Бредень: другие произведения.

Мертвое море

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Возможный роман из фрагментов. Будет ветер - будут обновляться и изменяться. Установка: публичная игра в чтиво. Глубинная установка: бомба.5 фрагментов. Обновление от 9.11.2008.

  

Мертвое море

  

Фрагмент первый

  
  Мачты рушились, с оглушительным треском валясь на ют. Щепки и скрежет расколотого дерева - стальные кольца лопнули одно за другим, как будто взорванные изнутри; словно мертвые волокна сосны напряглись и освободили себя от металла - но тому была иная причина.
  Фрегат Ее Величества выполз из клубов дыма, как дракон из пещеры, и начал разворот оверштаг, намереваясь расстрелять обездвиженный барк в упор. Полторы сотни сверкающих злостью и сталью людей на борту обреченного корабля в бессилии потрясали абордажными топорами и саблями, извергая проклятья спокойной воде, чертям, своему капитану, небесам и всему королевскому флоту.
  Тридцатипятипушечный фрегат 'Иссидора', развернувшись, показал правый борт. Второй залп будет картечью с полукабельтова. Выживших бросят в трюм, как мешки с мукой, а потом будут судить в форте Нордберг и повесят. Добыча от рейда, которой еще недавно радовались одни, теперь достанется другим и перекочует в губернаторскую казну.
  
  Увидав жерла пушек, готовых через мгновение окатить палубу волной взбесившегося железа, пираты замерли. Говорят, в такие моменты перед глазами проходит жизнь. Что ж, может, так оно и есть. Может быть, тысячи мертвецов со вспоротыми животами и оторванными конечностями проплыли от вражеских орудий к пиратской команде. Возможно, восстали из ила и ракушек гнилые галеоны и бриги, пущенные на дно, и многие бочки выпитого рома покатились по невидимому настилу, предрекая скорый грохот орудий 'Иссидоры'.
  Но фрегат запнулся, словно налетев на невидимый риф. Вода перед его носом вскипела, а пушки, только что грозно нацеленные пустыми глазницами в недобитый барк, попадали с лафетов и покатились по палубам, ломая ноги канонирам, с плеском полетели в воду сквозь распадающиеся доски и брусья фальшбортов. Корабль на глазах рассыпался в труху, словно источенное термитами бревно.
  До пиратов донеслись крики ужаса; над морем взметнулся водяной столб высотою в три фок-мачты, и барк тряхнуло волной. Хлынуло через борт и смыло нескольких зазевавшихся - остальные не заметили этого. Фрегат пропал, будто его не было, только щепки и какая-то мелочь остались на морщинистой поверхности моря.
  
  Тишина.
  Лишь ветер легонько посвистывает в щелях и качает обрывки такелажа. Шкоты полощутся, свисая до воды. Скрипит обломок бизань-мачты и, вторя ему, доносится стон раненого. Его подхватывает другой.
  Вдруг сто пятьдесят глоток взрываются криком:
  - Гаааааааааааа!
  Они машут саблями, топорами и палят в небо из мушкетов, топают ногами в сапогах с блестящими бляхами. Дрожит палуба.
  Никто не понимает, что произошло, но ликование всеобще. Никто не думает о будущем - две мачты потеряны, а на то, что осталось от третьей, можно разве что нацепить флаг. Они хохочут и обнимаются, тычут пальцами в море и снова хохочут.
  Капитан молчит. Скрестив руки на груди, стоит он на баке и мрачно следит за поверхностью воды. В ней отражается небо, синим подвижным и измятым зеркалом скрывая многие футы под килем. Капитан качает головой и шепчет:
  - ...
  Он снимает шляпу с линялым пером, забрасывает ее далеко в воду и, ногами вперед, сигает следом.
  Через несколько мгновений мощный удар снизу подбрасывает барк и раскалывает его пополам. Люди разлетаются, как дробь из ствола, и истлевают в полете - только прах оседает на острые гребешки волн. На одной из них качается капитанская шляпа.
  
  

Фрагмент второй

  
  Город Нордберг. Форт из серых булыжников, скрепленных едва смоченным в цементе песком. Над полукруглой башней - флаг Ее Величества. Четверо солдат в алых мундирах и белых чулках несут караул у ворот. В руках каждого - длинноствольный мушкет с примкнутым граненым штыком.
  Сегодня жарко, несмотря на ветер с моря. Пот проступает темными пятнами на спинах часовых, в зрачках у них мутно, горло пересохло, но до смены еще несколько часов. Ворота распахнуты, но никто не входит и не выходит. Под таким солнцем жители предпочитают почивать в прохладных домах, только черные от загара или по рождению рабы машут мачете на плантациях сахарного тростника.
  Форт расположен над бухтой, на утесе. Городок раскинулся вдоль берега крутой дугой и карабкается на склоны горы, одноименной с ним. Когда-то здесь бросали якорь ради питьевой воды и козлятины, тогда же появилось незатейливое название вершины, самой северной на острове.
  
  Однажды, примерно за полвека до описываемого здесь жаркого дня, под белоснежными парусами и флагом с разорванной звездой на мачте в бухту вошел бриг Ее Величества. Солдаты, одетые в красное, перетащили на берег ящики с инструментами и провизией, живо освободили от леса надморский амфитеатр и выстроили первый, еще деревянный, форт с восемью кулевринами, все стволы которых были направлены в сторону моря. Поселенцы, которых на тот момент насчитывалось три десятка, основали деревню. Появилось первое тростниковое поле, за ним второе, а следом и банановая плантация.
  Деревня превратилась в городок, дома стали строить из мягкого вулканического камня - серого и пористого с блестками, доступного в изобилии повсюду. Тогда же появились первые черные рабы. Настолько черные, что кожа их отливала в синеву. Волосы вились мелким бесом и невольники казались похожими на чертей, лишенных хвостов и рожек. Это сходство подметил и местный капеллан, высадившийся еще с первыми поселенцами и уже заметно постаревший и обрюзгший в тяжелом климате.
  - Дети мои, - вещал он с воскресной кафедры, постукивая пальцем по резному дереву, - Взгляните, и увидите сами, как Бог посылает нам нерадивых и ленных своих волов, обращенных во имя искупления в черное сатанинское обличие. Вместо того, чтобы до Страшного Суда жариться на адских сковородах, они милостью Божьей получили шанс, едва опалив кожу, отречься от грешного и восславить Господа честным и бескорыстным трудом на благо праведных сынов и дочерей Его. Было бы высокомерно с нашей стороны отказаться от подарка Всевышнего. Было бы глупо и еретично не следовать указанию Отца, ведь сказано, что пусть лодырь возьмет мотыгу и рыхлит землю, чтобы земля родила, пусть лентяй возьмет меч и рубит сахарный тростник, все это ему только на пользу...
  Так воспитывал паству священник, и прихожане внимали ему и следовали его словам с большим усердием. Городок богател и рос. В пополнение к прежним, мрущим, как мухи, привозили новых невольников, по большей части чернокожих. Но попадались среди них и желтые, и даже белые, милостью Ее Величества освобожденные от смертной казни каторжники. Впрочем, через несколько недель отличить, где черный, где белый, становилось почти невозможно - загар, грязь и рванина вместо одежды делали людей похожими.
  
  Плантации росли, пока не заполнили примерно треть острова. Кроме тростника и бананов здесь выращивали также кофе, маис и какао. Пробовали сажать табак, но он всякий раз погибал, покрываясь бурыми пятнами..
  Тяжело груженые крутобокие суда под флагами разных стран и торговых гильдий отваливали от пирса и устремлялись к горизонту, их место занимали новые. Население Нордберга достигло четырех тысяч (не считая рабов).
  
  Город наслаждался достатком и тишиной, когда туманным и сонным утром раздался грохот, вторя которому, мелко зазвенели стекла в шкафах из красного дерева и задрожали тарелки. Вскоре гром повторился, и выбежавшие кто в чем на улицу жители обнаружили вместо старого форта - груду разбитых бревен.
  А через полчаса никому уже не было дела до них, каждый спасался, как мог, ведь две сотни пиратов с ревом выпрыгнули из шлюпок на песок и ринулись грабить город. Залп из двадцати трех мушкетов не остановил их. Обагрив кровью алые солдатские мундиры, пираты принялись вышибать двери и вытаскивать ценности и людей. Кто-то из горожан успел бежать на гору, за ними не гнались. Остальных пытали, выведывая, где спрятано золото, ведь у каждого в богатом городке что-то да отложено на черный день. Пытали или просто развлекались. Особенно не повезло девицам.
  Когда пираты уходили (а были это люди старшего фон Доффа, известного своей жестокостью), то все деревянное, что было в городе - горело, а истерзанных трупов оказалось больше, чем живых людей.
  
  Урок был усвоен. Личным распоряжением вице-короля, наместника Ее Величества в Караибских водах, эскадра в составе двух сорокапушечных фрегатов, одного барка и двух пинасов с поселенцами и солдатами, бросила якорь на рейде Нордбергской бухты.
  Вскоре на месте головешек появился новый высокий и толстостенный форт, отстроенный второпях и с экономией цемента, которого то ли мало завезли, то ли слишком много растратили на новую резиденцию губернатора - внушительное трехэтажное здание с тенистыми террасами и высокими стрельчатыми окнами над портиком, отстроенное на руинах нескольких домов в центре городка. Рядом разбили сквер и расчистили площадь.
  По распоряжению вице-короля, городок Нордберг назначался столицей Ост-Караибской губернии. Форт оснастили тридцатью новейшими дальнобойными орудиями, доставленными недавно из метрополии, а на входе в бухту затопили несколько плотов с камнями, чтобы сделать вход более узким. На ночь, по приказу губернатора, там натягивали толстую цепь, чтобы ни один корабль не мог незамеченным войти или выйти из гавани. Утром цепь опускали на дно, о чем кораблям, стоящим в бухте или на рейде, возвещал пушечный выстрел.
  Городок обнесли по берегу невысокой стеной со смотровыми башнями, на которых постоянно дежурили часовые. Так же построили стену и вдоль берега, хотя для этого пришлось снести шесть домов и старую казарму. Теперь портовая часть, вместе со складом и крошечной часовней, отделялась от города и уже нельзя было бы высадиться со шлюпок и быстро прорваться вовнутрь.
  А в форте, куда более обширном, чем прежний, разместили казармы. Гарнизон губернского городка с тех пор состоял из пятисот человек. Два фрегата, барк и пинасы были приданы Нордбергу в качестве флота. Поговаривали о том, чтобы заложить и свою верфь, но слова так и остались словами.
  
  В этот жаркий день из форта не выходил никто, кроме потеющих и гремящих каблуками по дорожным камням солдат из регулярной смены караула. Около сотни красных мундиров четырежды за сутки колонной покидали форт через единственные ворота и уходили в город, где распределялись по постам - на сторожевые башни, к дому губернатора, к суду, к ратуше, в порт и на патрулирование по улицам.
  К вечеру сменился и караул возле ворот самого форта. Четверо вымотанных жарой и жаждой солдат, сдав, согласно уставу, оружие, но не снимая формы, отправились промочить горло в 'Летучий Голландец' - припортовую таверну, где за пару медяков можно получить сытный ужин и кружку-другую темного пива, а заодно послушать менестреля.
  Певец объявился в таверне за пару недель до этого. Сошел с одного из датских флейтов, надо полагать, потому что никто больше не бросал здесь якорь в те дни. Он вошел в 'Голландца', несмотря на жару завернутый в плащ и нахлобучив на голову старомодную широкополую шляпу с погрызенными временем краями, и сел подальше от прохода, в темном углу, где и оставался, совершенно неподвижный, довольно долго.
  Когда, наконец, хозяйка, задорная Маргарет, всем в городе известная любовью к пляскам и морякам, подошла к нему и спросила, что он будет пить и чем станет платить (а вид незнакомца не внушал ей доверия в отношении толщины его кошелька), то бард ответил коротко, и от его голоса в жарком и душном помещении словно стало прохладней:
  - Сначала я спою. Потом ты решишь.
  Стало или показалось - теперь уже не выяснить. Но когда он запел, без лютни и гитары, одним только голосом, то перестали стучать ложки в тарелках, а спорящие прекратили перепалку. Матросы и ремесленники, солдаты и портовые девки слушали, забывая жевать, как девушка Эсмеральда ждала моряка из плаванья, и как ходили закованные в наглость и железо конкистадоры за проклятым индейским золотом, и про птичку на дворе, жадную до мух и попавшуюся коту на обед. Не настолько было важно то, о чем он пел, сколько то, как он это делал. Голос певца превращал мир в сказку. Убогий и однообразный мирок таверны расширялся до просторов Атлантики, в которых тонет матрос, или оказывался каморкой на чердаке, где вышивает девушка так и не понадобившееся ей подвенечное платье - и эта сила была волшебной.
  Те, кто слышал его тогда (а был среди них и местный священник) захлопали в ладоши и стали кидать монеты, а певец поклонился и подобрал ровно столько, чтобы оплатить еду и выпивку - остальное осталось лежать нетронутым, но честная Маргарет, покрикивая на самых шустрых из посетителей, собрала все в передник, а после сложила в сундучок под своей кроватью, чтобы потом вернуть владельцу, но не раньше, чем тот решит уйти.
  Певец не ушел. Шляпу свою он снял и бросил на стол к стене, открыв молодое краснощекое и гладко выбритое лицо, украшенное смеющимися голубыми глазами, в глубине которых, казалось, утонула льдинка.
  Маргарет, которая слышала его первые слова, лицо это на миг показалось карнавальной маской, но она не больно-то думала про всякую ерунду, и живо поднесла славному гостю дымящуюся тарелку, лепешку и кружку пива. Золотая птица влетела с певцом в таверну 'Летучий Голландец', и хохотушка-Маргарет схватила ее за хвост на лету.
  Менестрель остался. Он залпом выпил эль, улыбнулся и махнул рукой, прося наполнить опустевшую кружку.
  С тех пор, раз или два в день, обычно - вечером, он спускался из своей комнаты в зал и пел. Посетителей в это время набивалось больше, чем могла вместить таверна, и приходилось им располагаться на улице, прямо посреди дороги.
  
  В этот вечер песня была одна. Исполнив ее, бард молча поднялся к себе, даже не оборачиваясь на просьбы о продолжении. Пока он пел, голос напоминал море, и казалось, что оно отзывается и слушает. Его голос словно притягивал что-то, что уже зародилось, как тайфун, но еще пребывало далеко и незаметно. Он пел о морском народе, издревле рассекавшем соленую воду и имевшем власть над другими, власть, размахнувшуюся от края и до края известных земель, и создавших Империю, над которой никогда не садится солнце. Он пел об англичанах, и слова были наполнены болью и гордостью:
  'Наше море кормили мы тысячи лет
  И поныне кормим собой,
  Хоть любая волна давно солона
  И солон морской прибой:
  Кровь англичан пьет океан
  Веками - и все не сыт.
  Если жизнью надо платить за власть -
  Господи, счет покрыт!'
  
  

Фрагмент третий

  
  В полночь начался отлив. Клочковатые белесые тучи неслись по черному небу. Сквозь них, как через рваные паруса, просвечивали звезды. Невысоко над горой, кажущейся темным горбом на фоне облаков, сияла полная луна. Тучи словно обтекали ее, изредка задевая полупрозрачными щупальцами, которые тут же окрашивались грязно-желтым, превращая луну - в небесную медузу. Тогда мрак сгущался и детали становились плохо различимыми.
  Шелест волн, наползающих на берег, постепенно отдалился. В Западной бухте мокрый песок, слегка посеребренный луной, чернел точками мелких крабов, снующих туда-сюда, обрывками водорослей и, кое-где, поблескивал трепыхавшейся рыбешкой.
  
  Если окинуть взглядом эту узкую и длинную, глубокую бухту, по берегу обросшую почти непроходимыми джунглями, если мысленно приподняться над нею и посмотреть сверху, то станет видно, что она напоминает петлю, образованную прибрежной полосой белого кварцевого песка - петлю, которой земля пытается поймать ускользающее море.
  Наконец луна скрылась, зайдя за гору. Ночь сделалась черной, хоть выколи глаз, подходящее время для воров и подлога. Можно без опаски подбрасывать младенцев и таскать кур, сидеть в засаде на дороге или красться от одной стены к другой в городе, где светильники развешаны только перед ратушей да у ворот форта.
  Тем более никто не заметит четыре тени, распластанные на песке в дальней, отделенной от города болотами, Западной бухте. Они появились во тьме после захода луны и перед рассветом. Когда нежное белое перышко одного из последних облаков окрасилось розовым, четверо уже лежали на берегу, словно оставленные отливом бревна или обломки кораблекрушения.
  Первым зашевелился тот, кто оказался ближе всех к пенистой линии прибоя. Он закашлялся и перевернулся набок, скорчившись и подтянув колени к животу. Кашель стал сильнее, человека вырвало водой с водорослями и илом. Очнувшись, он встал на четвереньки и сотрясался от спазмов до тех пор, пока вся морская вода не покинула желудок и легкие. Обессиленный, вновь завалился на бок. Чуть переведя дух, перевернулся на спину, раскинув руки, и уставился в бледное утреннее небо. Две пастушечьи звезды еще не скрылись в солнечном свете, но человеку было не до них. Черные глаза его, состоявшие будто бы из одних только зрачков, постепенно голубели и обретали белок. Появилась в них и рассеянность, свойственная людям с нетвердым рассудком.
  Скоро очнулись еще двое. Человек, пришедший в себя первым, снова встал на четвереньки, затем с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, словно берег был палубой во время шторма, побрел к четвертому, не подававшему признаков жизни. Тот лежал на спине, ногами к морю, головой в сторону леса. Черная кожа лица и почти белые ладони раскинутых рук. Сверкают зубы за приоткрытыми пухлыми губами. К губам прилипли песчинки и уже подсохшая нитка водоросли.
  - Джонни, эй, Джонни... - прохрипел кто-то сзади. Джонни не обернулся. Он добрался, наконец, до негра, последнего из четверки и, снова встав на колени, вглядывался ему в лицо.
  - Джонни, чертей твоей матери в койку! - рявкнул тот же голос и надолго закашлялся.
  Тот, кого назвали Джонни, перестал разглядывать лежащего и сел на холодный пляж, вяло стряхнул с колен песчинки и начал было стягивать сапог, намереваясь вылить из него воду. Уже достаточно рассвело, чтобы разглядеть лицо Джонни - с коротким веснушчатым носом и соломенного цвета усами, которые выдавали юный возраст их обладателя. Спутанные и очень светлые волосы с налипшими на них бледно-зелеными нитками водорослей едва ли хоть раз в жизни видели ножницы. Темный мокрый жилет, цвет которого можно было бы определить как синий, если бы не его чрезвычайная старость, отделанный некогда ярко-красной, а теперь скорее коричневой тесьмой, лопнул и расползся по шву на спине. В дырку проглядывала удивительно-белая шелковая сорочка, словно только поутру взятая от портного.
  - Джонни! - на сей раз голос был властным и знакомым. Парень очнулся окончательно и выронил сапог. Суетливо, помогая себе руками, пополз на звук, затем вскочил и, спотыкаясь, пробежал те несколько футов, что отделяли его от звавшего.
  - Д-д-д... д-дядя Д-джон, - запинаясь промолвил Джонни, - Т-т-тимоха н-не ды-ы-ышит.
  - Чертово пугало, - сплюнул дядя Джон, пытаясь снять сапоги, и проревел, - да помогите ж мне, моржово сало, чтоб вашу душу в пепел и в гальюн!
  Вихрастый Джонни вцепился в потертую кожу старого сапога, но тот не подавался. Тогда Джонни ухватил его за каблук и принялся тянуть, упираясь в песок голой пяткой. Пятка поехала, пропахав глубокий влажный след, и парень упал, но не сдавался, продолжая тянуть сапог на себя. Дядя Джон, похожий на огромное узловатое дерево, украшенный кроной из курчавой черной шевелюры и густейшей длинной бороды, помогал ему бранью, пытаясь устоять на второй ноге. Некоторое время это удавалось, но вот нога подвернулась и он медленно, как подрубленная ядром мачта, завалился на бок, не переставая громоподобно поминать тупоголового юнгу, его мать, мать ее матери, их сестер и мать всех матерей каждого из юнг, сочетавшуюся вне брака с чертями различных мастей и даже с самой Ее Величеством, когда та, во время колдования с Сатаной (с которым, как известно, якшается), временно приобрела мужской творящий признак немереной величины.
  Лежащий рядом мужчина участвовал в происходящем одной лишь улыбкой. В бледном лице его, казалось, нет ни капли крови, будто всю выпили морские звезды. Шрам в форме подковы от давнего удара рукоятью пистоля украшал скулу, а на подбородке росла жиденькая рыжеватая борода. Его костюм состоял из коротких сапог черной блестящей кожи, темно-коричневых бриджей и короткого суконного камзола того же цвета, вышитого золотой нитью по кромке и вокруг пуговичных петель. Край солнца показался над горизонтом, и пуговицы засверкали в его лучах, словно бриллианты. Но вора, если бы таковой нашелся, ожидало разочарование. Знаменитые фамильные пуговицы барона фон Доффа, доставшиеся его сыну вместе с кителем, были сделаны из освинцованного стекла, и стоили впоследствии не одной головы. Альберт фон Дофф, потомок известного пирата, расположившийся сейчас на песке, был неплохим фехтовальщиком и стрелком, скорым на руку. Он не удосуживал себя объяснениями, когда его просили поделиться богатством, а сразу разряжал пист
  олет или пускал в ход клинок.
  Хотя приказ дяди Джона относился и к Альберту, фон Дофф не шевельнул даже мизинцем, чтобы коснуться боцманских сапог. Угроза испепеления души и попадания ее праха в зловонный гальюн не пугали наследного барона. Не страшили они и Джонни, юнгу с 'Веселой крачки', ни тем более - лежавшего бездыханным Тимоху. Джонни старался угодить боцману скорее из вежливости и своеобразного сострадания, отличавшего последователей патрисейской церкви, а именно в такой вере воспитывался юноша, пока не пырнул маман столовым ножом и не бежал, пристроившись в конечном итоге юнгой на пиратский барк
  Тысячи чертей и не одна преисподняя покинули глотку дяди Джона прежде, чем удалось стащить с него сапоги и вылить задержавшуюся в них воду. Лучась от тихого удовольствия, характерного для недоумков, Джонни вернулся к своему второму сапогу и стянул его тоже. Оглядевшись в поисках первого, он вспомнил о чернокожем Тимохе и, слегка увязая в песке, вернулся к нему и приложил ухо к мокрой материи на его груди. Потом распрямился и помотал головой.
  - Н-не, н-н-не дышит. И с-с-сердце не бьется, - прокричал юнга, обращаясь к боцману и фон Доффу.
  - Не дышит? - переспросил боцман, отрываясь от разглядывания гнойника на своей ступне. - А ну-к мыском его промеж ног, кренделя морской потаскухи!
  Джонни пожал плечами:
  - Д-да м-м-мертвый он, д-дядя Джон!
  - Да ну? - боцман, кряхтя, поднялся во весь рост и, держась за ушибленную спину, проковылял до простертого на песке матроса. Заглянул в лицо, послушал дыхание, обернулся:
  - Эй, фон Дофф, а верно, окочурился наш Тимоха-то, вот пропасть мертвячья, парень был что надо, хоть и ниггер... Ты погляди, что ль?
  Барон легко поднялся на ноги и подошел. На песке, рядом с двумя парами босых ступней, остались глубокие следы его остроносых сапог. Он присел на корточки рядом с мертвым матросом, оттянул тому веко, послушал сердце, поискал пульс, выскреб из своего нагрудного кармана осколок зеркала и подержал у полураскрытых губ Тимохи.
  - Похоже, кончился, - Альберт поднял взгляд на дядю Джона. В его глазах не было ни сожаления, ни радости. Пусто было в карих, как каштаны, глазах барона фон Доффа. Боцмана передернуло. Он зло сплюнул на песок, который уже начал нагреваться, и длинно, бессильно выругался. Потом махнул рукой - мол, и черт с ним тогда, с Тимохой - и побрел к своим сапогам.
  
  Через четверть часа три потрепанные фигуры, покачиваясь, спотыкаясь и сквернословя, с хрустом вломились в заросли, окаймлявшие Западную бухту. На троих у них был один клинок - фамильная сабля фон Доффа, которую тот умудрился не потерять во всей этой истории. Джунгли медленно подавались, дальше от берега становясь более проходимыми. Колючий бамбук, сплетенный с лианами, остался за спиной. Слышался птичий и обезьяний гомон. Над болотами, к которым приближались пираты, повисла тонкая дымка испарений.
  Они шли, тяжело прорубаясь сквозь подлесок. Впереди размахивал саблей фон Дофф, не доверявший ее никому. За ним плелся Джонни. Замыкал дядя Джон, чья огромная фигура возвышалась на добрых полторы головы над идущими впереди пиратами.
  Юнга обернулся, остановившись.
  - Д-дядя Джон, а ты д-дышишь? - спросил он, почти не заикаясь.
  Боцман на мгновение замер, молча толкнул Джонни в плечо, и они потопали дальше.
  За спиною осталась узкая просека с искромсанными стволами и листьями, да одинокое тело негра, жарившееся на пляже из белого песка под встающим все выше солнцем. Одежда на Тимохе высохла, глаза были закрыты. Вода, влекомая приливом, подобралась уже почти к самым его ногам,. Высоко в знойном голубом небе, приглядываясь к мертвецу, парила птица.
  
  

Фрагмент четвертый

  
  Горькая соль на губах. Пологие, гладкие волны сверкают на солнце. Вода зеленая и голубая, обманчивая - ненадежная стихия, похожая то на землю, то на небо, и предающая всех. Целый океан иссушающе-соленой воды, губы от нее распухли и потеряли чувствительность, кажутся деревянными.
  'Ах, Фердинанд-Фердинанд, эк тебя занесло...' - капитан щурится и отводит глаза от восходящего над горизонтом светила, переворачивается на спину и раскидывает руки крестом. Закончилась тропическая ночь. Волшебная ночь с огромными, поющими звездами, с размытой полосой Млечного пути, опоясывающей небосвод. Ночь, которую он провел, чередуя короткие отрезки грез с проклятьями в минуты между сном - когда осознал, до ближайшей земли не менее трехсот миль на запад.
  
  Фердинанд Мериенбаум, рожденный дочерью портного в маленьком и бог знает как далеком теперь городке Базель, известен на Караибских просторах под именем Фредди Хакен, что в переводе с языка его родины означает 'багор'.
  Прославленный мастер абордажа и бравады, любимец игральных костей и бывший капитан 'Веселой крачки' ныряет один одинешенек посреди соленых пенных гребешков и редких летучих рыб. Где же его судно? Где прекрасный и быстрый двадцатипушечный барк, крашеный черным борт с двумя яркими зелеными полосами над ватерлинией, что обращал в бегство неповоротливые торговые бриги и пинасы и ловко ускользал от патрульных кораблей? Киль 'Веселой крачки' ныне покоится на дне рядом с останками 'Иссидоры', а доски обоих молотятся в щепу о прибрежные валуны...
  Фредди Хакен хрипло и зло выругался, рыча пересохшим горлом, и попытался плюнуть в небо. Плевок не получился.
  Капитан не перестает быть капитаном даже после гибели корабля. Даже прыгнув с него первым, подобно крысе. Капитан не перестает быть капитаном, бросив команду, сапоги, любимую шпагу в отделанных серебром ножнах, пистолеты и шляпу. Даже раскинувшись посреди волн на спине и упираясь глазами в небо - голубое и безумно-пустое, грозящее пирату неизбежным адским пеклом - даже в песчаной пустыне, начисто лишенной воды, или в каменном мешке, отделенный от свободы стеной и решетками, капитан остается капитаном до тех пор, пока не перестанет слышать море.
  Капитан Фредди Хакен еще раз прохрипел ругательство и, перевернувшись на спину, увидел свою шляпу. В паре ярдов, буквально перед носом. Несколько яростных гребков, и вот она уже на голове, нахлобученная с криком торжества, внезапно прорезавшимся из саднящего от соли горла и разнесшимся далеко над волнами.
  Чудо, что она не утонула во всей этой кутерьме и продержалась на плаву всю ночь.
  Ощутив прилив сил, будто шляпа эта и не шляпа вовсе, а, по крайней мере - волшебная палочка, капитан поплыл прямо навстречу солнцу. Медленные волны приподнимали и опускали его, свет в глаза слепил, но он упрямо держал на восток, в Атлантику.
  
  Солнце поднялось уже на высоту полудня. Оно жгло отвесными лучами, когда Фред Хакен переворачивался на спину отдохнуть. Чтобы закрыть лицо, он надвигал на нос мокрую шляпу и бормотал: 'Ничего-ничего, Фердинанд, ничего...'. Потом переворачивался, одновременно сдвигая шляпу на затылок, и продолжал плыть вслепую, поскольку ее мокрые поля налезали на глаза.
  Хакен плыл размеренно, выбрасывая руки вперед и разводя их в стороны, как учила когда-то мать. Она смеялась и называла его лягушонком. Черти как давно это было, почти двадцать лет назад. Двадцать или около того. А потом он, вместе с толпой других невольников, был отправлен резать тростник на плантациях Ее Величества. Долгих пять лет, сначала подростком, затем жилистым юношей, выносил Фердинанд пекло полуденных работ, влажные ночные испарения, полные малярией и запахом мочи и испражнений - никто не заботился о рабах Ее Величества. Даже у частных плантаторов условия жизни были лучше, чем на имперских полях, а тут где ели, там и спали, там же и справляли нужду - прямо под открытым и прекрасным звездами ночным тропическим небом. А утром, еще затемно, плетки и крик выгоняли людей на работу.
  Длинное чужое имя 'Фердинанд' рабы сократили до понятного: Фред. Они умирали, умирали даже выносливые чернокожие с окраин большой африканской пустыни, а он, белый - выжил.
  Нет смысла беречь рабов, когда они бесплатны. Рабы Ее Величества были собственностью Империи и не стоили ей ни гроша. Нет смысла беречь бросовый товар, новые суда привезут новых, а мертвых сожгут на политых маслом дровах, принеся прах в землю для ее удобрения. С молитвой и благословением всевышнего. Ведь все рабы Ее Величества были преступниками или язычниками, осужденными на каторжные работы и получившими возможность тяжким трудом заслужить прощение перед короной и богом. Перед короной это редко кому удавалось, а вот что до бога, то поток исправленных душ с отпущенными посмертно грехами тек к нему с Караибских островов обильно и не переставая.
  
  Погруженный в воспоминания, стараясь не думать о жажде и усталости, в теплом море под раскаленным небом плыл капитан Фред Хакен. Плыл, пока, сделав очередной гребок, не врезался головой в нечто твердое. Хорошо, что язык в тот момент был у капитана за зубами, не то он мог бы откусить его и воистину лишиться дара речи.
  Вынырнув, отплевываясь, из волны и вслепую нащупав соскочившую шляпу, Фредди взглянул, наконец, перед собой, и понял, что находится в тени. Перед ним был борт корабля, безобразно заросший ракушками и полипами и склизкий от водорослей. У Фредди мелькнула мысль о кренговании, но он отбросил ее, как несвоевременную и, вообще, к чертям морским, неуместную.
  Задрав голову, а затем и перевернувшись на спину, он разглядывал борт, пользуясь тем, что в штиль скорость корабля явно уступала быстроходности пловца.
  'Кто там и что там?' - так можно было бы выразить общий тон мыслей Фредди.
  
  Подвергнув борт внимательному рассмотрению, и проплыв вдоль него к корме, Хакен задумался. Состояние корабля оставляло желать лучшего, и капитан неодобрительно покачал головой. Краска с борта почти вся слезла, днище заросло так, что ракушки своим весом того и гляди утянут корабль под воду и уж точно на дадут ему сдвинуться с места, даже если королевский фрегат решит нашпиговать его ядрами в упор (Фредди, конечно, преувеличивал опасность, мысленно общаясь с воображаемой командой, но эти игры отвлекали от грез о самом желанном - о воде и роме).
  'Сначала вода, потом ром' - твердо решил капитан Фред Хакен, и всерьез задумался о том, как подняться наверх. Он дважды обогнул корабль - сначала поближе к борту, а позже держась подальше - думал найти какую-нибудь чудом доступную для рук снасть, чтобы забраться на палубу с воды, а затем, не найдя таковой, старался заглянуть наверх и понять, что же творится на палубе, стоит ли покричать, привлекая к себе внимание. На этот случай капитан придумал историю о нападении пиратов, которые были доблестно уничтожены фрегатом 'Иссидора', к сожалению, погибшим в результате взрыва порохового склада. Себя он причислил к команде брига, якобы недавно ограбленного пиратами с барка 'Веселая крачка'. Мол, воспользовавшись суматохой, связанной с появлением 'Иссидоры', несчастный торговец, плененный и обреченный на безусловно злую участь жестоким морским сбродом, выпрыгнул за борт, и лишь поэтому спасся...
  
  Однако, чем больше приглядывался капитан к кораблю, тем чернее становилось его лицо и тем меньше интересовала его собственная вымышленная история. Судя по состоянию парусов и рей, барк (а это был трехмачтовый барк, узкий и длинный, во многом похожий на 'Веселую крачку') недавно пережил шторм. Однако, погода последние дни стояла спокойная, дул ровный зюйд-ост, а сегодня и вовсе стих. Почему же тогда никто не удосужился зашить паруса и наложить на них заплатки? Почему не стали чинить надломившийся фок-рей, скрепив его свежим брусом с обеих сторон?
  Мрачная мысль закралась в то место, где некогда обитала душа капитана Фреда Хакена. Если бы он не был в состоянии, пожалуй, даже более дурном, чем обнаруженный им барк, то одного взгляда хватило бы ему, чтобы понять, что корабль покинут командой по крайней мере несколько недель тому назад.
  
  Хакен выругался одними губами. Как бы там ни было, а ему нужно попасть на борт, ведь без твердой палубы под ногами он долго не протянет. Кроме того, на корабле могли остаться вода и запас провианта, а, может быть, и ром, хотя в последнее верилось с трудом.
  Дело шло к вечеру. Едва шевеля сухим языком в шершавом рту, Фред лежал на спине или медленно плавал вокруг корабля, пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку, чтобы взобраться на борт. Убедившись, что шансов нет, он все же не уплывал, потому что в этом уж совсем не было смысла, а ждал ночи. Жажда мучила настолько сильно, что он пытался полоскать рот соленой водой, но от этого становилось только хуже.
  Хакен лежал на спине и разглядывал потускневшую медь, латиницей образующую название корабля. Оно было длинным, из двух или даже более слов, но осталось только последнее: 'Эрранте' ('Errante'*). Буквы от предыдущих были словно бы содраны когтями - местами из борта торчали щепки, как будто кто-то огромный цеплялся за него, неохотно сползая в океан.
  Капитан содрогнулся от этой мысли и, словно бы дернувшись вместе с ним, обломок фок-рея, чудом держащийся на месте, с треском отвалился и ударился о палубу, частично перемахнув за борт. Вместе с ним освободилась гардель, видимо, порванная раньше, и повисла над самой водой, как рука, протянутая с барка.
  
  Фредди медленно приподнял над головой мокрую шляпу, приветствуя корабль, и произнес торжественно:
  - Какие бы за черти не ждали меня там и что бы ни означало твое запутанное мавританское имя, я, Фердинанд, известный как капитан Хакен, приветствует тебя, нарекаю 'Эрранте', и заявляю о своих правах. Отныне и пока смерть не разлучит нас, в горе и радости... - повторял он слова свадебной церемонии, но забыл продолжение и закончил цинично. - Чертова мать, да где же священник?!
  
  Напрягая то, что осталось от последних сил, Капитан Фред Хакен живым и, если не считать крайней жажды и ободранных ладоней, невредимым, перевалился через фальшборт и растянулся на палубе. От чрезмерности предпринятых усилий он едва не испустил дух, сознание его покачнулось и скользнуло по наклонной сверкающей плоскости вечерних вод - прямиком в черную пустоту.
  Последнее, что он слышал, был скрип вант, возвещавщий о конце штиля.
  
  

Фрагмент пятый

  
  - Ты кто? ... Ты не тот...
  Голос едва различим.
  Чуть плещет, трется о камень мелкая рябь волнишек, плеск отчетлив и сопровождается слабым эхом, как это бывает только под сводами.
  Каменные своды. Тимоха лежит с закрытыми глазами. Ему кажется, что он в церкви. Деревянный пол и стены залиты невесть откуда взявшимся солнцем. Мозаика витража пропускает через себя свет и расцвечивает блеклую фреску с крестом и фигурой, ведущей барана за рога.
  Все перед мысленным взором Тимохи освещено так ярко, что даже слепит, и от этого тьма под куполом кажется непроглядной. Он силится открыть глаза, но веки, словно залепленные воском, не слушаются, и приходится доверять тому, что кажется.
  Воображаемая церковь, покачивается на волнах, даже будто бы потихоньку движется, и потому святая вода в купели слегка плещет, а, может быть, плеск доносится снизу, ведь если храм перемещается по морю, то там и должно плескать. 'В самом деле, - думает Тимоха, - Если Спаситель ходил по воде, так почему бы Его церкви не передвигаться также без боязни утонуть?'
  Он думает и вспоминает о голосе. Церковь словно выпускает из себя Тимоху, он смотрит на нее уже снаружи, как удаляется и постепенно исчезает в дымке высокий крест, венчающий храм. Церковь уходит по морю, но одновременно и вверх, или это он, Тимоха, погружается? Им овладевает страх. Церкви больше не видно, лишь солнце по-прежнему сверкает на гладких боках волн, становясь постепенно все бледнее и бледнее...
  Почувствовав удушье, Тимоха прорывает телом через блестящую маслом поверхность волн и гребет к берегу. Тут сон отпускает его. Снова сделав усилие, он понемногу приходит в себя.
  Резкий запах водорослей бьет в нос не хуже аптечной соли.
  Это уже не морок. Глаза потихоньку приоткрываются. Не церковь, нет, и своды над головой не тонут во мраке - на них играют, прыгая друг за дружкой, солнечные зайчики. Воздух влажный и густой. Солнце врывается в грот через широкую щель, которая одновременно служит входом и морю. Вода прогрета и прозрачна, освещена до самого дна.
  Тимоха, скосив глаза и с трудом повернув голову, оглядывает пространство по правую руку от себя. Грот, неглубокая пещерка, вымытая силой волн, по размеру и вправду походит на церковь. Стены его сложены облизанным водою желтым камнем, который местами выглядит поржавевшим. Пласты и вертикальные трещины походят на человеческую кладку, но видно все же, что здесь трудилась только природа.
  Движение утомляет, и Тимоха вновь закрывает глаза, и снова слышит тот же вопрос:
  - Кто ты? - голос становится громче, - Ты не тот... Где тот, кто обещан?
  
  Тимоха замер. Он боится открыть глаза и взглянуть налево, в сторону звука.
  Но вот кто-то легонько коснулся плеча:
  - Человек... - голос, набравши силу, оказался женским и скрипучим от старости. - Долго не было никого. Но я ждала не тебя. Почему же ты, почему?
  Тимоха не ответил. Даже если бы он мог говорить - ни слова не вырвалось бы из пережатого страхом горла. Ни звука не вышло бы из скованного сном и усталостью рта. Даже если бы у Тимохи был язык, то и тогда бы он промолчал.
  - Что ты молчишь? - в голосе старухи появилось раздраженное удивление. - Не так уж я страшна, как тебе кажется с закрытыми глазами. Прошло время, когда мужчины приходили ко мне и оставались навсегда. За много лет до твоего рождения опустел грот прекрасной Кирки'и. Открой глаза, не бойся, и поговори со мной.
  
  Подчинившись, Тимоха открыл глаза. В детстве, когда бабушка Агбани водила его к реке, он привык слушаться старых женщин. Все старые женщины - колдуньи и им служат аниото, превращаясь из леопардов в людей. Страх усугублялся тем, что старуха говорила на родном языке Тимохи, которого тот не слышал уже очень давно, и голос ее, а теперь он узнал его совершенно точно, был голосом матери племени, древней, как пустыня, колдуньи Нгози, чье имя запрещалось произносить вслух.
  
  Тимоха огляделся, но рядом не было никого. Он сел. Отблески играли на стенах и своде, солнце, зависшее точно над входом в грот, пронзало зеленую воду, над камешками на дне проплывали разноцветные мальки.
  'Где же ты?' - подумал Тимоха, и услышал в ответ смех. Смеялась женщина, но голос был молодым и игривым.
  'Почему ты прячешься?' - удивился Тимоха, и услышал от смеющейся:
  - Да ты немой, вот ведь повезло мне, большой черный мужчина и ни слова от него не услышать.
  Она все так же говорила на кпати, но теперь голос принадлежал Марике, рабыне с плантации Санта-Меньо, где они прожили вместе два месяца и четыре дня. Днем он рубил тростник, а ночью пробирался к навесу, где женщины давили стебли, добывая сок. Там, под опустевшим навесом, в полной темноте на отжатых стеблях сахарного тростника они любили друг друга и мечтали, глядя на звезды сквозь дыры в гнилых пальмовых листьях настила. Так было, пока однажды белый надстмотрщик не убил Марику. Тимоха так и не узнал, за что. Он закричал, когда услышал о ее смерти, и побежал к навесу, но надсмотрщики скрутили его и, в назидание другим или просто развлекаясь, отрезали ему язык и бросили истекать кровью.
  Если бы не старый Инкоба, не суждено было бы ему выжить. Но старик, пользовался привилегией лекаря на частной плантации. Он выходил Тимоху и помог ему бежать в море на узком и длинном плоту с бревнами-балансирами с обеих сторон, который прятал в джунглях на берегу бухточки в двух часах пути от поселка.
  Лекарю разрешалось ходить одному в джунглях, собирая растения. Они бежали вдвоем, но старик не перенес плаванья и умер под палящим солнцем на второй день после того, как выпили последний глоток воды. Самого Тимоху подобрали пираты. Если где и терпели черных в Караибской губернии Ее Величества, то только на пиратских судах. Так он оказался на 'Веселой крачке' и плавал на ней, пока кораблю не пришел конец.
  
  Тимоха потряс головой. Он не помнил, что было дальше. И что-то смущало его еще, помимо провала в памяти. Что-то в этом голосе. Она говорила на кпати, но Марика кпати не знала.
  - Догадался, умный черный мальчик... - теперь слова были латинскими, привычными за последние годы, проведенные им за Караибских задворках метрополии.
  Голосом хозяйки плантации Санта-Меньо заговорила невидимка, и Тимоха вздрогнул.
  - Так иди и скажи ему, что я его жду. Запомнил? Духи шепчут мне, что сейчас его зовут Делетерио Листо, и он должен мне жизнь. Плыви, тюлень!
  
  Мир распался на миг и собрался снова. Гладкое тело и умелые ласты - Тимоха плыл так, как никогда не плавал. Восторг, а не страх заполнял его. Часами подряд наслаждался он своим новым телом, телом тюленя; утолял голод рыбой и снова крутился на мелководье. Но властный голос хозяйки грота ронял тяжелые латинские слова, словно капли свинца; словно мешки с песком, привязанные к лапам дракона - так тянули эти слова ко дну его свободу, приземляли и удерживали остатки человеческого рассудка. Направляли, помимо воли, как бы на запах, упрямо волокли к неведомой цели.
  
  Когда Тимоха пришел в себя, была ночь. Черные скалы возвышались над ним, стоящим босиком на гладкой, отшлифованной плоской гальке плитняка. Ни единой нитки одежды не было на его большом теле, почти невидимом во тьме. Море шипело сзади невысокой волной. Тимоха прислушался к себе, свернулся вовнутрь и затаился, но ничего не нашел там, в потемках своей души, совершенно ничего - так и есть, он больше не тюлень, он свободен, и он должен найти Делетерио Листо.
  
  

Сноски

  * (фрагмент второй) - стихи Киплинга.
  * (фрагмент четвертый) Errante - исп, блуждающий, скитающийся, странствующий. 'El holandes errante' - 'летучий Голландец'.
  * (фрагмент пятый) Deletereo - исп, ядовитый, смертоносный. 'influencia deleterea' - тлетворное влияние. Listo - сообразительный, хитрый.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Соколов "Обезбашенный спецназ. Мажор 2"(Боевик) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) Н.Жарова "Выжить в Антарктиде"(Научная фантастика) С.Панченко "Warm"(Постапокалипсис) Д.Гримм "З.О.О.П.А.Р.К. Книга 1. Немезида"(Антиутопия) Н.Любимка "Пятый факультет"(Боевое фэнтези) Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 2"(Боевик) С.Панченко "Ветер"(Постапокалипсис) М.Топоров "Однажды в Вавилоне"(Киберпанк) В.Василенко "Стальные псы 4: Белый тигр"(ЛитРПГ)
Хиты на ProdaMan.ru Золушка для миллиардера. Вероника ДесмондТайны уездного города Крачск. Сезон 1. Нефелим (Антонова Лидия)Подари мне чешуйку. Гаврилова АннаПоймать ведьму. Каплуненко НаталияP.S. Люблю не из жалости... натАша ШкотКнига 2. Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная КатеринаОфсайд. Часть 2. Алекс ДКоролева теней. Сезон первый: Двойная звезда. Арнаутова ДанаЧудовище Карнохельма. Суржевская Марина \ Эфф ИрСлепой Страж (книга 3). Нидейла Нэльте
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"