Парадоксален сам замысел сборника публицистических статей, открываемого ("Вместо пролога") и завершаемого ("Вместо эпилога") стихотворными произведениями. Парадоксально обращение в аннотации к "узкому кругу читателей" вместо обычно принятого "широкого круга". Парадоксально противопоставление культуры и технической цивилизации, сближение проповедника ненасилия Льва Толстого и революционера-анархиста Петра Кропоткина и т.д. Непривычно предлагаемое размежевание между понятиями веры и религии, которые обычно считаются синонимами ("В защиту веры" и др.) В трех основных разделах сборника помещены статьи, опубликованные в период 1988-1998 гг. в местной (екатеринбургской) прессе или отклоненные редакциями по разным причинам. Они посвящены связям нравственности с культурой, политикой и верой (религией). Вместе с приведенными в приложении неопубликованными ранее статьями конца 70-х - начала 80-х годов (так называемого "периода застоя") они не только дают своеобразную, расцвеченную множеством реалий картину русской культуры конца ХХ века (может быть, точнее - набор моментальных фотографий), но и позволяют проследить эволюцию автора. От почти воинствующего атеиста-технократа до толерантного гуманитария рериховского толка, воспринимающего веру, как необходимую составную часть мировоззрения (наряду со знанием). От критического отношения к административно-командному клиру религии госкоммунизма до резкого неприятия дикого "инфернально-демократического" капитализма с его поклонением Золотому Тельцу.
В отличие от традиционной для публицистических статей отстраненной позиции автора, М.Р. Бураков постоянно, начиная с выбранной им в качестве пролога поэмы "Безотцовщина", иллюстрирует и анализирует важные общественные проблемы на примерах своих родителей и близких, друзей и знакомых, и это не снижает значимости проблем.
Многие суждения автора дискуссионны, особенно его представление об анархо- коммунистической республике, как модели идеального общества будущего. Но он сам неоднократно подчеркивает, что его мнение - не истина в последней инстанции, и выдвигает, как кредо публициста, мысль: "Если не о чем спорить, то стоит ли "гнать волну", печататься?" (второе письмо Е.В. Витковскому). Но кропоткинское соображение о "наибольшей сумме счастья", как единственной цели государства, и заимствованное у В.П. Лукьянина представление об обществе, равно удобном для проживания "торгашей" и "коммуняков", вместе с тезисами о нравственности, как космическом факторе, входящем в неразрешимый конфликт с технократической цивилизацией (см., например, "Власть нравственности"), о возможности братства вер (в том числе атеистических), но не религий, складываются у автора в цельную мировоззренческую концепцию. И представляется несомненным, что сборник дает информацию к размышлению в идущих сегодня спорах о русской национальной идее.
Восстановленные автором редакторские купюры и правка, сделанные при публикации статей в газетах (особенно обильные в разделе "Нравственность власти") позволяют использовать сборник, как учебное пособие в курсе редакторского дела для студентов-журналистов. Здесь и замена авторских терминов, характеризуемых компьютерной программой редактирования, как просторечные, излишне эмоциональные или агрессивные, на более нейтральные выражения, и исключение больших фрагментов текста, что затрудняет понимание и даже меняет смысл статьи ("Будьте как дети!", "Закон по которому...", "Камо грядеши?", "Простаки за границей").
Искусствоведы, возможно, ощутят непрофессиональность и излишний субъективизм автора в подходе к явлениям искусства. Для него искусство является, в контексте сборника, лишь объектом при рассмотрении проблем этики и нравственного воспитания, в котором роль искусства невозможно переоценить.
М.Р. Бураков - "технарь" (физико-химик по образованию, кандидат химических наук) долгое время работавший по специальности в научных учреждениях атомной промышленности, цветной металлургии и др., знает проблемы прикладных наук не понаслышке. Поэтому особенно интересно его "любительское" обращение к вопросам политики, политэкономии, этики, психологии и веры (приложение так и названо "Заметки дилетанта"), как взгляд определенной части технической интеллигенции, составляющей на Урале значительную часть общества
.
M.R.Burakov
"The Power of Morality, the Morality of Power"
The author of this book may be called а paradoxes' friend.
The very conception of this collection of journalistic essays is paradoxical. It is opened ("In Place of Prologue") and closed ("In Place of Epilogue") with poetry. Paradoxical is the appeal to "narrow range of readers" instead of conventional "wide range". Paradoxical is to oppose culture to technical progress, to liken Leo Tolstoy, an advocate of non-violence, and Peter Kropotkin, a revolutionary anarchist, and so on. Unusual is the proposal to separate the concepts of faith and religion usually treated as synonyms ("The Apology of Faith", etc.)
Three basic parts of this book consist of essays published during 1988-1998 in the local press or rejected by editors for some or other reasons. Their main topic is the connection between morality and culture, politics and faith (religion). Together with the earlier unpublished essays, written in the end of the 70-s through the beginning of the 80-s (the so-called "stagnation period") they not only produce a genuine look at the Russian culture of the end of the 20th century (a collection of snapshots, to be more precise), colored with many realistic details, but also make possible tracing the author's evolution. From nearly militant technocratic atheist to tolerant Roerich-style humanitarian who believes that faith is the necessary component of world outlook (at the same level as knowledge). From criticism of the conservative communist religious clergy to strong opposition to the "democratic-infernal" capitalism worshipping the golden calf.
Usually a writer of a social essay keeps himself away from the problem discussed. Contrary to this, M.R.Burakov, beginning from his poem "Fatherless Children", continually underlines and analyzes important social problems on the examples taken from his parents' and near relatives', friends' and acquaintances' lives, which does not reduce the significance of the problems.
Many of the author's opinions are disputable, especially his idea of anarcho-communist republic as a model of the perfect future society. However, he continually underlines that his opinion is not an absolute truth. As a publicist's credo he advances the following suggestion: "If there's nothing to discuss, is it worth raising dust with publishing?" (the second letter to E.V.Vitkovsky).
But Kropotkin' s thought of "the largest sum of happiness" as the only goal of the State, and the notion of a society equally suitable both for "hucksters" and "commies" borrowed from V.P.Lukyanin, as well as theses of morality as a cosmic factor which is insolubly clashing with technocratic civilization (see, for example, "The Power of Morality"), of the hopes for the brotherhood of faiths (including atheistic), not to be confused with religions, are being put together into the author's sound world outlook. It seems evident that this book of essays gives food to the present day discussions of the Russian national idea.
Editorial cuts and corrections made during the publishing the articles in the newspapers (most frequent in "The Morality of Power" section) which have been restored by the author permit using this book as a manual in editorship for the students of journalism. One can find here the replacing of the author's expressions treated by the computer program as too common, emotional and offensive with more neutral phrases as well as the exclusion of large pieces of text which makes understanding the essence of an article difficult and even changes it ("Be Like Children", "The Law by Which ...", "Quo Vadis?", "The Simpletons Abroad").
The art critics may feel an amateurism and excessive subjectivism in the author's approach to art phenomena. For him the art is, in the context of this book, just an object in examining the problems of ethic and moral education where it is hard to overestimate its role.
M.R. Burakov is a technically advanced man (graduated as physical chemist, he has a scientific degree at chemistry and for the long time worked at the enterprises of atomic industry, non-ferrous metallurgy, etc.). He is closely linked with the problems of applied sciences. So his "amateurish" appeal to the questions of politics, political economy, ethics, psychology and faith (the appendix has the title "The Dilettante's Notes") is of special interest, presenting the outlook of Russian intellectuals comprising a certain part of the Ural Region society.
Моей терпеливой жене, Моей героической дочери.
АННОТАЦИЯ
М.Р. Бураков - физико-химик по образованию, кандидат химических наук, работавший в нескольких свердловских НИИ, один из организаторов общественного движения "Братство вер", вице-президент общественного движения "Общество духовной культуры", автор полутора десятков изобретений и полусотни научно-технических статей, а также ряда газетных и журнальных публикаций.
В книге собраны статьи и некоторые другие материалы (письма, стихи) по вопросам культуры, политики, веры и связи их с нравственностью, написанные (и большей частью опубликованные) с конца 70-х по конец 90-х годов.
Сборник предназначен для узкого круга читателей, склонных к размышлениям, и для расширения этого круга по мере возможности.
No Текст - М.Р. Бураков
Оглавление
Предисловие автора
Статьи этого сборника написаны были в 1988-1998 гг. Некоторые из них при публикации были сокращены в 1,5-2 раза, и это сокращение представляет, по-моему, самостоятельный интерес. Купюры, сделанные при публикации, выделены в тексте курсивом, неточная корректура и опечатки газетных публикаций по возможности исправлены. В нескольких местах вставки, сделанные редакцией вместо моего текста, приведены [в прямых скобках]. Некоторые же статьи, достойные, на мой взгляд, публикации, не удалось напечатать в периодике, как и открывающую сборник (вместо пролога или автобиографии) поэму "Безотцовщина". Я счел возможным также включить в сборник переписку с Е.В. Витковским по поводу поэмы и письмо к ныне покойному Я.Б. Андрееву, потому что в них затрагиваются некоторые мировоззренческие вопросы. Все впервые публикуемые материалы также набраны курсивом.
Названия печатных органов, где публиковались статьи, даются в сокращении: "Вечерний Екатеринбург" - ВЕ, "На смену!" - НС, "Екатеринбургская неделя" - ЕН, газета "Братство вер" - БВ, журнал "Уральский следопыт" - УС.
Знающие люди советовали мне изложить мысли, выраженные в статьях, в виде монолитного текста. Но я решил этого не делать, во-первых, потому что ленив переписывать все, во-вторых, в сборнике я смог, отметив купюры, выразить в рамках приличий свое отношение к представителям свободной демократической прессы. А в-третьих, сборник дал мне основание многократно повторить некоторые важные мысли и цитаты, заслуживающие повторения, например, цитату из дневников Л. Толстого о том, что мнение о праве одних людей навязывать свой план устройства жизни другим людям есть "заблуждение комическое".
Три раздела сборника соответствуют областям жизни, наиболее тесно связанным с нравственностью - культура, политика, религия (вера). Конечно, в некоторых статьях затрагиваются как вопросы культуры, так и политики, или политики и веры, поэтому распределение их по разделам зачастую условное. Но именно в такой последовательности, через культуру и политику к осознанию нравственного аспекта веры, шел я сам. Внутри разделов старался выдержать хронологию.
Октаву (8 стихов) "Возвращение Дон Кихота" я писал с конца 70-х до начала 90-х годов и посвятил А.Д. Сахарову. Считаю такую концовку очень подходящей для этого сборника.
В приложении я позволил себе привести три статьи, написанные гораздо раньше, на рубеже 70-х - 80-х годов и объединенные общим заголовком "Заметки дилетанта", которые не могли быть тогда опубликованы, но, по-моему, представляют интерес, как пример формирования взглядов простого советского служащего в годы "застоя". Пожалуй, ни от одной мысли в них я и сегодня не хочу отказываться.
Выражаю глубокую признательность людям, способствовавшим появлению этого сборника: журналистам В.П. Лукьянину, Е.Б. Сусорову, Э.П. Молчанову, специалистам, оказавшим мне помощь в компьютерном наборе текста: И.В. Земцову, Т.Е. Павлюку, Н.В. Сергеевой, Ю.С. Федорову, А.П. Носалю, А.В. Поротникову, Д.Б. Клобукову, А.М. Набит, а также Г.С. Федоровой и О.Н. Исаковой, побудившим меня к журналистской работе и к созданию большинства статей третьего раздела.
М. Бураков
Вместо пролога
В 1991 году в издательстве "Московский рабочий" в серии "Московский Парнас" вышел томик Арсения Несмелова "Без Москвы, без России".
А. Несмелов (А.И. Митропольский) был, без преувеличения, самым крупным поэтом "восточного русского зарубежья". Белый офицер, эмигрант, он погиб в русской пересыльной тюрьме в 1945 году. Так случилось, что с его дочерью, проживающей сейчас в Верхней Пышме, я учился на химфаке Уральского университета в 1952-57 годах. Она и подарила мне книжку своего вновь обретенного отца. Слишком многие его мысли показались мне близки и современны, чтобы я мог промолчать. И я посвятил Наташе поэму.
Точнее, сначала я написал стихи "Базарная пыль". Но, подумав и перечитав книжку, захотел прокомментировать ее более подробно. И написал поэму, в которой первые стихи стали последней главой. Я хотел назвать ее "Пепел Клааса". И эпиграф из Несмелова напрашивался забойный:
"С истребляющей усмешкой Уленспигели идут."
("Песни об Уленспигеле")
Но потом подумал, что многие из современных читателей не вспомнят, кто такой был Клаас. И дал поэме более непритязательное название, смысл которого неожиданно для меня самого расширяется к концу.
Полностью публикуется впервые.
Безотцовщина (поэма)
Наташе Митропольской
1
Умершего встретят друзья и меня. На коне Их памяти робкой проскачет последняя встреча... "Несмелов, поэт!" Или девочка крикнет: "Отец!" Лица не подняв, проплыву. Не взгляну. Не отвечу.
А. Несмелов "Все чаще и чаще встречаю умерших"
Годы мои детские кончались В элитарной школе номер девять. Там со мною рядом обучались И заслуженных артистов дети,
И своими гордые отцами Сыновья секретарей обкома. Нет, они не слыли гордецами, Числили меня среди знакомых.
Отчего ж я сам острее прочих Чувствовал незримую черту? В метрике моей - досадный прочерк, Он меня приравнивал к Христу.
Но зато в те яростные годы Был мой путь прозрачным, как кристалл. Сыном я не стал "врага народа", "Яблоком от яблони" не стал.
В валенках, подшитых многократно, С ясным выражением лица Было мне почетно и приятно Прославлять Великого Отца.
Мыслил я себя интеллигентом. Помню, как дивился я, узнав, Что у Жорки папа был агентом В пользу аж двенадцати держав.
Жорка... Он приехал из Китая, Кажется, в конце сороковых. Возвращенцев доля непростая В прядях его светилась седых.
Был он не по возрасту серьезным. Но ему сбылось с отцом расти. Мы с тобой отцов узнали поздно, Я, к примеру, после двадцати.
Мы не знали, как на них похожи, Словно в нас опять они встают. Даже удивлялись - отчего же Их друзья нас сразу узнают!?
Сколько было нас таких на курсе? Ты и Жорка, Кама и Андрей... Чьи отцы вернулись, чьи вернутся, Чьи остались пылью лагерей.
2
Пусть мы враги - друг другу мы не чужды, Как чужд обоим этот сонный быт.
А.Несмелов "Встреча первая"
На откосе окопа скользкого Ни травы, ни цветка. У Арсения Митропольского На повязке рука.
Год идет девятьсот семнадцатый, Мировая война... Впереди Колчак, эмиграция. А Россия - одна!
Но растерзанной и замученной Этой Родине - цвесть! И командует тем поручиком Офицерская честь.
* * *
Осиповичи - город маленький, А еврейских семей - не счесть. Кареглазым, кудрявым мальчиком Городишко избеган весь.
Пулеметы округу гладили, Пулеметчика зорок глаз, Пулеметчиком в Красной Гвардии Стал внук кантора Шута Кац.
И поручика Митропольского Мог бы встретить его прицел, Но в Сибирь тот уехал на сколько-то, Потому и остался цел.
И под пулю того поручика Мог вполне подвернуться Кац, Только им не выпало случая, А, быть может, их случай спас.
Развела их судьба-кудесница, Прогремел не над ними гром. А иначе могли не встретиться Мы с тобой в пятьдесят втором.
3
Заторопит конвоир: "Не мешкай!" Кто-нибудь вдогонку крикнет: "Гад!" С никому не нужною усмешкой Подниму свой непреклонный взгляд.
А. Несмелов "Моим судьям"
Были красные, были белые, То ль рассвет вставал, то ли мгла... Митропольский пошел в Несмеловы. За Россию. И все дела.
Путь проторенный, путь изученный. Сколько их, молодых дворян, Из поместий ушли в поручики, Из Тархан, из Ясных Полян!
А потом, оттолкнувшись от стремени, Продолжали пером войну, Оставаясь в плену у времени, У России всегда в плену.
* * *
А у Каца - свои заботы: В ножны лег беспощадный меч. Он не знает другой работы - Лишь скакать, да стрелять, да сечь.
За профессией прозаической Он пошел, как судьба вела, На рабфак, на экономический. За Россию. И все дела.
Он работал в "медной подотрасли", Забывал про обед и сон, Скоро вышел в "ответработники" И... из первых был "заметён".
Кабакова забрали органы И нашли на столах Списки тех, кто представлен к ордену За успехи в делах.
За какие такие доблести Им награды давал Первый враг нашей славной области? Всех - на лесоповал!
И ушел мой отец, бедолага, В те края, где призрачный свет, Беспределу Архипелага Отдал он восемнадцать лет.
* * *
А Несмелов ушел в Манчжурию Через сопки и гаолян, Под чужой небесной лазурью Пел о лучшей из стран.
Арестованный русским солдатом В сорок пятый победный год, Трехэтажным солдатским матом Крыл поэт не страну, не народ.
И поняв: ждать пощады не от кого, Он ушел в кровавую мглу В пересыльной тюрьме Гродеково У стены на скользком полу.
4
Все же нас и Дурову, пожалуй, В англичан не выдрессировать.
А.Несмелов "Пять рукопожатий"
Своего не ведая конца, Мы не знаем, что там впереди. Стал я старше твоего отца, Ты с моим сравняешься, гляди.
Сокровенный полыхнул огонь Посреди житейской чепухи, И вспорхнули на мою ладонь Эти белокрылые стихи.
Под обложкой, белой, словно снег, Как бы скрипка дальняя поет. На тебя похожий человек Мается, и любит, и живет.
"Верность сердца стоит ли хранить" К Родине, забывшей беглеца? Но не рвется золотая нить, Что связала судьбы и сердца.
Из сибирской каторжной тюрьмы, Из далекой дали Харбина Эту нить вытягиваем мы, И звенит, волшебная, она.
Нас ли безотцовщиной назвать, Если и в нелегкий этот час Крепко верим мы в Россию-мать, Как отцы, что породили нас?
Не считаем, что ее судьба - Повторять за Западом зады, Чтоб потом с покорностью раба Пасть к ногам нахрапистой орды.
Нет, родства не помнит тот Иван, Что, забыв о дедах, об отце, Чертит свой американский план На ее особенном лице.
Сколько их, спасителей страны, Ради блага нашего хотят Всунуть нас в английские штаны, Как слепых беспомощных котят!
Знающие все наверняка, Не хотят они уразуметь Мудрость, что дошла через века: "Что здорово нам, то немцу - смерть!"
5
Лишь до тла наш корень истребя, Грозные отцы твои и деды Сами отказались от себя, И тогда поднялся ты, последыш!
А. Несмелов "Потомку"
Мы с детства узнали, что сказка становится былью, И сбудется все, что задумано и решено. Но кости отцов рассыпаются лагерной пылью, И снова родиться из пыли не всем суждено.
А годы прошли. Из молчания выросла гласность. Ошибка отцов стала всем досконально ясна. Но вновь нас ломает извечная наша опасность - Считать, что дорога для всех непременно одна.
В кремлевском дворце накаляются новые страсти, И западный ветер гремит над поникшей страной, И новые люди по-старому тянутся к власти, И им все равно, что случится с тобой и со мной.
Привычной рукой затянули узду перестройки, И снова не наша мечта превращается в быль. И брошены мы под копыта разнузданной тройки, Которая нас разметала в базарную пыль.
Давно ли, Россия, тебя коммунизмом прельщали И ставили к стенке во имя всеобщей любви? И снова сулят нас избавить от бед и печали, Но слышать не слышат твой стон и в пыли, и в крови.
Ты встанешь, Россия, на мягких по- львиному лапах, Стряхнешь властолюбцев, пригасишь дурацкий восторг. Не зря ведь ты смотришь одной головою на Запад, Другою же пристально-нежно глядишь на Восток!
Сентябрь-декабрь 1992г
Примечания к тексту поэмы "Безотцовщина"
"В валенках, подшитых многократно" - в школе, на литературной конференции, посвященной 70-летию Вождя, где я делал доклад "Образ Сталина в советском фольклоре", я выступал в валенках, ботинок не было. Учительница вздрагивала.
"Жорка, Кама и Андрей" - наши однокурсники. Г.М. Бокастов (умер 19 августа 1991г) - "шанхаец"; отец К.П. Ярутиной, бывший ректор Горного института, сидел с моим отцом; А.С. Шубин (умер в 1993 г) - сын профессора С. П. Шубина, основателя школы металлофизики на Урале.
"На повязке рука" - это мой домысел, я не могу знать, по какому ранению А.И. Митропольский был отправлен с фронта.
Осиповичи (Белоруссия) - родина моего отца Р.М. Каца.
"Внук кантора Шута Кац" - он был внуком какого-то должностного лица синагоги, кажется, кантора. При рождении ему, по еврейскому обычаю, дали двойное имя Рувим-Шебсель. Поскольку "шебсель" означает "овца", а овец в Осиповичах скликали: "Шута, шута!", то и его близкие родственники так звали.
Скоро вышел в "ответработники" - Р.М. Кац был арестован в должности коммерческого директора треста "Уралмедьруда".
Кабаков Иван Дмитриевич - в 1937г первый секретарь Свердловского обкома ВКП(б).
"Списки тех, кто представлен к ордену" - это, действительно, было (по словам отца), по крайней мере, одно из предъявленных ему обвинений.
"Что, забыв о дедах, об отце" - Е.Т. Гайдар - внук А.П. Гайдара и П.П. Бажова. Второе имя говорит нам даже больше, чем первое.
Переписка с Е.В. Витковским по поводу поэмы
Уважаемый Евгений Владимирович!
Наташа Митропольская сказала мне, что Вы проявили интерес к моим стихам, написанным под впечатлением подаренной ею книжки А. Несмелова. Не знаю, так ли это хорошо, как ей (естественно) показалось, но некоторые места мне и самому нравятся. Особенно пятая глава, особенно эпиграф к ней. Если сочтете возможным представить поэму к публикации, буду, конечно, рад. Если же не сочтете возможным, в том числе и по причине политических расхождений с моими взглядами, буду все равно удовлетворен тем уже, что Вы проявили интерес. Это первая, написанная мною поэма, хотя стихи я пишу с трех лет. Но пишу редко, только когда что-то зацепит. Не знаю, помещаете ли Вы в альманахе только материалы, связанные с Дальним Востоком, или другие тоже. На всякий случай посылаю Вам еще "октаву" (8 стихов) о Дон Кихоте Ламанчском. Я посылал эти стихи (еще без "Подвигов") Сахарову на адрес "Москва, Кремль"; после его смерти, дополнив "Подвигами" посылал Е.Г. Боннэр . Ответа не получил, чему не очень удивляюсь. Но я считаю эту октаву лучшим, что я вообще нацарапал в стихах, очень хотел и хочу до сих пор опубликовать ее, но не получается. А сейчас, считаю, она очень нужна. До сих пор, не считая научных статей и авторских свидетельств, у меня была одна публикация стихов в "Уральском следопыте" за 1989 год - 9 сонетов из венка сонетов "Одиночество" и 8 или 9 статей в местных газетах на темы морали и культуры. Последние две статьи в "Вечерке" - о малых коммунах, как одной из альтернатив (для желающих) со ссылками на "Агни-Йогу", Толстого, Кропоткина и опыт киббуцев .
Если из поэмы не ясна моя политическая ориентация, сообщаю, что за последние 2-3 года, вкусив прелести демократии и почитав кое-что, я стал склоняться к анархическому коммунизму по Кропоткину, который, по-моему, вполне вписывается в концепцию "конвергенции", если резко ограничить властолюбие властолюбцев.
Главная моя прозаическая работа (которая, надеюсь, и останется главной) - трактат "Верую!", законченный в прошлом году, обращенный к моему внуку когда он вырастет. Этот трактат на 29 страницах такой же плотности, как это письмо, мне пока еще обещают напечатать в приложении к одной из местных журналистских газет. Если напечатают, и если это Вас интересует, обещаю прислать экземпляр. Это кредо атеиста, взгляд на веру, нравственность и на социальное устройство.
Прилагаю справку-объективку на себя и примечания к некоторым фактам из поэмы, если это понадобится.
С уважением, М.Р. Бураков
3 февраля 1993 г., Екатеринбург
Отвечая на это письмо, поздравив меня с удачей "с точки зрения поэзии" и указав на ошибку в ударении при склонении слова "Харбин", Е.В. Витковский (бывший тогда заместителем редактора альманаха "Рубеж") отказался представить поэму к публикации, упрекнул меня в евразийстве, утверждая, что "Россия - Европа, даже если она во Владивостоке, даже если в Шанхае", возражал против анархизма и рериховского "сатанизма" и рекомендовал послать поэму редактору "Рубежа" во Владивосток для решения о публикации.
23февраля1993 года, Екатеринбург
Глубокоуважаемый Евгений Владимирович!
Благодарю Вас за столь быстрое реагирование на мое послание. Я уже давно отвык от такой обязательности.
В Вашем письме много для меня интересного и ценного. И самое ценное то, что Вы намерены в случае публикации отвечать "очень жестко". Это именно то, о чем я мечтаю, отдаваясь в печать. Если не о чем спорить, то стоит ли вообще "гнать волну", печататься? Однако все мои публикации последнего времени в местных газетах уходят как в демократическую вату. То ли недостаточно остро, то ли газеты перестали читать! Только я не понял, что для Вас так жестко неприемлемо в поэме. Пословицу "Что русскому здорово, то немцу - смерть!", которая Вас обидела, я понимаю прежде всего в обратном смысле: что немцу здорово, то русскому - смерть! А что здорово американцам, то - смерть и русским, и немцам, и японцам. "У каждого свои недостатки". И свои традиции. При этом я считаю немцами не тех, кто рожден от немца, а тех, кто сам себя немцем считает. И в этом вполне с Вами солидарен. Но я не стал бы отказывать в русскости ни Андреевой, ни Макашову, если они себя считают русскими. Именно наличие в России таких разных русских, как Гайдар, Макашов, и, к счастью, Сахаров, то, что все мы "гибриды чуть ли не четырех национальностей" и делает, по-моему, непригодным для нас американский и японский путь.
Я вовсе не считаю, что Россия - это Восток. Но думаю, тем более Россия - это не Европа, даже если она в Бресте. Вероятно, Европа - Прибалтика, возможно Львов. А мы - "между монголом и Европой".
Я, к своему стыду, впервые узнал от Вас термин "евразийство" (как г-н Журден, который не знал, что говорит прозой). И был бы Вам очень признателен, если бы Вы написали мне, кто главные "евразийцы", что об этом читать. Может быть, это действительно мне близко, хотя наверняка с нюансами, потому что доходил я сам.
Теперь о коммунизме и анархизме. Я полагаю, что мы с Вами коммунизма даже не нюхали. Потому что государственный коммунизм, это, как экспериментально установлено, вовсе не коммунизм, а тоталитаризм. Однако на этом основании мы с Вами не имеем права заставлять тех, кто ориентирован на взаимопомощь и "общественность", (как бы мало их ни было!) жить по законам конкурентной борьбы. Так же, впрочем, как и они не имеют права заставлять предприимчивых жить по своим законам. Поэтому власть нужна обязательно, но лишь для того, чтобы предотвратить вмешательство одних в образ жизни других и наоборот, и тем обеспечить "наибольшую сумму счастья". Конечно, это слишком умозрительно, и механизма нет, но полагаю, что думать надо в этом направлении, а не в сторону либерально-демократического потакания "первоначальному отмыванию капитала". В чем я не согласен с Кропоткиным, так это в том, что наибольшей суммы счастья можно якобы достичь путем революционного насилия.
Что же касается до черного знамени, то знамена вообще - атрибут партий, борющихся за власть. А тех, кто за власть борется, к ней нельзя подпускать за версту. Поэтому я не только вместе с Вами против черных и красных знамен, но (уже, вероятно, без Вас) и против "триколора" в любом сочетании цветов, против любой государственности, особенно национальной.
Но об этом обо всем в поэме нету.
Очень Вы меня порадовали тем, что Сахаров был безусловно атеистом, потому что я находился в замешательстве по этому вопросу, вроде бы где-то слышал о его высказывании в обратном смысле. Если же это у него было от мудрости и от терпимости к инакомыслию, то все становится на место. Не очень понятно, почему его атеизм делал для Вас невозможным дальнейший разговор. Ведь отец Александр Мень, например, по-моему, не гнушался разговоров с "гяурами", в том числе, кажется, и с Сахаровым. Они для меня равновелики. Может быть, потому, что я не знал ни того, ни другого. А вровень с ними, по-моему, Д.С. Лихачев.
Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что в пословице "Без Бога ни до порога" наши предки имели в виду не Саваофа или Перуна, а нравственный закон внутри нас".
Не берусь сравнивать Рериха с Марксом, но уверяю Вас, что Вы ошибаетесь, приравнивая Маркса к Энгельсу. Этот последний был более глубоким натурфилософом, и его стиль гораздо прозрачнее и выше, чем у Маркса. Блаватскую я одолеть не смог, может быть, не дорос.
Немножко Вы меня насторожили тем, что кого ни попадя честите "подонками" - и Макашова, и Гайдара, и Бажова. Это ведь, наверное, не по-христиански. И если относительно Макашова я могу понять Ваши чувства, по поводу А. Гайдара могу догадаться, чем вызвана столь низкая оценка, то причисление к подонкам Бажова у меня вызвало "неоднозначные" чувства. Или Вы знаете о нем что-то порочащее, мне неизвестное, кроме того, что он посвятил несколько сказов сатанисту Ленину? Или этого достаточно?
Ваши похвалы моим стихам ( "Удача", "Изящно пойман стиль Несмелова") чрезмерны, отношу их на счет Вашей деликатности. Приветствую караимскую частицу Вашей крови. У меня сложилось очень положительное впечатление о караимах по Крыму (Чуфут-Кале) и по Литве (Тракай). А у моего отца был друг-солагерник из караимов.
Задачи уловить стиль Несмелова я, естественно, не ставил. Просто, видимо, у меня с ним есть что-то общее, поэтому он меня и задевает, поэтому и стиль местами оказался "пойман". Многие его стихи мне близки. Но я осознаю, что его и мои стихи несравнимы по качеству. Если бы Вы не обнадежили меня возможным "очень жестким" ответом, я бы успокоился и не подумал посылать поэму куда-либо. Но теперь я обдумываю Ваш совет. Не надо было Вам меня дразнить!