# Три ....

Вадим Булаев

Часть первая

И пришло оно...


Врата Стольного града были открыты почти всегда. За исключением редких набегов кочевников - тогда их попросту запирали на преогромные засовы-шкворни и местные жители давали супостату свирепый отпор по всем уставам воинского ремесла: поливали вражину кипяченым дерьмом и немного дорогим заморским маслом, подогретым до нетерпимого жару, кричали обидные речи с высоких стен, а еще плевали от души на их зашитые железом макушки, чем особенно злили захватчиков.

Но сегодня вроде до вечерней смены войны не предвиделось, а посему княжеская стража позволила себе вольность ослобонить ремни на шеломах да ковырять могучими пальцами в дуплоподобных ноздрях, разглядывая из тени городской стены тянувшийся в Престол по своим низкородным делам перехожий люд. Все было, как исподволь повелось. Бряцали медяки в железный ящик десятника за вход, поклонялись в трепете да смирении поселяне, приехавшие на костистых волах продавать свои ни кому не нужные глиняные горшки и свистульки на торжище. Великий князь был, по своему обыкновению, светел и ярок. Посему шкуродерством на посту заниматься было не велено. По три медяка с повозки, по одному с холопа, с заморских редких купцов да витязей без известного имени совсем сущие гроши - по денежке серебряной. Дородный десятник Жевала особенно зорко следил за этим. Благо, узорный грецкий ключ от этого самого князева сундучка лежал у него за пазухой.

- Как это ты, купецкая морда, смеешь своим вонючим подношением в три жалких, изъеденных крысами медяка, срамить князя - батюшку?! - покрикивал он на одетого в драную, столетнюю рубаху мужичка из соседнего уезда, притащившего на своем горбу воз с дровами. - Да ты, купчина, со своим богатством совсем потерял страх Божий! Глядите, люди добрые, везет в столицу преогромный возище с добром всяким, чужедальним, а мыто бросает как нашенский, пахарь верный да послушный. А ну-ка, отроки верные, волоки эту тать в темницу, пущай там с ним заплечных дел мастера ученые беседы ведут.

Перепуганный гневом стража, заросший дикой бородищей и от самого рождения не мытый мужичонка трясущимися руками доставал из портков али из - за щеки влажный, затертый серебряник и подобострастно подавал его стоящему ближе отроку в рыжей кольчуге. Тот нехотя брал деньгу и, награждая добротным, в латной рукавице, подзатыльником ослушника, приговаривал:

- Иди ужо, да вдругорядь не балуй! А медяки твои останутся в казне княжеской, дабы впредь неповадно было нам очи туманить каверзой своей.

Примерно в таком духе происходила охрана северных, а также южных и восточных ворот. На западе ворот не было, но была пристань, где царили такие же порядки. В общем, город мог жить, пить, гулять и спать спокойно.

Ближе к полудню Ярило-солнце совсем позабыл стыд. Его лучи немилосердно палили все, до чего могли дотянуться. Стихли даже птицы, у ворот установилась какая-то грустная, сумеречная тишь. Рыжие от времени да лени латы накалились до предела и Жевала уже стал подумывать, а не пойти ли ему вкупе с ящичком (исключительно сохранности ради) в стоящий недалече двор гостинный, где можно было испить ледяного квасу да укрепить свои подрастраченные на ратной службе силы кашей с томленым в чугунке бараньим боком. Стоящим подле мордастым отрокам вполне по силам часок-другой побыть самим. Опять же, наука. Не вечно при них богатырю в няньках ходить, да и на торжище все, кому надо, уже приехали.

Полный решимости десятник встал со своего насиженного места и уже сделал первый шаг на встречу вожделенной прохладе с бараниной, как стоящий посолонь вьюнош, словно малец сопливый, начал дергать его за рукав, поскуливая:

- Дядька, а дядька. Чего-то там пылит по тракту, и уж не далече. Остался бы ты, а...

Надо ж было этому приключиться, да так не к спеху! Старый воин хотел отодрать за уши перетрусившего неслуха и постыдить его прилюдно, но, посмотрев на дорогу, резко изменил свои намерения. Буквально в ста саженях от оббитых медью ворот скоро плелась лошаденка, погоняемая старым-престарым дедом, а за ними стоял столб серой пыли, чуть ли не до неба. Ровно конная лава на приступ идет.

Кликать подмогу было поздно, ворота запирать тоже. Сурово сдвинув брови и втянув поглубже окладистое брюхо, десятник обнажил меч. Стоявшие за спиной юнцы, не убоявшись неизведанного, тоже смело обнажили старенькие, доставшиеся по наследству от более старших кладенцы из сырого железа и приготовились помереть за Родину-матушку. А может и не приготовились, потому что расположились они за могучей дядькиной спиной так, чтобы в случае отступления во время бега друг дружке не мешать да чтобы Жевала, буде совсем туго, прикрыл собой их от вражих копий.

Между тем дедок на своей кляче подъехал совсем близко и почтительно остановился. Стало видно, что притащился он в дрянной, слепленной из невесть чего повозке, в которой лежало нечто неописуемо здоровое и укрытое видевшей виды рогожей. Пыль стала понемногу рассеиваться, ни каких конников за ней не обнаружилось. Сей факт придал уверенности грозному воинству и десятник, выждав приличествующую моменту и чину паузу, грозно произнес:

- Чего везешь, старый хрен?!

Возница мелко зашмыгал носом, повздыхал, поерзал на своем облучке, наконец собрался с духом, снял не по погоде теплую шапку и гнусаво прокряхтел:

- Не гневайся, богатырь. Чудище там дрыхнет. - И, подумав, добавил, - Подобрал у леса верст за много отсюда, у леска боярского. Пока ехали, спало да маялось оно. Уж на что поганое, смотреть в его сторону боязно, а весь путь страдало. Я аж слезу пустил. Вроде про маму оно все мычало.

Такой поворот был не в тему. Нет, жители Стольного града ко всяким диковинкам были привычны. Захаживали сюда раз в год на Большое торжище и подземные карлы, что прозываются гномами, заезжали и былинные лесовики-эльфы. Да что там, в своих лесах одичавшей нечисти было изрядно - упыри, водяные, кикиморы. А в тяжелую годину, весен двадцать тому, когда кочевники из Ничейных земель вошли в преотвратный союз с румунскими кровососами да общей ратью поперли на Престол, князь-батюшка нанял для защиты пять сотен здоровенных, нелюдимых троллей из Полуночных гор. Местные до сих пор не без содрогания вспоминали суровых, закованных в сталь бойцов, которые в один день разогнали всех супостатов да под горячую лапу пристукнули половину княжей дружины, выехавшей на поле брани гордо добить ошметки врага и покрасоваться перед женками. Ну не вникли северяне по причине тугости ума в законы тактики и стратегии, отметелили всех, кого узрели с оружием. Насилу угомонили. Потом они по тихому ушли, получив свои десять мешков золота, а народец до сих ден шипел им вслед (избави Боже, чтобы услышали) да обвинял чужеземцев во всех своих бедах - толи молоко скисло, толи у дщери брюхо до замужества образовалось, а толи в кабаке брагу хмельную водой испоганили.

Рогожа не шевелилась. Стоять да пялиться, ожидая, когда оно проснется, бывалому стражу не к лицу. Подумав, Жевала кончиком меча, на изготовке принять бой али дать деру, по обстоятельствам, осторожно приподнял рогожный край. Ничего не произошло. Тогда он смело сдернул в дорожную грязь эту рванину и у него отвисла челюсть. Почти сразу к ней присоединилось брюхо, издав при этом срамной звук из седалища.

В повозке, уткнувшись лицом в днище, спал огромадный детина непонятного роду-племени, свернувшись калачиком. Не смотря на столь компактную позу его ноги, в сапожищах из стоившей мало не серебряную гривну за пол сажени, шкуры индусского диковинного зверя-слона, волочились по земле. Именно они и подымали пылюку до небес. Но не это смутило бывалого стража. Размеры подошв у спящего оказались без малого в локоть, а рядом с ним, в изголовье, покоился боевой двуручный топор из черной, с голубым отливом арапской стали. Да за такое чудо тутошние купцы-оружейники, не торгуясь, отдали бы весь свой товар вкупе с приказчиками и сторожами. Судя по виду, весило сие оружие никак не менее двух пудов. На дубовой рукояти в полтора запястья толщиной, оббитой для крепости медными кольцами, покоилась корявая когтистая лапища таких размеров, что на молодых от жути напала икота.

Тем временем налетевший ветерок, а может быть солнечные лучики решили, что хватит спать и без спросу разбудили столь странного путника. Он, неожиданно для всех, не стал ворочаться, пробуждаясь, а как-то мгновенно оказался на ногах. Причем сразу в позиции атаки - ноги полусогнуты, топор на отлете лезвием к оторопевшему воинству. Даже полуденное солнце оказалось не как ему положено в сей час - над головой, а за спиной у него, совершенно слепя и не давая толком занять оборону.

Воевать Жевале не хотелось никак. Долгое отсутствие каких-либо мало мальски серьезных стычек с врагом да спокойная служба у ворот привело к тому, что имевшиеся ратные навыки он растратил по заезжим дворам и кабакам, а новых не приобрел. На молодую поросль, стоящую тут, надежи не было ни какой. Зато десятник научился на вратном посту отменно разбираться, с кого сколько содрать за въезд и как с кем вести беседу. Именно это умение он решил применить к грозному чужеземцу.

- Ты, мил-товарищ, будь поскоромней. Али очи твои устали с переезду? На княжеских слуг зброю не дело оголять. Коли приехал в Престол, так веди себя как подобает витязю, а не тати полуночной.

Такая речь далась с трудом. Пот от жары и страха ручьями лился со лба, однако окованный добротной сталью шелом снимать было боязно. Промеж лопаток, прямо в портки, тако же текли целые реки влаги, вызывая непреодолимое желание почесаться. В голову кроме слов бранных ничего не лезло.

Неожиданно странный гость лихим движением забросил топор за спину, не глядя попав рукоятью в ременные петли, чем вызвал завистливые вздохи у отроков. Среди них во всем детинце так не умел никто, даже старый наставник по воинскому делу однорукий Груздь, который мог биться на кривых мечах-ятаганах да тяжеленных, поднять не всякому под силу, тролльих палицах.

Он сделал несколько шагов навстречу и теперь его стало можно рассмотреть во всей красе. Росту воин оказался не столь большого, как показалось поперву, без вершка две сажени, зато в ширину он был просто богатырь. Тугие мышцы оплетали его тело как степной вьюн-цветок, красуясь сложным узором жил под кожей. Длинные ручищи излучали такую силу, что ее точно бы убоялся даже городской бык-буян, который весной выломал кедровую изгородь загона да поднял на рога четверых витязей, приехавших усмирить буйную скотину. Ноги были не особенно длинные, но ровно дубовые колоды - не свернешь, не сдвинешь. Вдобавок весь этот ходячий ужас имел очень темную, с прозеленью, шкуру. Убранство тоже впечатляло. Могучий торс обтягивала буйволовая перевязь, причем по ней вдоль всей груди в хитрых щитках недобро расположились две дюжины тяжелых метательных ножей, что при умелой руке с тридцати шагов запросто пробивают любые латы, даже подбитые изнутри для крепости кожей. Этот, судя по всему, ножи носил не для украшения, а посему Жевале ругаться с ним расхотелось еще больше.

Не смотря на столь грозный вид, голову гостя венчал повязанный под камнеподобной нижней челюстью и схваченный узлом на голове обычный бабий платок в горошек, причем кончики озорно торчали к верху на манер заячьих ушек. Обе щеки были выпучены до изумления наружу, словно у гигантского хомяка. Все это ни как не увязывалось с нежными, огромными голубыми глазами и несколько острыми чертами волевого лица.

- Кто ж ты такое, мил...- Десятник хотел сказать ''человек'', но засомневался в правильности формулировки. - Чего это у тебя харю так перекривило? Али зубами скорбен?

Вместо ответа тот, скрипнув зубами, стащил с макушки платок, бережно расстелил холстину на повозке и начал в него плевать. На такое непочтение доблестной страже следовало показать охальнику, где раки зимуют, однако делать этого никто не стал. Себе же выйдет дороже. Да и срам не шибко велик, ради хорошего чело..., м-м-можно и потерпеть.

Закончив столь обидное действо, воин стал аккуратно увязывать платок в походный узелок, и тут все увидели, что в платке хорошая кучка золотых брусков. Не обращая никакого внимания вокруг, он дал деду пол серебряной гривны, которую достал из висевшего на поясе кошеля, и на чистом росском языке промолвил:

- Спасибо, дед. Мотай отсель, пока за деньгу тебе местные бока не намяли.

Ошалевший от баснословной суммы старикан зажал вознаграждение в кулаке и дал своей кляче такой галоп, что через несколько мигов от нее остался только мутный след да марево вдали.

Приехавший наконец вспомнил, что он тут не один. Могуче развернулся к оставшимся на посту и грозно спросил:

- Так, теперь вы. Чего надобно от меня?

- Дык, пошлину уплати за вход, и ступай себе, куда ноги несут. - Промямлил старшой. - Князево мыто. В смысле подать.

- А, ну ладно. Сколько?

- Три, нет, один медяк. - Жевала чувствовал себя обворованным, но жить хотелось больше.

Из того же кошеля на ковшеобразную ладонь высыпались франкские, италийские, еще невесть какие монеты и даже одна яркая ракушка. После долгого ковыряния в горсти, на свет была извлечена одна мелка денежка с дыркой посередине да непонятными закорючками вокруг.

- Бери, кхитайская... Да не пялься, это как ваши полтора медяка. Размену просить не буду, а мельче у меня нет... Слышь, служивый, дельце до тебя есть. Отведи-ка ты меня к вашему знаменитому волхву или ведуну, пес его поймет. За эту столь мелкую услугу я готов лишиться золотого.

Золотой - всегда золотой. Так рассудил десятник и сразу почувствовал симпатию к незнакомцу.

- Отчего ж не отвести, паря. Да только в нашем граде ведунов как есть три дюжины, а может, и поболе. Так ты реши, какой тебе нужен.

Вопрос поставил в тупик. О том, что может быть на свете не один ведун, гость как-то не подозревал. Он наморщил свое, к слову сказать, не такое уж и страшное лицо, ставшее более или менее нормальных пропорций, немного подумал, повспоминал и густым, сочным басом ответил:

- К тому, у которого рожа такого, как у меня, цвета.

- А, ну так бы сразу. Эт тебе к Алешке беспременно надо. Пошли, милок. А вы, ротозеи, - грозно обратился десятник к отрокам, - стойте да бдите. Ежели чего не так, вернусь - шкуру спущу!

Путь оказался не близкий. Шли долго, через нижний город, ремесельный квартал, мимо хором боярских. Сновавшие вокруг беспортошные детишки тут же увязались за ними, дергая воина сзади за перевязь и оглашая окрестности истошными воплями: ''Чудо-юдо''. Он не обижался, и лишь когда совсем зарвавшийся постреленок хотел было ему сделать подножку, в смех оскалился страшными людоедскими клыками и зарычал по вурдалачьи. Мальцов сдуло как ветром - зимовником. Остаток пути прошел без происшествий. Ежели кто и выказывал интерес, то делал это молча, не путаясь под ногами и не пялясь во все очи.

Уже у самых ворот искомого ведуна Алешки Жевала собрался с духом и все - таки спросил:

- Слышь, паря, а чего ты гривны во рту носил? У тебя ж кошель есть.

- Понимаешь, батя, во пути народец разный бывает. Приляжешь отдохнуть и не заметишь, как упрут все что ни есть, всю рухлядишку. А в пасти оно как-то понадежней. Платочком подвяжешься, дабы во сне рот не раскрыть, и спи преспокойно. Бывает, конечно, проглотишь чего спросонья, но опять же оно при тебе. Потом дерьмецо-то палочкой расковыряешь, ополоснешь водицей и все чин чином.

- А мычал-то чего?

- Да не мычал я... Всхрапнуть пытался...

Более ни о чем десятник спрашивать не стал, хотя очень было любопытно - зачем ему эта шутовская головешка - шелапутный ведун, как он о нем прознал, чем это так маялся с утра и откуда он, такой чудной, родом...

Ткнув пальцем в добротные, но отродясь некрашеные ворота, он без каких-либо неприятностей получил свой заработок и пошел прочь, бормоча про себя:

- Ох, лихой мил-товарищ, лихой. Как бы беду не накликал удалью своей...