# Часть 12-14

Юлия Буланова

Не помню, как добралась до постели. Вполне возможно, что Энираду пришлось нести меня на руках. Последнее, что помню, как накатила невероятная усталость прямо на пляже. Я легла на теплый песок, закрыла глаза и торжественно пообещала встать через пять минуточек.

Это было незадолго до заката, а сейчас ночь. Или уже утро? И состояние такое... непонятное. То ли выспалась, то ли нет. А еще я одна. Не то, чтобы я хотела проснуться в компании новоявленного мужа. Но так было бы понятно, что делать. Если бы он спал, я, если и не последовала бы его примеру, посидела бы тихонько.

И словно в ответ на мои мысли дверь с тихим шипением отъехала в сторону и в спальню вошел княжич. Он сонно потер глаза, а потом провел ладонью по взъерошенным волосам.

Это было по-детски, знаю. Но я закрыла глаза, претворяясь спящей. Энираду тихо, почти крадучись подошел и медленно опустился на постель. Затем приблизил свое лицо к моему, обжигая дыханием. Он не целовал, а невесомо касался губами моей щеки, уголка губ, шеи. И я замерла, боясь не то, что шелохнуться, а даже дышать.

В моей жизни никогда не было чувственной нежности. Иначе бы я в девственницах до двадцати одного года не ходила. Детский дом был плохим местом для сексуальных экспериментов. Там если ты позволила чуть больше даже одному, на тебя быстро навесят ярлык шлюхи. И все бы ничего. Какая разница, что о тебе думают? Но у девушек с подобной репутацией перестают спрашивать согласия.

Была у нас одна такая. Влюбилась в мальчишку из старшей группы. И было бы во что. Но там же ни ума, ни таланта, ни внешности. Короче, на принца он никак не тянул. Это мне даже в мои двенадцать было ясно. Благородством его, также, природа обделила. В первый же день дружкам похвастался своей победой. А Настя повесилась после второго изнасилования. Самое паршивое - никому за это ничего не было. Потому что записка, которую она перед смертью оставила исчезла. А директриса сама лично все ее вещи перебрала, не оставив без внимания ни одной тетрадки. И даже несколько с собой забрала. Но что-то мне подсказывает, сделала она это не для того, чтобы полиции отдать.

После выпуска из детского дома у меня случилась пара свиданий. Неудачных. Короче, к тому, что Энираду делал сейчас жизнь меня не подготовила.

Я сама потянулась к его губам, меньше всего в этот момент думая о том, что еще пару дней назад не могла выносить этого надменного представителя княжеской крови и была почти влюблена в другого. Но прервать этот момент нежданной нежности мне показалось почти преступлением.

Сладкое безумие отступило мгновенно. Словно в голове что-то выключили.

Раду, не замечая этого продолжал целовать меня. И я не могла его винить потому что минуту назад сама льнула к нему.

На смену волшебству пришла растерянность, стыд и страх, что Энидаду после этого не захочет остановиться, даже если я попрошу.

-- Что-то не так, -- спросил он шепотом, игриво прикусив мочку уха. Я не ответила. Да и что можно сказать в такой ситуации? Прости, но не мог бы ты прекратить?

-- Ладно, задам вопрос по-другому, -- тон его стал каким-то серьезным и немного встревоженным. -- Что случилось?

-- Не знаю.

Муж перекатился на спину, не размыкая объятий. Моя голова оказалась на его плече, а бедро закинуто на его ноги. И вроде бы я сейчас сверху, но чувствую себя еще более беззащитной. Чертовы гормоны! И вместо того, чтобы оттолкнуть, моя ладонь устроилась напротив его сердца, сжав в ладони ткань его рубашки.

-- Я поторопился и испугал тебя? Прости. Не удержался. У меня сильно развит инстинкт собственника. Ты - моя и никто не смеет... -- Энираду шумно выдохнул. - Когда об этом думаю крышу сносит. А думаю я об постоянно. Потому что, буквально вчера моя жена умирала у меня на руках. Это было страшно. И я злюсь, что не могу сейчас отплатить тем, кто чуть тебя не убил.

-- Или, что они вынуждали тебя стать их соучастником?

- Данный факт меня тоже злит.

-- И как это связано с тем, что мы... делали?

-- Один раздражитель увеличивает чувствительность к другим действующим раздражителям. Я тебя хочу. Сильно. Ты красивая. И моя. Почти моя. Физическая близость с тобой возможна здесь и сейчас, в отличие от мести. В итоге мы имеем то, что имеем.

- Это самое романтичное признание в моей жизни.

Энираду хмыкнул в ответ на колкость, вырвавшуюся у меня скорее от растерянности. Поцеловал меня в макушку, как ребенка и накрыл мою ладонь своей. А потом мой нежданный муж попросил:

-- Спой мне. У тебя удивительный голос. Хочу, чтобы он звучал только для меня.

Я не смогла ему отказать. Потому что его поцелуй был лучшим, что случилось со мной за последние... не знаю сколько дней, хоть и оставил после себя привкус горечи вины. Мой голос, тихий и надрывный снова плел невесомое кружево. Раскрывая ему душу, деля надвое страх, боль разочарования и надежду, я пела ему любимую песню моего отца:

Цв╕те терен, цв╕те терен,

А цв╕т опада╓.

Хто в любов╕ не зна╓ться,

Той горя не зна╓.


Часть 13


Война разбила мою, и так не слишком спокойную жизнь. И я знала, что так будет. Ощущение беды буквально витало в воздухе. Но глупая надежда на то, что Гаяр удержит мир от безумия не желала меня отпускать.

Это, наверное, подло. Всем сердцем верить не в мужа, с которым делю ночи, а в того, кого Энираду считает своим врагом. Нет, мое сердце не принадлежало ни ясноглазому шахди, ни гордому княжичу. Поэтому бесплотные терзания на тему: "Как я могу любить одного и спать с другим" обошли меня стороной.

И, да, любопытство погубило больше девственниц, чем все насильники мира. Я готова была отдаться за искорку теплоты, за каплю нежности. Раду даже особо соблазнять меня не потребовалось.

Но если бы в молитвах был бы какой-то прок, если бы я верила, что создатель слышит молитвы, то молилась бы за них обоих.

Весть об объявлении Джаннатом войны Талие меня оглушила. Не помню, как пережила первые несколько дней. Муж пытался успокоить, но я не могла слышать ложь о том, что все будет хорошо. Особенно в свете того, что он отправляется почти что на передовую. Ведь не дело княжеской семье отсиживаться в тылу. Раду даже пытался объяснить почему лететь должен именно он, а не, например, Алес. Но фальшь в его словах слышали мы оба. И от этого становилось еще более страшно.

Свекровь смотрела на мое заплаканное лицо с неодобрением. А фрейлины возбужденно перешептывались, обсуждая новый гардероб, который нужно заказать, чтобы соответствовать модным тенденциям. Сейчас в моде милитари. Оплатить же это предстояло моему фонду, который должен обеспечивать все потребности княжны и ее окружения. Это меня отрезвило. Сейчас курятник, навязанный мне княгиней, потратит на тряпки столько денег, сколько хватило бы на постройку целой школы.

Война - это не только боевые потери в сухих безликих отчетах командующих. Это трагедия в каждом доме. Это сломанные судьбы, сироты о которых некому позаботиться. Сколько сейчас пансионов и детских домов? А ведь уже скоро потребуется в разы больше. Помещения. Оборудование. Персонал в конце концов. И на все это требуется очень-очень много денег.

Поэтому я вызвала к себе одного из секретарей Энираду, выполняющего роль моего казначея и главного стилиста княжеского двора. Мужчины были явно удивлены данным приглашением, но в суть моего предложения о том, что экономика должна стать экономнее, вникли быстро. А вот реакция у них была разная.

-- Будет исполнено, -- флегматично отозвался секретарь.

- Это невозможно, немыслимо! - в ужасе запричитал гуру моды.

-- Наша страна ведет войну. Наши сограждане погибают. - Безжалостно иду в наступление, а он пятится. - Сейчас нужно проявлять скромность в тратах и солидарность с теми, кто теряет близких, а не потакать вашему чувству прекрасного. К тому же, перемены коснуться лишь меня и моего окружения, а это - лишь малая часть двора, что должно вас утешить. К завтрашнему дню переодеть всех моих фрейлин в одинаковые белые платья простого покроя длиной до колена без рукавов. Без излишеств в виде вышивки и украшений. После этого вручить каждой еще по три комплекта, а, заодно, и мне парочку. Иная одежда с этого дня и до конца войны для них под запретом. Все несогласные статуса моих приближенных лишаются вместе с правом одеваться за счет двора.

Убедившись, что несчастный стилист меня понял, я отправилась озвучивать свою волю приближенным. Они ожидаемо возмутились такому произволу с моей стороны. Пришлось указать на дверь парочке самых крикливых. А самое смешное - они ушли, этой самой дверью хлопнув.

После моего демарша княгиня высказалась на тему отсутствия у меня вкуса, такта и совести. А потом она в качестве наказания решила меня игнорировать. На всякий случай постучала по дереву. С этой женщиной я не то, чтобы не поладила. Мы держали дистанцию и почти не общались. Но Раду много рассказывал о своем детстве. И ее холодность по отношению к старшему сыну сложно было не заметить, тогда, как к младшему она была более чем благосклонна. Нет, мой муж, конечно, не самый простой человек. Только вот кто его таким воспитал? Даже я, будучи достаточно пристрастной, поняла за что его можно любить. А она на него даже не смотрела даже когда говорила с ним. Ее взгляд блуждал по стенам, потолку, оборкам ее платья или ногтям и никогда не касался собственного ребенка. Эта "любящая" мать даже не соизволила попрощаться с сыном в день отлета. Но самое страшное заключалось в другом - княжич не увидел в этом ничего необычного.

Остаться без поддержки Энираду оказалось сложнее, чем я могла предположить. Его компания почти успокаивала. Потому что с ним можно было не претворяться принцессой. Он знал кто я и что из себя представляю и его это, похоже, не смущало. С ним иногда даже было весело. А фрейлины следили за каждым моим шагом с затаенным восторгом встречая каждый мой промах. Еще и поэтому я не стала с ними церемониться. И даже более того - планировала приставить их какой-нибудь одуряюще нудной и тяжелой, но относительно полезной деятельности. Ибо раздражали меня эти манерные девицы неимоверно. Разогнать бы их, но за места тех, кто нас покинул чуть ли не драка завязалась. Причем в верхах. Высшие сановники через одного старались пропихнуть в круг моих фрейлин дочек, внучек и прочих родственниц женского пола. Как ни странно, древностью рода они мерялись между собой, и борьба эта меня ни в коей мере не затрагивала. Мне даже претенденток представить никто не удосужился. С одной стороны, радовало, что хоть этим не докучали. С другой стороны, становилось кристально ясно, что мое мнение никого в кругах высшей аристократии особо не интересует.

Впрочем, сейчас я ничего не могу с этим поделать. Так стоит ли тратить на это нервы? Не лучше ли сосредоточиться на том, где бы взять денег для обустройства приютов. Даже с учетом экономии решительно на всем, это была капля в море.

А еще сейчас, как никогда открывалась моя совершеннейшая необразованность во всех организационных и финансовых вопросах. Мы в университетах не обучались. И я не знала, даже с чего начать. Времени же учиться не было. Да и не стремился никто мне помогать. Раду и тот улетел. Или мне просто так кажется, потому что я никому не доверяю?

"Нет судьбы, кроме той, что мы творим сами" * -- эти слова из старого фильма, который я посмотрела, наверное, сотню раз, стали моим девизом по жизни. И я начала эту самую судьбу творить, стараясь делать это более или менее осмысленно. Хотя знаний и опыта катастрофически не хватало.


* Отсылка к фильму "Терминатор". Прим. Автора.


Я тонула, захлебывалась в возможностях, вероятностях и рисках, не представляла, как сводить дебет с кредитом и мечтала послать это все к чертовой бабушке. Останавливало одно - даже если у меня получится плохо, это все равно будет лучше, чем никак.

Так и проходили мои дни. В каких-то мелких повседневных заботах, бесконечной учебе. Пока на аудиенцию ко мне не пришел весьма импозантный мужчина средних лет и не предложил взятку. Хотя, можно ли считать взяткой три поместья, оборудованные под приюты с полным обеспечением, отданные моему фонду в пользование на неограниченный срок?

Ведь никакой личной выгоды, а одна и сплошная головная боль. Так как в довесок к поместьям шла болезненно-застенчивая фрейлина двадцати одного года.

Алер Нарски - какой-то там родственник Ладислава. Он, как я предполагаю, и надоумил мужчину, занятого на государственной службе сутки напролет, пристроить дочь во фрейлины. Вот он и вышел он из положения таким неординарным образом.

Мне в обязанности вменялось за ней присматривать. Ну, чтобы не травили ее, да всяких оболтусов, настроенных не слишком серьезно, отваживать.

Я плохо разбиралась в серьезности намерений аборигенов, поэтому решила пока отгонять от нее всех лиц мужского пола.

Данна оказалась девочкой хорошей, но какой-то слишком нежной, и до абсурда ранимой. У нее на лбу крупными буквами написано "жертва". Как говорила одна из нянечек в моем детском доме, обнять и плакать.

Впрочем, особых хлопот девчонка не доставляла. Обычно сидела себе тихонечко в каком-нибудь уголке и читала. Все бы были такими.

Я загорелась идеей внедрить в выделенных мне поместьях цикл продуктового самообеспечения. Война рождала не самые приятные воспоминания. Жуткие истории о блокадном Ленинграде и голодающих сиротах, о которых я читала. Да и мое детство было не особо-то сытным. Что с матерью, что в приюте. Но ничего, кроме грибных ферм в погребах, теплиц со всякой зеленью и плодовых кустарников в голову не приходило. А помогать мне никто не спешил. Все, как один округляли глаза и уверенно заявляли, что не могут дети оказаться отрезанными от обеспечения. Да и не продлится эта война так же долго, так что незачем все это. Ага, плавали - знаем. В моем мире то, что планировалось, как блицкриг, продлилось страшных шесть лет.


Часть 14


Наверное, посещать главный столичный госпиталь княжна должна из чувства долга и сострадания к ближним. Я, наверное, была всего лишь репликой идеальной во всех отношениях аристократки и поэтому ничего не чувствовала. Ни боли, ни радости. Даже страх отпустил. И память почти обо всем, что случилось со мной после похищения где-то потерялась. Как будто перегорело во мне что-то.

Или сгорела девочка Яра, оставив лишь пепел прошлой личности вместо себя?

В один прекрасный день я поняла, что не помню лиц своей венценосной родни, не помню какого цвета глаза Гаяра, не помню голоса Энираду, не помню, чем мы занимались на его острове целых шестнадцать дней и почти два месяца в столице, все, что было до войны.

Иногда, правда, накатывало раздражение. И только этот проблеск эмоций отличал меня от механической куклы и заставлял делать.

От Раду не было вестей. То есть я знала, что он был жив вчера. И ничего не знала о том, что происходит с ним сейчас. Командует ли сражением, совещается ли со своим штабом или занят чем-то или кем-то иным. Связи с ним у меня не было. Закрытый шифрованный канал предназначен для военных донесений, а для бабских причуд. Конечно, князь выразился более мягко, но не менее категорично.

А о беременности я молчала. Не хотелось, чтобы Энираду узнал об этом через третьи руки или чтобы вообще узнал кто-то до него. Глупо, конечно. Я почти не знала своего мужа. Вполне возможно, эта новость оставит его равнодушным. Ведь мужчины любят детей от любимых женщин. А будет ли ему хоть какое-то дело до нерожденного еще ребенка от женщины, выбранной в угоду политической повестке?

Я несмотря на то, что мы с мужем до некоторой степени нашли общий язык, не обольщалась. На крейсерах и линкорах служат в равной степени, как мужчины, так и женщины. Талие оказалось довольно гармоничным в своем социальном устройстве. Тут царствовало равноправие. Не формальное, как в месте, где я родилась там превалировало или патриархальное устройство или радикальный феминизм, а самое настоящее. У всех граждан, действительно, были равные права и обязанности. А такие понятия, как "мужские" или "женские" профессии отсутствовали напрочь.

Близость смерти, которая сопровождает всех, кто каждый день стоит на острие атаки часто рождает в людях желание жить и любить, стирая границы и сминая преграды. Прошлая фаворитка княжича натворив глупостей, получила отставку. Но я полагаю, он не был слишком к ней привязан. А что, если появится другая - умней и красивей, та с кем он делил каждый глоток жизни в этой войне, та, что украдет его сердце? Ведь мне он не обещал ни любви, ни верности.

Наверное, не стоило об этом думать, но предательские мысли о том, что в конце концов я стану досадной помехой на его пути к счастью, а вместе со мной мой ребенок. В такие моменты очень хотелось, чтобы маленькой искры жизни под моим сердцем не стало уже сейчас. Потому что это не больно и не страшно просто исчезнуть еще до рождения. А что ее ждет в мире, где для джаннатцев она - ценный трофей с "правильной" генетикой, а для своих соотечественников - княжна с "подпорченной" кровью?

Проверка моего состояния в портативной медицинской капсуле, соседствующей с душевой кабиной, стало ежедневным ритуалом. Все было в порядке. Плод был в порядке и развивался нормально. Однажды я даже генную карту на дисплей вывела. Ничего не поняла. Но стало интересно. Сравнила со своей и картой Раду, благо она была в базе. Вывод не обрадовал. С учётом отношения талийцев к династии Ас-Шааров с подданными которой они ведут войну.

***

Мой змеюшник в столичный госпиталь идти отказался составе. Две трети девушек высказали свое дружное "фи". Я злорадно указала им на дверь, объявив, что они, отказывая в поддержке и помощи раненым защитникам княжества, позорят честь своих домов. Резко передумали и даже изобразили смирение. Неумело, правда. Или это я уже смотрю на них сквозь призму весьма скептического отношения?

-- Делайте то, что велит вам совесть и здравый смысл, -- отдала я приказ, который можно было трактовать, как угодно, и пошла вперед, подавая пример.

Военный госпиталь у меня ассоциировался с ранениями, травмами, кровью, потерянными конечностями и нехваткой лекарств. И я если честно, боялась это увидеть.

Но картина, представшая перед моими глазами, оказалась в разы страшнее.

На этой войне люди редко получали обычные травмы. Взрывы в вакууме не оставляли выживших. У защитников княжества, работающих на грани человеческих сил и до конца выполняющих свой долг выгорали когнитивные импланты. А это как правило, оканчивалось поражениями нервной системы разной степени тяжести.

Они кричали от боли, которую не могли унять обезболивающие, потому что та существовала лишь в их голове, бились в судорогах и паралич... полный или частичный.

Врачи обещали почти полное восстановление. Но сейчас им всем крайне паршиво.

Я не самый сострадательный человек на свете. Но смотреть на пытку, которая длится сутками было откровенно жутко.

Что может сделать для них фальшивая аристократка? Принести воды и держать стакан поверх рук мужчины, который несмотря на тремор пытался пить сам. Вливать ее по капле в рот девушке, не способной даже приподняться и сделать глоток.

Я разносила контейнеры с едой и забирала их. Пару раз гаркнув на бестолково слоняющихся фрейлин.

Усадила Дану читать вслух. Жалко ее стало. Этот тепличный цветочек застыла на пороге в обнимку с книжкой и глядя на юдоль боли и страдания широко распахнутыми глазами, полными слез. Таким как она на чужую боль смотреть тяжело. Но ее молчаливое сострадание никому тут не поможет. А книжка, может и развлечет кого. По крайней мере, ее никто не прогонял, а некоторые даже с интересом прислушивались.

Я записывала короткие аудиосообщения, которые раненые отправляли своим близким.

"Здравствуйте. Ваш сын... брат... жених... ваша дочь... сестра... мама... не может пока говорить из-за ранения. Но это временно. Он... она чувствует себя уже лучше и просит не беспокоиться".

Иногда я вплетала в эти незамысловатые послания имена детей или любимых, которые мои подопечные с трудом, по слогам произносили.

У меня не было ни минуты на отдых или еду. Это закономерно аукнулось тошнотой и головокружением. Решив, что мой обморок никого, кроме фрейлин не порадует, решила выйти в рекреационную зону, оборудованную под зимний сад. Там журчал маленький фонтанчик, окруженный папоротниками. Стены укрывали лианы и цветущий вьюнок. Чуть влажный воздух был чист и свеж. А главное, вокруг не было ни души. Захотелось лечь на каменные плиты пола и отключиться до послезавтра.

Но мое уединение было вероломно прервано парой. Девушкой в лиловой тунике и молодым человеком, одетым в стандартный военный комбинезон. Меня, сидящей на низкой скамейке под чем-то смутно напоминающем разлапистую пальму они не видели. А я не спешила им показываться в надежде, что о парочка скоро покинет этот милый уголок природы.

-- Лель, ты не в праве портить мне жизнь, -- патетично начала она буквально с порога. Он промолчал, и девушка с напором продолжила. -- Отец договорился о том, чтобы меня приняли в свиту княжны. Моя жизнь изменилась.

-- П-п-понимаю, -- с трудом произнес юноша, стискивая зубы.

-- Если бы ты понимал, то не вынуждал бы меня вести эту унизительную беседу. Предложение расстаться должно было исходить от тебя. Нет, ты не понимаешь, что неудачнику, спалившему не только импланты, но и нейросеть не место рядом со мной.

-- Я вос-ста-нов-люсь, -- по слогам произнес солдат.

-- У тебя сгорела нейросеть, и, похоже, вместе с мозгами. Ее невозможно восстановить.

-- Я жив... еще...

-- Что толку? Твоя карьера окончена. В первую же неделю войны. Ни званий, ни наград. И никаких перспектив. Кроме того, что ты может быть снова научишься нормально говорить. Я более не желаю, чтобы нас что-то связывало. Если у тебя есть хоть капля собственного достоинства, ты не станешь навязывать мне свое общество. Прощай.

И девушка стремительно покинула комнату-сад, даже не оглянувшись на безжалостно отвергнутого поклонника. А тот пошатнулся и тяжело осел на пол. Меня же захлестнула волна ледяной ярости. Если любовь ушла, скажи об этом, не унижая, не упрекая, не причиняя лишней боли. Отпусти того, кого не можешь или не хочешь хранить в своем сердце. Моя же "будущая" фрейлина методично добивала словами того, кто чудом выжил в этой войне лишь потому, что он не оправдал ее честолюбивых ожиданий.

Есть на свете добрые, светлые люди, которые в тысячу раз лучше меня. Я же в свою очередь бываю категорично-нетерпимой, могу сказать что-то плохое и не склонна всепрощению. Но есть невидимая грань, отличающая Человека со всеми слабостями и отрицательными чертами характера от сволочи. И аристократочка сейчас эту черту перешла.

Большинство людей предпочитают переживать унижение в одиночестве. А узнав, что у подобной сцены был случайный свидетель вряд ли пришли бы в восторг. Но сделать вид, будто бы я ничего не слышала, будет неправильно. Мало ли до чего он додумается после таких благопожеланий. Поэтому выхожу и пытаюсь помочь ему подняться. Но куда там здравому смыслу, когда гордость играет. Вскакивает за мгновение до того, как моя рука успевает коснуться его плеча. И выражения лица такое... высокомерно-бесстрастное. Прямо, как у Энираду в день нашего знакомства.

-- Хочешь, она к тебе завтра прибежит прощения просить, и уже ты ее бросишь? - Предлагаю скорее от растерянности. И лишь кривая улыбка является мне ответом. Не верит он в то, что такое возможно. - Я могу это организовать. Правда. Ты был первым рубежом обороны. Никто не смеет называть раненых защитников княжества неудачниками.

-- Как?

-- Скажу, что разрыв помолвки с раненым... вы же были помолвлены? Так вот, скажу, что ее поступок я считаю аморальным откажусь принимать во фрейлины, пока помолвка не будет возобновлена. Но ты ее пошлешь куда-подальше. И все ее честолюбивые планы рухнут в бездну. Зло будет наказано. Справедливость восторжествует. Еще одна гадина при дворе не нужна. От тех, кто уже там обосновался не знаю сколько избавляться буду.

-- Ты... имеешь... право... решать?

-- Ну, как бы тебе сказать? - Тяжело вздыхаю, оправляя подол платья. Коснулась края белого шифонового шарфа, которым повязала голову на манер косынки, потому что волосы мешали - постоянно лезли в лицо. Наверное, во мне представительницу высшей аристократии сейчас мало кто заподозрил бы. - Если не я, то кто имеет такое право? Предателям не место в моем окружении.

И тут глаза парня зажглись таким фанатичным огнем, что мне стало даже как-то не по себе. Захотелось отшатнуться. Потому что, если на тебя смотрят так, это к неприятностям. Это ощущение усилилось, когда молодой человек тяжело опустился на одно колено и поймал ледяными пальцами мою ладонь.

-- Я, Лель Эстерази, -- заговорил он громко и четко, как будто бы и не запинался минуту назад. -- Вручаю вам свою жизнь и честь. С этого дня и до последнего вздоха.

Захотелось выругаться. На клятвы верности принято отвечать, но я понятия не имела, как. Да и общее понимание того, что это отсутствовало. Ритуальная форма благодарности или нечто большее? Не оскорблю ли я его своим молчанием или неправильным выражением?

-- В моих действиях не было ничего, за что меня следовало бы благодарить так.

- Это мое решение. Мое слово. Вы в праве принять или нет, если сочтете недостойным.

Если честно, хотелось откреститься от такого выбора. Потому что я не знала, действительно ли я в праве принимать эту клятву и боялась совершить ошибку. Но отказать тоже страшно. Вдруг он на этом фоне глупость какую учинит? Из окошка, там шагнет или еще что?

-- Принимаю, -- произношу дружащим голосом.

-- Приказывайте, княжна.

-- Отдыхать. Слушаться врачей. Лечиться и выздоравливать. Все. Иди.

Он осторожно прикоснулся губами кончиков моих пальцем. Молча поднялся и вышел. А я осталась оранжерее гадать, куда же я влезла. И самое паршивое - совета спросить не у кого. Хотя, может все и не так плохо, если здесь у меня появится кто-то кроме Энираду, кому я смогу доверять?


Отступление


Княгиня стояла перед зеркалом рама которого была украшена мозаикой из драгоценных камней. Опал и аметист, лазурит и александрит, рубин и чароит и стали удивительными соцветиями. нефрит и хризотопаз вились лианами на гагатовом фоне. Огранка каждого из них были истинным произведением искусства сами по себе. Гений же ювелира подарил миру шедевр. И только такими вещами была согласна окружать себя жена правителя Талие - мать его двоих детей.

Ее одинаково раздражало несовершенство предметов и людей. Но выражать свои истинные чувства она могла себе позволить лишь с самыми близкими людьми, в число которых не входили венценосный супруг и старший сын, разочаровавший ее еще до рождения.

Сейчас в ее гостиной за столиком у окна сидел Герард Новак - друг детства Милады, ее первая любовь и первый любовник. Их связывало гораздо больше, чем просто романтические чувства, а сама жизнь. У них были общие интересы - они оба не просто интересовались политикой, эти двое ею жили. Каждый из них пришел к власти своею дорогой, но оба они считали любые средства приемлемыми, если они помогали достичь цели.

-- Эта джанатская потаскушка позорит весь княжеский род одним фактом своего существования, -- цедит женщина идеально белые зубы, впрочем, все в ее облике было доведено до идеала. -- Если бы это было фиктивным браком, я, наверное, смогла бы смириться. Но мой супруг всерьез рассматривает возможность рождения у них наследника.

-- И что?

-- Она своевольна и непочтительна, лишена чувства уместности и такта. Как я могу успокоиться, если это ничтожество однажды займет мое место? Она несет в себе порченную кровь Ас-Шааров. Посадить ее выродка на трон талийских князей - это все равно, что вывесить джаннатский флаг на главном шпиле моего дворца. Если бы несчастные случай с ней не угрожал обострить наши и без того непростые отношения с Тиверией, я бы сама приказала избавиться от девчонки.

-- Если кое-кто не станет князем, его жене не быть княгиней. Ты же не станешь утверждать, что твой старший сын будет лучшим правителем, чем Алес. Энираду слишком упрям и своеволен.

-- Да, всегда остается возможность, что он отдаст жизнь, защищая родину. В конце концов, правящий род должен кого-то потерять.

-- Для этого не обязательно его убивать. Он вполне успешно сам топит свою репутацию. этим сомнительным браком, своим легкомысленным поведением и панибратством с солдатней. Дорогая, ты можешь себе представить, он ест за одним столом с простолюдинами. Что его, что девку эту скоро просто перестанут уважать. Потому как княжеское достоинство каждый из них отбросил, словно ребенок надоевшую игрушку. И последствия такого поведения не заставят себя ждать слишком уж долго.

-- И что же нам делать?

-- Ничего. Энираду уже двигается в верном направлении. Главное, не позволить ему сойти с этого пути. И, конечно, нужно сохранить жизнь и доброе имя Алеса. Но не думаю, что в этом будет какая-то сложность. Он достаточно благоразумен и прислушивается к мудрым советам тех, кто желает ему добра.