# Тойво - значит Надежда 5. План диссертанта

Александр Михайлович Бруссуев

Пара глав из моей заключительной книги о Тойво Антикайнене. Пока набросок. Пока не отредактирован. Ну, да не беда - ознакомительный фрагмент.

Бруссуев Александр. Роман.


Тойво - значит "Надежда" - 5. План Диссертанта.


Если попытаемся мы сказать к тебе слово - не тяжело ли будет тебе?

Впрочем, кто может возбраниться слову!

Вот ты наставлял многих и опустившиеся руки поддерживал,

Падающего восставляли слова твои и гнущиеся колени ты укреплял.

Ветхий Завет. Иов.

## Глава 4, стих 2 - 4.


Снова отчаянье мне в душу глядит

И предвещает, что тысячи бед ждут меня впереди.

Но, пробуждаясь от этого сна,

Тянется сердце к новой мечте -

Словно солнце сверкает она.

Воскресенье - Воскресенье -


Вступление.


Потребовалось всего несколько дней, чтобы получить разрешение на пребывание в Финляндии сколь долго, сколько гражданин Канады себе мог позволить. Джон Хоуп этим не ограничился - стоило уезжать из Северной Америки, чтобы осесть в Хельсинки! Он приобрел дом между Савонлинной и Йоэнсуу, где был лес, было озеро и не было соседей. Это тоже не заняло много времени. Банковский счет, все еще солидный, позволял решать вопросы оперативно и всегда удовлетворительно.

Больше времени отняла нерешительность перед дверями телеграфа, где, как это было раньше, располагались телефонные аппараты, связанные с телефонистками. Мужчин-телефонистов в природе не существовало. Разве что в правительственной или военной связи. Но ими можно было пренебречь.

Потребовалась вся решительность, чтобы продиктовать безразличной дамочке за круглым стеклянным окошком номер телефона и потом ждать, присев на жесткое кресло в зале, полного случайными людьми. Случайные люди ходили туда-сюда и, в основном, глазели друг на друга. Временами кто-то исчезал за тяжелой дверью переговорной кабинки на несколько минут, и потом уже, радостный, или озабоченный, уходил прочь, не оглядываясь.

- Мистер Хоуп, Канада на связи, тринадцатая кабинка, - бесстрастный голос по громкой связи успел повторить объявление второй раз, прежде, чем он отреагировал.

Никто на него не обратил внимания, разве что походя: подумаешь - Канада, вот если бы с Советским Союзом - это было бы событие.

- Але, - сказал Джон Хоуп в трубку. - Здравствуй.

- Здравствуй, - ответила ему трубка женским голосом, в который потрескиванием и легким фоном встряли тысячи километров телефонных проводов.

- Кое-что изменилось, - сказал он. - Хочу, чтобы ты приехала.

- Надолго?

- Мы это решим.

На несколько долгих секунд последовало молчание, только посторонние шумы пытались что-то донести до человеческого уха - что-то неразборчивое и невнятное, с чем, пожалуй, и сам Никола Тесла не разобрался бы.

- Я приеду, - наконец, сказал женский голос. - И больше никуда не уеду. Ты меня понял, Тойво Антикайнен?

- Я тебя понял, Лииса, - ответил Тойво. - Больше не надо никуда уезжать.

Он вышел из переговорной кабинки, убедившись, что никому нет никакого дела до какого-то пожилого человека из Канады, и вышел на не совсем оживленную улицу.

Больше не надо никуда уезжать.


1. Легализация.


Однажды один мудрец сказал что-то очень мудрое: "Если человек восстает против мира - ставьте на мир"(Кафка). Лицо бы этому мудрецу набить. Вряд ли под словом "мир" он понимал природу-матушку, либо космос, либо все созданное Господом мироздание. Скорее всего - самое подлое устроение человеческое, то есть, государство. Государство всегда рухнет, потому что упирается в одного отдельно взятого человека. Зато тут же появляется другое. И человек другой.

Едва только со всех дверей загрохотали подбитые коваными гвоздями сапоги, а возле каждого окна выросло по мундиру с револьвером наизготовку, Тойво поднял руки вверх. Вот такое, значит, празднование Великой Октябрьской Социалистической революции. Сопротивление бессмысленно.

Хотелось надеяться, что бить будут не очень долго. И лучше бы как-то не по голове и иным жизненно важным органам. Но тут уж, как повезет.

Антикайнен не впал в панику, им не одолела ярость или иное проявление отчаянья - он замер. Все, что дальше происходило вокруг, вроде бы творилось не с ним вовсе.

Люди в мундирах мельтешили, задавали какие-то вопросы, кричали какие-то угрозы, били его кулаками по животу и по лицу - но не так, чтобы очень профессионально. Больно, конечно, но терпимо.

Тойво понимал одно: это арест.

И из этого следовало, что он теперь один против этого мира. Но один - это не значит: сломлен, раздавлен и низложен до уровня пресмыкающегося. Важно не повестись на провокацию, важно все осознавать. А для этого требуется время. Поэтому лучший вариант в нынешнем положении - молчание. Не реагировать на внешние раздражители, а внутренние заставить замереть.

Он не помнил, как его вывезли из дома Лейно, не помнил дорогу в крепость, не помнил своего обыска. Разум включился всего на несколько мгновений, когда Тойво зафиксировал количество ступенек и поворотов до своей одиночной камеры. И сразу же отключился обратно, потому что какие-то люди лезли с расспросами, какие-то щелкали вспышками на фотоаппаратах-лейках и прочее-прочее.

Тойво не испытывал по поводу своего ареста никаких иллюзий. Уж если о задержании Адольфа Тайми газеты раструбили, как об одной из самых успешных операций государства в защите себя, любимого, то в отношении его будет применен другой термин: "самая успешная из всех операций". Следовательно, в ближайшее время он будет средоточием всего зла, что может быть в независимой Финляндии.

Его будут искренне ненавидеть все обыватели, его будут уничтожать, морально и физически, все вертухаи, все прокуроры, все полицаи и все прочие, так называемые, "силовики".

Ну, а раз такое положение изменить нельзя никоим образом, то на нем не стоит зацикливаться. Пусть все проходит мимо.

Они могут лишить его жизни, раз уже лишили свободы, но и только. Поэтому очень важно оставаться верным себе и продолжать верить в себя: ничто из его поступков не достойно быть вне морали. Ну, а то, как они преподносят это общественности - как раз и есть аморально, потому что замешано на лжи.

Тойво оставался спокоен и глух к любым угрозам, уговорам и обещаниям.

К нему уже через неделю после заточения были применены методы физического воздействия. Как говорили, в виде исключения. Конечно, никто за пределами тюрьмы об этом догадаться не должен, потому что в цивилизованном мире так не поступают.

Этим решением официальные власти не только связали себе руки, но и развязали руки самому Антикайнену. Фигурально, конечно.

Когда Тойво били, он не кричал.

На самом деле все было не в его стойкости, как борца, а всего лишь в рациональности. Этому он научился, будучи вовлеченным в войну совсем другого мира (См также мою книгу "Война мертвых).

Крик, как таковой, не способствует смягчению или какому-то уменьшению боли. Напротив, происходит напряжение мышц, усиление кровотока - и в итоге все тело делается сплошной болевой точкой. В то же самое время расслабленность помогает как-то пережить пытку.

Однако попробуй расслабиться, когда к телу подключен один электрод, а второй вот-вот воткнут в тщательно смоченное место.

В роли палачей выступали все те же тюремщики, так как штатную единицу, ответственную именно за столь деликатное обращение с заключенными, давно вывели за штат и она, эта штатная единица, вымерла с голода.

В принципе, дело-то нехитрое: в любой тюрьме среди сотрудников очень много патологически склонных к садизму, если не все. Вот и в случае с Антикайненом за дело взялись два молодых следователя и один немолодой надсмотрщик.

- Ты у меня заговоришь, - недобро сощурился Туомас, следователь.

- Запоешь, сука, - добавил Маркку, другой следователь.

- Нет у тебя другого выхода, - закивал головой Василий, надсмотрщик.

Тойво, хотя эти слова пролетели мимо его ушей, вздохнул. Он слыхал, что пытка электричеством - очень болезненна и тяжела для всего организма. Может не выдержать сердце, а если и выдержит, то в теле есть другие органы, для которых прохождение тока крайне чревато.

Поэтому он без лишнего смущения открыл у себя шлюз, посредством которого слил из своего тела всю ненужную жидкость. Понятное дело, штаны для этого снимать было вовсе необязательно. Лужа получилась знатная!

- Ах, ты гаденыш! - возмутился Маркку. - Сейчас я тебя пощекочу!

Он схватил Антикайнена за мокрые волосы, наступив при этом в лужу, и перехватил электрод поудобнее. Второй уже был подсоединен к груди Тойво.

Послышался треск и немедленно запахло жженным волосом. Маркку завопил, как резаный, и стремительно описался, подскакивая попеременно с ноги на ногу. Вероятно, что-то не то у него было с обувкой - она хорошо проводила электрический ток. Техника безопасности в таких пытках - превыше всего. Резиновые калоши, резиновые перчатки и специальный приборчик, а не использование провода и электрической розетки. Эх, дилетанты!

Тойво тоже было больно, но вместе с тем сделалось смешно. Впрочем, делу это помочь не могло. Разве что слегка унизил мерзкого молодого следователя.

Василий, как человек с опытом, не принялся оттаскивать коллегу по заплечному ремеслу, а выдернул вилку из сети.

- Ну, как? - участливо спросил он.

- Боже мой, - с трудом ответил Маркку. - Какой позор!

По лицу было видно, что он готов расплакаться, но следователь все-таки овладел собой и отошел к стене, дрожа и судорожно всхлипывая.

Туомас, по сухому месту обойдя разлитую мочу, ударил Тойво кулаком в лицо.

- Ну и как теперь предлагаешь работать в этом гадюшнике? - очень сердито сказал он. - Кто уберет все это непотребство?

- А он сам пусть и убирает! - предложил Василий. - Не вызывать же сюда уборщиков!

- Вот-вот, - обрадовался Маркку. - Принесем ему инвентарь, чтобы отмыл все его художества! Коммунистическая собака!

Надзиратель, отворив тяжелую дверь, споро сбегал за ведром воды и шваброй. Время у них пока еще было, так что подставлять под насмешки коллег следователя он не собирался. На сегодняшний день. Ну, а дальше - видно будет. Свой человек в начальстве никогда не помешает.

- Ну, и как ему убираться в кандалах? - сокрушенно вздохнул Туомас.

- Да, хоть как! - сердито возразил Маркку. - Отстегнуть его от стула, а дальше пусть расстарается. Сцыкло!

Его товарищи непроизвольно уставились на большое пятно, проступавшее через китель и форменные брюки следователя. От этих взглядов он налился пунцовым цветом, резко сдернул с себя замаранный пиджак и бросил его на стол, оставшись в хлопчатобумажной нательной рубахе. Штаны снимать отчего-то он не решился. Боязнь полностью пасть в глазах коллег не позволила ему уйти. Дело превыше всего, себя в порядок можно привести несколько позднее.

Василий отцепил Тойво от прикрученного к полу стула и ногой подтолкнул к нему инвентарь.

- Ну! - сказал он.

Антикайнен, позвякивая своими кандалами, взялся за швабру, на секунду замер с нею в руках, словно бы примериваясь, а потом резко переломил о колено. На этот сухой звук, словно бы щелчок кнута или выстрел стартового пистолета, все в комнате допросов обернулись на арестанта.

Тойво в это же самое время бросился вперед, почти прыгнув, со всей силой ударяя заостренным куском обломка швабры, как копьем, в Маркку. Конечно, деревом пробить плотный материал форменного кителя получилось бы вряд ли. Но с рубашкой древко справилось отлично, глубоко воткнувшись в тело следователя как раз в районе печени.

Никто из следователей в это поверить не мог - по легенде они были абсолютно неприкасаемые, на что свято уповали. Они замерли - и ранее описавшийся умирающий Маркку, и пока еще живой Туомас.

Но не растерялся надзиратель - опыт его сказался. Он выхватил свой револьвер и без раздумий выстрелил в заключенного. Звук был поистине оглушительный. Не оставалось никаких сомнений в том, что через несколько минут сюда сбежится половина тюрьмы.

Однако в Тойво Василий не попал. Зато попал в дверь, от которой пуля охотно срикошетила обратно и клюнула Туомаса в незащищенный висок, пробив дыру и утихнув где-то в мозгу.

- Головоломка какая-то! - почему-то сказал надзиратель.

- Ой, - прошептал следователь и упал на мокрый от мочи пол.

Следом шумно обвалился второй следователь.

Антикайнен, понимая всю тщетность попытки пробиваться с боем, неуклюже шагая, вернулся к стулу и вновь сел на него.

- Я убью всякого, кто ко мне прикоснется, - сказал он таким тоном, что Василий с пистолетом в руке кивнул в согласии.

Потом набежали охранники, крича от страха положенные в таких случаях слова про "руки вверх". Никто, конечно, их распоряжение не выполнил. Мертвым любые приказы по барабану, надзиратель посчитал, что к нему это не относится, ну, а Тойво проигнорировал просто так.

Он только предполагал, что его заключили в крепость в городе Турку, но когда увидел Олави Хонка, печально знаменитого помощника прокурора этого города, утвердился в своих предположениях. Олави бегал по камере и кричал пуще всех, умудрившись поскользнуться и упасть в лужу никем не убранной мочи.

Хонка в свое время после ареста Тайми всерьез собирались пристрелить, причем такое решение было принято как фашистами, так и коммунистами. Фотографии его круглого лица не сходили со страниц газет. Он, подлец, был больше политиком, нежели юристом (Олави Хонка сделал чрезвычайно успешную политическую карьеру и прожил почти до ста лет). Ну, да что говорить - честных прокуроров или судей в природе не бывает. Как и политиков.

Вероятно именно из-за своей продажности ему удалось как-то разобраться и с теми, и с другими. Хотя, вполне возможно, что с ним просто никто не захотел связываться и марать руки.

Хонка задействовал все свои связи, чтобы именно его назначили государственным обвинителем Антикайнена. Он чувствовал поживу, он предвкушал свой триумф. Ну, а началом этому послужило купание в луже чужой мочи - именно в этот день он получил одобрение своего назначения и, стремглав, помчался знакомиться с "красным людоедом". Повезло.

Тойво, конечно, побили. Но от того, что в этом участвовало слишком много желающих, сколь ощутимого ущерба он не получил. Возмущенная тюремная общественность мешала друг другу, а сам заключенный умело укрывался за стулом. Василий тоже пытался пару раз робко ужалить Антикайнена мыском своего ботинка, да, поймав на себе его укоризненный взгляд, стушевался и отошел в сторонку.

В общем, пытки электрическим током на сегодня удалось избежать.

Тойво за руки выволокли в коридор и протащили до одиночной камеры, где и бросили на пол.

Теперь можно было подумать, попытаться проанализировать свое положение. Не меняя позы - все-таки бока ему намяли изрядно - он начал думать. Сколько времени прошло в таком раздумье - неизвестно. Антикайнен то ли заснул, то ли впал а забытье, из которого его вывело ощущение того, что рядом присутствует другой человек. И даже не одного, а несколько.

Сморщив нос, брезгливо дотрагиваясь рукой в резиновой перчатке до шеи, над ним склонился тюремный врач.

- Он скорее жив, чем мертв, - выпрямившись, произнес тот свое заключение.

- Так жив или мертв? - недовольно спросил кто-то, вероятно, начальник тюрьмы. Только у него могли быть такие оттенки божественности в голосе в этой забытой Господом юдоли скорби.

- Не могу точно сказать - уж больно от него воняет, - чуть ли не захныкал врач.

- Конечно! - зарокотал начальник. - Полежи пару часов в обоссанной одежде - еще не так заблагоухаешь!

- Сейчас исправим, - раздался чей-то подобострастный голос - наверно, какой-нибудь надзиратель.

Не прошло и пары минут, как на Тойво вылили ведро воды. Он даже не вздрогнул. Уже просто из вредности.

- Ну? - нетерпеливо пролаял местный бог.

- Сейчас, сейчас, - поспешно отозвался врач.

Он опять склонился над телом Антикайнена и со всем усердием начал искать пульс. Тойво немедленно укусил его за палец, постаравшись сжать челюсти изо всех сил, чувствуя, как под коренными зубами что-то трещит.

Врач завопил, будто это его пытают электрическим током, и попытался стряхнуть с руки мертвую хватку заключенного. Не тут-то было.

- Живой! - обрадовался начальник. - Ну, ладно, Антикайнен, отпусти уже нашего эскулапа - теперь они редкость, все куда-то повывелись. А палец чужой выплюнь. Или съешь - это уже на твой вкус. Но я бы не рекомендовал: где этот палец по служебной надобности ковырялся? И страшно подумать - где без служебной надобности?

Тойво разжал челюсти, и его тут же подняли на ноги.

- Вот, значит, каков ты, "красный людоед"! - невысокий - скорее, даже, низкорослый - плотно сбитый человек около пятидесяти лет, лысый, с мясистым носом, цвет которого сигнализировал - пьет!

- Да-да, - залебезил рядом пузатый дядька в форменной одежде с непонятными знаками различия. - Убийца Антикайнен. Моя бы воля - пристрелил бы без суда и следствия! Вон, как зыркает!

Нет у него такой воли. Да и воли, как таковой, нет.

Тойво знал, что машина финского правосудия сдвинулась, что означало только одно: теперь его будут подводить к суду. Неважно, что все это - показуха, приговор уже готов. Важно то, что это будет обставляться, как бы так сказать, цивилизованными рамками.

О его аресте раструбили все газеты. Значит, в Советской России об этом тоже знают. Своего героя, орденоносца, просто так без внимания не оставят. Предателем его никто не называл, об этом еще Куусинен говорил во время своего визита в Тохмаярви. Дублер уйдет на покой, и окажется, что его, Антикайнена, в Финляндию партия специально снарядила готовить мировую революцию или просто поддерживать пролетариат, опять же - мировой.

Пытки - незаконные методы. Мордобой, в принципе, тоже. Арестант должен быть неприкосновенен до решения, понимаешь, суда.

Ну, а то, что два следователя загнулись - спишут на неизбежные потери. К тому же второго-то свой надсмотрщик и пристрелил. Ну, или присовокупят к обвинению - уже без разницы. Все равно ничего хорошего ждать не приходится. Да и надо ли ждать вообще? Будь, что будет.

Конечно, охота и арест Антикайнена носила не вполне политический характер. Без внимания Маннергейма это дело не осталось, соответственно, у него возник свой интерес: часть финской казны так нигде и не всплыла. Бокий пытался отжать деньги, теперь бывший царский генерал попытается проделать тоже самое. Воистину, богатства - это зло, потому что к нему прочее зло тянет, как магнитом. Но расставаться с нажитыми в борьбе средствами к долгому и безбедному существованию Тойво не собирался. Опять же, по причине вредности.

Конечно, печально вновь оказаться в застенках, но следует признаться: он был к этому готов, живя в Финляндии с качественным, но абсолютно левым паспортом. Теперь остается признать только один момент нынешнего положения.

Тойво Антикайнен легализовался, наконец, на своей Родине.

Поэтому он без страха и волнения посмотрел в глаза начальнику и впервые произнес несколько фраз:

- Мне нужно помыться и мне нужна одежда.

- А иначе что? - хозяин тюрьмы не привык, чтобы к нему обращались в таком тоне.

Тойво пожал плечами. И до того это движение у него получилось недоброе, чуть ли не зловещее, что тюремщики непроизвольно приблизили свои руки к оружию.

- А ты моих людей больше трогать не будешь? - словно бы в шутку, произнес начальник, тем самым разряжая атмосферу.

Антикайнен отрицательно мотнул головой.

- Ну, вот и славно! Удовлетворите просьбу заключенного! - бог местного пошиба развернулся и, солидно шагая, пошел прочь.

- Так: не оставлять без надзора ни днем, ни ночью! - снизив голос, проговорил он надсмотрщику. - Свет в камере не выключать, спать не разрешать. Чтоб осознал, что не на курорте. Никаких посылок с воли, никаких свиданий. Понятно?

- Так точно! - пролепетал надзиратель. - Будет исполнено!

Эх, знал бы хозяин тюрьмы всю нелепость своих картельных мер, в сравнении с теми, что устраивал Ногтев или Успенский на Соловках, залился бы краской и ушел на пенсию!

- Сгною паршивца! - еще раз перед дверью в свой кабинет сказал начальник и ушел внутрь пить водку.


2. Адвокат.


Главный тюремный бог пил водку два дня и две ночи. Уж так сложились звезды, что потребность в алкогольной атаке возникла именно после встречи с Антикайненом. Ну, а его подчиненные - божки пожиже - к арестанту никого не подпускали на пушечный выстрел: ни репортеров, ни каких-то правозащитников, ни родственников мифических жертв, ни прочих посетителей - никого.

Они также поручили выполнить все наставления, данные перед запоем хозяина. Ну, или почти все.

Специальный заключенный-электрик открутил над дверью в камеру лампочку Ильича - правда, он и не догадывался о таком вот Ленинском авторстве - и вкрутил другую, в два раза мощней. Сверху установил плафон и решетку - все, как и положено. Ничего не сказал, махнул рукой и ушел обратно досиживать свой срок.

Надзиратель включил свет и порадовался: камера освещена ярким белым светом, как в операционной. Тут уж не заснешь! Что называется, свет глаза режет. Ухмыльнулся в дверное окошко и пошел на дежурный топчан давить на массу.

Конечно, приказ был "не оставлять без надзора", но всю ночь подглядывать за арестантскими томлениями - это уже слишком! Куда подлый красный кровопийца денется?

Действительно, деваться Тойво было некуда, в общем-то. Приходится сидеть, пока суд да дело. Однако в таких условиях что сидеть, что лежать - ни в какие ворота не годится. Он оторвал от наволочки кусок ткани, смочил ее холодной водой из-под крана и, прикрыв глаза рукой, приблизился к источнику этого света. Все-таки в тюрьме несколько комфортней, чем в монастырской келье. Есть кое-какие удобства - вода, опять же, из водопровода.

Антикайнен сориентировался и метнул свою мокрую тряпку. Она зашипела - значит, угодил, куда надо. А потом раздался щелчок - это лопнул нагретый плафон. Затем послышался хлопок - это выстрелила лампочка, некогда бывшая лампочкой Ильича. И сделалось темно. "Да будет свет, сказал Ильич. И бросил в лампочку кирпич". Можно спать.

Утром в камеру пришел под хмурым надзором вертухаев тот же электрик, выкрутил защитную решетку, выскреб остатки плафона и вновь установил прежнюю лампочку - слабосильную. Эксперимент с бессонницей закончился.

Конечно, можно было подобрать себе какой-нибудь особо острый осколок толстого стекла, а потом поцарапать им все тюремное начальство вместе взятое, но Тойво отверг такую идею, как несостоятельную. Баловство! Он тут серьезным делом занят - он сидит!

Ближе к обеду к нему опять пришли хмурые вертухаи, одели все мыслимые кандалы, да еще тяжеленный ржавый ошейник нацепили на шею.

- Пошли! - сказали вертухаи.

- Ага! - ответил Тойво. - Мне это ваше железо и не поднять вовсе. Или снимайте, или несите меня.

Тюремщики переглянулись между собой, ужали Антикайнена дубинками по спине, но тот все равно не сделал ни шагу, только поморщился. Однако раскреплять кандалы они не стали. Сопя и пыхтя, потащили по-очереди арестанта по коридору, пока, наконец, не дотащили до камеры допросов.

- Опять пытать будете? - понимающе спросил Тойво.

- К тебе тут посетитель, - отдышавшись, объяснили вертухаи. - И вот что, заключенный 007 (номер членского билета Адольфа Гитлера), ты тут, пожалуйста, не безобразничай! Очень авторитетный посетитель! С самого верха!

Они синхронно указали пальцами куда-то на потолок, потом поковырялилсь в носах и ушли, звякая на ходу ключами от темниц.

Антикайнен сидел под грузом оков и старался не шевелиться. Не прошло и получаса, как дверь в камеру отворилась, и в нее вошел запах.

А потом очень важно появился и сам носитель этого запаха: хлыщеватого вида субъект с набриолиненными волосами, тонкими усиками, в ужасно дорогом костюме, до блеска начищенных туфлях и с кожаной папкой в руках.

Он присел за стол напротив Тойво, с минуту внимательно изучал своего будущего собеседника, а потом заговорил хорошо поставленным баритоном, как у оперного певца.

- Итак: заключенный номер ноль-ноль-семь?

- Антикайнен, - ответил Антикайнен. - Тойво Антикайнен.(Обычное начало разговора Джеймса Бонда)

- Год рождения 1898, место рождения: район Сернесе, Гельсингфорс. Род занятий - революционер, - с некоторой показной ленцой продолжил тот и раскрыл свою ужасно дорогую папку. В ней оказалось несколько газет, тощая канцелярская папка и несколько чистых листков с вензелями по углам.

Тойво на это ничего не ответил, хотя был не согласен с некоторыми заявлениями. Какой он, к чертовой матери, революционер? Он Красный командир Красной Финской армии, по нынешнему статусу - дезертир. А по положению - заключенный.

- Я представляю правительство Финляндской республики и лично господина Свинхувуда, - сказал хлыщ, достал, было, визитную карточку, но, повертев ее в холеных пальцах, убрал обратно в кармашек папки. - Я адвокат Лехти Корхонен. Кое-что надо с вами обсудить.

Какой, к чертям собачьим, Свинхувуд? Это парень Маннергейма - к бабке не ходи.

- Не буду долго растекаться в речах, принимая во внимание некоторое неудобство для вас, - он будто бы обрисовал мизинчиком в воздухе некоторую фигуру. Это, вероятно, должно было означать кандалы и ошейник. - В силу особой специфики дела, весьма деликатного характера, следует заметить, буду прямолинеен. Мы имеем крайнюю необходимость прояснить обстоятельство, имевшее место несколько лет назад. Десять, а если точнее, даже больше. Ваша задействованность определена, как наиболее вероятная, поэтому считается таковой, пока не будет доказано обратное. Достаточно сказать, что круг лиц, заинтересованных, так сказать, ограничен, поэтому ваше содействие будет оценено соответствующим образом, о чем будет составлен необходимый документ. После проверки и нашей общей сатисфакции, естественно. Вам все понятно?

- Да, - ответил Тойво.

Представитель правительства ни черта не умел говорить по существу. Такова, вероятно, служебная этика.

- Итак, нет необходимости напоминать, что в данных условиях мы вольны и вправе соблюдать тот или иной пункт протокола за литерами "ОС", то есть, особый случай. Вмененная вам обязанность позволит уменьшить количество пунктов до минимума. Также под вашей, так сказать, ответственностью будет иная информативная база, которая поможет облегчить достижение конечного результата, устраивающего сторону, которую я представляю. Вам все понятно?

- Да, - опять ответил Тойво.

Больше чертыхаться уже не хотелось.

Возникла некоторая пауза. Оба собеседники глубокомысленно замолчали.

- Итак? - не выдержал, наконец, Лехти.

- Что - итак? - спросил Антикайнен.

- Что скажете? - удивился адвокат.

- Слышь, представитель правительства! Чего надо-то?

Адвокат показательно вздохнул: с кем приходиться иметь дело! Вокруг одно тупое быдло.

Он достал из специального кармашечка в папке обитый бархатом футляр, где, как выяснилось, покоилась ручка "Паркер" с золотым пером.

Почему ручки "Паркер" - самые лучшие, а, стало быть, и самые дорогие в мире?(Тогда еще не китайская шняга) Есть, конечно, некий "Мон Блан" - еще дороже, но здесь качество пошло на уступки изяществу. А "Паркер" можно, подобно ножу, с размаху всадить в деревянную доску - и с ним ничего не будет. Можно дальше писать, как ни в чем ни бывало.

Тоже самое произойдет, если эту ручку воткнуть в человеческую руку, либо в голову или область сердца. Отряхнуть от крови затем и вывести на бумаге "Заявление. Он сам упал, я его не трогал".

Но Тойво был в кандалах, да и желания, как такового: "насадить на перо представителя правительства", не было. Просто мысль пришла, и мысль ушла.

А Лехти тем временем, эпатажно склонив голову к плечу, написал на бумажке из рабочего блокнота-ежедневника одно слово и присобачил к нему витиеватый вопросительный знак. Потом, развернув, придвинул к Антикайнену.

Надпись гласила: "Деньги?"

Раха в Рахе (Raha - деньги, в переводе, Raahe - название города), невесело подумалось ему. Значит, опять все упирается в потерянных в далеком 1918 году сотнях тысяч марок. Вот, значит, каков Маннергейм. Свербит у него в одном месте, не может осознавать себя одураченным.

Молчание Тойво адвокат расценил по-своему, по-адвокатски.

- Уполномочен заверить, что несмотря на всю тяжесть обвинений вас выдадут Советской стороне в оговоренное время. Конечно, без права посещения в дальнейшем Финляндского государства.

Антикайнен не ответил.

- У вас нет другого выхода. Так сделайте же первый шаг на свободу!

Тойво молчал.

- Хорошо. Даю вам, как говорится, время на раздумья. Утром ожидаю ответ. Ну же! - распалялся Лехти. - Хорошая сделка. Заплати - и будь на свободе с чистой совестью!

Антикайнен звякнул своими кандалами и произнес:

- А что - обвинения уже выдвинули?