Бородкин Алексей Петрович: другие произведения.

Предсказание Ньянкупонга

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


 Ваша оценка:

  Тёрка совсем не изменилась. Нет, изменилась, конечно, пятнадцать лет прошло и это срок, но изменилась, как бы это сказать... в валютном эквиваленте: ткань костюма на порядок дороже (фасон всё тот же: деловая приталенная "тройка"), золотая брошь сменила на груди лакированную финтифлюшку. Я загляделась - на брошке завораживающе блестел камень.
  - Рубин, - Тёрка перехватила мой взгляд, - три карата.
  Я кивнула и сделала восхищённую физиономию: "Даёшь, мать!" Полагаю, на такую реакцию она и рассчитывала. Спросило благосклонно:
  - Как у тебя?
  Она распахнула шкаф позади рабочего стола, чем-то там загремела. У меня появилась секунда, чтобы осмотреться. "Неплохо устроилась. Можно сказать шикарно". Крупная могучая Тёрка уместно смотрелась в этом интерьере. "Ничего себе кабинетик, в футбол играть можно. - Я проскакала глазами по креслам-столам-диванам. - Мебель выбирала сама, подстать фигуре. Представляю, как матерились грузчики, таская эти мобеля".
  Отец Тёрки (Тересы Ивановны Руис) был чистокровным испанцем. Он появился в Союзе в шестидесятых, как специалист в какой-то новой для страны области. Тогда было принято обмениваться специалистами. На кого выменяли чернявого Хуана не знаю, знаю только, что последствием этого обмена стал брак испанца с волоокой рязанской красавицей (тщедушный испанец был сражен габаритами русской дивы). От брака появилась дочка Тереса. Мать звала дочурку ласково - Тере, мы (подружки-одноклассницы) кликали её Тёркой. Заморское Тере-Пере не цеплялось за наши языки.
  От матери Тереса унаследовала необъятных размеров телеса, от отца - чёрные волосы, смуглую кожу и южный вспыльчивый темперамент.
  - Знаю, что дела идут паршиво, - Тёрка поставила передо мной бокал. - Я навела о тебе справки.
  "Вот и отлично! - Я понюхала содержимое. - Нет нужды врать".
  - Собственно, поэтому я тебя и выцепила. Тебе нужны деньги, мне нужны услуги.
  Она отпила глоток, на бокале осталась помада. Я подумала, что ей всегда шел алый цвет. Чёрное и алое - классическое сочетание. Я тоже отхлебнула и мстительно подумала, что для Кармен она крупновата. "И это мягко сказано".
  - Знаю, что ты сейчас свободна. - Тёрка положила на стол фотографию. - И это нам на руку.
  - Нам?
  - Нам, Анюта, нам. Ты же не станешь отказываться от... - она написала на листочке сумму, я посчитала нули и подумала, что с Тёркой можно согласиться. По крайней мере, в этом вопросе. Глупо отказываться от таких денег.
  - Так вот, - продолжила она, - это мой муж Валя. - Ноготь постучал по фотографической физиономии. - Я хочу, чтобы ты за ним присмотрела.
  - В каком смысле?
  В дверь кабинета поскреблись, и в щёлку протиснулся мужчина. "Протиснулся" можно сказать только фигурально, ибо в дверях стоял крупный высокий молодой мужчина. Самец. Я почему-то подумала о молодом благородном олене, что бежит по лесу, оглашая окрестности трубным гласом. "Он бежал и сильные рога, задевали тучи-облака. - Песню про лесного оленя помните? - И казалось будто бы над ним, становилась небо голубым".
  - Прошу прощения, - пророкотал мужчина. - Тереса Ивановна, срочное дело...
  Тёрка нахмурилась, молодой человек оборвал фразу на полуслове.
  - Меня нет, - коротко скомандовала начальница. - Ещё двадцать шесть минут. Ни для кого.
  Дверь немедленно затворилась. "Какая точность!" - изумилась я и спросила:
  - Коллега?
  - Секретарь. - Тёрка сделала ещё глоток. - Исполнителен. Обходителен. Глуп.
  Последнее свойство мне показалось сомнительным (для мужчины), и я уточнила, зачем тогда держать такого секретаря?
  Она посмотрела на меня сверху вниз.
  - Не приходится выгибать шею, когда целуешь.
  "Ага! - подумала я. - Кармен есть, и Хосе нарисовался. Классика жанра, как же без Хосе?"
  - А что муж? - я кивнула на фотографию. - Валя?
  - У него... - Тёрка задумалась. Сделала жест, обрисовывая в воздухе окружность. - Как бы тебе объяснить... - Я посоветовала начать с начала, и она согласилась: - Валентин очень неплохой мужик. Мы давно в браке, и я до сих пор люблю его... во всяком случае, когда он меня не расстраивает. Он умный. Психотерапевт по специальности. Имеет клинику... частный кабинет, в центре, около Манежной. Практика небольшая... Его клиенты весьма состоятельные люди.
  "Пипец! - мысленно присвистнула я. - Где находится очередь за такими мужьями? И кто в ней крайний? Вы, мадам? Тогда я за вами!" Видимо мысли отразились на моём лице, и Тёрка посоветовала подкатать губу: "В этом яблочке сидит червяк, подруга! Не всё то золото, что блестит".
  - Дело в том, что Валя работает с призраками.
  - С покойниками? - уточнила я.
  Тёрка скривилась и попросила не быть дурой.
  - Есть люди, которые видят призраков. С такими пациентами и работает Валентин.
  Это несколько меняло дело, однако, не слишком. "Мало ли кто чего видит? - решила я. - Лишь бы деньги платили. В конце концов, футбол или призраки, это личное дело каждого. Дядя Боря из второй квартиры до самой смерти с радиоприёмником разговаривал. Что характерно, в режиме диалога: сядет, бывало, на табуреточку, включит приёмник - и понеслась! Вопросы задаёт, ответы слушает, хохочет. Мне, говорит, с диктором интереснее беседовать, чем с вами с долбо... Он (диктор) человек интеллигентный, начитанный, не то, что вы".
  Оказалось, что один из пациентов (посоветовавшись с загробным миром) предсказал Валентину скорую смерть. Скорую и скоропостижную. Что-то в стиле отравления сильнодействующим ядом, или ножом по горлу. Как пел Высоцкий: "Балкон бы, что ли сверху или автобус пополам". На психотерапевта это призрачное откровение подействовало угнетающе: он отдалился от жены, стал молчалив и замкнут. Убрал в доме все зеркала, сказав, что это окна в иной мир и от них тоже исходит угроза. Логика такая, что смертельный удар можно получить не только от человека, но и от призрака.
  Мне Тёрка предлагала проследить за мужем, но не в банальном полицейском смысле этого слова, а... творчески:
  - С огоньком. - Она нарисовала пальцем замысловатую спиральку. - Войти к нему в доверие, подружиться.
  - Может быть, стать пациенткой? - предложила я.
  Тёрка ответила, что этот вариант она рассматривала и решила оставить на крайний случай. Как запасной: "Сфера скользкая, неизвестно, как всё обернётся".
  - Ты стройная, глазастая, одеваешься стильно, с тобою есть о чём поговорить. Ты вообще в его вкусе, Анька. Познакомьтесь... сходите, я не знаю... в театр, в ресторан, посидите вечерок, послушайте музыку, потанцуйте...
  На столе образовалась пачечка денег в палец толщиной - на "текущие расходы".
  Тёрка сказала, что в четверг, то есть завтра, у Валентина плэнеры. Это лучший способ познакомиться ненавязчиво и естественно.
  - Он ходит в картинную галерею, подолгу сидит перед каждой картиной, выискивает призраков.
  "О-о-о! - подумала я. - Гонорар-то придётся отрабатывать сполна. Какие тут глазки и танцы с бубнами, тут бригаду из психушки нужно держать у подъезда".
  
  Сложнее всего, оказалось, подобрать одежду. Я должна была понравиться Валентину - это как минимум, - и не отпугнуть его. "Фиолетовое полупальто и синяя блузка? - я стояла перед зеркалом целый час, но так и не выбрала "боевого оперения". - Интересно, как шизики относятся к фиолетовому цвету?" Считается, что фиолетовый цвет - цвет художников и поэтов, а все они немножко... того.
  Мои опасения оказались напрасны. Контакт с клиентом произошел легко и непринуждённо. Я купила билет, прошла на выставку. Цокот каблуков о паркет взлетал к высоким потолкам и растекался эхом, как волна. Стрелки показывали четверть одиннадцатого - тихий час для старушек смотрительниц и охранников супермаркетов - блаженное время. Валентина нашла без труда, он сидел перед Иваном Грозным, убивающим своего сына. Один в целом зале. В соседней комнате бродил затерявшийся китаец, но он не мог доставить хлопот. Я неслышно подошла и остановилась чуть позади Валентина. Вгляделась в картину. Через пять минут созерцания мне стало казаться, что полотно втягивает меня внутрь, что я попала в невидимый водоворот, и он пытается протянуть меня сквозь узкое горлышко невидимой воронки. Переломав, при этом, все кости и разодрав в клочья плоть. Почти физически я чувствовала боль Ивана Грозного.
  - Великий художник, - произнёс Валентин, не поворачивая головы. Обращался он явно ко мне. - Репин. Ему удалось удивительно тонко передать эмоции Иванов.
  - Иванов?
  - Сына тоже звали Иваном.
  Валентин встал, протянул мне руку, представился. Ладонь его была мягкой и безвольной, как у плюшевого мишки. Я ответила, что меня зовут Анна, и что я... на мгновение я замешкалась, так как совсем не подготовила "легенды". Брякнула первое, что пришло в голову: искусствовед. Он рассмеялся и сказал, что этого не может быть.
  - Искусствоведы вашего поколения учат картины по учебникам. Они не пытаются их чувствовать. - Валентин улыбался светло и грустно. - А вы её почувствовали, я это видел. - И признался: - Я наблюдал за вами. Вы отражались в оконном стекле.
  Он заглянул мне в глаза, и я почувствовала, что наступает важный момент. Или я заарканю его немедленно, или нет.
  Полагаю, опытный ковбой за мгновение до броска лассо уже чувствует, как оно полетит - удачно или нет, - и охватит ли на шею быка. Внутренний голос мне подсказал, что я своё лассо бросила верно - Валя будет моим.
  Я рассказала про воронку, и про "чувство постороннего" - этот термин я вычитала вчера в Википедии.
  - А где? - Валентин заинтересовался. - В каком месте на картине? Вы ведь рассматривали картину как бы частями?
  Я потупилась, сказала, что не успела разобраться.
  - Вот тут, слева от фигур, - Валентин указал жестом место, - смотрите внимательнее, вглядывайтесь в драпировку. Пройдите взглядом вдоль тени... прямо по её контуру от самого низа, а потом расфокусируйте взгляд. Смотрите сквозь полотно, за границы пространства.
  Я послушно скосилась, следуя инструкциям. Естественно ничего не рассмотрела, кроме багрового тумана - в глазах началась резь.
  - Вижу! - соврала с томным придыханием. - Лицо. Лицо?
  Он кивнул. Потом посмотрел на часы, охнул, сказал, что ему пора бежать и вышел из зала. Осталась только я, два Ивана, старушка-смотрительница и китаец - он всё ещё жужжал в соседнем зале, как назойливая муха.
  
  Контакт состоялся, и это хорошо. С другой стороны, думала я, мы не познакомились. Рукопожатие и обмен именами нельзя считать знакомством - просто формальная вежливость. И это плохо.
  Я просчитывала следующий шаг. "Позвонить Тёрке? Спросить совета?" - этого мне не хотелось, душа (у меня душа поэта) и проснувшееся чутьё ищейки требовали самостоятельности. "И не нужно бояться совершить ошибку. Милая добрая оплошность всегда украшает женщину". Решила, что возьму машину и прослежу за "клиентом" от его клиники. "Изучу его распорядок дня, плюс увижу кто пользуется его услугами".
  На следующее утро я заняла наблюдательную позицию. Из переулка прекрасно просматривалась серая стальная дверь, под круглым козырьком, маленький ухоженный газон, украшенный кустами барбариса и машина Валентина.
  В шестнадцать тридцать доктор вышел из клиники и сел в машину. До этого времени ни один клиент не обеспокоил психотерапевта своими душевными проблемами. Мне это показалось странным. "Хотя?.. - я завела двигатель. - Это гриппом и насморком болеют массово. Психические заболевания - дело тонкое". И ещё я задумалась (на краткую секундочку), передаются ли психические заболевания половым путём?
  Слежка переходила в активную фазу - фазу преследования. Попетляв через центр мы выехали в старый город: узкие улицы, кирпичные дома времён Петра, доски фасадов, покрытые серой патиной, кованые заборы (затейливые финтифлюшки, ромашки, листики). "Хотелось же мастерам, - пришла мысль, - тратить силы на такие безделушки?"
  По пути Валентин заехал в супермаркет, вышел с пакетом продуктов - это я заключила по длинному французскому батону и пучку зелени, что выглядывали из пакета на Свет Божий.
  У одноэтажного синего дома Валентин остановился. Я проехала немного дальше и тоже остановилась. Более всего, дом напоминал каменный барак - длинным своим приземистым видом и ровным рядом маленьких узких окошечек-бойниц. "Или конюшню", - такая появилась ассоциация. Над домом кто-то укрепил деревянный восьмиконечный крест. Это произошло очень давно: от времени и ветра крест покосился, почти коснувшись крыши длинной перекладиной. "Может быть, здесь кельи монахов? Были..."
  Валентин закрыл машину, взял пакет и вошел в парадное. Высокая деревянная дверь скрипнула и захлопнулась со звуком "Ум-па-бы". "Дубовая", - решила я и в который раз за сегодняшний день задумалась, что мне теперь делать? Ждать? Следить из машины? Войти следом? Шпионского образования катастрофически не хватало.
  Пока я ломала голову, пятое от угла окно распахнулось, Валентин - вне сомнений это был он - раздвинул шторы. До меня донеслась фраза о пользе свежего воздуха и необходимости проветривать помещение. Говорил Валентин странным тоном: во-первых, нарочито громко, так, что я без труда расслышала фразу, а во-вторых, с менторскими интонациями в голосе. Так разговаривают опытные врачи с пациентами-подростками. Если те, вдруг, решат, что стали слишком взрослыми, чтобы слушаться чьих-либо советов.
  Я развернула машину, припарковалась на другой стороне улицы. Отсюда было видно парадное и распахнутое окно. Ждать пришлось недолго, минут через двадцать Валентин вышел, резко, с визгом шин развернулся и уехал. Моя рука потянулась к замку зажигания, однако не повернула ключа. Почему? Не знаю, считайте это чутьём. Той самой женской проницательностью, что не поддаётся психоанализу.
  Когда Валентин входил дом, он был в приподнятом настроении (кажется, мурлыкал под нос песенку), а вышел, как бы это сказать... подавленным. "Подавленный" - это слово часто повторяла Тёрка.
  Я включила аварийную сигнализацию (на всякий случай), закрыла машину и направилась к дому. "Скажу, что... что машина сломалась, что я забыла телефон и что мне требуется помощь. Попрошу позвонить - вполне правдоподобная байка".
  В парадном пахло сыростью, кислыми помидорами и чем-то ещё... этот запах было сложно идентифицировать. Полагаю, так пахнет в фамильных склепах - чем-то дремучим. "Идеальное место для убийства, - подумала я. - Потрясающие декорации и освещение, - лампочка под потолком покачивалась на шнуре. - Обстановка соответствует".
  Половицы скрипели и прогибались под ногами. Я шла вдоль ряда дверей, прикидывая какая из них "моя". К счастью, на каждое окно приходилась ровно половина двери.
  На мой стук откликнулась старушка, отворила дверь и вопросительно умилилась всем своим морщинистым лицом. Хотелось бы сказать, что она была мила, только это стало бы ложью. Старушка не была милой, хотя и очень старалась - улыбалась и искрилась выцветшими глазами. Её портила большая родинка на подбородке (дававшая "почву" трём элегантно изогнувшимся волосинкам), и значительный недостаток зубов. Из-за этой своей особенности старушка пикантно пришепётывала.
  Поздоровавшись, я спросила можно ли позвонить, и простецки развела руками - мол, извините, что причиняю неудобства, но все мы люди, все человеки, и неприятности случаются у каждого - так уверяет Библия.
  Старушка показала на телефонный аппарат в углу комнаты и спросила, хочу ли я чаю? "Гости так редко заглядывают ко мне, милочка, и я так рада поболтать на светские темы". Я ответила на приглашение нейтральным: "И-э-э...", и это мычание старуха приняла за твёрдое modus vivendi (согласие, лат.). Она прошла на кухню (маленький закуток отделённый ширмой и комодом от остального пространства), спросила, возвысив голос:
  - Что ныне творится в свете, дорогая моя? - Загремела посудой. - Какие дела там творятся?
  "Принц Чарльз и королева здоровы, - мысленно ответила я. - Передают горячий и пламенный пионерский привет!"
  На языке вертелся вопрос, какой именно свет она имеет в виду? Этот? Или тот? "Иными словами: верхний или нижний?" Однако спрашивать было неловко, и я промолчала. Сделала вид, что занята телефоном.
  "Позвоню на мобильный. - Я подняла трубку. - Пусть определится номер". Не понимаю почему, но это единственное разумное действо пришло мне в голову. Главное было моментально дать отбой, лишь только тявкнет в сумочке мой телефон.
  В кухне зашумела вода, чиркнула спичка. На стуле, не распакованный, лежал пакет с продуктами (я заметила его только теперь). Старушка вынесла чайный сервиз, стала протирать чашки полотенцем сомнительной чистоты. Я отвернулась, чтобы не видеть, как одна рухлядь пачкает другую, стала рассматривать обои. Сине-серые пятна складывался в какой-то странный, подсознательно знакомый рисунок. "Где-то я это видела". Ромбы-прямоугольники медленно поплыли перед глазами, как танцующие арлекины. "Репин, - подсказала память, - Ваня Грозный привёл в исполнение..."
  "Что я здесь делаю? Зачем я припёрлась, дурында? Что надеялась обнаружить?" От мысли, что липкую чашку придётся подносить ко рту, сделалось дурно. Бочком я пробралась к двери и, не попрощавшись, выскочила наружу.
  - Заходите как-нибудь, милочка! - неслось вослед.
  "Ещё чего!" Я глубоко вздохнула и прислонилась к стене. Сумрачный коридор казался теперь райским местом, почти кущами. Опасность миновала, однако колени противно дрожали.
  Дверь напротив - обычная стальная дверь, душевного мышиного оттенка - распахнулась, в коридор вышла женщина. Обычная наша советская тётка. У меня камень с души упал, захотелось возопить, подобно герою Семёна Фарады из "Чародеев": "Люди! Здесь есть люди!"
  Очевидно, мой эмоциональный порыв отразился на лице - женщина удивлённо оглядела меня с ног до головы, и принялась запирать замки, заслонившись крепкой спиною. Замков было много.
  - Скажите... - произнесла я, не зная толком, о чём хочу спросить. - А...
  - Вы к Лидии Степановне? - помогла тётка. - Так померла она.
  - Давно?
  - Года два уж.
  - Понятно.
  "С кем же я тогда беседовала?" - повис незаданный вопрос.
  Я ещё раз поблагодарила тётку, и мы медленно пошли по коридору. Как две закадычные подруги. Я соврала, что двоюродная племянница старушки, что ныне проездом в городе (Из Москвы в Ялту) и вот: "Решила зайти. Повидаться. Проведать любимую родственницу". Тётка язвительно отметила, что милочка не больно-то спешила! Я покорно склонила голову, мол, ваша правда - не успели.
  - А за квартирой кто-нибудь смотрит? - спросила я.
  - А кому оно надо? - вопросом ответила тётка. - За чем там смотреть? Вода перекрыта, газ выключен. Кошка была, так и она сдохла... следом за старухой. Нет, - тётка зыркнула на меня проницательно, - никто сюда не заглядывает. Ты первая за два года.
  На улице я обернулась, посмотрела внимательно. Таинственное окно было закрыто и занавески плотно задёрнуты. И всё же, могу в этом поклясться, за занавесками кто-то стоял. И держал на руках кошку.
  "Я сошла с ума! - пронеслась шальная мыслишка. - Какая досада".
  Часы показывали половину шестого.
  "Если Валентин трудоголик, - думала я, - он вернулся в лечебницу. И я смогу с ним поговорить". Идея казалась правильной. Во-первых, мне теперь есть, что рассказать психотерапевту. Во-вторых, уже пора пойти на сближение. Ресторан, танцы, музыка, так, кажется, хотела Тёрка? Так и будет.
  В глубине души я надеялась, что Валентин уехал. В этом случае можно будет взмахнуть рукой: я выполнила дневную норму! И со спокойной совестью отправиться домой, в свою уютную двухкомнатную квартирку. Поужинать, почитать журнал о жизни богатых и красивых и заснуть сном праведника. Слишком много получилось впечатлений для одного дня.
  Могла ли я тогда подозревать, что приключения только начинаются? Что этот день ещё в самом разгаре и окончится он далеко за полночь.
  
  Валентин оказался на рабочем месте - если кабинет психотерапевта можно считать рабочим местом.
  Я осмотрелась. Определение "плюшевый" более всего подходило этому местечку. Тёплые тона, мягкие формы, неяркий свет. Обычно на стенах висят дипломы и всяческие грамоты (это я знаю по фильмам), в этой клинике ничего подобного не было. Только у входной двери блестела бронзовая табличка: "Валентин Сергеевич Кугель. Врач-психотерапевт".
  - Здравствуйте, доктор, - я протянула руку.
  - Валентин, - поправил он, пожимая мою ладонь. - Мы же сегодня познакомились.
  Я кивнула, и сказала, что у меня проблемы. "Э... небольшие". Моя подруга порекомендовала психотерапевта. Конкретно - доктора Кугеля, как прекрасного специалиста и хорошего человека. И вообще...
  Пока я говорила, Валентин рассматривал пылинки на своём столе. Их было немного - две или три штуки.
  - У меня особая специфика, - заметил доктор, когда я закончила петь ему дифирамбы.
  - Боюсь, что я, - румянец выступил на моих щеках, - именно по вашей специфике.
  Он погладил карандашом усы, сказал, что лучше бы записаться на приём, оформить карточку и бумаги. Сделать, как заведено в его практике.
  - Лечение, естественно, проходит анонимно, - он поднял на меня свои красивые мудрые глаза. - Даже я не знаю настоящих имён пациентов.
  - Секретарь уже ушла, - сказала я с лёгким нажимом. - А мне очень нужна помощь.
  - Это правда, - кивнул он. - Я говорю о секретаре. Она ушла. - Валентин всё ещё сомневался. - И вы хотите...
  - Хочу! - инициативно согласилась я. - Очень!
  Он сложил кончики пальцев, задумался и предложил начать с теста Люшера.
  - Это несложное задание. Вам нужно выбирать цвета.
  На столе он разложил разноцветные квадратики, попросил выбрать самый приятный. Когда я сделала выбор, доктор убрал этот квадратик, и предложил выбрать опять. Так продолжалось, пока на столе остался только один квадрат - жёлтый. Я не люблю этот цвет.
  Было легко и даже приятно. Я имею в виду, приятно быть пациенткой психотерапевта. Это совсем несложно: нужно немного (вернее много) фантазии, чуть экспрессии и дать волю тараканам в голове. "Э-гей, ребятишки! - обратилась я мысленно к насекомым. - Сегодня ваш день, веселитесь!"
  После Люшера мы перешли к Роршаху. Этот тест оказался значительно сложнее и неприятнее. Чёрные кляксы невольно возвращали меня, то к умершей старухе, то к кровавому Ивану Грозному. От пятен кружилась голова, казалось, не я управляю своими ответами, а кто-то посторонний. Это было мучительно.
  "Что если напрямик заговорить о старухе? - подумала я. - Спросить кто она?"
  После тестов, Валентин попросил рассказать о себе. Внимательно слушал, кивал, делал в тетради пометки. Я считала, что дело у меня на мази, что я безоговорочно стала пациенткой, когда он поднял голову и объявил, что со мною полный порядок:
  - Вы меня обманываете, Анна. У вас отменная фантазия, вы многое себе воображаете - живёте в своём радужном мире, - он улыбнулся, - кроме того, вы легко поддаётесь внушению, но это всё. Никаких психических отклонений.
  Доктор захлопнул тетрадь, а я задохнулась от возмущения. Я понимаю, когда меня упрекают во лжи, если я кого-то обманула. Но называть меня вруньей, когда я говорю чистую правду? Это слишком.
  Тогда я рассказала о "длинном" доме и о беседе со старухой.
  - Какое это отношение имеет ко мне? - сухо осведомился доктор. - Я здесь при чём?
  Пришлось рассказать шпионскую историю о пакете с продуктами, о старухе и о соседке - независимой свидетельнице, - которая утверждает, что старушка дала дуба. Причём уже давно.
  - Чепуха. Я ни с кем не встречался. Был в том доме из профессионального интереса. В этом бараке работала психиатрическая лечебница... вернее психиатрическое отделение. - Валентин нахмурился, припоминая. На лбу проявилась морщина. - Очень давно, в прошлом веке. Потом была молельня, потом несчастный дом отдали под квартиры. - Валентин сделал паузу, словно давая мне прочувствовать историю. - В лечебнице работал Выготский, знаете такого? Нет? Ну откуда вам знать этого терапевта... В этом печальном доме родилась и умерла, в своё время, теория хирургического врачевания психических заболеваний. Мне хотелось понять магию того времени, впитать его ауру. Я осматривал двери, касался пальцами стен, искал...
  Валентин попытался жестом объяснить, что именно он искал. Не получилось. Тогда он глубоко вздохнул, испросил разрешения закурить. Большим пальцем выщелкнул из пачки сигарету, одну для себя, вторую мне.
  ...Мы стояли по разные стороны окна. Он и я. Он казался добрым отрешённым брошенным на произвол судьбы волшебником. "Нельзя бросать мужчину одного, - размышляла я. - Он тоскует, теряет веру в себя и, наконец, погибает без женщины. Тёрка совсем его позабросила и это большая ошибка".
  Где-то далеко за городом умирало солнце. Оно полыхало, стараясь чтобы уход надолго остался в памяти людей. Тень соседнего строения незаметно наползла, заслонив от нас белый свет, и только кудрявая макушка тополя ещё касалась багрового зарева. В комнате было тихо и серо; огоньки сигарет боролись с этой серостью, заведомо зная, что битва проиграна.
  - Мне ничего не известно о старухе, - нарушил тишину Валентин. - И мне неприятно, что вы за мной следили. Зачем вы это делали?
  Я задумалась, как ему ответить.
  Дало в том, что передо мной появилась ещё одна проблема (помимо разведывательного задания). Мне необходимо было выяснить, сошла ли я с ума? Вернее так: кто из нас сошел с ума? Я или Валентин? А может мы оба? Только по-разному?
  На стороне Валентина выступала соседка. На моей - пакет с продуктами. "Соседка, конечно, весомее", - с грустью подумала я, но решила, что сдаваться пока рано.
  "Что если ему вместо старухи видится... например, роскошная молодайка? С русыми волосами и бюстом пятого размера? Он приходит к этой наложнице, чтобы заниматься..." - Тьфу, тьфу, тьфу! Привидится же такое! Я несколько опешила от собственных фантазий. Валентин был прав - иногда меня "заносит".
  "Стоп! Попридержи коней, подруга! Главный вопрос была ли бабка или нет? - начала с начала. Пыталась рассуждать. - Если не было, то сбрендила ты. В смысле, я. Ты видела призрака и беседовала с ним. И это пичалька. Однако если бабка была, то пускай Валя принимает её за кого угодно! Хоть за английскую королеву, это его проблема! Некоторые, я знаю, предпочитают пикантные связи".
  Внешне проблему можно было считать... нет, не решённой - обозначенной. И успокоения это не приносило.
  Решив, что загадка слишком сложна - я психиатрию не изучала, - решила идти ва-банк. Рассказала о Тёрке: "В смысле, о вашей жене, Тересе". И о своём задании: "Приглядывать за вами, Валентин".
  Почему я заложила подругу? Сложно сказать. В этот момент план ещё не сложился. Я просто подумала, что став двойным агентом я ничего не потеряю. Но что-то, возможно, приобрету.
  Он молчал. Сигарета догорела до фильтра - столбик пепла висел непотревоженный, - Валентин смотрел сквозь меня. Однако он не дремал, и не провалился в прострацию, он напряженно думал. Иногда по лицу пробегала тень, Валентин хмурился, немного сдвигая брови. Я чувствовала себя неуютно, как студент-первокурсник случайно попавший в лабораторию известного профессора. Я выждала ещё минуту и подала голос:
  - Сходим в ресторан, а? Потанцуем?
  Он вздрогнул, уронил окурок и негромко чертыхнулся.
  - Давайте, для начала, разберёмся с вашими видениями.
  - Давайте, - я покорно согласилась. - В ресторане?
  - Нет, у меня дома.
  Валентин стал собирать портфель, сложил тетради, книгу, несколько файлов с документами. Я ждала, что он объяснит, как будет происходить предстоящая со мной "разборка". Он объяснил. Оказалось всё просто: Тёрка и Валентин живут в старинном особняке:
  - Дом старый, с историей. Во время революции красные устроили там... в общем... потом и белые... многих казнили. Посекли шашками, повесили. Жуткая была бойня, некоторых даже топили. Проводили экзекуции. - Валя развёл руки в стороны, мол, такое было время, ничего не попишешь. - Когда мы купили этот дом, большую часть тонкой энергии я освободил... было трудно, много пришлось работать, вычищать... но я справился. Оставил только несколько призраков. Для экспериментов.
  "Матерь божья! - испугалась я, - этого мне ещё не хватало! Он хочет проверить, увижу ли я их домашнего призрака! Жуть! А что делать, если я, действительно, увижу?"
  Однако отказываться было поздно.
  Пока мы ехали, Валентин молчал, и только подъезжая к особняку, разлепил губы:
  - Прошу не сообщать Тересе о том, что вы мне открылись.
  - Хотела просить о том же, - я кивнула. - И давайте перейдём на "ты", - предложила. - И будем придерживаться первоначальной легенды: мы познакомились, заинтересовались, решили узнать друг друга поближе. Были в ресторане, болтали-танцевали. - Он, в свою очередь, кивнул. - И ещё. По легенде вы... то есть ты, Валя, не знаешь, что мы с Тересой подруги.
  Он открыл дверцу, чтобы выйти из машины, я удержала. Притянула за рукав и поцеловала долгим затяжным поцелуем. Он сопротивлялся только мгновение, думаю больше для проформы - целоваться я умею.
  - Зачем это? - спросил, тяжело дыша.
  - Для конспирации. Всё должно выглядеть натурально. Иначе Тёрка нас раскусит.
  
  Опустились сумерки. В скудных уличных огнях дом казался огромной тёмной глыбой, будто бы скульптор-атлант взял в руки гигантское тесало, и огранил торчащую из земли скалу - ту, что первой попалась под руки. Возможно, виною такому мрачному представлению стали мои взвинченные нервы, а быть может что-то ещё, например предчувствие. Я не очень-то верю в потусторонние силы (опуская сегодняшнее приключение), но доверяю своему шестому чувству.
  Приглядевшись, я рассмотрела аллею, ажурный мостик (небольшой декоративный, через воображаемый ручей), лужайку с гравийными тропинками, остеклённую теплицу - видимо зимний сад, - теплица примыкала торцом к дому.
  - Пойдёмте внутрь? - Валентин стоял рядом и ждал, пока я насмотрюсь на барские хоромы.
  - Пожалуй. - Я задержалась ещё на мгновение. - Мило здесь у вас.
  - Очень.
  Валентин представил меня, как свою знакомую Анну Еллоу. Сделал это как-то вскользь, так что слова "клиника" и "пациентка" почти ускользнули. Получилось, что я знакомая не по работе, а по интересу.
  - Вместо фамилий я использую цвета, - объяснил он. - Это удобно. Цвет - замечательно характеризует душевное состояние.
  Компания собралась довольно оживлённая. Не могу сказать, что она подлежала разбору практикующего психиатра, но Фрейда бы точно заинтересовала. Тереса - хозяйка дома, она же моя школьная подруга, она же моя работодательница. Александр Ковач - секретарь Тёрки, тот самый молодой "олень". (Он же Хосе при Кармен. Это сравнение мне понравилось.) Валентин - муж хозяйки, мой лечащий врач и моё задание. Я - ваша покорная слуга, молодая интересная женщина с подозрением на лёгкое психическое расстройство.
  Поблизости ещё существовали садовник, повар и пара горничных - о них я узнала позднее, по мере выхода этих персонажей на сцену нашего маленького семейного театра.
  - Дорогая, ты не будешь против, если я покажу Анне дом? - осведомился Валентин.
  - Вовсе нет, дорогой. Только не задерживайтесь слишком долго. Я буду скучать. Сегодня мне одиноко... - уголки рта опустились. - Как у поэта: и скучно, и грустно, и некому лапу подать...
  Ковач принёс бокалы с вином, сказал, что ужин скоро будет готов, и это белое сухое послужит аперитивом.
  - Ничего, что я выбрал сам? - Ковач тряхнул гривой. - А? Валя?
  Валентин промычал что-то невразумительное в стиле, выбрал и выбрал, что теперь поделаешь? Не сливать же в бутылку. Или такая интерпретация: в этом доме нет плохого вина и выбор совсем несложен, даже школьник бы справился. Завершил мычание Валентин вопросом, в котором я услышала укор:
  - Разве у вас плохой аппетит?
  - Замечательный, - ответил Ковач. - Но мне нужна энергия. Приходится много работать. Работаю...работаю... - он хохотнул и хлопнул себя по животу. - Часто тружусь сверхурочно.
  "Что за намёки?" - возмутилась я, однако ничего не сказала. "В каждой избушке свои погремушки. Может здесь так принято? Шведская семья. Нормальная шведская семья... Или шведская, это когда две жены?" Я не очень разбираюсь в нюансах нетрадиционных семей.
  Валентин повел меня на экскурсию, показал подвал (тот самый, кровавый) и погреба.
  Рассказывал про пытки и казни, показывал стальные кольца, вделанные в стену, ржавые цепи и желоба, прорубленные в камнях пола "чтобы смывать кровь".
  От вина я захмелела, на душе стало спокойно и беззаботно: "Ну желоба, ну кровь. Когда это было? Тысячу лет назад. У всего есть срок давности, даже у безобразий. Этот поезд ушел, и рельсы давно разобрали". Я вглядывалась в пыльные чумные углы и почти с восторгом ожидала, когда появится он - последний экспериментальный призрак этого дома. (Или правильнее называть его "призрак терапевтический"? Интересно, как он называется на латыни? Призракус терапевтус?) Это напоминало игру в Индиану Джонса.
  Из маленького оконца под потолком тянулся лучик бледно-пыльного света, и он казался магическим, нереальным... просто невозможным: луч света в тёмном царстве. Я подошла ближе, чтобы разобраться. Выглянула в оконце: поблизости стоял фонарь, "кусочек" его пучка попадал в оконце. Только и всего.
  - Влюблённые стояли под фонарным столбом, - вполголоса произнесла я, вспоминая любовный роман. - Под жёлто-лимонным лампионом... - В романе действие происходило на побережье тёплого моря. Был пирс, убегающий от пляжа к закату, белый песок, одинокий рыбак (колоритный старик с бородой и собакой), ряд фонарей от пирса до отеля, и была пара молодых влюблённых: он и она. Он, кажется, принц, она -пастушка... Или наоборот? Она пастушка он принц? В доме Тёрки обстановка была прозаичнее и проще, но не без очарования. - Свидание под фонарём, в подвале полном призраков, что может быть волнительнее?
  - Что? - переспросил Валентин.
  Повторять я не стала. Вместо этого, прижала его к стеллажу с пыльными банками и мы ещё раз поцеловались.
  Как рождается любовь? На этот вопрос любят давать ответы поэты и сантехники. Поэты при этом употребляют выражения возвышенные, поэтические (согласно призванию). Сантехники выражаются кратко и ёмко, можно сказать, глубоко. Но и первые, и вторые неправы, ибо любовь - это таинство. А таинство невозможно описать словами.
  Иногда любовь зажигается от одного взгляда. Мимолётного и ничего незначащего, как былинка одуванчика. Иногда любовь требует длительного скандала (схватки, драки), чтобы защитный панцирь дал трещину, и два сердца - обливаясь кровью, и терзая друг друга, - соединились навеки.
  Мне потребовалось побеседовать с усопшей старушкой, стать пациенткой психотерапевта, спуститься в мрачный подвал и поцеловаться у пыльного стеллажа, чтобы почувствовать в животе маленькую пташку - она трепещется и бьётся, как огонёк любви. "Милый, милый Валя..."
  Краем глаза я заметила тень и мгновенно отстранилась. За стеной бряцнула цепь, банка из-под краски упала со стеллажа и откатилась к стене. Пока катилась, она негромко (а потому чертовски зловеще) позвякивала на выбоинах. Будто кто-то сжимал её стальными пальцами до сочного хруста.
  - Стой смирно, - прошептал Валентин. - Не шевелись, и он уйдёт.
  Минуту я стояла без малейшего движения, лишь только вглядываясь в глухую темноту и слушая, как кровь колотится в висках. Потом осторожно спросила, кто это был? Кто приходил?
  - Комиссар Красной армии. Фамилию не знаю... не нашел в архивах. Знаю только, что ему вырвали глазные яблоки.
  Я спросила откуда он это знает? Валентин ответил, что это видно. Нужно только присмотреться внимательнее.
  В коленях моих возникала противная слабость, от хмельной весёлости ни осталось и следа. "Вот тебе и погремушки... в избушке".
  Какое-то время стояли молча, наконец, Валентин шепнул, что можно идти.
  - Он не вернётся.
  К тому моменту я немного успокоилась и подумала, что, может быть нет смысла драматизировать? Что это мог быть ветер - в подвалах гуляют сквозняки. Пробежал по комнатам шальной ветерок (благо щелей здесь предостаточно) и... всё. Много ли надо моей обострённой фантазии?
  
  Подали ужин. Мальчики расселись за столом вперемешку с девочками. Повар приготовил рыбу - что-то из "благородных" пород. Он гордо снял крышку с фарфорового блюда и обрисовал ею в воздухе полукруг: "Вуаля!" Тёрка по-королевски склонила голову, Ковач с аппетитом заложил салфетку, Валя беззвучно зааплодировал, а я натянуто улыбнулась. Не все разделяют восторг перед рыбой.
  Говорили мало. Валентин вяло пикировался с Ковачем на спортивные темы. Спорили кажется о... теннисе. Не могу сказать точно, во всяком случае, в игре присутствовал мяч. Мы с Тёркой украдкой переглядывались. Она пыталась взглядом спросить: "Ну как?" Я отвечала: "Дела идут! Всё более-менее!"
  После ужина Тёрка села за фортепиано, мы расположились в креслах - в доме была музыкальная комната. Тереса играла быстрые и трудные пассажи. Полагаю, ценность этой музыки заключалась именно в её трудности. Исполнитель не старался передать слушателю душевное волнение автора, он побеждал и преодолевал ноты. Тёрка вколачивала сильными пальцами клавиши, и каждое мгновение я боялась, что дерево треснет, порвутся струны и клавиши провалятся вглубь инструмента. Удовольствия я не получила.
  После концерта мужчины отправились в бильярдную. Я погуляла по дому, обнаружила несколько весьма недурных картин: портрет пузатого мещанина и несколько пейзажей. От нечего делать поискала в пейзаже призраков. Действовала по методе Валентина: расфокусировала взгляд, смотрела за полотно. В этот раз ничего не получалось.
  Переговорила с Тёркой в её рабочей комнате. Она была недовольна, что я форсировала события. "Нужно было покрутиться вокруг него, увлечь. Куда ты торопилась? В шею тебя гнали? Мужики, ты знаешь, не ценят то, что получено легко, а ты сама прыгнула на его крючок".
  "Крючок", - мысленно повторила я и подумала, что нужно бы оговорить границы дозволенного.
  - Насколько далеко... - я пошевелила пальцами, будто подманивала кошку. - Я могу... Или насколько близко...
  Она меня поняла. Сказала, что разок можно.
  - Знаешь, как говорят: первый раз не ...рас. Не будем считать это изменой. - Она нагнулась и понюхала мою шею. Спросила какими духами я пользуюсь. - Если это поможет делу, дай ему. - И через паузу бросила: - Оплачу отдельно.
  Я кивнула, хотела сказать, что дополнительных денег не нужно (меня уколола её развязность, и хотелось колоться в ответ). Потом я сообразила, что "кто платит, тот и заказывает музыку. И нечего кочевряжиться".
  - Придержу этот козырь на крайний случай, - я скромно потупила глазки. - Постараюсь справиться без него.
  - Ладно, мать, не сердись. Я не хотела тебя обидеть. От этого Вальки у меня голова кругом идёт. Расслабься. Сегодня можно.
  Потом мы втроём играли в карты. Тёрка сказала, что утомилась, и попросила её не беспокоить.
  Около полуночи Ковач решил, что пора ехать домой - он мало выпил и теперь стал "трезв, как стёклышко". Валентин засуетился, предложил остаться на ночь, сказал, что нам будет удобно в гостевом домике: "Там хорошо, легко дышится. Я сам порою..." - он не закончил фразу, и я не узнала, что же он делает порою в гостевом домике. Перебил Ковач, сказав, что предпочитает спать в своей постели. Мне тоже не хотелось ночевать в гостях. "Хоть в основном доме, хоть в гостевом". Не могу предположить почему. В смысле из-за чего сильнее: из-за близости работодателя или из-за присутствия призраков. Я спросила, сможет ли Ковач меня подвезти, он согласился.
  
  Кошмар начался следующим днём.
  Я как раз варила кофе и обдумывала планы на ближайшую перспективу. Ситуация усложнилась (если не сказать запуталась), требовалось чётко разобраться с кем и как я буду себя вести. Мне не хотелось быть с Валентином откровенной до конца. Кое-что нужно было сохранить в тайне. С Тёркой то же самое - ей не следовало знать всех подробностей. Они их и не узнает.
  Я обжарила тосты, посыпала их тёртым сыром и собиралась съесть, когда в дверь позвонили. На пороге стоял пожилой сильно помятый мужчина в отвратительно пошитом пальто. С утра у меня было паршивое настроение, и я сообщила об этом мужчине. (Не о настроении, естественно, а о пальто.)
  Мужчина поднял кустистые брови и сказал, что пальто почти как новое. Его перелицевали в прошлом году. Или в позапрошлом.
  - Это сделал мой знакомый портной. Он уверил, что этот коверкот можно носить ещё двадцать лет!
  - Опустите ваш коверкот в помойку, - посоветовала я, - полейте бензином и подожгите.
  - Но тогда это получится хулиганство, - эмоционально возразил гость.
  - А носить эту мерзость не хулиганство? - контратаковала я. На кухне что-то упало и покатилось по столу. Я усугубила "приговор": - Хотя вы правы, это не хулиганство. Носить такое одеяние - это бандитизм!
  Он вздохнул и примирительно поднял руки: "Сдаюсь!", потом вынул из кармана красную книжечку с золотым тиснением, сообщил (сделав на лице печальную мину), что Тереса Ивановна Руис была убита. Вчера вечером. Во столько-то часов. Иных подробностей он открыть не имеет права, пока идёт следствие.
  Помятый гость оказался следователем.
  - Сикорский моя фамилия. - Он пошарил глазами по прихожей, скользнул дальше в комнату, отыскивая что-то непонятное. - Могу я задать вопросы?
  Мысли мои перепутались, будто кто-то взял ложку и перемешал мозги. "Тёрка? Убита? Вчера? Как? Кем? Как такое возможно? Мы же были там! Все вместе!"
  - Вы будете спрашивать вопросы, - промямлила я, - а я буду отвечать ответы.
  Следователь понимающе кивнул, снял шляпу и прижал к груди. Голова его была наполовину седа. От шляпы на лбу осталась полоска - розовый неровный рубец. Из памяти моментально всплыл рассказ Валентина о замученном комиссаре. О снятом скальпе и вырезанных глазах.
  Следователь Сикорский прошел на кухню, опустился на табурет, выразительно посмотрел на чашку кофе. Я поняла намёк. Налила в турку воды, поставила на огонь.
  "Что же теперь будет? - постепенно приходя в себя, пыталась упорядочить мысли. - И как теперь поступить с моим заданием? Продолжать? Фу ты чёрт, какой смысл продолжать? Если заказчица убита. Нужно ли рассказать о нём следователю?" Решила, что мои рабочие отношения его не касаются.
  - Вы не могли бы в двух словах описать свои связи с убитой. Вы были дружны?
  "В двух словах... в двух словах... в дух словах сложно. Впрочем... если урезать марш, как просил кот Бегемот, пожалуй, можно и в двух".
  Я рассказала, что мы подруги, что встретились после долгой разлуки, поболтали. Она пригласила меня домой, на бокал вина. Зачем? Ясное дело, чтобы похвастаться. Рядовой случай, обычные женские штучки. Увидеть в глазах подруги зависть - это дорогого стоит. Рассказала, как мы провели вечер, о чём говорили и как расстались.
  - Получается, - следователь делал пометки в маленьком блокнотике, - Тереса Руис вас не проводила? Она не спустилась в холл?
  - Нет, она попросила её не беспокоить.
  - Как она это сделала?
  Щёки мои покрылись румянцем.
  - Передала через меня. Мы беседовали в её рабочей комнате...
  - Кабинете?
  - Да, в кабинете. Она сказала, что устала и ляжет спать немедленно. Попросила меня извиниться за неё, и пожелала приятного вечера.
  - И после этого вы её не видели? - спросил следователь, я согласно кивнула. - В котором часу произошел разговор?
  Нахмурившись, я попыталась вспомнить: - Что-то около десяти.
  Следователь закрыл блокнот, перетянул его резиночкой. Эта деталь меня... рассмешила. Вернее, она безоговорочно бы меня рассмешила, столкнись мы при других обстоятельствах. Блокнот выглядел почти таким же старым, как и его хозяин. Уголки затрепались и облезли, обложка из коричневой превратилась в серую. Чтобы этот "волшебный папирус" не раскрылся в кармане и - не дай Бог! - из него не выпали ценные "бумажечки и записочки", Сикорский перетягивал его резинкой - вульгарной банковской резинкой зелёного цвета.
  Мы допили кофе; я посмотрела в окно. Следователь не торопился уходить. Пауза становилась тягучей и липкой, как патока. Я почувствовала в себе набухающее раздражение и заговорила про занятость и нехватку времени, Сикорский немедленно встал и протянул руку - он отличался сообразительностью. Попросил не уезжать из города, поскольку: "Вам нужно будет зайти в полицию, оформить протокол". Я нахмурилась, и он поспешил успокоить:
  - Это не займёт много времени, уверяю вас! Я тоже очень спешу! - он состроил гримасу, в которой угадывалась улыбка. - Я выхожу на пенсию.
  В коридоре он с сожалением посмотрел на пальто, ещё раз (с призрачной надеждою) спросил, что я о нём думаю: "Быть может, есть шанс?"
  - Сжечь! - твёрдо уверила я.
  - Послушайте... - Сикорский опять остановился.
  До двери оставался всего один шаг. Я представила, как смачно захлопну за ним дверь. Мысленно вздохнула и подумала, что от некоторых гостей очень трудно избавиться: "Прицепился, как лишай до пионерки".
  Однако озвученное предложение ошарашило меня и заинтриговало.
  - Вы не могли бы мне помочь разобраться с этим делом?
  Он взялся за пуговку на моей рубашке и повертел её. Я аккуратно высвободилась и спросила, какого рода помощь ему требуется?
  - Не лично мне, - поправил Сикорский. - Следствию. Но и мне тоже.
  Он попросил ассистировать: "Помощник или напарник... что-то в этом стиле". Сказал, что я знакома с фигурантами дела: с убитой, с её мужем, "С этим... как его... с Ковачем". Сказал, что я вхожа в дом и вдвоём мы разберёмся скорее.
  - Разве вам не полагается напарник? - удивилась я.
  - Полагается, - согласился следователь. - Но сейчас такое время... самый разгар, сезон, так сказать... кхе-кхе... уголовная активность возросла, людей не хватает. А я выхожу на пенсию. - Он сложил губы трубочкой, пытаясь сделать красиво. Получилось похоже на куриную гузку.
  - При чём здесь пенсия? - спросила я.
  - Шеф сказал, что отпустит меня после окончания дела. - Он заглянул мне в глаза. - Притом я заметил, когда рядом со следователем молодая красивая девушка, люди становятся откровеннее. Охотнее делятся информацией. Оно и понятно: приятнее говорить с девушкой, чем с пожилым мужчиной в... подозрительном пальто.
  - Вы коварны, - щёки мои чуть порозовели. Подумала, что мужик он не простой, и... согласилась.
  Не подумайте, что лесть вскружила мне голову - это не так. Просто, я решила честно отработать аванс, полученный от Тёрки: "Отработаю денежки, и выйду на свободу с чистой совестью".
  И ещё один момент: я становилась тройным агентом, а это круто.
  
  Сикорский позвонил на следующий день и попросил меня приехать в дом убитой. Меня покоробило это слово, я ещё не привыкла, что Тереса мертва.
  Мы часто употребляем в повседневной жизни слова "смерть", "убийство". Грозим в сердцах: "Я убью тебя!" или желаем: "Чтоб ты издох!" Но, когда человек умирает - внезапно, окончательно, будто стёртый гигантским безжалостным ластиком - выясняется, что мы не готовы к потере. Не готовы понять и принять образовавшуюся пустоту.
  - Сможете? - прорвался сквозь мои мысли следователь. - Или прислать машину?
  - Смогу, - ответила я.
  
  Пальто он перекинул через руку (подозревая в этом элегантность), однако это остался всё то же омерзительный "коверкот". С извиняющимися нотками, Сикорский поведал, что уже позвонил Шнеерсону: "Это мой портной. Он лучший в своём деле, я вас уверяю! - Сикорский сделал рукой жест, похожий на джедайский, будто хотел передать мне часть своей уверенности в мастерстве портного. - Мы договорились о встрече, и... он подберёт фасон и материал... это совсем не просто - пошить новое пальто. Это не щелкануть пальцами перед носом, как фокусник". Слово "пальцами" он произнёс с акцентом на вторую "а". Получилось смешно, я улыбнулась и ответила, что эти заморочки из прошлого века:
  - Шнеерсон, сантиметр, булавки - это пережитки прошлого. Преданья старины глубокой... - Кто это написал? Пушкин? Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой, в толпе могучих сыновей, с друзьями, в гриднице высокой Владимир-солнце пировал... Ах, да, у Лукоморья - дуб зелёный. - В наше время это происходит элементарно. В бутике. В любом тэцэ, вам подберут кэжуал пальто без малейшего труда. И без привлечения Шнеерсона.
  Он раскрыл блокнот и на отдельной страничке совершил пометку. Записал: "кэжуал". Спросил значение слова, уточнил, что такое "тэцэ" и оба понятия "занёс в протокол". Я заглянула через плечо, разглядела на страничке термины "вай-фай", "пати" и "комбидресс". Он вдруг показался мне ужасно милым (этот следователь) добрым и мягким пенсионером (без пяти минут). "Вот получит отставку, уедет в деревню. Станет клубнику выращивать и хвастаться перед соседями своими гигантскими патиссонами".
  Сикорский сказал, что наверху на месте преступления работает следственная бригада: "Собирают улики, снимают отпечатки пальцев". Я сочувственно кивнула.
  - Мы не станем им мешать. Лучше побеседуем со свидетелями, - он взял меня за локоть и нежно повернул. - Не возражаете, Аня?
  - А разве есть свидетели? - изумилась я.
  - А почему бы им не быть? - вопросом ответил следователь. - Помните, как говорил Глеб Жеглов? Всегда есть человечек, который что-то видел, где-то слышал или о чём-то догадывается. Наша задача отыскать очевидца и расспросить, как следует. - Он ударил кулаком в раскрытую ладонь и улыбнулся одними глазами.
  По гравийной дорожке мы прошли вглубь сада. На ближайшей клумбе с левкоями (кажется, это были левкои) возился человек в синем, запачканном землёй комбинезоне. Судя по внешнему виду, это был садовник.
  Это был человек неопределённого возраста, с маленькими глазами-щёлочками и квадратным подбородком. Телосложение он имел тщедушное, и потому тяжелый ирландский подбородок казался прилепленным к лицу по ошибке. Говорил он неохотно, кратко, проглатывая бОльшую часть слов и произнося вслух только "ключевые знаки". Я заметила, что так говорят люди, значительную часть жизни проводящие в одиночестве - штрихами. Краткими пометками "для себя".
  Перед каждой фразой он потирал руки. Ладони у него были шершавые и широкие, как лопаты. "Крот, - окрестила я. - Подслеповатый крот в соломенной шляпе". Мне показалось, нечто подобное подумал и Сикорский.
  - А я (знаю)? - Крот-садовник стянул перчатки, сложил вместе и завернул. - (Понятия) не имею! - Я мысленно достраивала фразы до удобоваримых пределов. - Всем (управляла) хозяйка. Где (посадить) цветы, где (если это необходимо) расширить (клумбу), (когда) подстригать туи (и какую придать им) форму, (нужно ли устроить) пруд или водопад. Малю-ю-сенький! - он показал руками размеры водопада, как рыбак показывает размеры пойманной рыбы.
  Подёрнул плечом, словно конь, отгоняющий слепня, и замолчал. Сикорский спросил о Валентине.
  - Валентин? - Садовник удивился, будто его спросили о спутнике Сатурна. - Я (видел его всего) пару раз. Когда (нанимался) на работу и... - садовник поскрёб пальцами щетину, - в прошлом году. Мы (ездили) за саженцами (в питомник), хозяйка (попросила Валентина) помочь.
  - Понимаю, - откликнулся Сикорский.
  Он наклонился и понюхал цветок. Поведал, что у одного из его приятелей аллергия на цветочную пыльцу, и он (приятель) едва не погиб, оказавшись весною у реки: "Как раз цвели ивы и вербы". В противоположность молчаливому кроту, Сикорский бывал исключительно словоохотлив. Вспышки многословия настигали его время от времени и заставляли забыть о работе. Впрочем, они казались вполне очаровательными и вписывались в образ старика-добряка.
  - В день убийства вы, чем занимались? Заметили что-нибудь подозрительное? Необычное? Странное?
  Садовник ответил моментально, не тратя на воспоминания даже секунды времени. Сказал, что в день убийства вскапывал грядки и ничего не видел и не слышал.
  - Тяжело (было, я) устал, как собака. В такие дни, хоть с пушки стреляй - не замечу. - Последнюю фразу он проговорил полностью, чем вызвал мой восторг.
  Сикорский разочарованно кивнул, снял с рукава приставшую соломинку; я подумала, что мы напрасно потеряли время, лучше бы допросили Ковача. Лично я подозревала именно его. У него был мотив - ревность, была (и есть) физическая возможность - не каждый справится с Тересой Руис.
  - А вот (на следующий) день... - продолжил садовник.
  - Что? - хором спросили мы. - Что случилось на следующий день?
  Садовник вынул из кармана тряпицу, развернул её на ладони, откидывая поочерёдно уголки, и показал нам...
  От удивления я опешила:
  - Этот кулон был на Тересе! - пролепетала, невольно протягивая руку. - Точно! Я хорошо его запомнила. Он был на шее хозяйки в тот вечер!
  Крупный алый рубин плюс россыпь бриллиантов - мелкие блескучие камушки изящно подчёркивали тревожную красоту заглавного рубина. Я бы сказала, яхонт томился в своей божественной красоте. "Он ею болел, подумала я, - пока не стал поводом для убийства. Тогда он напился крови. - В это мгновение, я не сомневалась, что Тересу убили именно из-за кулона. - Алое стало багровым... Бедная Тереса, погибнуть из-за безделушки... очень дорогой, но всё же безделушки..."
  - Нет-нет, - возразил Сикорский, сжимая мою руку. - Едва ли такое возможно. Впрочем... не станем торопиться с выводами. - Следователь повернулся к садовнику и попросил, откуда у него взялась эта вещица? - Расскажите подробно, мой друг!
  В скупых словах и длинных паузах, садовник рассказал, что утром следующего дня он удобрял саженцы: "В оранжерее и на клумбах". Для этого зачерпывал из бочки удобрение, разводил его водой и поливал получившимся раствором "Под корень, чтобы на листву не попало, иначе можно сжечь", - произошло ещё одно словестное извержение.
  - Обычное (дело), я (поступаю так) регулярно. - Уши садовника порозовели, он поднял шляпу и пригладил "лопатой" волосы. - Вдруг лейка забилась. (Я её) скрутил, (заглянул) внутрь, а там... оно.
  - Вы хотите сказать, что кулон был в бочке с... с гумусом. - Сикорский оглянулся в поисках бочки. - А вы его ведром зачерпнули?
  Садовник ответил по-солдатски "Так точно!" и показал нам бочку. Она стояла метрах в пятидесяти от дома, сбоку от навеса. Мы подошли ближе, заглянули внутрь, в тёмное бурлящее чрево. Содержимое пахло... специфически.
  - И как оно туда попало? - спросила я.
  - А я (знаю)? - ответил садовник.
  Прежняя пара (следователь плюс я) развалилась, я, по-девичьи непоследовательно, переметнулась в стан к садовнику. Мы вдвоём смотрели на Сикорского, как парочка терьеров на хозяйку. Терьеры в таком случае ждут лакомства, мы надеялись получить комментарии. Не скажу за садовника, но я ожидала мудрых и глубоких выводов из обнаруженной улики: почему кулон оказался в бочке? Кто его туда поместил? С какой целью?
  Вместо ответов, Сикорский пространно заговорил о методиках сыска. Говорил долго и с энтузиазмом, и закончил монолог фразой, что пути Господни неисповедимы и только суд сможет поставить финальную точку в расследовании. Церковные термины Сикорский заменял менее понятными юридическими.
  Сказать честно, я была разочарована.
  На крыльце показался Валентин. Я помахала рукой, он ответил сдержанным кивком головы. В этом жесте была доля... как бы это сказать... доля конфуза. Он явно не ожидал меня увидеть и теперь извинялся за обстоятельства: дом полон чужих людей, жена убита и нет возможности поговорить искренно, по душам. Вместо этого, он должен принимать соболезнования, а я обязана их произносить.
  Я вдруг подумала, что совсем не умею произносить соболезнования... "А кто умеет? - задумалась. - В таких обстоятельствах любые слова лживы. Лучше искренно помолчать, чем прятаться за стеною слов. Прятать свои мысли... или свою пустоту".
  
  Когда я была ребёнком, в трёхэтажке, где мы жили, умерла старушка. Мы с Тёркой проникли в квартиру покойной - нам было жутко интересно. Причём именно в такой последовательности: сперва жутко, потом интересно. Я вообще заметила, что страх (мой личный страх) всегда вызывает у меня интерес. Будто какой-то миниатюрный человечек в мозгу просыпается, и начинает ковыряться: "А что тебя напугало, Анечка? Мне очень интересно! Давай-ка разберёмся!"
  В квартире было много народу - все толпились, чем-то были заняты, суетились. В воздухе стоял, как в предбаннике, дух-парок сдержанной скорбной деловитости. Я тогда не понимала механизма происходящего, и это только подстёгивало интерес. Получалось, чтобы одному попасть в царствие небесное, толпа провожающих должна была снарядить покойника в дорогу. Организовать поминки и чёрный траурный автобус - современный аналог Харона, - и ещё много чего... А тут мы крутимся под ногами - две смешливые девчушки.
  Мы глазели на голые желтые пятки старухи - это врезалось в память сильнее всего. Лица усопшей не было видно - гроб стоял слишком высоко. "Или это был не гроб?" Я запомнила только тень от скрюченного носа на крашеной эмалью стене и жёлтые пятки.
  Потом... потом Тёрка скорчила смешную физиономию и сложила руки на груди, как покойница. Мы прыснули в ладошки и стали давиться смехом. Кто-то из взрослых нас заметил и погнал веником прочь.
  
  Полицейская машина выглядывала из-за забора, как зверь, притаившийся в засаде. Старшина-водитель крутил ручку радиоприёмника, буднично перекатывал спичку из одного уголка рта в другой. "Вот уж кто привык к чужой скорби, - подумала я. - Профессионал. Однако и он утешить не умеет... да и не хочет".
  Сикорский заметил хозяина дома:
  - Валентин Сергеевич! Вы уделите нам пару минут? - возглас получился громкий и не к месту оптимистический.
  Я подумала, что Валентину сейчас тяжелее всех: "Тёрка была стервой - это вне сомнений, - но они долго прожили вместе, и это невозможно зачеркнуть одним движением".
  Почувствовав промашку, Сикорский долго сжимал Валину руку, осторожным жестом коснулся локтя, и, чуть слышно, попросил:
  - Вы держитесь, пожалуйста. Я понимаю, вам трудно... Мне нужна ваша помощь.
  Эта фраза сильно повлияла на Валентина: он поник, опустил плечи, глаза наполнились слезами. Будто маленький ребёнок, который дождался, что его пожалеют, и дал волю слезам.
  Кроме прочего (я говорю о боли, скорби и сострадании) оставался ещё один, совершенно прозаический вопрос: кто убийца?
  - Всё не так, как вы думаете, - сказал Валентин, взяв себя в руки. - Тут столько всего собралось. Знаете, линза увеличительного стекла собирает в пучок лучи. Здесь произошло нечто подобное. Пойдёмте в дом? Не уверен, что смогу предложить напитки... всё так перепуталось... но там мы сможем спокойно переговорить.
  Мы расположились в холле у дубового резного столика. Валентин собрал журналы, сложил их ровной стопочкой.
  - Вас, вероятно, интересует моё мнение касательно... происшествия?
  Сикорский ответил, что, конечно же, его интересует, и он готов внимательно выслушать.
  - Начать позвольте издалека. - Валентин потёр пальцами переносицу. - В тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году, в Америке, в Иллинойсе произошел любопытный случай. Девочка - её звали Луиза Антуанетта, - вдруг стала рассказывать интересные факты из жизни семьи. Рассказывала отцу, как тот был маленьким, как шалил и хулиганил, как спрятал за шкафом опасную бритву и был выпорот отцом (дедом Луизы). Словом девочка рассказывала такие факты, о которых не могла знать, по причине своего юного возраста. Примечательно ещё одно обстоятельство: в момент своих... э... откровений, назовём это так, Луиза говорила странным глухим тоном. Не своим - голосок у ребёнка был обычный девичий. Чаще всего эти откровения случались вечером, почти ночью. После них девочка засыпала, а наутро ничего не помнила.
  - Хотите сказать... - подал голос Сикорский.
  Валентин поднял ладони, призывая к терпению и продолжил:
  - Естественно, это поведение беспокоило близких. Луизу обследовал доктор, не нашел патологий и отклонений, прописал ребёнку успокоительные капли, посоветовал пить молоко и больше гулять.
  Визит пастора местной церкви тоже не помог.
  В конце концов, в одном из своих откровений, Луиза призналась, что она вовсе не Луиза, а Самюэль Гонц - дедушка Луизы. Иными словами, девочка превращалась в своего деда.
  - И что он хотел? - спросила я.
  - Кто?
  - Самюэль Гонц.
  - Этого выяснить не удалось, история окончилась печально. При жизни старик страдал припадками ярости, и эта черта передалась его внучке... - Валентин замолчал, обдумывая, стоит ли рассказывать подробности кровавого финала. - Хотя, вполне возможно, он привнёс эту особенность характера вместе со своими визитами.
  - Хотите сказать, старик вмещался в тело Луизы? - спросил Сикорский.
  - А как ещё это можно объяснить? - вопросом ответил Валентин.
  - Не понимаю, как это связано...
  - Одну минуточку, - перебил Валентин, - сейчас вы всё поймёте. В девятнадцатом веке, в Смоленской губернии зафиксирован любопытнейший случай. Умерла Мария Любшина, крестьянка помещика Любшина-Заволжского... вторую фамилию он получил от жены, - пояснил Валентин. - Девица считалась дворовой работницей и занималась обслуживанием барыни. Умерла Мария Любшина посредством... - Я автоматически отметила это магическое словосочетание "умерла посредством". Получалось, что смерть явилась как бы продолжением жизни, одной из его возможных частей. - Посредством несчастного случая, - продолжил Валентин. - Помещик собирался на охоту, обстреливал новое ружьё. Делал это в сарае. Пуля попала в щель между брёвнами и вышла на улицу, - пальцем Валентин сделал жест, как бы прокалывая воздух. - На свою беду, мимо сарая бежала девица Мария. Пуля пробила лёгкое и задела сердце. Мгновенная смерть... или почти мгновенная.
  Кладбищенский обряд был совершен обычным порядком. Девицу отпели в церкви, похоронили, устроили поминки и на сороковой день проводили душу на небо. Девушка была молодая безгрешная, никто не сомневался, что она окажется в Царствии небесном.
  Но, в барском доме стали происходить странные вещи. В сумерках кто-то ходил по дому, гремел посудой, разбрасывал вещи. Псарь Тимофей видел в сумерках неясную тень девушки, и под присягой подтвердил, что это была Мария. Похожие образы видели в зеркале, что висело в людской комнате.
  Призрак до такой степени затерроризировал домочадцев, что синод принял решение вскрыть могилу, и повторно провести обряд отпевания.
  - Разве такое допускается?
  - В редких случаях, - подтвердил Валентин. - В качестве исключения.
  - Это помогло?
  - Помогло. Более того, в могиле был обнаружен пропавший костяной гребень. Он принадлежал барыне.
  - Случайное совпадение, - предположил Сикорский. - Гребень попал в могилу во время похорон.
  - Исключено. Барыня пользовалась им уже после похорон. И этому есть масса свидетелей.
  - Что вы хотите сказать? Призрак взял гребень и унёс в могилу?
  - Вы можете дать другое объяснение?
  Я заметила, что на сложные вопросы Валентин предпочитает отвечать своим вопросом. Своего рода принцип айкидо: отвечая вопросом, он вынуждает противника задумываться над ответом.
  - Вы обещали мне найти убийцу, господин следователь. Однако боюсь, вы не в силах выполнить обещание.
  - Почему?
  - Тересу убил призрак.
  На некоторое время повисла пауза. Сикорский едва заметно жевал губами, Валентин смотрел в окно, я любовалась его профилем. У него замечательный профиль: лоб-нос-губы-подбородок - всё имеет верную пропорцию. А что такое верная пропорция? Это гармония. Нос оканчивается не острым пиком, и не бульбой (как у Городничего), а плавной окружностью. И подбородок не выдаётся вперёд - я этого не люблю, - а гармонично заключает лицо. Не было спешки: Природа продумала внешность Валентина, и не торопясь выполнила, как хороший скульптор.
  Следователь расспросил, где Валентин был в ТОТ вечер, попросил, по возможности, припомнить детали по минутам. На мгновение я испугалась, что Валя расскажет про наши отношения, но этого не произошло. "Доктор не обязан извещать о своих контактах с пациенткой, а я - пациентка", - от этой мысли стало уютно, будто маленькая лодочка попала под защиту огромного военного корабля. Это так приятно - вручить себя в чьи-то добрые, сильные руки.
  Валя рассказал, как мы приехали, как ходил по дому, как ужинали - в общем, ничего нового. Рассказал о своём разговоре с женой - этого я не знала.
  - Во сколько произошла беседа? - уточнил Сикорский.
  - Примерно, - Валентин задумался, - в половине десятого. Если память мне не изменяет.
  Сикорский выразил надежду, что память у подозреваемого крепкая. Я возмутилась, с чего вдруг Валентин стал подозреваемым? На что получила резонный ответ, что все присутствующие в доме лица - подозреваемые.
  - И свидетели, - Сикорский изобразил руками полусферу, демонстрируя выражение "как повернуть".
  Я нахохлилась в ответ на такое недоверие, Валентин лишь тихо улыбнулся.
  В холл спустилась невыразительная полицейская личность (невыразительным в ней было всё от макушки до пят: и внешность, и одежда, и причёска, и голос, и даже выражение этого голоса). Я назвала этого типуса "Чехов наоборот". Помните, Антон Павлович настаивал, что в человеке всё должно быть прекрасно? В этом случае, всё прекрасное развернулось на сто восемьдесят градусов и превратилось в серость. Личность сообщила, что следственная бригада свою работу на месте преступления закончила. Отчёты будут готовы позднее: "В порядке живой очереди".
  Я подумала, что это удивительная сторона сыщицкой работы - покойников обслуживают в порядке живой очереди: "А что ему? - пел Высоцкий о покойнике. - От него не убудет, вот у живущих закалка не та..."
  Валентин осведомился, есть ли к нему ещё вопросы? Получив отрицательный ответ, отправился сделать распоряжения.
  Я спросила Сикорского, что теперь? Какие дальнейшие действия?
  - Необходимо побеседовать с Ковачем. Он важный свидетель.
  - О! Нет! - Воскликнула я. - Только не сегодня!
  Признаться, я сильно утомилась. Чувствовала себя разбитой и... опустошённой. Сикорский вёл допросы тактично, стараясь избегать личностных тем, и всё же это получилось ничем иным, как копанием в грязном белье. "Быть может, бельё не такое уж грязное, - думала я, - и всё одно это людские тайны... сокровенное, то, что не должно обсуждаться".
  - Хорошо! - смилостивился Сикорский. - Я вас отпускаю до завтра. Мне нужно осмотреться на месте преступления лично. Отчёты экспертов это одно, а личное понимание - совсем другое. - Я кивнула, следователя это воодушевило: - Знаете Аня, большая доля преступлений раскрывается именно после осмотра места их совершения. Да-да, не удивляйтесь. Крупные преступники предпочитают просторные помещения, залы или открытый воздух, личности зажатые и недалёкие тяготеют к камерным преступлениям...
  - Вы смеётесь? - спросила я.
  - Только отчасти, - ответил следователь.
  
  Вечер прошел тихо, без каких либо происшествий, в тихих семейных радостях. А что вы думаете? Если моя семья состоит из одного - пока! - человека, то я не имею право на семейный ужин? Я приготовила куриную грудку под белым соусом, открыла бутылку вина, зажгла свечу. Мне казалось это символичным - одна зажжённая свеча. Не спрашивайте, в каком именно смысле - во многих.
  После ужина посмотрела фильм, сходила в душ, перед сном почитала, приняла таблетку (забыла сказать, её мне дал Валентин, перед расставанием, сказал, что это мягкое успокоительное средство, и обещал, что я буду спать сном младенца).
  Сосед сверху уронил что-то на пол, мне показалось, что выстрелила пушка. Я подскочила. "Чтоб тебя!.." - чертыхнулась и поплелась на кухню выпить воды. Половицы приятно холодили ступни.
  ...За окном, над колокольней монастыря у золочёного креста висела луна. Светилась сегодня не обычным своим мутно-белым светом, но оттенок имела алый, тревожный. От этого кровавого отблеска облака не казались воздушными и бестелесными, напротив, они производили впечатление разодранной безжалостным палачом плоти. Ветер тронул верхушки деревьев, и это движение только усилило впечатление: истерзанный кусок мяса пошевелился в предсмертном (или уже в посмертном, судорожном) порыве.
  "Не так... ох не так дело затевалось! - пришла мысль, и горечью обожгла душу. - Не такой должна была быть Ливонская война... сколько потерь, сколько впустую загубленных жизней... двадцать лет... - рука невольно сжалась в кулак, - двадцать лет мучений!"
  Захотелось вина. Много, чтоб смыть с души печаль. Царь опустил в обеденную винную чашу кубок, зачерпнул небрежно - вино побежало по кубку, по руке, обагряя камзол, на пол - чёрт с ним! - лишь бы легче стало.
  Когда воевода Глинский с ханом Шиг-Алеем вступили в Ливонские земли, всё казалось простым и понятным: вот она - Европа, только шаг ступить, только пальцем пошевелить. Сорок тысяч воинов вели за собой воеводы... "Да что там Европа! - Царь повторно погрузил кубок в тёмную жидкость. - Моря! Выход к морям появлялся у Руси! Душа ликовала: дайте мне выход к Балтийскому морю, и тогда я сам себе Европа! Я! Иван Четвёртый!"
  Двадцать лет прошло! Двадцать лет войны! И что? Михайло Глинский - предатель! корыстолюбец мерзкий! - из похода возвратяся своих грабить начал. Псковские деревни палить... "Собака! Зря я ему ноздри не вырвал! - царь задохнулся от гнева. - Следовало проучить!"
  Сколько предательств! Сколько измен! Крымский хан Девлет Гирей кровью клялся в союзе с Московией, обещал десять тысяч воинов. И что? Где они? Предал! Отвернулся!
  Магнус, принц датский, должен был стать хозяином Ливонского королевства, и где он теперь? Сюзерену своему изменил, со Стефаном Баторием тайно связался. Псков осаждает, смерд.
  "Воздуху! Воздуху не хватает!" - Царь вышел в коридор; тускло мерцала у дверей лампада.
  Из алькова, как дух бестелесный, вспорхнула фигура советчика. "Много теперь этой дряни в палатах развелось, - успел подумать царь. - Словно плесень на паршивом сыре". И ещё подумал, что плохой это признак: Как только дела портятся, каждый берётся советовать.
  Фигура в чёрном клобуке, изгибаясь всем телом и приплясывая от нетерпения зашептала: "Великий государь, беду великую чувствую! Не от шведов и не от ливонцев змея приползла. Из родных чертогов. Сын твой! - с придыханием выплюнул имя, словно срыгнул: - Иван!"
  - Что Иван? - брезгливо отворотился царь. - Коли знаешь, говори, а коли не знаешь, навечно замолкнешь, паскуда.
  - Иван, боярами наушничан, великий государь! По Москве слух прошел, будто войско он своё собирает. Хочет к Пскову выступить. Твои, государь, переговоры похерить...
  От таких вестей разлилась по внутренностям желчь. "Откуда эта гнида может знать?" - царь окинул взглядом фигуру надоумника: "Скользкий, будто маслом вымазан", наложил на физиономию советчика ладонь:
  - Сгинь, гунявое семя! - Оттолкнул, что было сил. - Без тебя тошно.
  Вырвался на вольный воздух, вздохнул полной грудью, возвёл очи к небу - заволокло небо, ни зги не видно. "Что ели не врёт наушник? Что если, правда, Иван смуту затеял? - Перстень на правой руке (подарок первой любимой супруги Анастасии) сдавил палец - признак предательства явственный. - Легковерен, Ивашка, молод ещё. Учиться ему надо... опосля меня ему государством править..."
  В зале скрипнула дверь - царь прислушался. "Почему темно? - голос сына, Ивана. - Подать огня!"
  И ещё голоса. Опочивальник вякнул, словно коту на хвост наступили, и бас глубокий мягкий - голос Годунова: "Неудачное время, Иван! - Годунов урезонивал. - После бы поговорить". "Медлить невозможно! - Иван горячился. - Ныне!"
  Царь вернулся в палату, омыл руки.
  - Великий князь! - подал голос Иван.
  "Горячится! - подумал царь. - Торопится! Разве так разговор начинают?"
  - Слышал я, ты к Пскову выступить хочешь... это правда?
  - Не я хочу, но Русь-матушка требует! - Иван поклонился, вернул себе приличия, вспомнил уроки отцовские. - Немедля надлежит к Пскову большим войском выступить! Негоже отдавать супостату город, кровью наших людей политых...
  - Замолчи! - Изо всех сил сдерживался царь. - Меня послушай. Ты к Пскову выступишь, а что тогда с послами будет? Коих я для переговоров снарядил?
  Иван пожал плечами: - Должно полагать, казнят. Но это малая жертва, переемно большим потерям!
  - Большим потерям? - Царь опять подвинулся к вину. - Разве Псков это большие потери? - Царь голос унял, говорил спокойно, отечески: - Полоцк, Великие Луки, все наши города - всё вернётся, дай срок. Не об этом сейчас нужно думать! - воскликнул, не удержался. - Поляки с литовцами Рязанскую землю грабят, Смоленщина в огне, Сиверская волость в огне. Конники литовские Черниговщину разграбили. Перемирие! Перемирие нам сейчас нужно!
  - Хочешь Псков отдать? - зло спросил Иван. - Не бывать тому!
  - Ах ты, смерд! - царь занёс посох.
  Иван не закрылся и не отошел - открыто ожидал принять царственный гнев. На выручку младшему Ивану пришел Борис Годунов - выступил вперёд, закрыл собою.
  - Смилуйся, великий государь!
  - Милости просишь? - ничто так не раздражало Грозного, как воззвания к милости. - Сейчас ты почувствуешь на себе царскую милость!
  Посох взлетел и опустился на глупого заступника... Годунов закрывал голову, подставлял руки и плечи - царь в звериной ярости избивал глупого холопа.
  - Без Пскова войны не выиграть! - кричал Иван из-за спины Годунова.
  - Да что ты понимаешь в войнах? Мальчишка! - Царь хрипел. В гневе своём он уже мало напоминал человека. - Думаешь, я потешиться хотел? Ревель взять и Нарву? В Балтийском море Русь нуждается!
  Не в силах сдерживать натиск, Годунов упал на колени, отполз к стене.
  Два Ивана стояли друг напротив друга, тяжело дыша, как два хищника.
  - Ватикан стремится на восток, землю Русскую очистить хочет для своих выкормышей. Поелику я войну начал!
  Услышанное было настолько невероятным, что Иван опустил руки. "Он обезумел! - мелькнула догадка. - Царь сошел с ума!"
  - О чём ты говоришь? - по устам Ивана-сына змеилась улыбка.
  Царь вскинул посох и ткнул им Ивана, словно стараясь этим жестом - наполненным силой и верой в своей правоте, - передать часть веры и силы.
  На мгновение повисла пауза, будто Господь нажал невидимую кнопку и остановил время, позволяя участникам трагедии осознать её ужас.
  С дьявольской точностью кончик посоха попал Ивану в висок, пробил кость, войдя в мозг на добрый вершок. Иван рухнул, как подкошенный. Когда его голова коснулась ковра, он был уже мёртв.
  - Сын мой! - вопль пробежал по палатам, разнося недобрую весть. - О! Мой сын!
  Царь схватил Ивана за голову, прижал к груди.
  
  Сумрак помещения меня не смутил, и я совсем не удивилась, что на мне мужская одежда - чёрный бархатный халат, напоминающий монашескую власяницу. Я сжимала в руках голову мёртвого Ивана, но для меня это был вовсе не чужой царский сын. Всё моё сознание вопило, что это МОЙ сын, и что это я только что его убила.
  Изразцовая печь в углу, ковёр, перевёрнутый сундук (его опрокинули в драке), персидская диковинная подушка...
  Как это часто бывает во сне, сознание моё разделилось: одна часть - переполняемая горем, - оставалась в теле убийцы, вторая бродила по комнате, осматриваясь и пытаясь разгадать секрет.
  Драпировка на стенах в крупную клетку... я смутно помнила эти клетки... "Откуда?" Кажется такие были в келье старухи. Портрет на стене. Широкоплечий мужчина в шубе. Смотрит открыто и прямо.
  Воздух в комнате стал гуще и холоднее. Я посмотрела на свои руки - кровь на них исчезла. Иван вдруг ожил, отодвинулся от меня, и я обнаружила, что это совсем не Иван. Это Тёрка. Она потянулась ко мне, и слабым голосом (фактически беззвучно), спросила:
  - За что ты меня?
  В ужасе я отпрянула, споткнулась о брошенный посох и едва не упала.
  - Это не я! - вопль застрял в горле. - Это не я!
  Мир вокруг завертелся. Больно ударило в бок, да так, что из глаз посыпались искры. Халат на правом боку моментально увлажнился - пятно расползалось по ткани и липло к телу.
  В этот миг - хвала небесам! - я проснулась. Точнее сказать, выпала из кошмара.
  Я лежала на полу, рядом с кроватью. Видимо в пылу "младенческого сна", что обещал мне Валя, я рухнула на пол. Ещё никогда в жизни я так не радовалась падению! "Господи! - под правым боком лежал стакан, это он отшиб мне бок и намочил халат. - Приснится же такое".
  И ещё я подумала, что если милый спокойный сон оказался таким псевдоисторическим кошмаром, то, что будет, если Валентин даст мне "настоящий" препарат?
  "Башню сорвёт", - поняла я и отправилась на кухню варить кофе. Пытаться заснуть я более не планировала.
  
  На следующий день мы (я и Сикорский) встречались с Ковачем.
  Было ясное чистое утро, какие случаются после проливного ночного дождя. Солнце светило легко и ласково, будто боялось испортить своим энергичным вмешательством земное благолепие.
  На тёмных мраморных столиках лежали белые кружевные салфетки, напоминая ромашки в поле: "На разомлевшей от солнца ещё стыдливо-голой весенней земле..." - настроение у меня было в высшей степени лирическое. Не могу сказать почему. Быть может, я зря ругала Валентина. Ночной кошмар прошел сквозь меня, и унёс из души всё тёмное и злое. Как знать?
  Ах, да, забыла сказать: мы встретились с Ковачем в кафе, на летней открытой веранде. Три круглых (как я уже сказала) столика притулились к углу каменного дома. Когда-то здесь обитал купец Еремеев с челядью, ныне же устроили едальню (на "парадной" выходящей на улицу половине). Тыльную сторону занимал магазин поношенных вещей из Европы. "Вот так и вся наша жизнь, - размышляла я. Ветерок приносил тонкий специфический запах. - Яркий фасад и наполнение секонд-хенд".
  Девушка-официантка улыбнулась, и сказала, что через четверть часа будут круассаны. "Свежайшие!" - она подняла указательный пальчик и помахала им в воздухе.
  - Признаться, - заговорил Сикорский, когда официантка упорхнула, - я неловко чувствую себя на таких открытых пространствах.
  Впереди, за поворотом начиналась площадь, и её часть - с памятником Ленину и городской библиотекой - лежала перед нами, как на ладони. Суетились люди, мчались машинки... отсюда, из-под старого каштана жизнь города казалось игрушечной. Ненастоящей.
  - Чего вдруг? - осведомился Ковач. На нём был замечательный костюм из толстого льна. Этот сорт называется равендук. Когда-то из него шили паруса, а теперь очень дорогие костюмы. - А я, напротив, опасаюсь замкнутых пространств. В особенности комнат с низкими потолками и решётками на окнах. - Он хохотнул. - Знаете, что такое клаустрофобия? Это когда заходишь в туалет, и ссышься от страха.
  Ковач громко расхохотался, я покраснела, Сикорский заметил, что это неприлично - рассказывать такие анекдоты при даме.
  - Да бросьте, Сикорский! - Ковач промокнул уголки глаз платком. В это мгновение он был похож на богатого мецената из прошлого века. "Или купца первой гильдии", - я невольно оглянулась на купеческий дом.
  - Здесь все свои, - продолжил Ковач. - Смерть Тересы Руис нас связала. Помните, как в песне поётся? Тайною нас связала, тайною нашей стала.
  - Музыка нас связала, - поправила я. - Тайной нашей стала.
  - Как дела в компании? - спросил Сикорский, чтобы сменить тему. - Как сотрудники отреагировали?
  - Сотрудникам в большинстве своём наплевать, им лишь бы зарплату платили, - ответил Ковач. - И вовремя её индексировали. А вот партнёры насторожились.
  - Почему?
  - В строительном бизнесе многое держится на доверии. И на имидже. - Ковач переставил пепельницу в центр салфетки, и от этого она ещё сильнее стала походить на ромашку. - Том самом имидже, который, по сравнению с жаждой, ничто.
  Лицо Ковача стало серьёзным, и только в глубине глаз мелькали шальные бешеные искорки. Это сверкание меня... озадачило и насторожило. Будто Ковач знал какую-то тайну, которую не знаю я. "Или того хуже, - мелькнуло предположение. - Между нами сложилась какая-то тайна".
  Официантка принесла кофе, блюдо с круассанами и вазочку с малиновым вареньем. Ковач заложил за воротник салфетку. Он опускал круассан в варенье и только потом откусывал. "Люблю сладкое!" - признался.
  "Да уж, - подумала я. - На сладкое ты падок. Хосе".
  - Давайте вернёмся к делу, - предложил Ковач. - Мы ведь не затем собрались, чтобы молебен устраивать. Ангелам ангельское, а нам, землянам, земное. У вас уже есть подозреваемый?
  - Подозреваемых предостаточно, - ответил следователь. - Но не об этом мы станем говорить. Я вас прошу подробно, буквально поминутно восстановить хронологию событий того вечера. Анна будет вам помогать, - Сикорский посмотрел на меня щенячьими круглыми глазами.
  - Как вам будет угодно, - согласился Ковач. - Из офиса я уехал первым, примерно в четверть восьмого.
  - А разве вы ехали... - влезла я, - не вместе?
  Сикорский недовольно надул губы, и я поняла, что напрасно поторопилась.
  - Нет, - ответил Ковач. - В тот вечер королева была не в духе и слуги её раздражали. - Ковач смахнул с плеча пылинку и этот жест мне показался символическим: "Все мы прах, который рано или поздно будет отринут". - Я уехал в четверть восьмого. По пути заехал на почту, по личным делам. - Ковач прищурился припоминая. - Проторчал там довольно долго...
  - Сколько?
  - Сложно сказать... не менее получаса. После этого поехал в Сабадель. Дорога была свободна, и я домчался моментально. Минут... пятнадцать, не больше.
  - Куда вы поехали? - переспросил следователь.
  - А... вы не знаете, - ухмыльнулся Ковач. - Сабадель - это город в Испании. Оттуда был родом её отец, насколько я могу догадываться. Тереса так называла дом. - Ковач кинул на мостовую кусочек круассана, внимательный голубь подошел и стал клевать. Я поняла, что птица здесь регулярно столуется. - Ностальгия, если хотите. Тоска по земле предков и прочее...
  Сикорский кивнул, демонстрируя, что разделяет это чувство. Спросил, кто из нас раньше приехал: "В... Сабадель?"
  - Я, - уверенно ответил Ковач. - Тереса поставила машину в гараж, а других автомобилей ещё не было.
  - Всё верно, - подтвердила я. - Мы приехали позже.
  - Я переоделся, - продолжил рассказ Ковач, - и спустился в погреб выбрать вино. Должны были подать рыбу, и я выбрал белое. Сухой рислинг... кажется.
  Ковач вопросительно посмотрел на следователя, будто ища в нём одобрения своему выбору, тот жестом попросил продолжать. Сикорский распахнул блокнотик и делал пометки - маленькие крючки и закорючки, напоминающие иероглифы. Только цифры оставались в этой "клинописи" цифрами.
  - Мы поужинали, - пожал плечами Ковач, подтверждая очевидное действо. - Послу...
  - Погодите, - перебил Сикорский. - Припомните, во сколько вы сели за стол и во сколько закончили.
  - Примерно... - Ковач посмотрел на меня, ища поддержки. - В половине девятого начали...
  - Не "примерно", а совершенно точно, - подтвердила я. - Пробили часы.
  - О-о-о! - изумился Ковач. - У тебя тонкий слух. Часы стоят в сигарной комнате.
  Следователь навострил уши, и задал следующий вопрос, так, что маленькая бестактность Ковача (он обратился ко мне на "ты") осталась без ответа.
  - А кто в доме курит? - спросил Сикорский.
  - Никто.
  - Тогда зачем курительная комната?
  - Чтобы она была, - Ковач поправил волосы и сделал на лице томное выражение: "Какой ты непонятливый, дружок!" - Так заведено, в приличных домах должна быть сигарная комната.
  - Понимаю, - согласился следователь. - Продолжайте, пожалуйста.
  - Ужин продлился минут сорок-пятьдесят, не больше. Мне не хотелось задерживаться, а потому я почти не пил, и почти не задирал Валю.
  "Ого! - мысленно отметила я. - Какое откровенное признание!"
  - Потом мы слушали музыку... не долго, минут пятнадцать...
  - С этого момента максимально подробно, - призвал следователь. - Кого видели, с кем говорили, и делайте привязку ко времени.
  Тон голоса следователя изменился. Он не стал жёстче, а, скорее, пронырливее.
  - Мы сгоняли с Валентином партию на бильярде, начали вторую. Мне позвонили. Валентин тактично вышел из комнаты, дабы не присутствовать при разговоре - звонок был личным. Говорил я минут восемь или около того... может быть дольше. Если это важно, я просмотрю журнал вызовов. Валентин куда-то запропастился. От нечего делать, я поиграл с Ньянкупонгом. Это такой африканский божок, Валя привёз его из западной Африки.
  - А как с ним можно поиграть? - удивилась я. - Как с куклой, что ли?
  Ковач снисходительно возложил на моё плечо ладонь, я, экономным отточенным жестом, стряхнула её.
  - Это своеобразная статуэтка для гаданий. Она пересказывает будущее. Во всяком случае, африканцы в это верят.
  - И как это происходит?
  - Нужно вложить палец в отверстие, и повернуть. По выражению лица Ньянкупонга обученный гадатель может предсказать, что вас ждёт в будущем.
  - Выражение лица меняется? - изумился Сикорский. - Когда вы всовываете палец в рот? Там есть какой-то механизм? Я думал, она деревянная.
  - Сколько вопросов! - буркнул Ковач. - Вы, что? поклонник африканской мифологии?
  - Немного... - следователь смутился. - А впрочем, вы правы. К следствию это не имеет отношения.
  - Отчего? Я отвечу. Фигурка деревянная - всё верно, сложных механизмов в ней нет; но голова и туловище разделены на несколько частей. Части эти очень точно подогнаны друг к другу, так что стыков практически не заметно. - Сикорский кивнул, что понимает. - Когда вы поворачиваете палец, части смещаются, и выражение лица Ньянкупонга меняется. К слову, я не сказал, что палец нужно вкладывать в рот.
  - А куда? - спросила я и покраснела от предположения.
  - Ты угадала, Аня. Дело в том, что божок обладает своеобразным... - Ковач задумался, - полиморфизмом. Он явно мужчина: имеет развитую мускулатуру, поросль на лице, пенис... При этом, отверстие, в которое нужно вложить палец, напоминает...
  - Не будем об этом, - попросил Сикорский.
  - Нет-нет! - воскликнул Ковач. - Я не стану шокировать вас анатомическими подробностями. Тем паче, что резчик по дереву обозначил их весьма скупо. Я просто хочу рассказать об африканской мифологии. Вход в загробный мир у африканцев - это пещера.
  - Что вы хотите этим сказать?
  - Ничего. Просто констатирую факт. Всякая пещера, яма, разлом... трещина - есть путь в мир духов. Отсюда африканцы делают интересный вывод, что женщина ближе к потустороннему миру, нежели мужчина. Она несёт в себе канал...
  - Вернёмся к расследованию, - опять перебил Сикорский.
  - Хорошо, - согласился Ковач. - Как скажете. Когда вернулся Валя, он был весь какой-то... взвинченный. Вздёрнутый. Проиграл мне несколько партий всухую, и я предложил поиграть на деньги. Обычно это его возбуждает.
  - В каком смысле?
  - Он делался собраннее, злее. Играет сосредоточено. Деньги для него замечательный стимул.
  - Понимаю.
  - В этот раз подначка не сработала, Валя делать ставки отказался, и начал городить чушь про своих любимых призраков. Я вспылил, сказал, что он рохля и тюфяк, и направился в кабинет Тересы, дабы откланяться. Вечер перестал быть томным и светским, и мне захотелось плюхнуться в родимую постельку, - Ковач чуть ёрничал, - и уснуть, сном праведника, как можно скорее.
  "Главное не употреблять при этом Валиных таблеток!"
  Сикорский сверился с записями, сказал, что по его сведеньям Ковач встретил в коридоре меня.
  - Верно, - подтвердил Ковач, - переговорить с Тересой я не смог. У дверей кабинета меня встретила вот эта милая девушка, и объявила, что королева утомлена и просит её не беспокоить.
  - Верно. Далее.
  - Через четверть часа я повторил попытку. Подошел к двери и... - Ковач щитком приложил ладонь к уху, как делают, когда подслушивают через стену, - прислушался. Тереса была на месте, но с кем-то беседовала по телефону. Голос её был... - он пошевелил пальцами, подбирая слово. - Напряженный. Мне не хотелось попасть под горячую руку, а потому я спустился в гостиную. Решил покинуть дом без долгих проводов.
  Сикорский кивнул и, сверяясь с записями, пересказал мою редакцию прощания: Валя, я и Ковач пожали друг другу руки, затем я и Ковач покинули Сабадель, Валя - остался.
  - Всё верно, - подтвердил Ковач и попросил немного ускориться. Посмотрел на часы. - Офисный планктон волнуется, и мне лучше быть на рабочем месте, дабы избежать путча. - Он хохотнул, и в глазах опять запрыгали бесовские искры.
  "Да уж, - подумала я. - У такого оленя все путчисты будут моментально расстреляны. На месте".
  Сикорский сказал, что вопросов у него больше нет, и протянул ладонь для рукопожатия. Меня это добродушие насторожило: "Не хочет спугнуть зверя, - сообразила я. - Опытный охотник".
  Из всех возможных подозреваемых, я, по-прежнему, ставила, на Ковача. У него был мотив, время. "Наконец, физическая сила".
  На поднос официантке Ковач бросил мятую купюру и быстрым шагом удалился. Мы с Сикорским остались за столиком. Следователь о чём-то думал, и я решила бросить "пробный шар".
  - Думаете, это он? Он видел Тересу последним. Живой.
  - Да? - удивился Сикорский. - Из чего такие выводы?
  - Это по ЕГО словам, он не входил в кабинет. Он ЯКОБЫ слышал разговор и не вошел.
  - Ах, вот оно что, - он изогнул губы в улыбке. - Понимаю.
  Я выразительно нахмурилась и сжала кулаки. Жест означал вопрос: "Когда будем брать мерзавца?"
  - Когда отыщем мотив, - ответил следователь. - Вся криминалистика, в сущности, сводится к поиску заинтересованных лиц. Поэтому труднее всего расследовать преступления, в которых заказчик и исполнитель разные люди.
  "Вот так вот! - изумилась я. - Неужели кто-то "заказал" Тересу?"
  
  Остаток дня я посвятила уборке в доме. Есть такое поверье, что, когда покойника отнесли на кладбище, жилище следует вымыть. Как следует вычистить.
  Тересу убили не в моём доме, но я почувствовала страстное желание вымыть мою квартирку. Своего рода, акт прощания... А если быть честнее, просто хотелось занять себя. Безделье меня убивает.
  
  Через пару дней от Сикорского пришла весть - прилетел почтовый голубь и принёс в клювике записку: "Милостивая государыня! Императорский вызнавальщик имеет честь пригласить вас на встречу в замке Сабадель! Вам надлежит облачиться в траурный (но подчёркивающий достоинства) наряд и явиться в таком-то часу, дабы..." - дальше я заленилась придумывать.
  Шучу. Просто зазвонил телефон, я подняла трубку, и голос Сикорского спросил меня о планах на завтрашний день. Я задумалась на полминуты и даже зашуршала журналом, делая вид, что листаю ежедневник. Ответила, что готова отменить все дела ради этой встречи.
  - В шесть! Ровно в шесть! - по киношному ответил Сикорский.
  Я долго вспоминала, откуда эта фраза, и с трудом опознала в ней цитату из "Бриллиантовой руки".
  
  В воздухе витала атмосфера приподнятой... приподнятой настороженности - пожалуй так лучше всего можно охарактеризовать обстановку, которую я обнаружила в Сабаделе на следующий день.
  У парадного, как метрдотель в английском клубе, дежурил старшина в новом отглаженном кителе. Кивнул, поднёс руку к козырьку и только потом широко распахнул дверь. Всё это он проделал с таким выражением на лице, будто я была почётным представителем палаты лордов и меня с нетерпением ожидают. Я не стала отрицать своего высокого положения, чопорно склонила голову, сложила бантиком губы и только после этого вошла.
  Валентин, напротив, выглядел помятым и уставшим. Сказал, что плохо спит последние ночи, что чувствует себя разбитым: "Ощущаю себя так, будто вагоны разгружаю! И это происходит каждую ночь!" Я сочувственно пожала ему руку и осторожно поцеловала в щёку. Не нужно, чтобы о наших чувствах кто-то догадывался.
  В зале, кроме меня и Вали, находились: следователь Сикорский (что естественно), вполне ожидаемо присутствовал Ковач (главный подозреваемый), крот-садовник (в прежнем запачканном комбинезоне), повар (чем обусловлено его присутствие не могу сказать) и пожилая дама в шляпке с вуалью. Даму эту я заметила не сразу - она притихла в углу в глубоком кресле. Эдакая маленькая серая (впрочем, уже седая) мышка. Сумочку она держала в поджатых лапках и беспрестанно стреляла глазками-бусинками. Не хочу сказать, что дама мне не понравилась, скорее, вызвала недоумение: "Кто она? Зачем она здесь?"
  Сикорский выступил в центр зала и попросил гостей усаживаться: "Занимайте места, господа!"
  - Мы что в театре? - недовольно спросил Ковач.
  - В некотором роде! - с энтузиазмом подхватил Сикорский. - Я должен вам признаться господа, что это моё последнее дело. Да-да, истинно так! Я выхожу на пенсию. Можете вообразить? Эта новость для меня радостная и печальная одновременно. Радостная потому, что меня ждут дома двое замечательных сорванцов - это мои внуки. Ребята просто золото, это я вам сообщаю утвердительно...
  "Потекло из старика! - подумала я. - Ну пускай пощебечет. Хоть кто-то от этого разбирательства получит удовлетворение". И подивилась своему прагматизму.
  - ...А печальная потому, - продолжал Сикорский, - что я привык ходить на службу. Звучит парадоксально, но факт! Старый конь сам шею под хомут подставляет. Это ваша поговорка, русская. Сам-то я, как вы могли заметить, еврей.
  Старшина у дверей выразительно хмыкнул (это "метрдотель", он переместился из парадного в зал), и Сикорский тряхнул головой. "Действительно, - подумала я, - старый конь". Следователь признался, что бывает многословен и просил прерывать его, если слова не относятся к делу.
  - Зачем мы здесь? - ещё раз спросил Ковач.
  - Как я уже сообщил, это моё последнее дело, и я хочу закончить его побыстрее. - Он снял с блокнота резиночку и положил в карман. - Я спросил себя: "Самуил, зачем разводить канитель? Ты торопишься, они нервничают. Они тоже люди, и у них есть нервы! Зачем их расчёсывать? Почему бы не устроить людям приятное?"
  Сикорский обвёл присутствующих взглядом, ища поддержки своим словам. Первым откликнулся Валентин:
  - Господа! - он откашлялся, прочищая горло. - Повод для этой встречи, бесспорно, печальный... и даже трагический. И в нашей русской традиции... - Он развёл ладони в стороны, будто держал каравай или чашу. - В нашей традиции будет проводить Тересу в лучший мир. Помянуть, так сказать... Никто не станет возражать, если мы перейдём в столовую и поужинаем? Совершим, так сказать, поминальную трапезу.
  Следователь встрепенулся, и Валентин поспешил успокоить, сказал, что все "следственные мероприятия" можно будет провести за столом.
  - Пожалуй, вы правы, - согласился Сикорский. - Сидя мне будет удобнее. - На минуту он задумался, а потом произнёс: - Знаете, у евреев совсем не так прощаются с покойным. В наших понятиях смерть явление... как бы это сказать... утилитарное. Практическое. Пыль к пыли, прах к праху. Покойник - это труп, мёртвое тело, падаль. Его нужно поскорее закопать в землю, чтобы он не разлагался и не заражал окружающее пространство. Без малейшей патетики.
  Когда я был подростком, мне довелось быть на похоронах. В Перещепино (это маленький городок под Киевом) хоронили старого еврея. Кажется, он был моим родственником. Или родственником знакомых... Не знаю, почему отец взял меня на кладбище, - Сикорский поднял обе руки параллельно, потом развернул их ладонями кверху. Жест получился очень выразительным, мол, одному богу известны причины. - Зрелище, доложу я вам, получилось отвратительное.
  Из синагоги приехал служка в чёрном высоком цилиндре и стоптанных сандалиях, минуту или две он кричал над покойным молитву. Я даже сразу не сообразил, что это молитва. Потом тело положили на повозку, служка сел на козлы вместо возничего и хлестанул лошадь. Видимо он торопился - ехал быстро, понукал... слишком быстро для похоронной процессии. Провожающие (нас было немного, что-то около десяти человек) старались не отставать, но и не бежали. Это было бы странно - бежать на похоронах.
  Ещё мне запомнилась колченогая лошадёнка. Теперь, по прошествии многих лет, я думаю, она скорбела глубже многих провожающих.
  Тело стали обмывать, выдавливать экскременты. Этим занимались нищие старухи. Они громко перекрикивались, спорили, сквернословили. И крики и споры касались каких-то своих будничных дел. Вспыхнула перепалка, старухи едва не подрались из-за куска хозяйственного мыла.
  Когда тело опустили в могилу и засыпали землёй, я почувствовал облегчение, будто камень с меня свалился. Я помогал отцу нести носилки: до ямы тело полагалось нести на носилках. Отец шел впереди, я за ним. Справа от меня плёлся кладбищенский нищий, он всё время роптал, что нести трудно, что труп очень тяжелый, а могила далеко. Он требовал прибавки.
  Пока Сикорский рассказывал, в комнате происходило... этому сложно подобрать описание. Мне вдруг показалось, что посреди зала образовалась могильная яма - своеобразный провал, - и с каждым произнесённым словом он углубляется и расширяется. В конце концов, мы оказались прижаты к стене, и вглядывались вниз в бесконечную пропасть под нашими ногами.
  Ковач теребил кончик носа и смотрел на Сикорского, как на диковинное животное. Валентин хотел что-то сказать, открыл рот, но не нашел слов.
  Повисла неприятная пауза.
  - Однако, - продолжил следователь, дабы сгладить конфуз, - на одну свою четверть я русский, а потому уважаю христианские традиции. Мне нравится возвышенность вашего прощания. Торжественная неторопливость отпевания: "Придите! Дадим последнее целование!" Чистое поле, сочная трава, старое кладбище, жаворонок в небе и последний поцелуй. За ним - чернота могилы, небытие, черви и тлен. Я бы хотел, чтобы меня провожали по русскому обряду. - Сикорский поднял брови и пожевал губами. Вероятно прикинул, сколько ему осталось.
  На окнах в столовой висели мрачные сиреневые занавески. Радом с портретом Тересы стоял маленький гранёный стакан, прикрытый корочкой хлеба. Мне вдруг сделалось невыносимо тоскливо. Хотелось зарыдать в голос и убежать куда-нибудь к реке, туда, где быстрые холодные воды уносят с собою печаль, где Мир понятен и прост...
  На ужин подали кролика в сметанном соусе и тарталетки с грибной начинкой.
  Сикорский поднял руку, призывая его выслушать.
  - Прежде чем мы начнём трапезничать, позвольте я допрошу повара. Дабы снять с него подозрения.
  Следователь повернулся к полному опрятному коротышке и спросил, где тот находился в момент убийства.
  - Я не знаю в какой именно момент убили хозяйку, - сочные щёчки повара залились краской. - Однако могу сказать, что весь вечер пробыл в доме. Никуда не отлучался.
  - Точнее.
  - Горничная Лиза убрала со стола. - Повар поднял глаза к потолку и смотрел туда весьма сосредоточенно, будто на деревянных балках был отражён график того злополучного дня. - Я проверил тщательно ли она вымыла посуду... иногда она позволяет себе небрежности. Замариновал в уксусе лук, для завтрашнего дня... проверил свежесть зелени, положил в разморозку баранину и... всё.
  - Всё?
  - Да. Всё. Весь оставшийся вечер я играл в карты с Тимофеем в его комнате. Это наш сторож.
  - Понимаю, - одобрил следователь. - Полагаю, ни у кого не осталось вопросов к нашему уважаемому кухмистеру, и мы можем спокойно... - он налил водки, - поднять бокалы за упокой души Тересы Ивановны Руис.
  - Земля ей пухом! - отозвался Валентин.
  Некоторое время гости молчали. Я смотрела на жующие физиономии (временами пересекаясь взглядом с таинственной старушкой) и думала, что человек в своём основании - животное. "Как ни крути, а нужно есть, нужно спать и... и жить дальше. Хорошо про это сказал Луначарский: жизнь - основа..." Я попыталась точно припомнить цитату, но не смогла.
  - Так что вы хотели нам сообщить? - Ковач перебил мои мысли. Он обращался к следователю. - Вы нашли убийцу?
  - Пока нет. Одному мне трудно, господа. Но взявшись вместе, - он поднял указательный палец, - мы сможем распутать это преступление. Не сомневайтесь. Сегодня же. Сегодня же я сообщу, кто убийца!
  "О-о-о-о! - подумала я. - А мужика-то повело с одной рюмашки. Нельзя ему пить".
  Сикорский продолжал:
  - Сегодня вечером невиновные сядут в свои автомобили и разъедутся по домам. А виновные тоже сядут, но уже в нашу машину, чтобы поехать и сесть по-настоящему. Простите за каламбур.
  - В этом есть резон, - согласился Валентин. - Я говорю о совместных усилиях. Однако не рассчитывайте на скорую победу. Едва ли вы сможете задержать убийцу.
  Сикорский пролистал блокнот, отыскал нужную страницу.
  - Понимаю. Вы настаиваете, что убийство дело рук призрака?
  - У призрака нет рук. Это единая субстанция. Своего рода неделимая.
  - И он убил?
  - Вы сами убедитесь. - Валентин повёл плечами. Он вёл себя так, будто точно знал, как произошло убийство, и кто убил.
  "Что если ему удалось пообщаться с призраком? - с интересом подумала я. - И комиссар признался в убийстве... Зачтут ли такое признание в полиции? Едва ли".
  - Это преступление, - сказал Сикорский, - имеет две независимые части. Когда я это понял, всё остальное выстроилось само. Ну, практически само. Значительно легче. Убийца задумал преступление и морально к нему подготовился. Это первая часть. Однако само убийство произошло спонтанно, под давлением обстоятельств.
  - Каких обстоятельств, дорогой? - язвительно осведомился Ковач. - Какое давление? Я не чувствовал никакого давления. Напротив, вечер прошел непринуждённо, я бы сказал вяло. Даже Валя брюзжал меньше обычного.
  Сикорский оставил реплику без внимания и продолжил:
  - Первым делом, давайте пробежимся по фактам. Я утверждал и утверждаю, что факты - это главное. С ними глупо спорить, а нужно дружить. Восстанавливать из них действительность, и не гнуть под себя. В девяносто шестом, помню, я расследовал дело с коллегами из Харькова. Из овощного магазина умыкнули сто семьдесят пар импортных женских колготок. Да-да, не удивляйтесь, время было лихое, и директор овощного спекулировал колготками...
  Продолжить рассуждения Сикорский не успел, старшина хмыкнул (или чхнул? звук получился такой, будто в стакан с водой упала ягодка), следователь вернулся к своему блокноту. - Итак, факты: тело найдено в рабочем кабинете, на третьем этаже дома. Смерть наступила в результате проникающего ранения в область шеи. Удар нанесён куском зеркала. Зеркало находится тут же в кабинете, оно, соответственно, разбито. На зеркале обнаружен фрагмент тканого материала, из чего делаем вывод, что убийца был в перчатках.
  - Чушь! - перебил Ковач. - Кто теперь носит перчатки? Тепло!
  - Не суетитесь, мой друг! - попросил следователь, и прибавил: - До вас мы ещё доберёмся.
  Я усмотрела в этом обещании угрозу и сделала это не без удовольствия. Насколько я могу судить, Сикорский нарочно отвлекался (и отвлекал нас) на разные мелочи. Минуты и секунды, стрелки часов, отпечатки обуви - всё это должно было усыпить внимание Ковача. Чтобы он в конце утратил бдительность и проговорился.
  - Судя по характеру раны, - продолжал следователь, - Тереса не сопротивлялась и не ожидала нападения.
  - Или задремала, - предположила я. - Она ведь могла уснуть?
  - Могла, - согласился Сикорский. - Идём далее. С шеи убитой пропал кулон, стоимостью... тут наш эксперт засомневался, ему редко приходится работать с такими дорогими украшениями. Впрочем, точная стоимость нам не важна. Далее, окно в кабинете открыто. На подоконнике кровавый отпечаток обуви. Установлено, что это отпечаток кеды сорок второго размера. Судя по отпечатку, убийца влез по винограду, коим оплетена эта часть здания. Это же подтверждают сломанные ветви и показания садовника. - Сикорский посмотрел на "крота".
  Пока следователь "выстраивал диспозицию", Ковач внимательно слушал, машинально чертил на салфетке какие-то знаки. Теперь же, воспользовавшись паузой, произнёс:
  - Это не просто свидетель! - Ковач со скрипом развернул стул и зло посмотрел на садовника. - Он один из подозреваемых. Какой у вас размер обуви, товарищ? В кедах ведь удобно работать в оранжерее, разве нет?
  - Вообще-то нет, - садовник нахмурился и тоже смотрел враждебно. - У меня есть кеды, и они сорок второго размера. Но я надеваю их, когда работаю в саду, в сухую погоду. В оранжерее работаю в сапогах.
  - Вот видите? - сказал Ковач. - У него есть кеды сорок второго размера!
  - Это дополняет дело, - согласился Сикорский. - Почему вы раньше этого не сказали? Где теперь ваши кеды?
  - Теперь их нет, - ответил садовник. - Кто-то стащил. Обычно я оставляю грязную обувь у порога. На коврике. Кеды стояли там, а теперь пропали.
  - Понимаю. - Следователь сделал запись в блокноте и попросил разрешение продолжать.
  Признаюсь, в эту минуту мне захотелось улыбнуться. Я вдруг почувствовала себя героиней романа Агаты Кристи. Богатый дом, милые лица, убийство, добрый умный следователь, ужин на дорогой посуде... Я повернула вилку и рассмотрела клеймо завода: "Адамант. Серебро. 925 проба". С удовольствием бы перенеслась в Англию, в прошлый век... стала богатой и свободной дамой...
  - ...Сейф в кабинете убитой открыт, на верхней и нижней полках обнаружены векселя и ценные бумаги. В том числе и на предъявителя. Убийца их не тронул. На полу рядом с сейфом обнаружены остатки сгоревшей бумаги. Всё. - Сикорский оторвал глаза от записей, посмотрел на нас. - Это все, имеющиеся на данную минуту факты, дамы и господа. Какие будут соображения?
  - А чего тут соображать? - воскликнул Ковач. - Улики прямо указывают на убийцу. Где кеды? - спросил у садовника. - Признавайся!
  - Погодите-погодите! - Сикорский примирительно вскинул руки. - Если судить по одним только кедам, у нас половину страны нужно посадить. И совсем не в огородном смысле этого слова. Люди, это вам не томаты. Я озвучил факты, теперь давайте восстановим картину событий. Начать можно... - он задумался.
  - После ужина мы слушали музыку, - подсказала я. - В этот момент Тереса была гарантировано жива. Она терзала фортепиано.
  - Очень хорошо! - подхватил Сикорский. - Вы наслаждались музыкой...
  "Да уж, - подумала я. - То ещё наслаждение".
  - ...Потом мужчины играли на бильярде, а вы, Анна гуляли по дому, верно? В половине десятого муж, Валентин, поднялся в кабинет жены. Так? - Валентин кивнул.
  Далее Сикорский поморщился, как от попавшего в рот лимона, и выдал фразу о том, что муж и жена - одна сатана. Присутствующие посмотрели на него с удивлением.
  - А при чём здесь это? - спросил Валентин и нервно поправил салфетку. Я обратила внимание, что пальцы его дрожат. "Как у пропойцы".
  - Не могу сказать, что между вами произошло! - Сикорский поёрзал на стуле. - Не знаю и знать не хочу! Все эти семейные штучки, это такое болото... Оказаться между мужем и женой всё одно, что между молотом и наковальней - себе дороже. Милые бранятся, только тешатся.
  Был у меня в практике случай. Забавнейший, надо сказать, и как раз по теме. Семья. Пара: он и она. Жили, не тужили, соседи он их добром отзывались. Вдруг ссора. Конфликт. Жена пробивает мужу голову половником, представляете? Делает это без видимых, для посторонних, причин. Муж, правда, тоже не растерялся, схватил шило и жене глаз выткнул. Он скорняком работал, шило всегда имел под руками. И что вы думаете? Трагедия? Да! Драма? Нет! Через две недели помирились и жили после этого душа в душу. И умерли в один день... кажется. Так о чём это я?
  - Валентин вошел в кабинет жены, - подсказала я. Женское моё чутьё оказалось заинтриговано длинной прелюдией следователя.
  - Валентин вошел в кабинет жены и разбил там зеркало, - сказал Сикорский. - Да-да, не отпирайтесь, Валентин. Фрагмент ткани с зеркала, оказался от вашей полуперчатки для бильярда. Вы ведь её надевали?
  Валентин побледнел, но в целом держался молодцом. Сказал, что перчатку надевал и в кабинет жены входил.
  - Надеюсь, - он драматично взмахнул рукой, - вы не усматриваете в этом состава преступления?
  - В этом нет, но как быть с зеркалом? Вы его разбили?
  - Разбил! - холодно ответил Валентин. - Имел для этого причины. И право! Я хозяин этого дома. - Он уже справился с волнением и говорил расчётливо. - И я не понимаю, какое отношение мой поступок...
  Валентин не окончил фразу, лишь медленно обвёл гостей взором.
  - Не торопитесь, скоро всё станет ясно. Вы разбили зеркало - это факт, однако, когда вы вышли из комнаты, Тереса была жива. Об этом свидетельствуют показания Анны Савицкой. Я правильно говорю?
  Взгляды обратились ко мне, и я подтвердила свои показания. Сказала, что знала, кто разбил зеркало и почему. Мне поведала об этом Тереса.
  Она собиралась развестись с мужем. Моё задание было криком души - последним, можно сказать, крайним средством. Я оказалась бастионом, за которым стоял развод.
  Тереса устала от его... особенностей. У Валентина особая профессия и это её раздражало. История с зеркалами привела женщину в ярость (и я её понимаю!). Большинство зеркал Валентин убрал, а те, что остались - в спальне и в кабинете жены, - требовал занавесить. Когда вспыхнула ссора, Тереса сдёрнула занавесь, и Валентин ударил зеркало кулаком.
  - Зачем вы ворошите грязное бельё? - возмутился Валентин. - При чём здесь моя профессия? Неужели не очевидно, что к убийству это не имеет отношения. Ни малейшего!
  - Как знать, мой друг, как знать.
  Сикорский вынул из портсигара папиросу, постучал гильзой о крышку, выколачивая табачную пыль. Он откинулся на спинку стула, салфетку бросил на стол. Поискал глазами пепельницу.
  Незаметным жестом повар дал команду принять грязную посуду, горничная моментально засуетилась у стола; я посмотрела за окно. Поднялся ветер, верхушки деревьев гнулись в сторону, потом выпрямлялись, снова клонились. Казалось, это зелёный спрятавшийся под окнами гигант машет нам рукой - передаёт привет.
  Следователь сказал, что на текущий момент следствия, Валентин главный подозреваемый.
  - У вас были веские основания для убийства, - произнёс Сикорский. - Вы единственный наследник и выгодоприобретатель. А могли бы, как говорят в Одессе, уйти голым и босым. Стучать босыми пятками в борт.
  - Я попросил бы, - Валентин побагровел, - выбирать выражения. Я сам обеспечиваю себя! И не нуждаюсь!
  - Может так, а может и нет. На призраках, думаю, не больно-то разгуляешься, слишком они... - Сикорский пошевелил пальцами, будто проверяя на подлинность сомнительную купюру, - бестелесные. Много на них не заработаешь. Однако вернёмся к следствию. В двадцать два часа в кабинет вошла Анна и застала свою подругу живой и здоровой. Хотя и взволнованной после перепали с мужем. Примерно через двадцать минут, Анна вышла из кабинета. В дверях она встретила Ковача, которому тоже хотелось поговорить с хозяйкой. Этот разговор не состоялся, поскольку Тереса - через Анну - извинилась и попросила её не беспокоить.
  Ещё минут через двадцать-тридцать Ковач повторно подошел к двери, но услышав, что Тереса разговаривает по телефону, не решился её беспокоить. Тем не менее, это означает, что без четверти одиннадцать Тереса была жива.
  Горничная подала десерт - что-то загадочное из фруктов и мороженого. Хотела забрать поднос с напитками, Ковач удержал её. Налил стопку водки и залпом выплеснул в рот, никому не предлагая присоединиться.
  - К чёрту эти подробности! - сказал он. - Я уже устал задавать вопрос: кто убийца?
  - Экий вы прыткий, батенька, - добродушно откликнулся следователь. - Я просто подытожил диспозицию, которая вытекает из ваших показаний. Всех ваших показаний. - Он оттопырил губу. - Правда есть два обстоятельства, которые выпадают из общей картины. Пока выпадают! Обстоятельство первое присутствует здесь, за этим столом. Позвольте его вам представить, - Сикорский указал на таинственную даму. - Жанна Фёдоровна Распарова. В тот вечер, она проводила время, разглядывая окрестности. Эту маленькую слабость Жанна Фёдоровна питает с недавних пор - ей подарили бинокль. Она уже собиралась отдаться Морфею, когда заметила вас, Анна. Вы были на кухне; зажгли свет, пересекли комнату, открыли холодильник, закрыли холодильник. Некоторое время пробыли в помещении, потом погасили свет и, надо полагать, вышли.
  - Вот это новость! - воскликнул Ковач. - Дело разворачивается на сто восемьдесят градусов! Муж более не убийца, центральной злодейкой становится лучшая подруга. Как это по-женски!
  - Александр, прекрати! - впервые за вечер Валентин обратился к Ковачу. - Ты говоришь чушь!
  - Почему? Почему ты её защищаешь?
  - Разве ты не понимаешь, что из кухни Анна не могла убить Тересу. Это невозможно! Просто следствию необходимо разобраться...
  - Всё верно, - поддержал Сикорский. - Мне необходимо знать, чем был вызван этот поздний... поздняя вылазка, и почему вы не сообщили о ней ранее.
  - Вас удивило, почему я не рассказала? - переспросила я, имитируя наивное непонимание. - Я сочла факт незначительным. На ужин в тот вечер подавали рыбу, я её не люблю, а потому почти ничего не съела. Я зашла на кухню, надеясь там чем-то поживиться.
  - Поживились?
  - Тост с маслом и сыром, - ответила я. - Кажется, два или три.
  - Понимаю. - Сикорского удовлетворил мой ответ. - Есть в вашем ночном перекусе только один неприятный факт. Дело в том, что кухня имеет выход на улицу. Это обстоятельство меня смущает.
  - Думаете, я хотела сбежать? - удивилась я. - Через кухню?
  Сикорский ответил, что не думает о побеге.
  - Побег из курятника через кухню, - я рассмеялась, - это остроумно!
  Горничная сделал книксен, и предложила "дамам и господам" попробовать десерт. Собравшиеся взяли в руки ложки, а Ковач обратился к таинственной (она всё ещё оставалась для меня таковой) Жанне Фёдоровне. Спросил, не видела ли она убийцу? Старушка смутилась, и залепетала, что подсма... смотрела совсем недолго, плохо себя чувствовала в тот вечер, и вообще окна кабинета, где произошло, убийство выходят на другую сторону, ей невидимую.
  "Невидимая сторона Луны, - подумала я. - Почему эта сторона всегда интереснее? Никто не знает, что там находится - это привлекает романтиков. Умные люди понимают, что ничего особенного там быть не может. Всё то же самое, только выключен свет. Но и романтиков и умников влечёт неизвестность".
  - Какого дьявола он тогда нужен? - грубо спросил Ковач. - Ваш бинокль?
  Старушка смутилась и захлопала насурьмлёнными ресницами, как бабочка крыльями. Чтобы выручить её, и перевести разговор, я спросила Сикорского о второй странной улике. Следователь ответил, что я о ней знаю - это кулон.
  - Около сарая, садовник держит бочку с удобрением, - сказал Сикорский. - Как бы это сказать... чтобы подкармливать цветы...
  - Бочка с дерьмом? - определил Ковач.
  - С навозом, - уточнил садовник. Далее он рассказывал сам: - Раз в неделю я зачерпываю ведро, разбавляю его водой и поливаю с помощью лейки. - Рассказывая, он дополнял слова визуальными образами, демонстрируя, как именно он зачерпывает, как разбавляет и поливает. Это избавляло садовника от произнесения лишних слов. - Я уже заканчивал подкормку, когда в сито что-то попало. Оно мешало мне работать, и я разобрал лейку.
  - И что обнаружили? Непереваренный кусок мяса?
  - Он обнаружил вот это! - Сикорский вытащил из кармана кулон. Луч света попал на камень, и кровавые блики побежали по комнате.
  "Ей всегда шло алое", - подумала я о Тёрке и вспомнила нашу первую встречу после разлуки.
  - Получается, убийца сорвал украшение, но не сунул его в карман а...
  - Зашвырнул подальше, - предположил Ковач.
  - Именно так.
  - Или убийца в кедах сдрейфил, - Ковач встал, подошел к садовнику, - и придумал историю с говном, чтобы вернуть улику. Что? Побоялся оставить кулон себе?
  - Горячитесь, мистер Ковач, опять горячитесь! Если бы так раскрывали преступления, в полиции бы служили здоровяки вроде вас. А меня давно бы уже отпустили на пенсию. Сидел бы я сейчас на бережку пруда, на мормышку поплёвывал. - Сикорский невольно растянул губы в улыбке, предвкушая наслаждение рыбалкой. - Вы знаете, один мой друг утверждает, что мормышку нужно обязательно проварить в козьем молоке...
  Старшина поднял руку, как первоклассник, следователь поник, и вернулся к делу:
  - Господин Ковач, а какие отношения связывали вас с убитой?
  - Деловые.
  - А ещё?
  - Идите к чёрту.
  - Полагаю, - подал голос Валентин, - эти подробности точно не имеют отношения к убийству.
  - Вы про их связь? - спросил Сикорский. - Я вас умоляю! Это меня волнует ещё меньше, чем семейные сцены! Он любит её, она любит другого, а тот другой обожает кинематограф. Меня это точно не касается. Тут дело вот в чём. Рядом с сейфом обнаружены остатки сгоревшей бумаги. Кто-то поджёг лист и дождался пока тот сгорит. Когда пальцам стало горячо, преступник бросил догорающий лист и наступил на него ногой. Большинство информации безвозвратно погибло, но кое-что удалось восстановить. - Сикорский вынул из портфеля папку. Между двумя прозрачными стенками виднелись клочки серо-белых ошмётков. - Вы знали, господа, для того, чтобы восстановить записи на сгоревшей бумаге её нужно окончательно испепелить? Нет? И я не знал. К счастью мне и не нужно забивать голову такими нюансами. Главное, что об этом знали эксперты. Они испепелили остатки бумаги, сложили клочки и... кое-что удалось прочесть. Во-первых, восстановили имя: Александр Коваленко. Во-вторых, слова: "расписка", "обязуюсь вернуть", - суммы нет, - "в дату указанную" - пробел, - "или в любой срок". В общем, сгорела расписка, по которой Коваленко обязуется вернуть сумму денег гражданке Руис по первому её требованию.
  Валентин повернул голову и посмотрел на Ковача. Во взгляде читалось удивление смешанное с брезгливостью. Вероятно такие чувства испытывает преподаватель в школе, когда хулиганистый ученик удивляет его своей очередной подлой выходкой. С одной стороны, удивление, с другой - окончательное беспредельное разочарование.
  Валентин потребовал объяснений.
  - Пронырливый сукин сын! - Ковач выглядел озадаченным. - Не ожидал такого трюка! Что ж, мне скрывать нечего. - Он хохотнул. - Особенно теперь, когда скелет вылез из шкафа наружу. Коваленко - это моя прежняя фамилия. Несколько лет назад, я занял у Тересы денег. А в тот вечер вернул. Она сожгла расписку и...
  - И бросила на паркет? - съязвил Валентин.
  - У богатых свои причуды. Ты знаешь это по себе.
  Ковач налил ещё водки и выпил. Валентин взмахнул рукой и попросил горничную убрать напитки. "Жлоб!" - бросил Ковач. Сикорский попросил старшину встать рядом с главным подозреваемым, пока тот не назюзюкался.
  - Я главный подозреваемый? - Ковач рассмеялся. - Это бред.
  - На текущий момент, - подтвердил следователь, - вы, действительно, главный подозреваемый. Тереса вам не доверяла, а потому держала расписку под замком. Но и не ожидала удара от любовника. Согласитесь, это предательство. Когда вы заметили, что сейф открыт, план моментально сложился в голове! Взять осколок - подозрение падёт на Валентина! - выждать удобного момента и... - Сикорский взмахнул воображаемым орудием, и нанёс удар, - и убить! Потом вы сожгли расписку, сорвали кулон и зашвырнули его в окно, имитируя ограбление.
  - А почему не взял векселя?
  - Их легко отследить. Зачем вам такая улика? Я навёл о вас справки, Ковач. Ваше прошлое не так безоблачно, как вам бы того хотелось. Вам грозил срок, нужны были деньги, чтобы откупиться. Сумма большая, и Тереса вам её не дала. Она была осмотрительной женщиной и разбиралась в людях. Дала только часть... примерно половину. Вы отсидели два года, затем вам сменили статью и выпустили по амнистии. Я ничего не упустил?
  - Чёрт меня побери, - Ковач почесал в затылке, - гладко выходит.
  - Более чем! - согласился следователь. - Тереса держала вас на коротком поводке, и вас это раздражало.
  - Без меры! Временами она была невыносимой сучкой. Вернее сукой. Сучка - это слишком мелко для Тересы. Только я её не убивал. И следов на подоконнике не оставлял.
  - Ценное замечание! - подтвердил Сикорский. - След на подоконнике многое объясняет. Я предлагаю вам, Ковач, перестать запираться и рассказать правду. Вы и так во многом признались сегодня, чего же останавливаться на полпути?
  Ковач нерешительно пожал плечами, сказал, что первое правило любого каторжанина - молчать. Потом махнул рукой: "Семь бед, один ответ!" и заявил, что когда он вошел в комнату, Тереса была уже мертва.
  В комнате воцарилась гробовое молчание. Было слышно, как тикают ходики, как скрипнули сапоги старшины, пролетела первая в этом году жизнерадостная муха. Я заглянула в лицо Ковачу, по его устам бродила глупая полубезумная улыбка. Валентин сосредоточенно рассматривал ногти на руках. Садовник опустил глаза в пол, лишь изредка бросая на собравшихся краткие взгляды. Жанне Фёдоровне почти удавалось скрыть свой живой интерес, она - большей своей частью - существовала в завтрашнем дне, когда можно будет взять в руки телефон, и обзвонить всех подруг, пересказывая "строго по секрету" подробности убийства. "Это покруче любого реалити-шоу, - подумала я. - Тут все эмоции натуральные".
  Сикорский попросил Ковача сосредоточиться, сказал, что следующий вопрос будет решающим:
  - Вспомните, когда вы жгли расписку, был ли на подоконнике след?
  Я ожидала, что Ковач задумается. Примет позу мыслителя или как-то иначе обозначит свою глубокую и взволнованную озабоченность - ничего подобного не произошло. Он думал всего секунду, после чего ответил, что следа не было.
  - Я бы заметил. Я хотел выбросить пепел в окно, но испугался, что могут заметить, - он выразительно посмотрел на "таинственную" старушку. Буркнул, что соглядатаев развелось, как блох на бродячей собаке. - Следа точно не было, - заключил. - Потом я ещё раз пощупал на шее пульс. Его тоже не было.
  - Теперь позвольте сделать выводы! - Сикорский имел вид победителя, для которого обстоятельства ясны, как божий день.
  Валентин сжал кулаки, вскочил со своего места.
  - Какие выводы! Какие? Никчемушный вы человек! Дом проклят! Я надеялся, что смогу исправить эту... эту безобразную ошибку прошлого! Надеялся, что призрак мне покорится, что я смогу использовать его в работе! Как я был глуп и самонадеян! Ничего не вышло! Он пришёл и забрал её! Отобрал у меня мою Тересу!
  Валентин упал на стул и закрыл лицо руками, его плечи сотрясались от рыданий.
  - Неплохо, - скупо оценил Сикорский. - Весьма правдоподобное выступление. Я почти поверил. Как это говорил Станиславский? Не верю! А я верю! Вот только напрасно вы устроили эту сценку, дражайший супруг. Убийца не вы. Убила она!
  И старческий палец указал на меня. На меня!
  - Вы ошибаетесь! - смогла вымолвить я. - Это неправда!
  - Правда, - возразил Сикорский. - Чистейшей воды истина!
  Старшина лениво обошел стол и встал у меня за спиной. Сикорский рассказал, как развивались события
  - Началось всё с того, что вы положили глаз на Валентина. Отвергнутый, неустроенный, жалкий мужчина, который носится со своей идеей фикс, как брошенный ребёнок в песочнице. Полагаю, в первый момент вы испытали к нему материнские чувства.
  При этом Валентин является наследником крупного состояния. Замечательная и легкодоступная цель! Вы стали, не торопясь и как бы полусерьёзно, подумывать, что хорошо бы прибрать Валентина к рукам. Вам пора замуж, он несчастен в браке, почему бы не исправить эту двойную ошибку? Было бы хорошо, разве нет?
  Следователь смотрел на меня, я - оцепенела.
  - Мешалась только Тереса. Когда она рассказала вам о разводе, вы поняли, что дело висит на волоске. Валентин уйдёт от Тересы голый и босый. В лучшем случае, он может рассчитывать на подачки от её величества королевы.
  Действовать нужно было решительно и немедля. Обстоятельства, к счастью, складывались для вас удачно. Валентин разбил зеркало и разозлил жену. Вы пришли, побеседовали, успокоили... незаметно обернули осколок зеркала платком, подошли к жертве и воткнули орудие в шею несчастной Тёрки - так, кажется, вы её звали? После чего вы выкинули в окно кулон, имитируя ограбление и пытаясь сбить следствие с толку. Зачем вам кулон? Это мелочь, пыль. Вы надеялись заполучить весь пирог целиком! Утешить "безутешного" вдовца и войти в Сабадель новой королевой.
  Тереса умерла быстро - вы пробили ей сонную артерию. Оставалось только замести следы. Но как? Просто убежать с места преступления? Так обычно поступают преступники-мужчины, но ваша фантазия протестовала против такого банального исхода. Вам захотелось бросить тень на другого человека. Выброшенного кулона для этого недостаточно.
  Вы вышли из кабинета и столкнулись с Ковачем. Это не входило в ваши планы. Вы состроили Ковачу глазки и объявили, что Тереса устала и просит не беспокоить...
  Сил у меня хватило только на то, чтобы вяло пропищать: "Я ничего ему не строила!"
  - Постойте! - возразил Ковач. - Но я слышал Тересу! Когда подходил во второй раз! Она с кем-то говорила!
  Следователь улыбнулся и полез в карман, сказал, что это деталь его тоже настораживала, она не вписывалась в единую теорию.
  - Я человек старой формации, к новинкам не привык. Сенсорные клавиши и цветные дисплеи - это не для меня. Я привык по-старинке, чтобы палец вставить в дырочку и провернуть диск телефона. Но ради эксперимента одолжил у внуков вот это устройство - мобильный телефон. Удивительная вещь! Столько полезных функций! Минуту назад я незаметно нажал вот здесь, а теперь нажму вот эту клавишу...
  "Постойте! - воскликнул записанный голос. - Но я слышал Тересу! Когда подходил во второй раз!"
  - Вы слышали запись, Ковач, только и всего.
  - А как же...
  - Пока вы расправлялись со своей распиской, Анна готовила себе дополнительное алиби. Она взяла у заднего крыльца кеды, поднялась на третий этаж. По счастливому стечению обстоятельств вы разминулась. А впрочем... думаю, Ковач, вы уже подозревали, что она убийца. Я прав? Молчите, значит прав. Вы были уверены в её виновности, однако, не дали показаний. Зачем вам это надо?
  Ковач нахально улыбнулся в ответ, сказал, что его право говорить, и молчать тоже его право.
  - Анна обмакнула кед в кровь и оставила отпечаток. И совершила ошибку. След вёл с улицы в комнату, но когда убийца влезал в окно, на его обуви не могло быть крови. Кроме того, Тереса дала бы бой противнику. Такая могучая дама... не каждый мужчина рискнёт напасть.
  Вы, Анна, оставили кровавый след, вылезли из окна, спустились по винограду, оставив достаточное количество поломанных ветвей и листьев - это должно было бросится в глаза. Фальшивые улики были оставлены, но появилась новая задача: как попасть в дом? Позвонить в дверь? Это привлечёт внимание, возникнут вопросы, как вы попали на улицу? Где были? Зачем выходили и прочее. Вы подошли к кухне и воспользовались задней дверью. Я проверил, её обычно не запирают.
  Вот и всё.
  "Господи! Неужели это происходит со мной? Какая ошибка! Какая чудовищная ошибка! - Казалось, голова моя вот-вот лопнет от напряжения. Я виделась самой себе воздушным шариком, который надут дурным злым мальчишкой сверх всякой меры. Ещё один вздох - и ошмётки разлетятся по сторонам. - Что со мной будет?!"
  Сикорский спросил, куда я дела кеды? После того, как оставила след. Я ответила, что выбросила. Взяла с собой и выбросила в мусорный контейнер.
  - Напрасно, - сочувственно произнёс Сикорский. - Нужно было вернуть на место. Это запутало бы следствие. А вот кулон следовало спрятать надёжнее. А лучше всего сдать через несколько дней в комиссионку... естественно, через подставных лиц... - он задумался. - Это дало бы ложную цепь и заставило бы меня ломать голову.
  - И спасло бы меня?
  - Нет, но, - он развёл руками, - было бы интереснее искать разгадку.
  "Мерзавец! - я готова была разорвать кочерыжку голыми руками. - Какой мерзавец!"
  Извиняясь и соболезнуя, старшина защёлкнул наручники на моих запястьях. Сикорский отошел в сторону и превратился в мирного созерцателя, к нему приблизился Валентин, сделал знак и что-то прошептал на ухо. Следователь быстро и тихо заговорил в ответ, энергично жестикулируя руками. Ковач беседовал с садовником, тыкал ему в грудь указательным пальцем и посмеивался. До меня долетела фраза: "Ладно тебе дуться... обошлось... погорячился".
  Вокруг меня образовался вакуум, как возле потерянной планеты. Только космическая пыль, усталый сумеречный свет и смертельный холод. Постановка под именем "Жизнь" продолжалась без меня. Я была сброшена со сцены, отставлена за кулисы, выведена режиссёром... называйте, как хотите. Сути это не изменит. Плохой актёр должен уйти.
  Но ведь я хорошая актриса! Хорошая!! Хорошая!!! Хотелось кричать эту фразу до боли в горле. До хрипоты.
  Только это бесполезно - так, кажется, сказал Сикорский. Я покачнулась, и старшина осведомился смогу ли я добраться до машины. Я ответила, что смогу.
  Переставляя ноги, я шла по дому. В один миг это место стало мне отвратительно.
  Думала, что мужики опять выиграли: Ковач избавился от долга, Валентин от нелюбимой жены. "А я?" - слёзы потекли по щекам.
  В парадном меня догнал Валентин. Старшина тактично отошел в сторону.
  - Знаешь, - Валентин коснулся щекой моей щеки, - ты всё сделала правильно! Так, как требовалось.
  Я посмотрела в его глаза и удивилась трансформации. За несколько дней благородная усталость сползла с него, как змеиная кожа. Он не казался более задумчивым и брошенным. Он стал другим.
  Или он всегда был другим?
  
  Правый берег реки - крутой и обрывистый, - намного возвышался над берегом левым - пологим и спокойным. Эту левую низинную долину составляли заливные луга, поле (его редко вспахивали, чаще оставляя "под парами") и маленький куцый бор, походивший более на невыстреженый клок волос, торчащий на земном затылке. Его оставил нетронутым божественный цирюльник по своему высокому усмотрению... или по ленивому недосмотру - высшим силам лень свойственна не менее чем простым людям.
  Солнце всходило за левым, восточным краем, и если утро случалось ясное (а это бывало нечасто), с берега правого казалось, что светило появляется из-под земли. Откуда-то (а правильнее сказать, из какого-то) подвала, ямы, провала. И мысли о преисподней не казались надуманными сказками.
  В момент заката, левая сторона проваливалась в пыльную черноту, как в эту самую преисподнюю, и только крест на высокой звоннице оставался во свете. Первое время я любила наблюдать за этим крестом - он казался мне маяком в бесконечном мире. Но так было только первое время. Позже я поняла, что этот маяк обманчив - он не ведёт меня никуда. И если требуется искать источник света и ключ к разгадке, то поиски нужно сосредоточить в себе. В своей душе.
  Правый берег украшали смотровые вышки, двойной забор с просветом между сетчатыми "боками" - землю здесь поливали гербицидом, чтобы трава не росла - и бараки... Бараки выкрашенные зелёной краской и чем-то даже красивые.
  После отбоя к моей койке подползла юродивая Лидка. Сунула свою физиономию к самому лицу, и прошептала (чавкая и брызжа слюной):
  - Новеньких привезли. Хи-хи. Во второй барак. Воровайки.
  На душе было и так тошно, я спросила, нет ли у неё водки? Лидка мимолётом ответила, что нет и не будет - ей отказали в кредите и едва не избили за долги. Лидкины мысли целиком занимали вновь прибывшие осуждённые.
  - На неделе привезли, слыш? - она больно толкнула меня в бок.
  - Чего привязалась? Иди спать!
  - Бають, - она так и сказала "бають" со своим мягким северным выговором, - одна девица чуднАя.
  - Здесь все такие. Других не держат.
  - У неё над ладонью копейка летат. Упрётся глазами, вздохнёт, задержит дыхание - копеечка и поднимается. Висит над ладонью...
  - Как это? - сон мигом слетел.
  - А вот так. Летат, как самолёт. Ироплан.
  Перед глазами появился крест, висящий над чёрным туманом. "Взаправду говорят, - подумала я, - даже если ты забыл Бога, он не оставит тебя".
  - Завтра отведёшь меня к ней! - приказала я.
  - Завтра никак, - Лидка завертела головой. - Завтра я в деревню за молоком. Послезавтра...
  
  fin
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Межзвездный мезальянс. Право на ошибку" С.Ролдугина "Кофейные истории" Л.Каури "Стрекоза для покойника" А.Сокол "Первый ученик" К.Вран "Поступь инферно" Е.Смолина "Одинокий фонарь" Л.Черникова "Невеста принца и волшебные бабочки" Н.Яблочкова "О боже, какие мужчины! Знакомство" В.Южная "Тебя уволят, детка!" А.Федотовская "Лучшая роль для принцессы" В.Прягин "Волнолом"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"