение связи, предъявил паспорт и потребовал, чтобы ему выдали посылку.
Дело было зимой (или поздней осенью... или ранней весной), помню, что за окном висело кошачье желтое око уличного фонаря, в комнате гудели лампы дневного света, а я сидел на "выдаче". Выдача - некрасивое слово и я заменил его романтическим "на выданье".
- Ну? - нетерпеливо спросил Князев. Постучал монеткой по стойке.
Это был категорически среднего роста пожилой человек. Тёмные волосы с проседью, густые брежневские брови, сверкающие энергией глаза. Худоба Князева граничила с болезнью, однако не переступила последнего рубежа.
- Да? - в свою очередь спросил я.
- Где она? - Князев.
- Кто? - я.
- Посылка?
- Какая?
На нас оглянулась "пенсионная" старушка (она явилась за пенсионной мздой). Охнула, и перешла в другое окно, чутьём разумея скорую драку.
- Моя посылка! - прошипел Князев, ещё сдерживаясь, но уже багровея.
Я никак не мог взять в толк, чего от меня хочет этот "нервный гражданин" и почему он кипятится? Не далее, как сегодня утром, я разобрал все посылки и "закодировал" адреса. Их было (посылок) немного, и посему я прекрасно помнил адреса и фамилии. Князев среди них не значился.
- Вам нет корреспонденции.
- Почему?
Задав этот вопрос, Князев нахмурился. Мои губы, в противоположность, расползлись. Я задумался, как ответить на этот вопрос?
Откуда я мог знать, почему? Почему ему нет посылки? Тем более из Англии? "Быть может, она сгорела или утонула в Ламанше... или в Европе случилось наводнение, и картонный ящик плывёт сейчас по Рейну и в ус не дует... А быть может, посылка поступит послезавтра..."
Я не озвучил своих предположений, но часть из них отразилась на моём лице (вероятно). Князев решительно и по-змеиному проворно просунул руку, откинул задвижку и проник внутрь отделения. Сказал, что должен убедиться сам.
Вышвырнуть наглеца за пределы "священного контура" мне не составило бы труда. (Кажется, я уже упоминал, про свои физические кондиции.) Однако я не стал применять силу. Почему? Князев мне понравился. Решительностью, напором, дерзкой уверенностью и нагловатой дерзостью. Я провёл его к полке с посылками и позволил просмотреть все адреса.
Закончив проверку, он хмыкнул, заметил вскользь, что мы паршиво работаем, и спросил, почему на всех посылках один и тот же индекс.
- Это индекс нашего отделения, - в свою очередь удивился я.
С нехорошим предчувствием, спросил адрес Князева. Оказалось, что он живёт на другом конце города и явился "просто так, на всякий случай".
Моё терпение иссякло. Я взял Сарона Васильевича "под белые рученьки" (в охапку) и выпроводил с миром (швырнул с крыльца).
Полагаю, эта грубость значительно отразилась на моей дальнейшей судьбе.
Князев не стал мстить или как-либо вредить мне - ничего подобного. Он исчез. Просто исчез. Я вспомнил о нём сам. Через полтора месяца. Когда пришла посылка на его имя. Из Англии.
Адрес получателя был верен, но посылку (по ошибке) привезли в наше отделение.
Заведующая скользнула равнодушным взглядом и повелела возвернуть её на главпочтамт. Я ответил, что сам доставлю её получателю. Мне хотелось загладить свой безобразный поступок.

Многоэтажки давно закончились, я пробирался по глубокому пригороду. Асфальт с каждым шагом сдавал позиции, передавая эстафету грунтовке. Над чёрной обгоревшей сосной доминировал ворон. Он устало покрикивал и пытался сесть на ветку.
Дом Сарона Князева выступил из-за поворота сразу и внезапно. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от такого человека?
Забора вокруг дома не было, однако он не казался голым или незащищённым. У меня сложилось мнение, что дом окружен минным полем. И многие пришельцы (до меня) пытались подобраться к строению. Их жизни трагически обрывались на подступах. Я полагал, что в воронках, за ржавыми корпусами машин, среди бревенчатых накатов и бетонных колец (всем этим ценным мусором был окружен дом) валяются белые кости павших...
(Простите мою фантазию.)
Раздался лай. Пара собак лошадиной породы выдвинулась в моём направлении. Кроме посылки я не имел никакого оружия. Защититься было нечем, а потому я вытянул руки далеко вперёд, как бы протягивая коробку в качестве платы за свою жизнь.
Хлопнула дверь, на крыльце появился Князев.
- Маркс! Энгельс! - окликнул собак. - Фу! Это человек с почты! Фу!
С одной стороны, я почувствовал облегчение, с другой - мне стало обидно за такое предвзятое отношение к работникам почты. "Побрезговал!"

Сарон Васильевич Князев занимался постройкой металлического дирижабля. Он нашел записки Циолковского, расшифровал их и полагал, что "космический эфир" способен поднять в воздух аппарат тяжелее воздуха.
- Пойми ты, дубина!..
(Этот разговор состоялся через некоторое время, когда мы подружились.)
...- Это космический эфир! Земля - частичка космоса. С этих позиций её и следует рассматривать! Официальная наука движется неверным путём. Вернее, не совсем верным! Довольно жить законом, данным Адамом и Евой! Клячу самолётостроения загоним! Левой! Левой! Левой!
Сарон Васильевич вскакивал верхом на веник и, размахивая полотенцем, как пропеллером, делал круг по комнате.
Это был забавный старик. Российская академия наук видела в нём шута, зарубежные учёные настороженно присматривались. Помогали. Я принёс в посылке электрический генератор высокой частоты. С его помощью Князев надеялся получать электричество на больших высотах.
С электричеством у Князева были сложные взаимоотношения.
- Не понимаю я его! - признавался Сарон. - Не чувствую.
Дом Князева отапливался печью (что было мне близко), освещение питалось от аккумуляторов. Чтобы зарядить аккумуляторы, необходимо было крутить педали генератора - установленного на высокие чурки спортивного велосипеда.
...даже страшно вообразить, сколько часов я провёл за рулём этого неподвижного велосипеда, вырабатывая энергию для размышлений Сарона Князева!..
Однако я был счастлив. Ни на секунду не сомневался, что дирижабль Сарона Васильевича полетит. "И тогда я и узнаю, каково это - быть облаком".

13 мая 2005 г.
В этот день умерла мама.
Я чувствую... некоторое напряжение или томление, оттого что мало о ней рассказал. С другой стороны, понимаю, что, сколько бы слов ни было "вылито в Лету", этого всё одно будет недостаточно. Ибо мама (как и все женщины в нашем роду) была соткана из противоречий.
Аэлита Никандровна окончила педагогический. Молодой девушкой поехала в глубинку, навстречу жизни (которую предстояло осваивать).
...Я сам немногое понимаю, и потому, быть может, есть смысл сказать несколько слов о бабушке?
Моя бабушка, Елизавета Аскольдовна Облонская (в девичестве)...
Несколько раз за свою жизнь я произносил это вслух: "в девичестве". Как много может содержать одно словосочетание. В нём роскошные кринолиновые платья, шляпки, галантные кавалеры, балы... император в голубом кафтане. Об этом пел Окуджава (если память мне не изменяет):
Сумерки, природа, флейты голос нервный, позднее катанье.
На передней лошади едет император в голубом кафтане.
Белая кобыла, с карими глазами, с челкой вороною.
Красная попона, крылья за спиною, как перед войною.

...Её отец (мой прадед), Аскольд, дворянин, помещик (и ещё несколько подрасстрельных контрреволюционных статей) решил, что пожертвовать одной дочерью правильнее, чем погубить всё семейство. Прадед выдал Елизавету за красного комиссара. Чем удалось "и честь соблюсти и ..." Надеюсь, вы понимаете, о чём я хочу сказать.
Комиссар (мой дед) попался понятливый. Он боготворил свою жену (первая благодетель) и очень быстро погиб (добродетель вторая). От него остался "усатый" портрет рядом с Будённым. (Замечательная фраза!) И именной воронёный наган.
В критических ситуациях бабушка переодевалась в дедушкин кожаный наряд, перекидывала через плечо портупею, повязывала алую косынку и, потрясая наганом, напоминала пролетариям из продразвёрстки, кто есть кто. И чья она вдова. Материться она умела жутко - герани сбрасывали цветы.
Какое-то время эти перевоплощения помогали, потом семейство сослали в Сибирь. Однако никого не расстреляли - план прадеда Аскольда сработал.
Получается, одна осьмушка моей крови - голубая, дворянская.
В ссылке родилась моя мама. Она "удалась бабушке" (по признаниям последней). Бабушка уверяла, что Аэлита Никандровна прекрасный педагог и человек (не имею понятия, что скрывается за этой казённой формулировкой).
Своего отца я не знал. В этом вопросе существовал своеобразный женский заговор. Бабушка и мама так изощрённо вели игру, что я никогда не задавался вопросом: откуда я произошел? От кого? Кто был вторым поставщиком генофонда? Память человека устроена ловко и мы не помним момента рождения. А посему, я (как бы) был всегда. Был и всё. Не задумывался (и даже не подозревал), что чего-то не хватает.

Мама умерла незаметно. Во сне. Я проснулся и сразу всё понял. В избе стало пронзительно тихо. Тоскливо. Ходики устали тикать. Муха замерла меж рам.
Я немедленно оделся и вышел из дома. Я просто не мог там находиться. Ноги несли меня к Сарону Васильевичу. В голове звенел колокол, и я твёрдо уверовал, что Князев поможет. Это была больше чем уверенность. Это была истина.
Застал его на "минном поле", Князев ковырялся в груде железок. Пегий слепой цыплёнок копошился поблизости. Я смотрел, как птенец роет землю, как долбит клювом камушки. Рассказал о маме. Князев выслушал.
Закончив, я признался, что не могу вернуться в дом. Боюсь и вообще:
- Не могу, понимаешь? Мёртвый человек, мама... похороны, вся эта процедура мне не по плечу. Я не знаю, как это происходит.
Взмахнув рукой, сказал, что боюсь:
- Смертельно боюсь!
Князев посмотрел на меня внимательно, будто проверяя мою искренность, медленно повторил:
- Именно, что смертельно.
Вспыхнула подходящая мысль, и я предложил:
- Хочешь, я заряжу аккумуляторы? На полную.
- Это само собой, - ответил Князев. Посмотрел на свои грязные руки, отбросил кусок проволоки, что вертел в пальцах и направился в дом. Тревожно бурча под нос и чуть подпрыгивая при ходьбе - левое его колено плохо сгибалось.
Князев взял на себя все похоронные хлопоты. А я двое суток крутил педали генератора. Крутил до изнеможения, и, могу поклясться, так ярко лампочки в доме Сарона Васильевича ещё ни горели.
На третий день мы проехали на кладбище. На грузовике. Мама лежала в красивом гробу, и на мгновение мне показалось, что произошла ошибка, что хоронят живого человека.
Но нет, ошибки не было. Строгая учительница отправилась в Лучший Мир.
Провожающих было не много... кажется. Фрагмент выпал из моей памяти. Помню, как выпил стопку водки, как голова закружилась. Стало противно, и я пошел домой. Пешком, от самого кладбища.
Извилистый Иосиф принёс миску разваренной чечевицы и головку печёного чеснока. Я поблагодарил и отдал ему бутылку портвейна (кто-то сунул её в мой карман). Обмен оказался взаимовыгодным.
Вечером (фактически ночью) я растопил печь, опустился перед открытой дверцей на пол, и стал перебирать семейные фотографии. Для этого было подходящее время и настроение.
В коробке из-под кроссовок лежали цветные снимки. Поверх стопы, я обнаружил незапечатанное письмо. Без адресов, но с именем получателя: Илье.
Мать написала мне письмо. Она чувствовала, что скоро умрёт.
Я вынул лист, развернул. Почерк показался незнакомым. Вернее малознакомым.
В печном чреве робело пламя, я смотрел на его алые языки и думал, что редко видел мамин почерк, последний раз - очень давно. Как это странно.
"Илья! - даже в предсмертной записке мать придерживалась строгого стиля. - Если ты читаешь это письмо, значит, ты пересматриваешь фотографии. Поскольку это никогда не являлось твоим любимым занятием, разумно предположить..."
Виднелось большое прозрачное пятно - бумага от слёз чуть покоробилась.
"Но к делу. Ты взрослый мужчина, и тебя интересует, кто твой отец. Это вполне естественно. Отец у тебя есть. Во всяком случае, был.
Не стану называть его имени по нескольким объективным причинам..."
Я отложил письмо, невольно усмехнулся. Усмехнулся, потому что не верил, что мама умерла. Она вот - тут, в письме, со мной! Суровая. Живая.
Вспомнил, как она рассуждала о моей женитьбе:
"Ты взрослый мужчина, Илья. С биологической точки зрения, ты - половозрелый самец. Тебе нужна самка". Я возражал, что лучше бы иметь жену.
"Не в твоём случае, - отвечала Аэлита Никандровна. - Ты здоров физически, но морально ты неустойчив. Слишком доверчив и прост, а посему я найду тебе в жены стерву".
Я пугался, и мать успокаивала: "Я всё обдумала, и вижу в этом единственно возможный вариант. Ты сильный, добрый, надёжный. Стервозная женщина сумеет защитить тебя от казусов внешнего мира. У вас будет счастливый брак".
За окном зажигались звёзды. Лицо моё горело от жара. Иосиф тактично постучал в стену, намекая, что лишняя топка теперь ни к чему. Я прикрыл подувало.
"Не стану называть его имени по нескольким объективным причинам. Основная тебе известна - это твоя инфантильность. Я должна защищать тебя, даже после своей смерти. Однако я привожу несколько адресов (ты прочтёшь их в конце письма). По одному из них, возможно, проживает твой биологический отец".
Слово "биологический" было подчёркнуто. Я живо представил, как змеились мамины губы, когда она вела карандашом по линейке.
"Не стану возражать, и не имею возможности помешать вашему свиданию. Скажу о главном. Я относилась к твоему отцу с большим уважением. Тем не менее, мы расстались. У нас обнаружились расхождения во взглядах, которые я не могла и не хотела терпеть. Я не могла позволить своему мужу иметь такую точку зрения на жизнь. Как человек, он имел на неё право.
Теперь ты знаешь всё".
В конце, уверенная материнская рука, начертала четыре адреса: Владивосток-Новосибирск-Ленинград-Киев. Города-улицы, номера домов...
Опять нахлынула пустота. Я чувствовал жалость по отношению к маме. К её бесконечному безграничному всезнанию и уверенности. К её правоте, прямоте и способности решать за других. В большей степени, это портило жизнь ей самой.

Следующим утром пришел Князев. Сказал, что поминки прошли успешно и вынул из кармана бутылку казёнки. Я поморщился, он кивком одобрил моё решение. Я показал ему письмо. Сарон внимательно прочёл, сказал, что дело решеное:
- Поезжай!
- Куда?
- По этим адресам.
- Зачем?
Сарон вскочил на ноги, бешено протоптал по комнате. Сказал, что это глупо:
- Фантастически глупо отказываться! У тебя есть шанс найти отца!
- Не вижу смысла.
- Шанс посмотреть мир!
- Не испытываю потребности.
- Исполнить волю покойной!
- Я...
Об этом я не подумал.

В русской вековой традиции оседлый образ жизни. Мы, славяне - землепашцы. К нашей крови примешалась кровь татарская, кочевая, но и это кочевничество оседлое. Татарин ценит крышу над головой, казан с бараниной, тёплый женин бок и шерстяное одеяло. Только его дом - на колёсах.
Сарон спросил, почему мне не хочется посмотреть мир?
- А какой смысл болтаться без дела?
- В шестнадцать я сбежал из дому! - упрекнул Сарон, как будто я нарушал заповедь, не желая последовать его примеру. - Мотался по всей стране.
- Где родился, там и сгодился, - вяло ответил я.
Вспомнилась родная Почта, нелепый сторож Аркадий, пользующийся меховой шапкой даже в тёплое время года. Фонарь (кошачье око), маленькая клумба с георгинами. Вспомнились люди, что приходили отправлять и получать. Через них я прикасался ко всему Свету, даже к Англии.
В то же самое время, я прекрасно понимал, что ехать нужно. Необходимо. Так хотела мама.
Князев перечитал адреса, спросил, где у меня атлас автомобильных дорог. С компьютером он враждовал.
Через месяц (примерно) я летел в самолёте.
Перелёт мне категорически не понравился. Я чувствовал себя, словно тюлька в жестяной консервной баночке. Мечтать о тюльке было неинтересно - это раз. Во-вторых, я беспрестанно тревожил соседку. Не умещался в кресле и задевал старушку локтем. Её нежно-розовые кудряшки волновались, а я чувствовал себя подлецом, уклоняющимся от женитьбы.

От аэропорта пришлось ехать на автобусе, затем на электричке. Мне понравился вид моря - понравился невероятно! Восторгали бесноватые кричащие чайки, волновала бесконечная толчея сине-фиолетового пространства, будоражил запах водорослей. Я никогда не думал, что запах гниения содержит в себе столько оттенков и посулов.
Высокий зелёный забор, калитка. Улица и номер дома совпадали. Я надавил на рукоять без малейшей надежды, что она откроется. С тревожным волнением припомнил Маркса и Энгельса - собак Князева.
Дверь поддалась. Замок щёлкнул и открылся. Я оказался в саду. Фруктовые деревья перемежались декоративными, тропинка была окантована коричневым стланцем.
На полянке рядом с домом сидел человек. Лишь только я увидел его, сразу почувствовал ментальную связь. Я подошел, запросто опустился на соседний стул. Мужчина подвинул ко мне блюдо с фруктами (мы сидели за обеденным дачным столом), в стаканы налил коньяку.
Во время нашего "знакомства" не было произнесено ни слова.
"А что? - подумал я. - В сущности, мы давным-давно знакомы".
Посмотрел на хозяина сквозь стекло стакана - иначе смотреть волновался. Это был высокого роста массивный армянин (заключаю это из чёрных кучерявых волос, выразительного носа и печальных больших глаз). На плечи накинут бархатный бежевый пиджак (поверх майки); просторные брюки, домашние туфли. В густой шерсти затерялся нательный крест.
Я прозвал его Восточный человек, и подумал, что у меня замечательный отец. "Во всяком случае, понятно в кого я такой крупный и чернявый".
Восточный человек отпил коньяку и сунул в рот виноградину. Сказал, что приличных абрикосов ещё не найти. Он говорил без малейшего акцента, лишь только смягчая слова.
- На рынке был. Всё купил, абрикосов - нет! Говорят, не сезон. Ананасы продают, как будто на них сезон...
Он музыкально вздохнул и спросил, не знаю ли я, как цветут ананасы. Я не знал.
- Хочешь, я тебе сад покажу? - предложил. - Двенадцать яблонь, восемь груш, чернослив...
Я осторожно согласился. Мы пошли по тропинке, я лихорадочно соображал, что я ему скажу? "Я ваш сын!" - не годилось. В этом было что-то посредственное, серое. Звучало почти, как "здравствуйте, я ваша тётя!"
Кроме того, на горизонте маячил маленький, но противный вопрос идентификации. "Как я определю, что он, это именно он? Какие тут могут быть доказательства?"
Впрочем, все страхи разбивались о хлебосольность Восточного человека. Мы осмотрели сад, прогулялись вдоль недавно высаженной кленовой аллеи. Он что-то рассказывал о саженцах, горячился, растопыривал пятерню, изображая кленовый лист. Я тоже что-то говорил. Думал, как исключительно верно поступил Князев, что уговорил меня поехать.
"Теперь у меня два дома! - думал с замиранием сердца. - Со временем можно будет обменяться, и переехать сюда..." - мелькала предательская мыслишка.
За время нашего отсутствия, на столе появилось мясо и свежие лепёшки. Мы основательно закусили. Я снял куртку и расстегнул рубашку. Восточный человек отметил величину моих бицепсов. Но без малейшей зависти.
- Теперь я покажу тебе свою гордость! - сказал он.
Мы направились к сараю, Восточный человек спросил, как меня зовут.
- Илья Гамлетович, - признался я.
Вдруг мне стало стыдно за своё отчество (за его вычурность и шекспировскую наивность). Я залепетал о странных вкусах моей матушки, о её своенравии и стальном характере. Заявил, что отчество, скорее всего, ненастоящее.
Восточный человек поднял ладонь и многозначительно молвил:
- Ара вай! - прерывая моё красноречие.
Затем отметил, что моя матушка - умная женщина. "Дай бог ей здоровья!" Сказал, что его самого зовут Гамлет Аресович.
Я ответил, что мама умерла. Восточный человек тряхнул сочувственно кудрями и отпер сарай. Включил свет.
В центре просторной комнаты стояло нечто напоминающее длинный плоский ящик. В первую секунду я решил, что здесь выращивают рассаду. Ящик был поделён на узкие продольные секции и укрыт стеклом. На тесных длинных дорожках присутствовала разметка (продольная и поперечная), участливая рука художника нанесла на стенки и пол "каналов" элементы декора: травинки, камушки и щепочки - сбоку было заметно, что все украшения плоские, нарисованные. Передний край "рассадного ящика" был закрыт чёрным блестящим пластиком, с узкими щелями, напоминающими акульи жабры.
У дальней торцовой стены сарая расположилась... это напоминало библиотечную картотеку со множеством ящичков-ячеек. Вот только лицевые панели ящиков неожиданно были выполнены из стекла.
Я спросил, что это такое. Гамлет поднял указательный палец: "Спорт!" - произнёс со значением.
Оказалось, по воскресеньям в этом салоне-сарае проходили тараканьи бега. По длинным коридорам "рассадного ящика" бежали тараканы. Можно было использовать своего спортсмена, а можно было арендовать бегунов Восточного человека.
- У меня замечательные спринтеры! - уверял Гамлет Аресович. Рассказывал об особенностях кормления и тренировки бегунов.
Мне вдруг вспомнилось мамино отношение к тараканам. Возникло подозрение, почему они расстались. "Если, конечно, он мой отец".
- Ставки принимаете? - провокационно спросил я.
Он возмутился: - Зачем так говоришь?
Потом успокоился, сказал, что я хороший человек и мне можно доверять:
- Берём понемногу... иногда... если кто-то сильно попросит!
Мы вернулись к столу. Я попытался съесть хурму - она не лезла в глотку. Перед глазами стояло, как Гамлет Аресович целует своего лучшего бегуна под номером восемь.
- Бегает, как стрела!
Сказал, что хочет дать имена спортсменам, спросил, какое бы имя я предложил для номера восемь.
- Шекспир! - без колебаний ответил я. - Он же ваш любимец.
Восточный человек согласился. Предложил тост за Шекспира.
"Какое упадничество! - подумал я. - Какой чудовищный декаданс!" Загрустил (вероятно, во мне заговорила кровь мамы).
Назвал дату своего рождения, и попросил вспомнить, где Гамлет Аресович был в это время. Он размышлял всего мгновение, потом поднёс к моему лицу сжатый кулак.
В этом жесте не было агрессии, на запястье я увидел наколку. Дубовый листок и что-то ещё (я не смог опознать). Оказалось, в ту давнюю пору Гамлет Аресович отбывал срок.
- За глупость наказали!
Я кивнул, соглашаясь, что за глупость необходимо наказывать. Надел куртку. Сказал, что мне пора.
Он проводил до калитки, спросил, зачем я приходил?
- Чтобы... - я запнулся. И был чертовски признателен за этот вопрос. Я, наконец, задумался. - Чтобы повидаться. Мне показалось, вы мой отец.
- Нэ может быть! - он взволновался, в голосе проступил акцент.
Я поспешил согласиться, что перепутал:
- Нэвеэрные исходные данные! - ответил ему в тон. - Виноват!
Высоко в небе стрижи расчерчивали синеву. В кустах соловей прочищал горло, намекая на скорую песню. Я аккуратно закрыл за собой калитку и почувствовал, как камень срывается с души: "Слава богу!"

Новосибирский аэропорт мне понравился. Я решил, что он грамотно сделан. Выпил стакан газировки и вышел на автобусную остановку.
Неподалёку маялся джентльмен сельскохозяйственной наружности. Он тщательно скрывал своё происхождение. Для этого крутил на пальце ключи, поправлял соломенного оттенка шляпу и насвистывал мелодию из кинофильма.
Солнце жарило немилосердно. Местные жители спрятались в тень, а мне было радостно. Я подкатал брюки почти до самых колен, расстегнул рубашку. Подставил солнцу лицо.
- Куда поедем, шеф? - спросил селянин, неслышно подобравшись с тыла
Я назвал адрес и сердечно попросил невыёживаться.
- Мы с тобой одного возраста, и одного социального положения, - произнёс я, пользуясь его замешательством. - К чему ложь? К чему немотивированные понты?
- Не скажи, брат! - ухмыльнулся водитель, выруливая с парковки. - Хороший понт дорогого стоит! Валютный эквивалент!
Дорога заняла немного времени, поскольку было лето и выходной. (Я совсем позабыл календарь, и удивился этому факту.)
Пожилая "сталинка", скамейка с облупившейся спинкой, внимательные старушки - божьи одуванчики. Я вышел из машины, сунул внутрь купюру, повелел, что сдачи не надо и захлопнул дверцу. Водитель уехал, просигналив мне победоносный марш. Я поздоровался со старушками и глубоко вдохнул. Старый город утопал в зелени, но зелень эта была совсем иная, незнакомая мне. Она была... зрелая, чуть ветхая, чуткая и много в себе заключающая.
Я поднялся на этаж, надавил круглую кнопку звонка. Ответили сразу, через мгновение.
Мне отпер человек приятной наружности. На лице его вспыхнуло удивление, но оно моментально сменилось скукой.
- Вы из ЖЕКа... - вынес он приговор. - Проходите.
В квартире было прохладно, как в чреве глубоководной рыбы. Я осмотрелся. Сумку оставил в коридоре, ближе к двери. На случай "отхода с боем". Отметил прикрытые гардины, огромную люстру и ряд цветастых пустых бутылок, за стеклом в "стенке". Ещё огромный во всю ширину комнаты платяной шкаф.
"Зачем хранить пустые бутылки? - подумал. - Это же некрофилия".
- Что вам угодно? - спросил человек, открывший дверь (очевидно хозяин квартиры).
- Я из социального фонда! - бодро соврал я. - Распределяю дивиденды.
Вычурное слово "дивиденды" должно было успокоить. (И совершило это.)
Необходимо сказать несколько слов о хозяине квартиры. Это был высокий человек "в теле" (но без признаков полноты). Бледный, темноволосый. Волосы зачёсывал назад и пользовался маслом. Из черт лица я запомнил одну только особенность - висящие под глазами мешки. Был одет в щеголеватый полосатый костюм, лишённый (впрочем) той части овечьей шерсти, которая составила бы его ценность. Ещё я запомнил длинные хрусткие пальцы и остроносые домашние туфли.
- Нашу организацию финансирует зарубежный фонд, - врал я, почему-то припоминая Гамлета Аресовича. - Мы помогаем людям с художественными наклонностями.
Не понимаю, почему я так сказал. Словосочетание возникло само собой, из подсознания. Кажется, оно достигло цели.
В дверях второй комнаты возник ещё один мужчина. Он показался мне копией хозяина в пропорции один к полтора: чуть ниже, чуть тоньше, чуть более одухотворён. Вы спросите, как я это понял? Очень просто. Второй спросил (вернее поставил реплику):
- Кто это, Амлет? - Букву "т" он "подал" в кончик языка, как англичане произносят "th". - Ты нас представишь?
Хозяин квартиры ответил, что не имеет возможности этого сделать и вопросительно взглянул на меня. Я зашуршал фальшивыми бумагами. На физиономию навесил многозначительное выражение. Честно представился:
- Илья. - Соврал: - Представитель фонда.
Через четверть часа мы сидели на кухне, пили чай с бутербродами. На белый хлеб хозяин квартиры уложил сырную стружку. Спросил, что я думаю о бокале сухого вина? "Оно гармонирует с сыром". На это предположение странно отреагировал его друг. Сказал, что это плохо для кожи, и что следует воздержаться.
Они сидели, держась за руки. Говорили по очереди, дополняя друг друга, но никогда не перебивая. Вкратце получилось вот что: Амлет Перусович и его приятель долгое время работали в театре. "Мы и теперь остаёмся актёрами!" - воскликнул кто-то из них. Но театр не нужен новой власти. Ролей стало меньше, поклонники исчезли...
- Измельчала драма! - произнёс хозяин. - Что беспокоит нынешнее поколение? Стремление пожрать!
- Не злись! - попросил второй.
- Je ne me fâche pas, mon cher ami! (Я и не злюсь, мой добрый друг! фр.) - откликнулся Амлет. - Мы стали жить вместе, - пояснил для меня. - Так экономнее. И теплее. Я говорю о душевной теплоте, вы понимаете...
Во мне боролись два чувства. Природная брезгливость и сострадание. Кроме того, предстояло спросить о своём рождении.
- Послушайте! - начал я, хватая быка за рога. - У вас были женщины?.. Раньше... В молодости.
После этих слов в комнате повисло нехорошее напряжение. Захотелось схватить табурет и выставить окно - впустить свежего воздуху. Мои габариты и рабоче-крестьянский налёт не позволяли престарелым любовникам избить меня. И это их нервировало.
Выстрелило слово: "Быдло!" Я воспринял его, как решительный отказ: "Вот и замечательно!"
Выпал в подъезд с облегчением: "У меня здесь нет родственников!"
Пожелал старушкам добра и медленно побрёл на вокзал, наблюдая за длинноногими самоуверенными и прекрасными девушками. Вспоминал, что Сибирь - моя полуисторическая родина.

Свистнул паровозный гудок, застучали колёса. Вагонный (коллега домового) пустил по проходу смачный запах отварной курицы - соседи по плацкарту распаковали припасы. Я почувствовал страшный голод, и урчание желудка выдало мою тайну. Соседка посмотрела сочувственно и кивнула на кастрюльку. Я припал к домашнему жаркому, как припадает лев к растерзанной антилопе.
- Далёко едете? - спросил соседка.
- В Ленинград! - ответил я, как учила мама.
- И я, - с лёгкой надеждой поддержала женщина. Ненавязчиво показала бескольцую правую руку.
Компания подобралась дивная: пожилая супружеская чета, рыжая напуганная студентка, участливая Соседка (с прописной буквы "С"), ваш покорный слуга, неприметный мужчина (позвольте я сразу сообщу его имя - Фёдор Сергеевич) и глухая подвижная старушка из-под Новосибирска. Последняя всё время беспокоилась, который теперь час (будто апостол Пётр назначил ей точную дату и время), интересовалась, вовремя ли прибудет поезд.
Примерно на середине пути я вышел в тамбур. Был поздний вечер, дамы укладывались спать. Колёса стучали интимное: "Ту-дум! Ту-дум!" Я купил на станции пирожков и намеревался полакомиться ими в одиночестве.
- Закурить не найдётся? - Вопрос разрезал одиночество.
Я оглянулся. Вопрошающий был ниже меня, но значительно злее (это чувствовалось) и решительнее. Позади него стояли ещё двое. В кепочках "утиный клюв" и спортивных костюмах.
Классическая ситуация. Её необходимо было разбавить. Я протянул руку и ответил не менее решительно:
- Вы не скажете, сколько теперь градусов ниже нуля? - рассчитывая сбить их настрой идиотизмом вопроса.
Боец задумался. Потянулся в карман за сигаретами, а потом без замаха ударил меня в челюсть. Я увернулся, принял удар плечом и отмахнулся, как медведь отмахивается от роя пчёл. Посыпался град ударов. Два или три достигли своей цели, однако не нанесли мне серьёзных повреждений.
Моргнул и притух свет, я напружинился и поддал изо всех сил. Почти наудачу. Один из бандитов отлетел в угол и затих.
Блеснул кастет. Этого мне совсем не хотелось. Пришлось иди на хитрость - я поднял руки, как поднимает их капитулирующий солдат (надеялся выбить железяку ударом сверху). И тут же получил удар в пах. Упал. Щекой почувствовал холод рифлёного металла.
Потом армейский начищенный ботинок, нестерпимая боль и - чернота.

Выручил меня (как это выяснилось позже) Фёдор Сергеевич. Он вышел покурить и отогнал "гопоту" - его профессиональный термин.
- Тривиальная история, - сказал он, обтирая кровь с моего лица. - Группа молодых людей проникает на остановке в состав. Совершает налёт и высаживается на следующей станции. Гопники.
Фёдор Сергеевич спросил, зачем я сопротивлялся? Зачем вступил в драку?
- Неужели в твоих карманах есть что-то настолько ценное? А? Ежели так, лучше было бежать. Звать на помощь.
Мне понравилось слово "ежели". Фёдор Сергеевич работал в прокуратуре. Экспертом.
- Тридцать пять лет оттрубил. Теперь еду в Питер, к дочерям. У меня их две. Старшая и младшая.
Он показал фотокарточки. Разгладил на столе широкой ладонью. Я позавидовал его любви и семейному счастью. Рассказал, что ищу отца. Поведал о двух неудачных попытках.
- Ваша мама - большой оригинал, - уверил Фёдор Сергеевич. - Она явно хотела сообщить нечто большее, чем просто написала. Позвольте взглянуть...
Он попросил показать письмо, я вынул его из сумки. Фёдор Сергеевич долго рассматривал строчки сквозь очки, однако не повесил их на нос (как полагается), а использовал, как увеличительное стекло.
- Прежде чем я начну докладывать, повторюсь, что я работаю экспертом и за свои слова отвечаю.
Официальный тон меня удивил, и я, на всякий случай, согласился: "Надо думать".
- Можно с уверенностью утверждать, что письмо написал мужчина. Об этом свидетельствует наклон букв, их форма и нажим на карандаш. Вот тут, посмотрите... - Он показал места, в которых бумага почти прорвалась. - Мужчина этот не молод. Точнее сказать сложно, но ему за пятьдесят. Это определённо.
- Почему?
- Обратите внимание на буквы "б" и "д". Так их писали после войны. Ваш заповедеписец учился в школе в пятидесятых.
Я смотрел на него, как пустынник смотрит на колодец - округлив глаза и не веря в чудо. Хотел что-нибудь спросить.
- Он... блондин?
Фёдор Сергеевич улыбнулся и ответил, что это вряд ли.
- Судя по вашей внешности, он черняв. Волосы прямые, нос с горбинкой. Ведь мы говорим о вашем блудном папаше, не так ли? Вы это понимаете?
- Разве?
- Абсолютно уверен!
Ночь напролёт мы проговорили. Фёдор Сергеевич рассказывал о своей работе, а я мечтал, иметь такого отца, как он: "Было бы замечательно!" Мой попутчик казался умным, образованным, опытным. Таким он (в сущности) и являлся.

Прямо с вокзала я позвонил в родной город. Набрал номер Князева. Телефон долго не отвечал, и я насчитал одиннадцать гудков. Потом Сарон Васильевич гаркнул в трубку:
- Алло!
Я не ответил.
- Алло! - повторил Князев. - Говорите скорее, прошу вас! Вы отрываете меня от дел!
Я слушал его голос.
- Илья, это ты? - предположил Князев.
Но прежде чем я согласился, он выпалил: "Пошла сварка! Пошла, наконец! Господи ты, боже мой!" Бросил трубку.
"Родственников не выбирают!" - со злым оптимизмом подумал я. В то мгновение я был твёрдо убеждён, что мой отец Князев, и что это он написал письмо. "У него была возможность и доступ в помещение".

У истока Большой Невки, у чугунного парапета толпились туристы. Коренные питерцы сюда не заходили, полагая это моветоном. Слева в упорядоченном беспорядке стояли шведские мужчины и женщины. Я отметил, что женщины в большинстве своём светловолосые. Ячменного спелого оттенка. Мужчины - значительно темнее.
Справа клубились бесполые (точнее однополые) китайцы. Они походили на облако бескрылых галдящих чаек. Перекрикивались, фотографировались. Только что не перекидывались гамбургерами.
"А ведь тоже люди!" - философски заметил я и перевёл взгляд на Аврору". Крейсер 1-го ранга Балтийского флота типа "Диана" замер, прикованный цепями.
Крейсер меня восхитил, но не понравился. Он показался мне равнодушным. В самом суровом смысле этого слова. Равнодушным высокомерно.

По питерскому "маминому" адресу я... поехал. Застал похоронную процессию. Уточнил у скорбящей соседки фамилию и имя усопшего. Выразил соболезнования. Перекрестился. Заглянул в гроб.
Однако ничего не увидел - ещё одна особенность памяти. Белый шелк окружал лицо (это я помню отчётливо), но черт лица моя память не сохранила. Я не смог бы их воспроизвести, даже под угрозой казни. Извините.
Побывал на поминках. Образы матери и этого незнакомого мне человека странным образом объединились, и когда люди не чокаясь и не произнося тостов выпивали, я был твёрдо уверен, что они пьют за упокой Аэлиты Никандровны.
Стало легче. Словно проводил маму.

Прямо с поминок я поехал в Пулково. Симпатичная девушка сказала, что билетов на ближайший самолёт нет. И на последующий нет. Вообще нет. Я обещал жениться. Она покраснела и гордо вздёрнула носик. Ответила, что таких предложений у неё "по десяти раз на дню". Я не вступил в пререкания и видимо из-за этого смирения получил билет.
В Киев я не поехал (как вы могли догадаться). Полетел домой.
В душе мой свирепствовал... тектонический разлом (если так можно выразиться). С одной стороны, я верил, что Князев мой отец. С другой - с катастрофической чёткостью представлял себе нашу беседу:
"Ты что? Обалдел? - скажет он, сверкая очами. - Ты с какого года?"
Я отвечу.
"Ну вот! - возликует Князев. - У меня на тот год - стопроцентное алиби!"
Я спрошу, какое?
"В тот год у меня не стояло! - скажет он. - На баб я не мог... облучился, понимаешь?"
Я не пойму и он разозлится. Скажет, что я олух царя небесного.
"На подлодке я служил, дубина! Радиация! Не мог я тогда тебя зачать! Не имел физической возможности!"
Мы выпьем крепкого чаю. Сарон подмигнёт и заговорит о своём дирижабле. А я заподозрю, что он мог. Ведь, если он не сумел, то кто тогда способен?

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  А.Текшин "Oldschool" (ЛитРПГ) | | М.Ртуть "Черный вдовец. Часть1" (Попаданцы в другие миры) | | М.Багирова "Присвоенная " (Любовное фэнтези) | | П.Коршунов "Жестокая игра (книга 3) Смерть" (ЛитРПГ) | | О.Обская "Суженый, или Брак по расчёту" (Попаданцы в другие миры) | | LitaWolf "Пленница по ошибке, или Любовный Магнетизм" (Приключенческое фэнтези) | | Л.Свадьбина "Попаданка в академии драконов 2" (Любовное фэнтези) | | К.Юраш "Заказное влюбийство" (Юмористическое фэнтези) | | В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2" (Боевая фантастика) | | С.Казакова "Судьба на выбор" (Магический детектив) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Тирра.Невеста на удачу,или Попаданка против!" И.Котова "Королевская кровь.Темное наследие" А.Дорн "Институт моих кошмаров.Никаких демонов" В.Алферов "Царь без царства" А.Кейн "Хроники вечной жизни.Проклятый дар" Э.Бланк "Карнавал желаний"

Как попасть в этoт список