# Тойво - значит Надежда 4. Tyrma

Александр Михайлович Бруссуев

Три первые главы моей новой книги о легендарном Тойво Антикайнене. Издательства меня не издают - неиздаваемые у меня произведения. За свой счет -тоже. Например, "Буквица" - деньги взяла, но книг не напечатала, и суда на них нет. И как же чертовски жаль, что сейчас в нашей стране не наше время! Впрочем, если будет интерес, довыложу историю о Тойво Антикайнене. Спасибо всем за внимание.

Тойво - значит "Надежда" 4. Tyrmä. Бруссуев Александр.


А ты дороги не выбирал и был всегда не у дел.

И вот нашел не то, что искал, а искал не то, что хотел.

И ты пытался меня обмануть, мол, во всем виновата судьба.

А я сказал тебе: "В добрый путь",

Ты согласился на этот путь, себя превратив в раба...

Машина Времени - Право -


Доколе будет раздражать меня народ сей? И доколе будет он

не верить Мне при всех знамениях, которые делал Я среди него?

Ветхий завет. Числа, гл 14 ст 11.


Вступление.


Дорогу до Ленинграда Тойво не помнил. Пустота в нем никуда не делась, разве что рамки ее обозначились. Но разве бывают у пустоты границы? Вот то-то и оно. Не бывают, конечно. Лишь в одном случае, если за ней стоит смерть. Да и то - кто знает что за смертью?

Она, эта смерть, сильнее любой физической и душевной составляющей любого живого организма. Она, эта смерть, поглощает любую пустоту и любую насыщенность. Она, эта смерть, сильнее любой жизни.

Только душа сильнее смерти.

А душа Тойво требовала: укради, но выпей. Впрочем, конечно, она требовала совсем другого.

Отпущенный парнями из КГБ возле своей гостиницы на все четыре стороны, Антикайнен решил следовать данному ему совету и искривил эти четыре стороны в один маршрут: объяснение с руководителем их туристической группы, чемодан, аэропорт, Франкфурт, который, как известно, на Майне.

Сославшись на нездоровье, Тойво пошел собирать свой багаж, а в это время ему уже перебуковали билет на самолет из Ленинграда, пригрозив, что в Германии подобную процедуру ему придется совершать уже самостоятельно.

- Ладно, ладно, - согласился Антикайнен. - Перебукую. Им-то в авиакомпании без разницы, когда я лечу - сегодня или через неделю. Денежки за билеты проплачены.

На такси специально обученные парни отвезли его на самый утренний рейс из Пулково-2, дождались, когда он пройдет регистрацию и проводили взглядом оторвавшийся от земли в сторону Франкфурта самолет. Ухмыльнулись друг другу и доложили куда следует: "улетел канадец, скатертью ему дорога, нечего отбиваться от коллектива". Как там дальше будет разбираться с превратностями жизни этот Джон Хоуп - их уже не касается. Родина спасена еще от одного сомнительного элемента. Можно выпить водки и курить бамбук.

Приземлившись в Германии, Тойво не поспешил "перебуковывать" свой билет в Торонто на более ранний срок, а прямиком отправился к стойке регистрации авиакомпании "Финэйр".

- Привет, - сказал он дежурно заулыбавшейся ему девушке за стеклом. - Могу я от вас попасть в Финляндию?

- Вы можете попасть от нас куда пожелаете, - охотно объяснила ему та. - Куда желаете попасть?

Вопрос не был сложным, если заранее к нему подготовиться. Тойво готовился заранее, но звуки финской речи, от которой за столько лет в Канаде он как-то отвык, вызвали некоторое замешательство.

Попасть можно туда, куда целишся. А можно и промазать. Родина - вот что было в Финляндии. Молодость - вот что было в Финляндии. Однако Родина зачастую вынуждена отказывать во внимании своим детям, ибо все решения за нее, увы, делаются людьми, укрывающими и защищающими от всякого мнимого посягательства то, что и они считают родиной. Для них родина - это всего лишь работа. Любая работа всегда стремится к устранению сложностей - чтобы работалось легко и просто. Те же, кто, вдруг, через миллион лет решил вернуться к родным пенатам - это сложность. Пошли они все в пень!

Ну, а молодость - так ее не вернуть. Казалось, еще вчера стоял на Алексантеринкату, и впереди была вся жизнь. Можно и сегодня найти тоже место и встать в ту же позу, но впереди будут только слезы, которые налетевший ветер смахнет на мостовую. Жаль, что жизнь так скоротечна, жаль, что в жизни столько потерь.

- Желаю попасть в Хельсингфорс, - наконец, сказал Тойво.

На кой черт ему сдалась проклятая Канада, где на каждого человека приходится по пол-полицейского? И эта половинка упорно произрастает в полнейшую сволочь, а люди, которые не полицейские, эту сволочь уважают и смиренно ждут от нее любой кары. Только прожив в Канаде четверть века, можно сказать, как же там хреново-то жить!

Разве где-то лучше?

В детстве лучше.

Девушка растерялась: в перечне маршрутов их авиакомпании такой город не упоминался.

- А это где? - спросила она. - Может, там поблизости какой-нибудь аэропорт имеется?

- Имеется, - согласился Антикайнен. - Хельсинки. Аэропорт Вантаа.


1. Казенная келья.


Капли воды, срывающиеся откуда-то сверху, всегда звучат по-разному. Иногда это звуки "буль-буль" - если, положим, они прилетают в воду, порой - "шмяк-шмяк" - это в случае чего-то податливого на пути, но чаще всего, конечно, "кап-кап". Это значит, что бьются они о что-то твердое - дерево, либо камень.

Тойво слышал именно так. Кап-кап - рождались звуки в его голове. Иногда они раздавались часто, с периодичностью в полминуты, иногда - раз в десять минут, а иногда - промежуток времени между каплями составлял час, или, даже, часы.

И больше ничего не было: только тьма, насыщаемая, или же - разбавляемая капелью. И мыслей никаких не было. И чувств никаких не было.

Антикайнен не слышал голоса других людей, он не понимал: дышит ли он, или нет. И видений никаких не было. Ни Пан, ни Пропал не объявлялись, чтобы поддержать, поиздеваться или просто промелькнуть мимо.

Вероятно, Тойво умер. Не полностью, но преобладающе.

Да вот только звук "кап-кап" не позволял соскользнуть в полнейшее небытие. Он удерживал красного финна на самом краю его личного мироздания, его личного космоса. Он был якорем, который препятствовал двинуться либо в одну, либо в другую сторону.

Однажды промежуток времени между каплями сделался огромным, просто невероятно растянутым, просто ужасно великим, словно бы эта капель вовсе прекратилась. Мгновенно накатила ужасная боль, от которой все вокруг сделалось раскаленным и белым до такой степени, что появилось уверенность, что это именно его страдания заставили мрак расплавиться в неузнаваемое и непознаваемое. И тотчас же пришло облегчение, которое вливалось в Антикайнена, словно он пил его, как воду.

Надо было сделать только один глоток, чтобы вновь не унестись раскаленным потоком, чтобы снова услышать, как звучит капель, чтобы замереть на месте и не сползать в никуда, или в куда - чтобы все оставалось, как прежде, чтобы во всем мире существовало только это "кап-кап".

Тойво сделал глоток. Он не понимал, как ему удалось это - ведь у него не было никакого тела - но что-то изменилось. Холодное и чуть сладковатое - что-то очень естественное для этого мира - оказалось в центре его ощущений и расплылось по всем его атомам, принося с собой и прохладу, и потворство покою, и крохотную искру жизни.

Мало - следует еще глотнуть волшебного эликсира, нельзя позволить страданию стать единственной доминантой в ощущениях.

Снова откуда-то, словно бы издалека, раздалось "кап" - и Тойво сделал еще один глоток. Опять "кап" - новый глоток прохлады.

Сначала он начал чувствовать, что у него есть тело, что нормальное состояние его - не газообразное или жидкое. Потом в это тело прокралась боль. Ну, не такая, чтобы заслонить собой все мироздание, но местами болело очень даже прилично. Боль приходила и отступала, и теперь, звуки "кап-кап", казалось, управляли ею: в тишине было покойно, но каждый отголосок капели, словно бы, возвращал страдание.

Антикайнен жил, но жизнь эта была сродни растительному существованию: извне он принимал какую-то жидкость, столь полезную для себя, в себе он ощущал боль, а в прочем мире для него было только это "кап-кап". Так, вероятно, живут самые безмозглые растения, типа крапивы и лебеды с мокрицей. Наделенные же своим особым "цветочным" интеллектом орхидеи, бегонии или какие-нибудь калы еще и цветками своими крутят, подглядывая за солнцем, воздух ароматизируют и соблазняют каких-то ворчливых пчел и прочих не менее ворчливых насекомых, чтобы те помогли им разобраться в насущном вопросе пестиков-тычинок.

Прошли десятки и сотни лет, и Тойво, вдруг, совершая глоток, оценил другой вкус жидкости. Помимо прежнего к нему было примешано что-то не вполне растворимое, что-то другое, что имело название "хлеб". Но его организм вовсе не отверг эту хлебную кашицу. Самым решительным образом он заявил, что некоторые атомы в своей особой совокупности образуют его желудок. И этот желудок взвыл самым решительным образом.

Это было несколько неожиданно, даже боль поспешно ушла в неизвестном направлении - скорее всего, затаилась где-то поблизости. И Тойво понял, что где-то есть холод, где-то - тепло, а желудок выл, как мартовский кот. Вероятно, такой вот был триумф - организм начал пробуждаться.

И пробудился бы, да вернулась боль, потом звуки капели, а потом все исчезло.

Еще несколько раз Тойво глотал хлебную кашицу, запивая жидкостью, принимал страдание, слышал и вновь прекращал "кап-кап". А потом на него обрушилась мысль: "Что это?"

Ответа, конечно же, найти не удалось, зато желудок замолчал, весь удовлетворенный, или же наоборот - потрясенный.

"Что это?1" - опять возникло в голове.

"Mika, mika, mikaaaaaaa", - слово начало гулять внутри его сознания, отталкиваясь, как эхо в горах, от стенок узилища этого самого сознания. Тойво осознал, что у него есть голова. Действительно: где еще может прятаться сознание? У некоторых, вероятно, в заднице. Но у него - определенно в голове.

"Tama on", - прошелестело и угасло.

Голова начала раскалываться от боли. А еще спина и рука. Живот, потрясенный соседством со столь важными органами, затих - вероятно, переварив все, что ему было нужно.

Тойво провалился в нереальность, однако на этот раз не в пустую, темную, или же раскаленную. Что-то мельтешило на грани его восприятия, что-то дергалось и дрожало.

"Там", - ему показалось знакомым это слово. Эх, еще бы пару глотков, и он определил бы, что же "там"?

Ого, да у него голова уже полна мыслей - сумбурных, бессвязных, бредовых, обрывочных, но все-таки о чем-то думалось! Трудно было уцепиться за них и понять смысл, но это уже шаг вперед. А там - что было там? Там было прошлое. И боль эта вся из прошлого.

Тойво постарался напрячься и застонал. И тотчас же расслышал слова, произнесенные другим человеком:

- Спокойно, паря, все у тебя будет хорошо. Попей-ка еще водички.

Чужой голос взволновал Антикайнена, потому что он осознал, что не один в этой вселенной, что есть еще люди. И в то же самое время у него возникла твердая уверенность: он один в этом мире. Больше нет и никогда не будет рядом с ним Лотты. С пониманием этого дальше жить решительно невозможно, нельзя и, в общем-то, ненужно.

Он сделал еще один глоток из поднесенной к губам оловянной кружки и со вздохом замер. Его дыхание сделалось мерным, Антикайнен уснул.

- Ну, вот и замечательно, - сказал голос.

А где-то во сне к Тойво пришел на своих козлиных ногах Пан. Он коротко хохотнул своим блеющим голосом и внезапно стал очень серьезным. Такого Пана Антикайнен не помнил никогда. Конечно, и раньше, и сейчас в реальности подобных визитов можно было усомниться, но вот в памяти образы, навеянные то ли богатым воображением, то ли природными условиями сохранились навсегда.

Как и лик Архиппы Пертунена, рунопевца, привидевшегося однажды в яме посреди зимнего карельского леса, тоже был легко узнаваем: вон он стоит за козлоногим и щурит подслеповатые глаза.

Пан прикрывает обеими ладонями уши, Архиппа - рот. Тойво показалось, что ему в таком случае следует возложить руки на глаза. Тогда "обезьянья композиция" будет продублирована: ничего не слышу, ничего не вижу, ничего никому не скажу.

Да только к чему все это?

Антикайнен пошевелился и попробовал открыть глаза. Это тоже оказалось больно. Но он на долю мгновения увидел свет.

Свет тоже увидел его.

Местный свет, точнее, светское общество, было представлено двумя человеками. Первый человек - широкоплечий, с длинными волосами, с длинной бородой - сидел, прислонившись к стене возле изголовья жесткого ложа, на котором и лежал, собственно говоря, Тойво. Второй человек стоял, упираясь спиной в дощатую дверь, и смотрел куда-то, откуда весь свет и лился. Это был среднего роста молодой парень, тоже волосатый, однако пока еще не наделенный в силу своего возраста бородой.

- Смотри-ка ты - оживает! - с искренним восторженным удивлением сказал он.

- Ну, так живым положено оживать, - согласился с ним тот, что сидел. - Сейчас еще водицы попьет, хлебушка поест - и совсем оживет!

Антикайнен почувствовал, что к его губам прикоснулся край кружки, и с удовольствием сделал несколько глотков. Вот оно, стало быть, чем его поили - водой! Чистой колодезной водой! Или водой неизвестного происхождения, но от этого не менее вкусной. Да, без воды ему бы полная хана!

Вскоре питие сменила кашица из размоченного, опять же в воде, хлеба. Да, без хлеба ему бы ни в жизнь не прийти в себя!

Спасибо добрым людям, что позаботились о нем, не дали пропасть. Жить не то, чтобы очень хотелось - жить теперь казалось вполне естественным делом. Даже в его состоянии, даже в его положении. А эти человеки говорили-то не на русском языке, но ему все равно удалось их понять. Они разговаривали на карельском, в котором, после стольких месяцев в Карелии, Тойво научился разбираться. На каком диалекте - неважно, главное, что он понял речь. Собственно говоря, карельский - особенно его ливвиковский говор - это архаичный и устаревший финский язык, куда добавили шипящие звуки.

- Привет, - с трудом шевеля потрескавшимися губами, сказал Антикайнен.

- Здравствуй, добрый человек! - радостно ответил бородатый.

- Привет, привет, - сказал молодой.

Выдать вслух еще слова Тойво уже не мог - утомился. Да и держать чуть-чуть приоткрытыми глаза тоже не получалось. Нужен был покой, легкий прохладный бриз, пахнущий соснами, из приоткрытого окна, шелест моря, накатывающегося на песчаный берег, хрустящие накрахмаленные простыни и пуховое одеяло - как когда-то в другой жизни на карельском перешейке, где он восстанавливался после своей "контузии".

Додумать дальше Антикайнен уже не сумел - его опять повлекло вдаль, вдаль, вдаль. Опять Пан молча покивал своей кудлатой головой, и ему вторил рунопевец Пертунен. Почему они молчат?

Ну, во-первых, потому что они немые.

Однако раньше они болтали - будь здоров! Пан - не может быть молчаливым по определению, ну, а Архиппа сделался известным от возможности использовать свой голос на все лады: и вопить благим матом, и шептать, и выводить оперные пассажи.

Значит, потому что просто не хотят с ним разговаривать. Это - во-вторых.

Ну, на самом деле, это вряд ли - зачем же в таком случае они вовсе привиделись?

В-третьих, они просто не могут говорить, потому что имеется какая-то причина, этому препятствующая.

Тойво потерял слух? Возможно. Но лишь слух, как чисто человеческое чувство, потеря которого именуется в народе "глухотой". И это не так, потому что двоих людей, молодого и старого, он прекрасно слышал. Для того, чтобы понимать Пана, уши не нужны.

Стало быть, препятствием может служить чисто объективный фактор. Например, само место.

А где он?

В памяти всплыла безобразная драка с людьми Бокия, потом поезд, потом поездка под открытым воздухом, и запах - то ли гнилостный, то ли морской. Был снег, и его по нему везли. Были сани, и они скользили по льду. Север. Чудесный север.

Мысль возникла и как-то не спешила пропадать. Родина Соловья-разбойника из былин про Илейко Нурманина? Святое место. Или - уже не святое место, потому что чудесные Пан и Пертунен лишились здесь частицы своего чуда?

Холмогоры? Здесь родился Михайло Ломоносов. Здесь предполагается бытность легендарной Трои. Проходимец и авантюрист Генрих Шлиман, говорят, откопал свою Трою в своем месте, но ему, жулику и малообразованному русскому немцу, было без разницы, где и что искать. А на историческое название принято не обращать никакого внимания2.

Но почему Холмогоры?

После Кронштадтского бунта Дыбенко сослал матросиков, не утекших в Финляндию, именно сюда. Те, наивные, надеялись, что их авторитет - а большею частью это были именно те революционеры, что сформировали ударное звено во время, так сказать, октябрьского переворота - поможет им отмазаться. Но таков уж закон, что в первую очередь Революция пожирает тех, кто ее создал и воплотил.

Устроенный на манер финских и австрийских концентрационных лагерей для русских Холмогорский пункт под командованием латыша Опе, принял, конечно, всех, но места для всех, вопреки чаяниям, не хватало. Пертоминск, соседствующий населенный пункт, тоже не мог разместить всех "желающих" искупить ошибки перед Советской властью.

Тогда мудрый Опе сказал "в очередь, сукины дети". Контрреволюционеры нехотя повиновались, а потом еще принужденно пересчитались на первый-второй. Получилось около 1889 пар.

Тут, как снег на голову, в Холмогоры нагрянул сам Дыбенко, считающий своим долгом лично курировать побитых им кронштадских бунтарей. А вместе с ним прибыл и Тухачевский, весь наглаженный, начищенный и даже наманикюренный.

- Ты что тут удумал, латышская твоя морда? - вместо приветствия Опе спросил командарм. Какой из них задал вопрос? Да оба - в один голос спросили. Хором, можно сказать, пролаяли.

- Ай, много, однако, врагов тут собралось. Боюсь, ка-бы чего не вышло, - ответил комендант. - Хочу расстрелять приговором революционного суда половину, аккурат 1889 голов.

- Вот ведь какой гений революции выискался! - восхитился Дыбенко. - Даром, что немец, а службу свою знает! И подход творческий!

- Я латыш, - скромно потупил взор пузатый Опе.

- Кхе, - откашлялся Тухачевский. Сказать ему было нечего. Он пока еще не очень доверял словам, полагая, что до дела они по объективным и субъективным признакам зачастую не доходят.

- Почему такое гадкое число? - развил свою мысль Дыбенко и встопорщил усы. - Для ровного счета две тысячи расстрелять! Революционная, понимаешь, строгость и справедливость!

- Гениально! - в свою очередь восхитился Опе.

Расстреливали матросов все, кому не лень. Только Тухачевский стоял в стороне и усиленно потел. "Пять лет воюю, но такой резни что-то не припомню", - сокрушался он, совсем не помышляя об одном событии, когда после его приказа газом вытравливали мятежные деревни Воронежской губернии. Там как бы не в счет, там как бы дистанционно.

Дыбенко даже устал стрелять, сел на поезд и уехал в Петроград. Тухачевский, как понятно - вместе с ним.

Ну, а Опе, когда цифра в две тысячи была достигнута, вздохнул: дело сделано. Высокое начальство укатило, инициатива оказалась похвальной, можно ждать поощрений.

Сидел комендант у себя в кабинете, кушал коньяк, привезенный Дыбенко из столицы и думал, какой он молодец. Хоть латыш, а мозги работают, как надо, и классовая беспощадность к контрреволюции выше всяких похвал. Думал, думал, да, вдруг, призадумался: а тела-то куда девать? Что с убиенными-то делать?

Две тысячи трупов - они не испарятся! И в речку просто так не выбросишь - только запрудишь ее.

Что делать?

Копать!

Запах разлагающихся тел выгнал жителей Холмогор и близлежащего Пертоминска из домов. А в концлагере все копали и копали могилы.

Тойво постарался принюхаться. Пахло камнем - и больше ничем. Также в свое время тянуло от подземного хода в Андрусово. Такой, наверно, запах должен быть и у бесконечности, потому что камень - это застывшее время.

Нет, Холмогоры, пусть там и концлагерь, отпадает. Да и Соловей-разбойник в другом месте промышлял. Ну, а место для ограничения свободы можно устроить где угодно. Что доходный, что казенный дом можно сделать также из чего угодно.

Даже из монастыря. Казенные кельи - те же каменные мешки за дубовыми дверями.

- Братцы, - с трудом проговорил Антикайнен. - Это Соловки?

- Соловки! - громко и даже весело ответили его соседи. - Добро пожаловать!


2. Сокамерники.


Мика Макеев всегда относился к жизни просто. Вероятно, прожив большую часть своей жизни в деревне Кавайно Олонецкого района, по другому было нельзя. Их семья жила неплохо, также, как и другие соседские семьи. Запасы на зиму, насущная еда, работа, которая помогала выглядеть достойно перед лицом земляков - все это был сегодняшний день. Завтрашний день будет завтра, вот завтра о нем и подумаем.

Так было заведено, и это создавало определенную гармонию и радость в жизни. Чего там за будущее переживать, коль оно сто раз измениться может? Думаешь об одном, а получается совсем другое. Или вообще ничего не получается.

Мика помогал матери и сестрам по хозяйству. Потом, подросши, начал помогать отцу в его ремесле. И настал момент, когда старший Макеев - Федор, сказал:

- Ну, ты уже сам можешь работу работать. Хорошо у тебя получается.

Это означало, что профессия бондаря-плотника у сына теперь в руках. Если голова против рук не пойдет, то копеечка в карман обязательно перепадет. И не одна, и даже не рубль, а гораздо больше. Мастеровые люди - это ценное качество общества, где таковые и проживают.

Пришло время Мике задуматься о своей собственной семье. Время это пришло аккуратно в 18 лет.

Мировая война затухала, новая Россия зарождалась, Ленин сидел в столице и руководил своими коллегами. Ну, а те, в свою очередь, руководили народом. Стоял на дворе 1920 год. Еда была главным богатством.

- Пойду я, батя, в Олонец работу искать, - сказал тогда Мика. - А то без работы жениться нельзя.

- Правильно, - согласился Федор. - Без работы за тебя никто и не пойдет. Ступай, сынок, да нас с маманей не забывай. Сестер и братьев - тоже.

Время было неспокойное, "племенные войны" следовали одна за другой3. Трудно было жить в Олонце, приходилось по окрестным деревням заработок искать.

Мика работал, не покладая рук. Однако к женитьбе от этого ближе не стал. Во-первых, было не на ком - потому что свободного время, для того, чтобы осмотреться, не было вовсе. Во-вторых, все деньги так и тратились на еду, орудия труда и частые переезды.

Нет, случались, конечно, легкомысленные знакомства с легкомысленными дамами. Но у тех помимо легкомысленности было еще одно качество, которое с женитьбой как-то не стыковалось. Это качество называлось "возраст". И ни Мика, ни дамы даже не помышляли о каких-то обязательствах.

- Шел бы ты, паря, на железную дорогу работать, - сказал ему однажды один коллега по ремеслу. - Им там теперь всюду сторожки надо ставить, вокзалы, пакгаузы. Нормированный рабочий день, питание и все такое.

- Ай, пойду! - сказал Мика, и ушел к Лодейному Полю, несмотря на еще одну разгоревшуюся "племенную войну".

Было ему уже девятнадцать лет, мир вокруг перестал блистать розовым цветом.

Действительно, на работу он устроился и даже успел привыкнуть к дымящим поездам, проносящимся мимо, когда шел вдоль железнодорожных путей, удовлетворенный выполненной за день работой.

Но ходить долго не получилось.

С одного из поездов, почему-то стоящего на путях без движения, выскочили четверо солдат, вооруженных винтовками, и споро побежали к Мике.

- Эй, - говорили они хором. - Погоди!

И он, дурья башка, остановился, хотя ни черта не разбирал по-русски.

Когда бондарь-плотник, востребованный на железнодорожном переезде перед станцией Лодейное Поле, решил, что лучше удрать, удрать уже не получалось. Его сбили с ног прикладом в грудь, воздух для дыхания тотчас кончился, но несколько мощных ударов ногами в живот волшебным образом вновь открыли путь живительного кислорода к неиспорченным куревом легким. Мика вздохнул и попытался как-нибудь извернуться, но когда винтовкой бьют по голове, изворачиваться становится негде - наступает тьма.

Тьма отступила, вытесненная пульсирующей болью в голове и непульсирующей - в остальном теле. Он пошевелился и сделал очень смелое предположение: раз руки-ноги шевелятся - значит, кости не сломаны, а мягкие ткани поболят-поболят, да и перестанут. Вот только головой в таком случае очень трудно придется есть. В смысле - кушать. Голова - очень важный орган человеческого организма, чтобы обедать, завтракать и даже ужинать. Такая, блин, организация жизнеобеспечения.

Вдруг, Мика осознал, что вокруг него, а, точнее, под ним методично и размеренно раздаются звуки "ту-дых, ту-дых". "Поезд едет, рельсы гнутся, под мостом попы дерутся".

Он никогда не ездил по железной дороге. Даже на ремонтной дрезине ни разу не сидел. Но тут, сопоставив все факты - его нечаянную близость от какого-то поезда, звуки и легкое покачивание из стороны в сторону - прокралась мысль: "Я нахожусь не там, где должен быть".

- Эй, - сказал он.

- А! - ответили ему тотчас же. - Михаил фон Зюдоф очнутся изволили.

Говорили по-русски, поэтому ни черта не понятно. Разве только имя.

- Меня зовут Макеев Михаил Федорович. Я работаю плотником на железной дороге.

Он бы с радостью показал свои документы, да ничего с собой, по обыкновению, на работу не взял. Разве что талоны на питание в деповской столовой. Ну, да там фамилии не пишутся.

Ну, а солдатам из арестантского караула, сопровождавшего первых "ласточек" в новую тюрьму для особых и опасных контрреволюционеров, было в принципе все равно. Важно было только одно: чтобы количество голов, загруженных в вагон, равнялось количеству голов позднее из него выгруженных. Таков закон чисел - почти арифметика.

Кто недоглядел, как этот офицерик фон Зюдофф удрал из-под надзора - было по большому счету уже не важно. Подвернулся на стоянке на переезде молодой карел - вот тебе и восстановление равновесия. А по фамилии все равно никто не проверяет - проверяют по головам. Арифметика!

Поэтому когда спустя трое суток Мику втолкнули в мрачную келью пустынного Соловецкого монастыря, он уже и сам начал привыкать, что теперь его зовут по-немецки.

- Здравствуйте, - сказал плотник, когда за ним с глухим стуком захлопнулась тяжелая дверь.

- Здравствуй, - ответил ему один человек, причем ответил на том же языке - на карельском, ливвиковского диалекта.

Второй человек ничего не сказал: лежал и прикидывался мертвым.

Ну, а больше в келье никого не было.

- Проходи, присаживайся, - сказал первый человек, поднявшись на ноги - был он высокого роста с окладистой бородой, одетый во что-то, напоминающее церковную рясу, но изрядно уже поношенную и заштопанную в нескольких местах.

- Меня зовут Мика фон Зюдофф, - представился Мика.

- Да не может быть! - удивился бородач. - Я бы так тебя ни в жизнь не назвал.

- Ну, начальству виднее, - пожал плечами Мика и тут же полюбопытствовал. - А как бы ты меня назвал?

- Ну, я бы сказал что-то типа "Макеев Михаил Федорович", - ответил собеседник и протянул для рукопожатия руку.

- Вот это да! - восхитился парень. Не скрывая некоторого восторга, он энергично ответил на приветствие. - Это у меня что - на лбу написано? Откуда ты знаешь?

- Я, брат, многое знаю, - улыбнулся бородач. - Из того, что мне нужно знать. И еще больше не знаю из того, что хотелось бы знать.

Мика не отпускал руки странного человека и глядел на него, словно бы с вопросом. Так иногда собаки смотрят, когда им чего-то непонятно.

- Ах, да, - кивнул головой тот. - Игнатий. Можно - просто Игги.

- Поп? - спросил Мика.4

Игги усмехнулся и еле заметно помотал головой из стороны в сторону.

- Когда-то послушником был, потом - монахом, затем - иеромонахом Игнатием, - ответил тот. - Теперь вот - просто Игги.

Мика осмотрелся вокруг и не заметил ничего, чтобы порадовало его взгляд. Две высокие, словно бы, монолитные скамьи под небольшим зарешеченным окошком. На одной лежит похожий на покойника парень. Каменные стены, каменный пол, сводчатый каменный потолок. Каменный мешок. Пара побитых оловянных кружек, миска с водой - кухня каменного мешка. А вот туалета каменного мешка, типа ведра с крышкой - нету.

Значит, выводят по нужде. Не арестантской нужде, конечно, а по нужде тех, кто с другой стороны этой массивной двери.

И еду они же приносят. В самом деле, должны же страдальцы что-то есть!

- Да, интерьер не радует изобилием уюта, - протянул Мика.

- Ну, зато зима кончилась, и вместе с ней морозы, - сказал Игги. - Жить можно.

- А это кто на лавке?

Бородач подошел к неподвижному телу и посмотрел на него взглядом, в котором отчетливо читалась жалость. Он положил свою ладонь тому на лоб и сказал:

- Это хороший человек. Плохо ему.

- Почему? - спросил Мика.

- Да ничто его особо в этой жизни уже не держит, но и смерть к нему пока подступиться никак не может. Хотя пытается.

Парень отметил про себя, что ни имени, ни фамилии бесчувственного человека Игги не назвал. Видать, действительно, не все в его возможностях.

- Я его поить пытаюсь, да кашицей из хлеба кормить, чтобы силы поддержать, - добавил бывший иеромонах. - Нельзя ему пока помирать.

В тот день их из камеры никуда не выводили. Впрочем, и никакой еды тоже не давали. Словно бы забыли об их существовании.

На самом деле вновь прибывшие вертухаи, доставившие несколько десятков арестантов, братались с теми, что уже были здесь. Пока у них в обычаях было только пить водку. Пока у них в обычаях не было глумиться над страдальцами-сидельцами. Этот навык приобретается сам по себе по мере обрушившегося скотства. Причем, что характерно - надзиратели и прочие сотрудники тюрьмы, не говоря уже о самом начальнике - делаются скотами гораздо быстрее, чем угодившие под их "надзор и опеку" несчастные заключенные. Таков уж закон природы, мать вашу. Вернее - матери вашей.

Только поздним утром следующего дня, когда Мика уже был готов лопнуть от одолевавших его позывов, дверь в их камеру открылась, впустила ядреный перегар, какой-то нечленораздельный лай и пренебрежительный жест рукой: "выходи, мол".

- Фашистыыы, фашистыы5, - подвывал Мика, чудом дотерпевший до нужника.

Игги же держался с достоинством, хотя и ему пришлось несладко. А пока еще не пришедший в себя Антикайнен по причине приостановки у себя многих жизненно важных функций организма и вовсе пренебрегал туалетом. Точнее, почти пренебрегал.

Сразу по возвращению в камеру напомнил о себе голод. Он завыл на два голоса двумя пустыми желудками.

- Нехорошо как-то, - заметил Мика. - Кормить нас должны, мы же не в состоянии сами себя обеспечивать продуктами.

- Не знаю, не знаю, - пожал плечами монах.

Однако обед все-таки состоялся: жидкий бурый суп, соленая подгнившая селедка, картофелина и кусок хлеба. Меню на одного человека. На всех - помятая фляга с водой.

Их было в трое, но Тойво есть не мог, поэтому его порцию делили по-братски. Разве что хлеб оставляли, ну и немного картофеля. Игги в бурде из супа разминал хлеб, добавлял в него толику картошки, и получившуюся жидкость понемногу вливал в товарища по несчастью.

- Все польза ему будет, - говорил он. - Силы от этого не тают. Не особо прибывают, конечно, но и так хоть что-то.

Мика поначалу удивлялся: почему им дают какие-то помои

Вообще, монах проявлял недюжинную смекалку и сноровку, будучи лишенным свободы. Он легко приспосабливался к любым условиям - во всяком случае, ни разу не взроптал и не пожаловался.

- И как это тебе удается? - спросил однажды парень. - Ну, будто тебе все нипочем. Господь терпел и нам велел?

Игги вместо ответа только пожал плечами.

В той далекой прошлой жизни, когда зловещий выстрел в Сараево скосил эрцгерцога Фердинанда, в разразившуюся Мировую войну угодил совсем молодой карельский парень. Родом он был из Александровской слободы6, поэтому призыв в армию был культурный: повестка - проводы - полк Олонецких егерей - убытие к театру военных действий.

Глазом не успел моргнуть, а уже в Галиции. Уже нужно стрелять, уже нужно бежать, уже нужно окапываться. И снова - стрелять, бежать, окапываться. Разница только в том, в какую сторону совершать все эти телодвижения. Если к врагу - то наступление, если от врага - то, соответственно, отступление. Голова кругом пойдет.

Да еще вши, да еще сырость, да еще совершеннейше сволочное местное население.

Если генерал штаба Александр Андогский, составляя свои перспективы для войны в Афганистане писал, что "все население имеет ярко выраженную бандитскую наклонность", то про население Галиции можно было написать: "сволочи".

В этом убедился сам Игги, когда в очередном марше - то ли вперед, то ли назад - совершил роковую тактическую ошибку. Он отстал от своих. Впрочем, можно было посчитать и так: свои его бросили.

Дело-то было плевое. Дело-то было пустяковое. Схватило живот у молодого егеря - нешуточно схватило, никак не отпускало. Или в штаны кидай, или в туалет типа сортир, призывно расположившийся в одном из дворов, мимо которого и был марш.

- Я - сейчас, - сказал он унтер-офицеру. - Я - минутку. Погодите.

Только кивнул головой командир. Беги, мол. Ну, а сами дальше пошли. Невелика птица - догонит.

Вышел Игги, точнее, его тогда звали совсем другим именем - светским, из сортира в явно улучшенном расположении духа. Огляделся в поисках товарищей, да и рухнул, как подкошенный.

Так бывает, если кто-то недобрый сзади по голове дубинкой даст. То ли хозяин туалета, то ли просто человечина с активной жизненной позицией. Сволочь галицкая, одним словом.

А Олонецкие егеря ушли дальше и думать забыли о потере своего бойца. Даже унтер-офицер не вспомнил. Куда там, если снова пришлось стрелять, бежать, окапываться!

Пленили Игги, упаковали в телегу и отправили в тыл. Да не простой тыл, а в австрийский. А вместе с ним несколько десятков жителей этой полузабытой галицкой деревни тоже отправили. Странное дело!

Вообще-то, не очень, чтобы странное. В деревнях как? Разделение в деревнях. Кто богаче, кто зажиточнее, а кто - не очень. Вот эти, которые "не очень", живут своей жизнью и грезят. Мечты их просты: как бы так сделать, чтобы прочие земляки жили хуже, чем они сами. Не нужно, чтобы сами жили лучше, нужно, чтобы вокруг жили хуже. Уж такой деревенский менталитет. Тем более, в Галиции.

Вот и пошла в приграничных с Австрией землях мода - выявлять "русинов", то есть, как бы, русских, ну, и прочих тоже. У кого можно что-то отжать - тот и русин. Даже еврей - тоже русин. Точнее, в этих местах евреев не проживало - жили жиды. А - без разницы: жид - он завсегда русин!

Вот и попал Игги в обоз с несчастными деревенщинами. Побитые, растерянные и остро надеющиеся, что "господа австрийские офицеры непременно разберутся и отпустят их по домам". Ага, отпустят.

Жиды очень быстро в сложившейся ситуации сориентировались. Они по природной своей сущности очень легко могли отказаться от нажитого непосильным трудом за прошедшие годы, лишь бы жизнь и свободу не отбирали. Справедливости не нужно, нужно всего лишь, чтобы их отпустили. А потом уже можно и снова в рост пойти - не в первый раз на этой Земле и в этой Истории.

Нежидам же важна справедливость. И за справедливость эту они готовы были и свои жизни положить, и жизни своих близких. Эх, русины!

По мере приближения к конечной части их маршрута становилось понятно, что господа австрийские офицеры, которые встречались все чаще и чаще, вовсе не склонны в чем-то разбираться. Вот отобрать что-то для себя полезное - это пожалуйста!

Все жиды дорогой куда-то рассосались, а пожитки "русинов", что были впопыхах схвачены в то время, когда их самих схватили, таяли. Игги смотрел по сторонам и на ус наматывал. Имущества у него с собой не было ни грамма, скатку шинели отобрали еще в месте пленения. Поэтому материально он никого не интересовал. А то, что он был солдатом вражеской армии, может быть, даже знающим "военную тайну" - на это всем было глубоко наплевать. Не били - и то ладно!

Ехали они, ехали - и, наконец, приехали. "Что за станция такая - Бологое, иль Каховка? А оттуда говорят: это, братцы, братцы, это"...

Талергоф.

И стоял Талергоф уже с осени 1914 года. И смердел Талергоф, стало быть, уже почти два года. Не вонял, не источал дурностный запах, а именно - смердел. Потому что смерть была в Талергофе, потому что жизни не было в Талергофе. И находились внутри Талергофа одни смерды.

Снаружи, правда, были господа австрийские офицеры.

3. Талергоф.


Талергоф - это поле, некогда поросшее травой и взметнувшимися к небу деревьями. Вокруг колючая проволока и толстые австрийские солдаты с установленными на подиумах пулеметами "Максим". А за полем - глубокий овраг, словно земля здесь специально треснула, открывая ход в саму преисподнюю.

Теперь взору Игги представилось то же поле, только полностью лишенное растительности. Ни травинки, ни былинки. От деревьев и кустов не осталось даже воспоминания. Всюду грязь, какие-то норы, и смерды, чьи тела еле шевелились там и сям. Так обычно копошится что-то в чем-то - это уже в меру воображения.

И еще столбы, установленные через равные промежутки с австрийской педантичностью. А на столбах - останки смердов, те, что еще не успели обвалиться наземь.

"Русины", что сопутствовали Игги, в один голос взвыли. Они были в полном ужасе и отчаянии. Да и сам пленный Олонецкий егерь испытывал точно такие же чувства.

На их голос откуда-то из-за невидимой части поля показались смерды, но несколько более живые, нежели те, что ползали в грязи. Одеты они были в совершеннейшие лохмотья, однако глаза с интересом разглядывали вновь прибывших, явно оценивая и взвешивая какие-то свои шансы.

Талергоф - это один из самых первых в мире концлагерей. Самыми вторыми концлагерями сделались финские, возле Выборга и Лаппенратна, открытые в 1918 году. Отличие от немецких времен первой Мировой войны было в том, что они, и первый, и вторые, были приспособлены исключительно для гражданского на тот момент населения.

Талергоф - это лагерь смерти. Питание заключенных в нем узников не предусматривалось, как таковое.

Венский вальс, Дунайские волны, культура и эстетика, литература и архитектура - всем этим гордились господа австрийские офицеры, на всем этом они воспитывали своих детей, не преминув возможности показывать всему миру, что они и есть цивилизация. И именно они создали и поддерживали эту фабрику смерти, просуществовавшую вплоть до 1917 года. Именно их заслуга в том, что был такой Талергоф.

Впрочем, был да сплыл. Теперь, через сто лет, там аэродром и даже местные жители, что поблизости, не знают, а если и знают - то не верят, что такое имело место быть. Цивилизация! Ханжеская и безмерно лицемерная просвещенная Европа.

Вброшенные за колючую проволоку новые страдальцы не были даже обысканы. Позднее Игги понял: нет смысла этим заниматься, потому что через день-два все мало-мальски ценное будет представлено перед скучающими взглядами австрийского караула. Бери, что хочешь.

Все население лагеря, как это водится в любом человеческом социуме, само собой разделилось на несколько категорий. Одни лагерники имели какой-то вес и авторитет. Другие лагерники такого веса и авторитета не имели, зато имели мнимое покровительство первых, что самым усердным образом старались не потерять. И были третьи лагерники - опустившиеся до полного животного состояния люди.

Как уже упоминалось, на продуктовом довольствии у гуманного австрийского правительства никто из несчастных "русинов" не состоял. Однако тем или иным способом еда в лагерь все равно просачивалась. В самом деле, без еды человек имеет обыкновение умирать, предварительно помучившись.

Еда была главной валютой за колючей проволокой. Власть человека с лишней булкой под мышкой могла быть поистине неограниченной. При условии, конечно, что никакая другая власть не наложит свою загребущую лапу на эту самую булку.

Вот от этого и разделение, брат. Вот и попробуй выживи, брат.

Игги, как не имеющий за душой ничего мало-мальски ценного, ничей интерес не возбудил: иди, парень, куда хочешь. Отдыхай под открытым небом, только воздух особенно не нюхай.

Он и пошел, не пытаясь прислушаться к крикам, оставляя их за своей спиной. Также осталось позади разнузданное мародерство, за которым лениво наблюдали холеные австрийские воины.

За первые сутки, которые Олонецкий егерь провел здесь, им было сделано несколько выводов.

Первый: ни на кого полагаться нельзя.

Второй: бояться уже нечего.

Как в каторжной присказке получалось: "не верь, не бойся, не проси". Примерно то же самое и в Библии было - касательно отношений между людьми. "Не верь другу, не полагайся на приятеля"7. С Господом - все по другому, в него верить надо, без Веры - нету жизни.

Однако на Господа надейся, а сам не плошай.

Пока есть силы - надо убираться отсюда. В общество Талергофа Игги вливаться не собирался.

Самая главная ценность в лагере - еда - добывалась несколькими способами.

Если на воле оставался кто-то близкий, не отказавшийся от случившегося вне закона родственника, товарища, то это был самый легальный путь. Австрийцы, как правило, не препятствовали передачам продуктовых корзинок. За счет таких счастливцев жили несколько человек. Ну, и сам страдалец, которому посчастливилось иметь верного человека. Его берегли и охраняли, потому что никто, даже самый безголовый сиделец, не хотел рубить сук, на котором чуть-чуть подкармливались особо приближенные.

Но таких было мало. В основном оболваненные пропагандой государственности люди охотно забывали некогда близких людей. Им сказали: "враг", значит - враг. Проще живется, когда киваешь на систему. Лицемерие, обычное дело.

Второй способ - это менять ценности с вновь прибывших на продукты. Охранники этому, понятное дело, тоже не препятствовали. Они, в основном, этим делом и промышляли.

И третий способ - поставлять тем же самым австрийцам женщин, что еще не успели опуститься до совсем непривлекательного состояния. Поэтому каждая новая партия "русинов" была любопытна, как лагерникам, так и их охранникам.

Последние устраивали по этому поводу рейды внутрь территории, огороженной колючей проволокой. Они высматривали себе то, что считали по праву своим. Сообщив о своем выборе лагерным заправилам, которые позволяли себе поторговаться, расхваливая вновь прибывший "товар", австрийцы уходили прочь.

Ну, а вечером их навещали "избранницы". После визита несчастных дам охранники выдавали им на руки оговоренный набор съестного и чувствовали себя при этом превосходно. Во всяком случае угрызениями совести перед своими фрау, которые растили по домам будущих защитников или защитниц устоев преемницы Римской империи, они не испытывали. Алягер ком алягер.

А как же Женевская конвенция? Сам дурак! Вот и все.

Иной раз охранники заходили на лагерную территорию по рабочей, так сказать, надобности. Кто-то кого-то сдавал, обвинял в неблагонадежности и подстрекательстве, а это дело без внимания оставлять было нельзя. Для этой цели и были приспособлены специальные столбы. На них через устроенный крюк была пропущена веревка с петлей. В петлю пихалась шея подозреваемого смерда, и дюжие австрийцы тотчас же поднимали несчастного посредством этой веревки на метр от земли. Крепили канат, чтоб не сползал, и оставляли узника дрыгать ногами, пока тот не удавится до смерти. В таком положении несчастному повешенному было уготовано висеть дни и недели до тех пор, пока останки сами не обвалятся наземь. В назидание всем прочим лагерникам!

Вот такой был Талергоф. Вот такие были люди.

Игги понимал, что еды ему наготово никто не даст, а питаться корешками, червячками и жуками, которые добывались из земли, он не планировал. К слову, те смерды, что опускались до подножного корма, загибались даже быстрее тех, кто просто голодал. Не приспособлен человеческий организм усваивать белок от насекомых8.

Для того, чтобы убраться из Талергофа большого ума не надо. Надо иметь ум, чтобы в первые же минуты, часы, дни, да, вообще - никогда - обратно не загреметь. То есть, иными словами, никто - ни австрийский бюргер, ни австрийский солдат - не должен заподозрить в увиденном им человеке беглеца.

Игги нашел кусок стекла от некогда разбитой бутылки. Никакой стратегической задачи этот осколок выполнить не мог: ни оружие, ни подручное средство - ничего. Но Олонецкий егерь обмазал щеки грязью и осторожно, стараясь не порезаться, выскоблил их острой стеклянной кромкой. На ощупь получилось вполне ничего себе. Вроде, как и бритый. Вроде, как ухоженный. А усы и бородка - может, мода такая! Вон, многие австрияки старательно растят у себя под носом кайзеровскую поросль.

Также он подобрал старый переломанный зонтик, который за полной ненадобностью не привлекал ничье внимание. Все, что ему было нужно от этой рухляди - три спицы, да полоска дождевой материи. Этого добра нашлось.

После полудня, как Игги выяснил, австрийские охранники лагеря совершали ежедневный осмотр вверенной им территории. Пара вертухаев проходила устоявшимся маршрутом, внимала просьбам, сделанным авторитетными смердами, и не внимала просьбам доходивших до предела прочих смердов. Они оценивали, когда выносить в овраг трупы тех, кто уже дошел - в самом деле, не каждый же день этим заниматься! Собралось полдюжины - тогда можно организовывать их вынос. Единичные тела не выносятся, здесь не богадельня! Также иной раз охранники брали на себя миссию казни кого-нибудь из неблагонадежного отребья на устроенных для этого столбах. Словом, австрийцы бдили службу - будь здоров!

Игги решил дожидаться полудня у одного из столбов, расположенных в таком неприглядном даже для Талергофа месте, что здесь никто из несчастных "русинов" старался не задерживаться: сырость какая-то из-под земли, жирная грязь в любое время года, комары, опять же, самого подозрительного вида толкутся.

На столбе висела часть тела казненного человека. Другая часть уже отвалилась и куда-то исчезла. Или, быть может, здесь покарали смертью какого-то несчастного инвалида.

Долго ждать не пришлось: скоро солнце, пробивающееся через облака отразилось от начищенных до блеска австрийских касках. Два охранника, каждый стараясь выглядеть важнее другого, неторопливо шествовали в установленном маршрутом направлении. Их никто из лагерников не сопровождал, потому что лишний раз оказываться на виду у власть имущих - это лишний раз рисковать своим здоровьем.

- Иншульдиген зи битте, - появился перед очами австрийцев Игги. - Извините пожалуйста.

- Вас? - удивился первый. - Что?

- Вас? - возмутился второй.

Охранникам было непривычно, когда с ними разговаривали без разрешения.

- Гибен зи мир, битте, айн сигарет, - сказал олонецкий егерь. - Дайте мне, пожалуйста, одну сигарету.

- Вас? - еще пуще удивился один, а потом издал короткий вздох.

- Вас! - начал закипать от ярости другой.

Если бы он не был так отвлечен на свою вспышку праведного гнева, то, без сомнения, заметил бы, что его товарищ после вздоха замер неподвижно, и руки и ноги у него начали мелко-мелко подрагивать.

На самом деле он уже был мертв, а едва заметная дрожь была всего лишь агонией.

Незаметным для австрийца и очень резким ударом руки Игги вогнал пику через плотную ткань мундира в печень и снизу вверх пронзил сердце. Понятное дело, что пика сама по себе из воздуха не появилась, она была изготовлена из тщательно заточенных о камень спиц старого зонтика, туго-натуго перетянутых материей того же зонта. Получилось некое колющее одноразовое оружие.

Пока эта самодельная пика была в ране, не наступало резкое падение кровяного давления. Это способствовало тому, что тело все еще не лишалось способности оставаться в вертикальном положении, то есть, на ногах. Мышцы работали, но голова - решительно и бесповоротно нет.

Игги не стал терять время. Доли секунды после удара пикой ему хватило на то, чтобы бросить заготовленный камень, норовя угодить возмущенному охраннику в середину лица - чтобы крови было больше. Именно разбитый нос мог отвлечь австрийца от немедленного сигнала тревоги. Егерь не знал, каким образом он подается - то ли свистком, то ли гонгом, то ли фальцетом - но сигнал обязан был быть.

Немедленно после броска камня он выхватил из-за пояса заколотого им охранника притороченный штык, без которого не обходился ни один уважающий себя воин Австро-Венгерской империи. И хотя трехгранный клинок не был приспособлен для того, чтобы резать им врага, но Игги полоснул самым кончиком оружия по яремной вене второго австрийца.

Все это произошло настолько быстро, что никто из противников не успел осознать свою безвременную кончину, а никто из смердов - это заметить.

Теперь дело было за малым: сбежать из лагеря.

Бесцеремонно содрав с австрийца с перерезанным горлом его испятнанный кровью мундир, он подтащил само тело к столбу и привязал его вместо полуистлевших останков несчастного казненного. Когда же сорвал с трупа портки и обувь, то отличить от русина бывшего их надзирателя и палача сделалось невозможно.

После этого он вернулся к продолжавшему стоять с выпученными глазами первому австрийцу.

Егерь бережно уложил его наземь, стараясь не попасть в грязь, и принялся разоблачать его от одежды. Крови не было, пика пока еще была в ране, так что мундир, галифе и сапоги должны были оставаться настолько чистыми, насколько это было возможно.

Игги сбросил с себя свою уже несколько изветшавшую одежду и переоделся в форму охранника. Несмотря на то, что штанины и рукава оказались несколько короче, чем должно было быть, обувь пришлась точно впору. Это было самым важным: волка ноги кормят, а каторжанину свободу дарят.

Егерь напялил себе на самые глаза каску, а вторую утопил в грязи, вбив ее туда каблуком. Лишнюю одежду, чтобы не привлекать ненужного внимания нечаянных смердов, приблудившихся в этот закуток лагеря, он запихал под рубаху тела, привязанного к столбу. Получился у того большой живот, что было совсем нетипично для страдальцев Талергофа. А, плевать!

Пику с заколотого он тоже вынимать не стал, прислонив и это тело к столбу.

Для неискушенного наблюдателя было видно, что кто-то толстый казнен, а кто-то в исподнем белье стоит рядом и смотрит вдаль. Сюрреалистично. "Талергоф для всех один" - пожалуй, лучшее название для этой картины.

Но это было всего лишь полдела. Следующей задачей - выбраться за колючую проволоку - следовало заниматься на глазах у всех: и смердов-русинов, и австрийцев- охранников.

Положим, лагерные страдальцы - это не проблема. Вот что делать с тем пулеметчиком, что сидит на вышке и зорко глядит по сторонам? От ворот Талергофа до ворот на свободу огорожен колючей проволокой коридор, весь лежащий в секторе обстрела. Одной пулеметной очереди достаточно, чтобы покрошить в капусту любого, кто без спросу и разрешения окажется здесь.

При мысли о капусте заурчало в животе, да так сильно, что, казалось, эхо принялось гулять между ним и двумя мертвыми охранниками.

Игги поспешил прочь.

Ворота из лагеря запирались на обычный амбарный замок, ключ от которого был у него в кармане. Впрочем, как и другой ключ - от других ворот.

Беглец начал возиться с замочной скважиной, переминаясь с ноги на ногу.

Его замешательство и суетливость не укрылась от внимания солдата с вышки. Тот развернул пулемет в сторону первых ворот.

Правильно, по инструкции: если что-то непонятно, то сперва надлежит поднять и навести оружие. Разбираться можно чуть погодя.

Игги переминался с ноги на ногу и, наконец-то, отпер замок. Закрыть его за собой понадобилось гораздо меньше времени. Сделав это, он помахал одной рукой пулеметчику, а второй схватил себя за живот.

Каска была одета на самые брови, так что различить, кто скрывается под ней, с такой дистанции было сложно. Однако по Уставу караульной службы важно было убедиться, что все в порядке. И пулеметчик что-то пролаял со своей вышки.

- Штрудель! - закричал в ответ Игги. - Шницель!

И погладил себя по животу, который при этих словах заревел, как мартовский кот.

- Какен! Цигель! - изо всей силы застонал беглец. - Какать! Быстро!

И, не дожидаясь разрешительной команды, устремился на чуть согнутых в коленях ногах к вторым воротам.

Пулеметчик не сразу сообразил, но сообразил все-таки. Наверно, это был просто очень тупой пулеметчик. Хорошо, хоть огонь не открыл.

Он что-то пролаял в ответ и гаденько хихикнул.

- Шнапс, - сказал он и повел стволом пулемета в сторону.

Пронесло! Открывая второй замок, Игги отметил про себя, что он очень хорошо вжился в роль и теперь ее предстоит сыграть до конца. Если, конечно, хватит сил и терпения. Штаны, даже трофейные, пачкать не хотелось. Но до чего же не моглось!

С подвыванием мелкими перебежками, перемежая их мелкими шажками, он устремился к ближайшим кустам. Силы оказались распределены ровно на то, чтобы их достичь и кое-как скрыться за листьями и сучьями. Но сверху он был, как на ладони.

- Ауф, шайзе! - прокричал пулеметчик и для пущей достоверности своих самых возвышенных чувств, сплюнул вниз.

Игги ушел в кусты с головой, а вышел из них уже в пределах родной Олонецкой губернии.

Правда, времени с его побега из Талергофа прошло уже преизрядно. Да и одежда австрийского военного покроя превратилась в потрепанное крестьянское повседневное платье. И осень стояла - будь здоров!

Он решил не возвращаться к Олонецким егерям - все равно уже переведен в ранг военных потерь со всеми вытекающими из этого последствиями. Слово "дезертир" тоже никак не угнетало и не вызывало стыда и чувства позора.

Игги выменял еще в Галиции свои австрийские шмотки на простую одежду и еду. Потом та же участь последовала для трехгранных особо прочных штыков, ценность которых в крестьянском укладе трудно было переоценить: колоть свиней, быков и прочую живность. Зато к дому живым добрался. А дома-то и не оказалось!