Бурова Наталия Николаевна: другие произведения.

Записки усталой москвички

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Рассказы, зарисовки, наблюдения из жизни обычных людей

  Снег
  
   Второе января, вторник. То странное время московских суток, когда уже не день, но еще не вечер - серо-синие сумерки, подсвеченные разгорающимися фонарями и рекламой. Остановка автобуса. На ней трое - немолодая усталая женщина, мальчик лет тринадцать и хмурый мужчина. О Новогоднем празднике напоминают огоньки елок в окнах длинных домов спального района, да кособокая елка на перекрестке с обрывками мишуры и серпантина похожего на разноцветные размотанные рулоны туалетной бумаги.
   - Ну, так как же образуется снег? - голос женщины в сумерках звучит как-то глухо. Она - учительница, а мальчик - один из тех недотёп, которые вечно имеют в конце четверти спорную оценку, то между '2' и '3', то между '4' и '5'. Исправить оценку мальчишка в конце четверти не сумел и достал географичку на каникулах, она уже выходила из пустого здания школы, где сегодня дежурила.
   - Вода сначала испаряется, поднимается туда, - нерадивый ученик делает правой рукой замысловатый жест, - там собирается в тучу, ну, как это, а, во - конденсировается!
   - Конденсируется, Ларионов, - привычно поправляет учительница.
   Хмурый мужик от нечего делать прислушивается к разговору. Он находится в том истинно русском послепраздничном состоянии, когда пить уже не хочется, настроение и состояние - мрак. Когда мальчишка ввинтил в низкое зимнее небо свой жест, мужик посмотрел туда же. Небо не радовало - низкое, темное, затянутое глухим одеялом облаков, без единого просвета. Из него, как будто кулак ребенка его продырявил, начинает идти снег - тяжелые, мокрые хлопья, серые и холодные даже по виду, сыплются на землю.
   - Вода там резко охлаждается и замерзает, ой, нет, - продолжает Ларионов, - кристаллизовывается! - он даже горд, что сумел вспомнить и выговорить такое длинное слово.
   - Кристаллизуется, Ваня, - опять поправляет учительница. Она не сердится, её голос отстраненно-равнодушный, произносит привычные слова тихо. В глубине души она даже довольна - все, какое-никакое развлечение после пустого дня в пустой школе, а дома тоже пусто, только кот Римус, телевизор да всё та же дежурная елка. Она решает пошутить над Ларионовым и спрашивает:
   - А сколько времени происходит между испарением воды и выпадением осадков?
   Ваня не помнит и лепит наобум:
   - Много! Ну, там, неделю, - голос его понижается, мальчишка понимает, что плавает в вопросе.
   - В общем, правильно, - соглашается учительница, - вот сейчас идет снег. Он - какой?
   И тут Ларионова осеняет:
   - Прошлогодний, Татьян Николавна!
   - Правильно, прошлогодний.
   Все трое подняли головы вверх и стали смотреть на тяжелые хлопья снега. И тут Дед Мороз решил исправить хоть что-то в жизни этих троих. Подул ветерок, не привычный пронизывающий московский сквозняк, а именно ветерок, небо над головами людей расчистилось, показав восхитительно синий цвет, и из чистого окошка неба стал падать уже другой снег - легкий, искрящийся в свете фонарей бриллиантовым блеском, нарядный новогодний снег. Изящные снежинки кружились, плясали, порхали в уже синих сумерках. Их танец завораживал, притягивал, на него хотелось смотреть и смотреть.
   К остановке подкатил пустой автобус, но все трое этого даже не заметили. Они стояли и смотрели, как падает снег.
  - Во! - вдруг проговорил мужик и победно посмотрел на учительницу. - Во! Новогодний, свежий снег! А ты говоришь - прошлогодний!
   И они все засмеялись. Водитель автобуса тронул клаксон, машина не прогудела, а пропела что-то тоже явно праздничное. Пропустив Татьяну Николаевну вперед, мужик и мальчик Ларионов сели в автобус, и он покатил по пустой улице. А за его окнами, провожая людей, продолжал свой праздничный бал новогодний снег.
  
  
  
  Посетительница
  
  
   Она пришла, как всегда, в пять часов. Привычно прошуршала накрахмаленной блузкой, прошаркала старыми ботами, привычно тихо поздоровалась и, снова попросила подшивку старых газет. Читальный зал готовился к вечернему наплыву посетителей. Пройдет еще полчаса, и он наполнится шумными студентами, жеманными пенсионерками, простой случайными людьми. Библиотекарь Татьяна была занята подбором заказанной литературы и бегала между стеллажами со стопками книг, но к постоянной читательнице подошла сразу. Та приходила всегда в одно и то же время, забирала свои газеты и садилась за один и тот же стол, самый дальний, у окна, между стеллажом с яркой выставкой новых книг и большим вазоном с непонятным лаптастым растением.
   Её звали Антонина Леонидовна, было ей уже далеко за семьдесят, но она не носила очков. Весь её облик говорил об интеллигентной русской нищете - старая блузочка, ветхая юбка, когда-то черная, а ныне посеревшая от старости, нелепые войлочные боты, - всё было чистым, но очень древним. В отличие от трёх других пенсионерок, регулярно заглядывавших в читальный зал, Антонина Леонидовна не красила волос, и они победно белели яркой серебристой сединой. С молодящимися ровесницами она не общалась, хотя они и предпринимали поначалу попытки поболтать о разных разностях. Но старушка не вступала в разговоры, только слабо улыбалась и молча, кивала головой. Пенсионерки от неё быстро отцепились, лишь здоровались, и осуждали за нелюдимость.
   Сегодня читальный зал наполнился быстро, народу пришло столько, что пришлось выносить добавочный стол. К Антонине Леонидовне извинившись, библиотекарь подсадила толстяка Слимского, вечного аспиранта, уже пятый год пишущего свою диссертацию.
   Старушка, поглядев на огромную стопку книг в руках Слимского, сдвинулась со своей подшивкой на самый краешек стола. Аспирант, отпыхиваясь, разложил книги и журналы с мудрёными математическими названиями, шумно уселся и начал что-то быстро строчить в большой тетради. Антонина Леонидовна тихонечко перевертывала страницы газет, замирая над статьями и фотографиями на пожелтевших листах.
   Прошел час. Библиотекарь, вернувшись к стойке с очередной стопкой книг, взглянула на часы. Было уже половина восьмого. Она чувствовала какую-то неправильность, явно что-то было не так, как всегда. Осмотрев внимательно зал, Татьяна увидела Антонину Леонидовну и удивилась - та никогда так долго не сидела в библиотеке. Отдав книги очередному студенту, Татьяна направилась к дальнему столу.
   Слимский, отодвинув в сторону свои записи и книги, увлеченно читал что-то в старой газете. Прочитав, он посмотрел на старушку. Та тонким пальчиком показала ему еще одну статью. Аспирант кивнул и пододвинул подшивку поближе. Но Татьяну удивил не Слимский, занятый не свои делом, а Антонина Леонидовна.
   Старушка смотрела на молодого человека сияющими глазами, с выражением такой гордости и любви, какими обычно смотрит мать на вернувшегося издалека сына-генерала.
  На её лице было выражение такого счастья, что Татьяна застыла у соседнего стола, боясь помешать Антонине Леонидовне.
   Ушли они вместе - толстый аспирант с медвежьей грацией помог старушке надеть ветхое пальтишко, бережно взял её под руку и повёл к выходу.
   Татьяна подошла к последнему столу, на котором лежала еще открытая на середине подшивка газет. Со старого листа на неё смотрела Антонина Леонидовна, молодая, победно улыбающаяся чему-то. Татьяна наклонилась и прочитала: 'Доктор математических наук А.Л.Леонова'. Ниже была напечатана заметка о преподавателях какого-то института, о достижениях студентов и их наставниках, обычная заметка из старой советской газеты. Библиотекарь глянула на дату, напечатанную наверху страницы: 22 мая 1941 года. Перевернула несколько страниц - снова фотография Антонины Леонидовны, уже со строгим лицом и скорбными глазами. Рядом текст: 'А.Л.Леонова, преподаватель института стали, потерявшая на фронте мужа и двоих сыновей, возглавила группу студентов и преподавателей, переоборудовавших помещение института под госпиталь'.
   Татьяна закрыла подшивку, аккуратно перехватила её и понесла в хранилище.
  
   Аспирант Слимский вышел из дома и повернул на темную улицу. В его голове крутились строчки из забытого стихотворенья:
   'Я все отдал тебе,
   И что же мне осталось?
   В моей квартире, в гулкой пустоте,
   Один. И только старость...'
   Он никак не мог вспомнить продолжения, и это сердило его. А у окна, отодвинув старую занавеску, стояла старая седая женщина и смотрела ему в след.
  
  
  О снах и сновидениях
  
  
   Ночь - она и в Африке ночь. Весь мир спит, бодрствуют только те, кому приходится работать в ночные смены - врачи, милиционеры, рабочие и прочий люд. Пока на часах двенадцать-час еще ничего, хуже, когда наступает 'час волка' - от трёх до пяти утра. Самое бестолковое время. Даже те, кто перетерпел позывы к сну, чувствуют тяжелую усталость и сонное томление, от которого тянет пристроиться, где-нибудь в тихом месте и закрыть глаза. И самое обидное - уснуть-то не удаётся, даже если есть такая возможность. Вместо сна тягучая дрема, от которой потом болит голова и ломит всё тело. И еще - во время такого полусна сняться такое, что потом только диву даешься - откуда что берётся.
   Маленький город у моря, в котором из всей промышленности только и есть что консервный заводик, маленький, со старым оборудованием, что ломается от каждого чиха. Вот и приходится круглосуточно держать в цехах ремонтные бригады, ведь производство- то непрерывное, сырьё скоропортящееся и если встанет конвейер, неприятностей не оберешься.
   Все слесари-наладчики завода охотно шли в ночные смены, только если их ставили в паре с мастером Ковалёвым. Дядя Серёга, как его звал весь завод, был мастером от бога, мог починить всё - любой станок, двигатель, конвейер, даже, как говаривали в шутку, самолет и паровоз. Был он человеком весёлым, знал множество баек и анекдотов, при этом был абсолютно не пьющим. Не смотря на кажущуюся легкость характера, мог, если было нужно, настоять на своём, стукнуть, когда надо кулаком по столу и послать по известным адресам тех, кто на это напрашивался. Дядя Серёга был женат и имел двоих, уже взрослых детей. Старшая дочь, Нина, этой весной уже подарила ему внука, а сын заканчивал школу. Жена Ковалева до недавнего времени работала на этом же заводе, у конвейера. Но сейчас Тося лежала в больнице. Дядя Серега волновался за жену, но и она сама, и врач из больницы успокоили его - хворь хоть и была запущенной, но была излечима 'небольшая киста', как сказали после обследования. Перед сменой Ковалев был в больнице и разговаривал с врачом. Тот сыпал непонятными словами, был внимателен и ласков, но дяде Сереге показалось, что врач чего-то не договаривает.
   Смена выдалась спокойной, ничего за ночь не сломалось, не встало, и цех тихо жужжал движком конвейерной ленты, постукивали пустые консервные банки, да тихо переговаривались у ленты женщины из ночной смены. Дядя Серега пристроился покемарить на топчане в подсобке, оставив напарника на посту.
   Проснулся Ковалёв резко, как от толчка, и с минуту сидел, выравнивая дыхание и пережидая, пока в груди перестанет колотиться сердце. Проснулся он от удивительного сна, что привиделся ему за короткие десять минут отдыха. Во сне он возвращался домой с работы, и когда подошел к дому, то увидел на своём крыльце девочку лет пяти. Девочка была очень красивой: с пышными кудряшками, яркими голубыми глазами. На ней было пышное, кукольное платье с множеством оборок, маленькие ножки были обуты в белые туфельки, а на макушке красовался огромный бант. Девочка, увидев его, встала и проговорила детским голоском:
   - Здравствуй, папочка!
   - Папочка? - удивился дядя Серёга, - А ты кто?
   - Я - твоя дочка Олечка. Только меня хотят убить.
   - Убить? Кто тебя хочет убить? - растерялся Ковалёв. Он понимал, что дело происходит во сне, но и девочка, и её слова были такими реальными, что слесарь ощущал тепло детского тельца, его запах.
  - Меня хочет убить мама и доктор. - Девочка смотрела на дядю Серегу огромными, полными слёз глазами. - Папочка, я так хочу жить! Помоги, спаси меня!
   Посидев несколько минут, Ковалев встал и решительно направился к инженеру ночной смены. Он, не вдаваясь в подробности, отпросился на пару часов и быстрым шагом направился к выходу.
   По дороге в больницу дядя Серега обдумывал свой удивительный сон и вспоминал - жена легла в больницу с 'женской болячкой', как она это называла, доктор объяснял ему, что это возрастное - 'климакс', и что нужна 'махонькая' операция, что бы всё нормализовалось. И вот этот сон! Ковалёв все прибавлял и прибавлял ходу, не замечая, что уже почти бежит. Он влетел в больницу и увидел в приёмном отделении того самого доктора.
   - Здрасьте, - растерянно поздоровался тот, - вы чего?
   - Ты операцию сделал? - грозно спросил Ковалёв. - Ты мне скажи, что у Тоси было? Киста, как ты мне впаривал или что другое?
   - Да не делал я операцию! - испуганно лепетал доктор. - Какая там киста! Ваша жена беременна, уже месяца четыре. Какая там операция - ребенок уже шевелится!
   Ковалев смотрел на доктора и думал: 'Девочка Олечка. Она сказала, что её Олечкой зовут. Как хорошо-то, что ничего с ней не сделали! А интересно, она будет такой же кудрявой как во сне или с прямыми волосиками, как Нина?'
   Через пять месяцев дядя Серега гордо нёс через весь город сверток, в котором тихо посапывала кудрявая и голубоглазая девочка Олечка.
  
  
  Чудеса - бывают!
  
  
   Господин фон Каузитц прилетел в Москву ранним утром. В аэропорту его встречал представитель австрийской адвокатской фирмы, давно работавшей в России. Фон Каузитц дребезжащим старческим голосом потребовал организовать ему встречу с тем детективом, которому было дано задание: собрать сведения о возможных наследниках. Он отказался от экскурсии по Москве, от завтрака, был сух и непреклонен.
   - Я слишком стар, чтобы тратить время на ненужные мне экскурсии, тем более что я в Москве бывал. - Старик опирался на дубовую палку и смотрел на молодого адвоката строго и устало. - Я хочу сделать дело и вернуться домой как можно быстрее.
  - Детектив ждет в офисе, - молодой человек не стал спорить с фон Каузитцем, памятуя инструкцию, данную ему начальством - не спорить со стариком, ибо шестьдесят процентов акций их фирмы принадлежит ему. А с хозяевами не спорят.
   В офисе их уже ждали двое русских. Они были одеты аккуратно, не отличаясь от клерков фирмы. Старику это понравилось. Понравился ему и доклад представленный детективами - четкий, ёмкий и подробный. Он задал детективам только два вопроса и отпустил их, выписав чек на оговоренную по телефону сумму. И только после этого приказал подать ему чашку травяного чая и хлебцы.
   - Я хочу вернуться в Вену сегодня же. - Фон Каузитц встал и подошел к окну. Он долго смотрел на город и, спустя несколько минут, не оборачиваясь, добавил, - организуйте.
   Когда самолет на Вену взлетел, молодой адвокат пробормотал:
   - Старый хрыч! Но порода, характер - кремень!
  
   Утро понедельника для Лизы началось со странного телефонного звонка. Какой-то молодой мужчина на ломаном русском языке велел ей быть дома, потому что ей привезут какой-то пакет. Половины из сказанного Лиза не поняла, и потому не придала звонку никакого значения, и скоро забыла о нём. Да и как было не забыть? Ведь утром в их квартире происходил ежедневный катаклизм под названием 'сборы семейства на работу и учебу'. По квартире металась Иришка в поисках какой-то синенькой сумки, Владик привычно разыскивал сначала чистые носки, затем футболку и кроссовки. Муж Сергей уткнулся в телевизор и забыл о завтраке, сама Лиза бегала за детьми, помогая им в поисках, успевая сделать по дороге множество дел: поторопить мужа, проверить взял ли он бутерброды и проездной, подкрасить глаза, отхлебнуть кофе, похвалить наряд дочери и дать наставления Владику, что бы вел себя в школе хорошо. Короче, обычное утро семейства Трифоновых.
   Лиза работала диспетчером автобусного парка. В полдень ей снова позвонили. Уже другой мужчина, говоривший по-русски хорошо, вежливо поинтересовался: звонили ли Лизе утром? И если да, то почему она не сделала так, как её просили? Выслушав невнятный Лизин лепет по поводу утреннего звонка, вежливый собеседник поинтересовался - когда она заканчивает работу, и в котором часу будет дома. Еще он попросил подготовить все документы, которые у неё есть, пообещав на прощанье, что её ждут очень интересные новости. Положив трубку, Лиза запоздало удивилась. Но спустя час на работе случился аврал, и она забыла и про этот звонок. А после работы она привычно забежала в пару магазинов и ввалилась в квартиру позже назначенного неизвестным собеседником времени, не обратив внимания на блестящий черный автомобиль у подъезда.
   К удивлению Лизы её уже ждали. На кухне за столом сидели муж, дети и неизвестный мужчина. Увидев Лизу, он быстро встал, как-то по-киношному щелкнул каблуками блестящих туфель, и представился:
   - Оскар Гендель, адвокат.- Он сделал попытку не то пожать, не то поцеловать Лизину руку, но обе её руки были заняты сумками. Покрасневший Сергей подскочил к жене и выхватил авоськи. Адвокат, поглядывая на них со смешинкой, продолжил. - Я представляю интересы Алекса фон Каузитца, австрийского бизнесмена, ныне покойного.
   - А как можно представлять интересы покойного человека? - изумилась Лиза, - ведь если человек умер, то какие у него могут быть интересы?
   - Господин фон Каузитц оставил завещание и назначил меня, как представителя юридической фирмы, душеприказчиком, то есть исполнителем своей последней воли. Но, прежде чем мы продолжим, я прошу Вас госпожа Елизавета, - Гендель посмотрел на Лизу цепко и пристально, - будьте любезны, предъявите мне ваши документы.
   Оторопевшая Лиза достала из сумочки свой паспорт и, вспомнив про предупреждение по телефону, принесла из комнаты шкатулку. Из деревянного ящичка она вынула все, что там находилось - свидетельства о рождении, свое и детей, свидетельство о браке, какие-то бумажки и справки. На дне шкатулки остался только старый пожелтевший конверт. Гендель быстро, профессионально разобрал всю кипу бумаг и отложил в сторону только две: свидетельство о рождении Лизы и большой лист сложенный вчетверо, оказавшийся метрикой матери Лизы.
   - У вас больше ничего нет? - поинтересовался адвокат. - По моим сведениям у вас еще должны быть документы вашего отца.
   Уже уставшая удивляться Лиза, молча, достала старый конверт и протянула его Генделю. Тот осторожно вскрыл заклеенный пакет и достал из него старые фотографии и ветхие бумажки. Лиза смотрела, как адвокат перебирает их, разворачивает сложенные листочки, читает и откладывает в сторону. Наконец он, по-видимому, нашел то, что искал. Это оказались две фотографии и похоронка на брата отца. Лиза помнила рассказы папы о его старшем брате, ушедшем на фронт в сорок четвертом и погибшем восьмого мая 1945 года. Гендель прочитал похоронку, рассмотрел старые фотографии и удовлетворённо кивнул.
   Трифоновы, с интересом наблюдавшие за ним, отчего-то замерли.
   - Всё правильно. - Гендель сложил бумаги и протянул их Лизе. Он поднял с пола кожаный плоский чемоданчик и достал из него пачку листов. - Это копии завещания. Оно было написано по-русски, поэтому перевода не нужно. Прочитайте внимательно и если у вас возникнут вопросы, то я с удовольствием отвечу на них.
   Лиза быстро прочитала протянутые ей листы. То, что там было написано, не умещалось в сознании. По этим бумагам получалось, что неведомый умерший фон Каузитц на самом деле был погибшим братом её отца, Алексеем Суховым. Он, не объясняя, как остался в живых и почему стал фон Каузитцем, завещал Лизе какие-то дома и заводы, и еще огромные деньги. Вернее не сами заводы и деньги, а только проценты. Их должны были выплачивать Лизе ежемесячно или ежегодно, по её выбору. А вот к самому капиталу Лизе доступа не было. И заводами должны были управлять какие-то фирмы, названия которых Лиза с трудом прочитала, поскольку они были написаны по-немецки. Еще в бумагах говорилось о страховках, огромных суммах на отдых и приобретение недвижимости.
   - Что всё это значит? - у Лизы вдруг резко разболелась голова. Ей очень хотелось понять - что происходит. И очень хотелось, что бы вежливый Гендель поскорее ушел. - Какие такие деньги? Что значит - выплачивать по выбору?
   Адвокат очень быстро и четко, а, главное, понятно всё объяснил. Фон Каузитц действительно был Лизиным дядей. Оказавшись в Австрии, он женился на девушке из очень обеспеченной семьи. За долгие годы дядя разбогател и оставил всё после своей смерти ей, Лизе. Но, поскольку, Россия очень непредсказуемая страна, сама Лиза ни чего не понимает в бизнесе, её муж оказался, по сведениям собранным дядей, неудачливым предпринимателем, то... Короче - Лиза будет получать до самой своей смерти проценты с дядюшкиного капитала. Может получать их ежегодно, а может - ежемесячно. Проценты будут разными, поскольку доходы с капитала бывают то больше, то меньше. В этом году, если Лиза выберет ежемесячные выплаты, она будет получать семь с половиной тысяч евро в месяц. Плюс ежегодную сумму на отдых всей семье. Плюс необходимую сумму, если Лиза вдруг захочет купить недвижимость, то есть квартиру.
   - Мам, - зашептала Иришка, - давай выбирай ежемесячные выплаты!
   Лиза посмотрела на дочь. Та активно кивала головой, делая большие глаза. Сергей, прочитав свою копию, отложил бумаги в сторону и смотрел на неё отсутствующим взглядом.
   - И мне купим новый комп! - вдруг завопил Владик. Он вскочил и спросил Генделя, - это все правда?
   - Да. Только нужно, что бы госпожа Елизавета подписала согласие на вступление в наследство и еще несколько документов.
   Через час Трифоновы остались одни. Лиза сидела и таращилась то на стопку бумаг, то на пачки денег, оставленные Генделем на столе кухни, и ничего не понимала. Все произошедшее казалось сном. Но вот перед ней лежат стопкой пачки денег в банковской упаковке. Лиза подписала согласие на ежемесячные выплаты. И тут, к полному обалдению всей семьи выяснилось, что деньги ей полагаются за шесть месяцев, со дня смерти фон Каузитца.
   - Сережа, - жалобно позвала Лиза мужа, - я не понимаю.... Это что? Как?
   - Лизонька, - муж присел перед Лизой, - я сам удивляюсь. Но, похоже, все, правда. - Он протянул руку и взял одну из пачек.- Это всё твоё. И будет каждый месяц. До самой смерти.
   - Так мы теперь сможем купить всё что хотим? - тихо спросила Лиза. - Всё-всё?
   Сергей кивнул.
   - А почему ты говоришь, что это моё? - Лиза встала, - это всё наше! Ребята! Ура! Иришка, мы поедем к вьетнамцам и купим тебе тот костюмчик, помнишь, ты хотела! И Вадику! И папе машину!
   - Мама, ты чудная! - захохотала Иришка, - какие вьетнамцы? С такими-то деньгами мы поедем в самый дорогой магазин.
   Лиза посмотрела на хохочущую дочь, на сына, восторженно таращившегося на неё, на мужа и стала хохотать вместе с Иришкой.
   - Едем в магазин! - кричал Владик, прыгая по кухне и чмокая то мать, то сестру, то отца. - Купим всего и много! И еще останется!
   Ночью Лиза долго не могла заснуть. Она прислушалась к мужу, лежащему рядом, и поняла - он не спит.
   - Сереженька, - Лиза тихо тронула мужа за плечо, - ты не спишь?
   - Нет, - ответил Сергей и повернулся на спину.
   - Сереженька, - она подбирала слова, чтобы спросить самое важное, то, что беспокоило её весь вечер, - ты меня не бросишь? Ну, не надо, пожалуйста, я тебя очень прошу! - и она в голос заревела.
   - Дурочка ты моя. - Сергей обнял жену. - Ну, куда я без тебя. С чего только тебе в голову такая глупость пришла!
   - Да, ты весь день был такой... Смурной и сердитый, - Лиза громко всхлипывала, - и на меня смотрел в магазине так...
   - Я так на тебя смотрел, потому, что ты такая красивая была в этом платье. Молодец Иришка, что тебя заставила его купить! - муж поцеловал мокрое Лизино лицо.
   - Оно такое дорогое, жуть! А до зарплаты еще неделя, - затараторила Лиза и, вспомнив вдруг, захихикала. - Вот дура-то, я опять забыла!
   - Спи, завтра на работу рано, - Сергей вдруг затрясся, заходясь в неудержимом смехе, - спи, миллионерша! А то на работу проспишь! Вот смеху то будет!
   Успокоенная Лиза заснула. Ей снился удивительный сон: на их кухне чистенький адвокат Гендель ел манную кашу, Иришка стояла рядом, почему-то в старом полушубке и с золотой цепью на шее. Дочь громко и выразительно читала завещание, отлавливая очередной листок из кипы, лежащей на столе. Вернее - ползающей по столу, полу, подоконнику. Бумаги ползали, бормотали что-то невнятное, иногда перелетали с места на место. А потом зазвонил будильник. И в квартире начался привычный катаклизм под названием 'сборы семейства Трифоновых на работу и учебу'.
  
  
  
  Мать и дочь
  
  
   В подъезде было темно и Анастасия, чертыхаясь с трудом удерживая тяжелые сумки в одной руке, другой пыталась попасть ключом в скважину. Ни чего не получалось. Рассвирепев, она бросила сумки на пол, запоздало вспомнив про яйца, и склонилась к замку. Отперев замок и подхватив пакеты, она ввалилась в квартиру. В коридоре горел свет, впрочем, как и на кухне, в ванной и в обеих комнатах. В большой комнате разорялся телевизор, на кухне громыхало радио, а в маленькой, завернувшись в плед, сидела Лилька и ожесточенно долбила по клавиатуре. Судя по тому, как быстро летали Лилькины пальцы, работа у неё спорилась. Её уши были прикрыты большими наушниками, и она громко подвывала в такт неслышимой мелодии.
   Анастасия протопала на кухню и наконец-то сгрузила сумки на диванчик. В мойке сиротливо стояла чашка, из которой она сама утром пила чай. Приподняв крышку сковороды, стоявшей на плите, Анастасия поняла - Лилька ничего не ела. Быстро разобрав сумки и запихнув продукты в холодильник, Анастасия отправилась в маленькую комнату.
   Остановившись на пороге, она осмотрелась. Кровать не заправлена, окно закрыто шторой, у компьютера громоздятся три пустых чашки, а Лилька в ночной рубашке, босая и непричесанная, увлеченно щелкала мышкой и таращилась в экран.
   Анастасия вернулась на кухню, быстро включила плиту и чайник и вырубила приёмник. Она знала - когда Лилька так увлечена, трогать её нельзя, вдохновение, 'рабочий азарт', как они называли такое состояние Лильки, перебивать было опасно. Проще было дождаться заминки в работе, а, судя по трём чашкам у компа, они нынче бывали.
   Прошло минут сорок, прежде чем завывания у компьютера прекратились, и на пороге кухни появилась встрёпанная Лилька. За это время Анастасия успела нарезать салат, отварить любимых Лилькиных макарон и разогреть котлеты.
   - О! - обрадовалась Лилька, - привет, доча! Ты уже дома?
   - Мам, уже шесть часов. - Анастасия с удовольствием обняла мать. Они странно смотрелись рядом: тринадцатилетняя рослая девочка и худенькая, похожая на растрёпанного воробышка женщина. Лильке, полное имя которой было Лилиана Вениаминовна, с трудом можно было дать двадцать пять лет. На самом же деле ей было уже сорок два, но маленький рост и субтильность ребенка обманывали всех, кто впервые встречался с ней. Анастасия же наоборот, пошла в отцовскую родню - была широкой в кости и высокой. Про таких говорят - крупная девочка. Только глаза - огромные и темные, с длинными, какими-то косматыми ресницами были одинаковы и у матери и у дочери.
   - А я есть хочу, - пожаловалась Лилька, - у меня с утра так хорошо пошло, что оторваться не могла!
   Она по-ребячьи заглянула в сковородку и утащила котлету.
   - Погоди, - строго сказала Анастасия, - садись за стол, сейчас тебя нормально кормить буду.
   Лилька потерлась о плечо дочери и забралась с ногами на диванчик. Дочь быстро поставила на стол салатницу, хлеб и стала раскладывать по тарелкам макароны.
   - Ты представляешь, - продолжила Лилька, прожевав котлету, - я уже всё закончила. И даже уже отослала готовую работу!
   Она радостно покрутила тонким пальчиком над головой и засмеялась.
   - Нет, ты представляешь, Вильямс вчера, когда прислал заказ, сказал - две недели сроку, а ра-аз, и за один день всё сделала.
   - Ну, предположим за одну ночь и один день, - поправила её улыбающаяся Анастасия, - но это неважно. Ты - молодец! Только вот есть надо всё равно!
   В маленькой комнате заверещал зуммер вызова. Лилька дернулась было, но, повинуясь строгому взгляду дочери, осталась за столом. К компьютеру пошла Анастасия.
   - Вильямс, - крикнула она матери и стала читать письмо, написанное по-английски, - получил работу, находится в состоянии обалдения. Доволен. Прыгает. Деньги на счет перевел. Я ему привет отстучу потом.
   После котлет они пили чай. Это было не продолжение ужина, нет, чаепитие у них было ежедневным ритуалом. Крепко заваренный чай, кусковой сахар в старинной сахарнице, варенье в розеточках, сухарики и печенье - всё было торжественно и при этом очень уютно. За чаем Анастасия рассказывала про свой день, она училась в двух школах - английской и музыкальной, поэтому событий за день бывало много, и говорила девочка о них охотно. Лилька же с интересом слушала, ахала, ужасалась или радовалась, весело смеялась или сочувственно куксилась в зависимости от событий. Она редко выходила на улицу и с людьми общалась большей частью виртуальным способом и поэтому рассказы дочери были для неё удовольствием.
   Но сегодня Лилька много и плодотворно работала и очень устала. Настя заметила, что мать изо всех сил борется со сном, её глаза слипаются, и она с трудом подавляет зевоту.
   - Иди спать, - Анастасия помогла матери выбраться из-за стола, - завтра договорим.
   Она уложила Лильку в постель, подоткнула одеяло и та тут же засопела. Девочка приглушила звук у компьютера, принесла стакан сока и, оставив гореть ночник, ушла на кухню.
   Прибравшись, Настя достала из сумки тетради и учебники и стала делать уроки. Закончив все дела, она заглянула к матери. Лилька спала и во сне была еще больше похожа на ребёнка.
   Настя разобрала диван в большой комнате и легла. Но сна не было. Девочка вспоминала о событии, случившемся сегодня и о котором она матери не рассказала. Сегодня у школы её встретил отец. Девочка поморщилась, произнося про себя это слово - отец. Дмитрий Сергеевич Тришин - вот так и только так она называла этого человека. Когда-то давно, целых пять лет назад, они были дружной семьёй, и тогда Анастасия очень любила отца. Она, так же как и он, относилась с легкой иронией к взбалмошной, беспомощной и такой забавной матери. Та не умела готовить, и приготовленная ею еда была невкусной и такой замысловатой, что есть её загадочные блюда было невозможно. Лильку вечно обманывали на рынках и обсчитывали в магазинах. На работе, где она числилась архивистом, над ней посмеивались, называли 'блаженненькой' и платили гроши. А отец был сильным, уверенным в себе, очень напористым. Тогда Настю удивляла скрытая неприязнь в голосе бабушки, называвшей отца 'господином'. Они жили тогда вчетвером, в большой квартире, доставшейся отцу от родителей - папа, мама, Настя и бабушка. Традиция вечерних чаепитий, с беседами и спорами, шла именно от бабушки. Лилькина мама была дамой строгой, но доброй, всю жизнь проработавшей преподавателем в военной академии. Настя иногда ловила изумление во взгляде бабушки на мать. Бабушка и Лилька были не похожи совершенно: организованная, привыкшая к четкости команд и быстрому их выполнению, Таисия Андреевна и вечно встрёпанная, всё теряющая и забывающая Лилька.
   Анастасия не сразу тогда, пять лет назад, поняла, что в доме что-то не так. Она думала - просто отец задерживается на работе, просто он опять уехал в командировку. Она только потом поняла, почему бабушка так смотрела на отца, почему она стала так сухо разговаривать с ним. У отца появилась другая женщина, вернее она была уже давно, просто ей надоело неопределённое положение 'любовницы' и она стала требовать чтобы отец наконец-то определился: она или Лилька. И отец выбрал. Но всё это Анастасия узнала уже потом, когда ухаживала за бабушкой.
   Той страшной весной они, еще семьёй, поехали на дачу. Машину занесло на мокрой дороге, и они перевернулись. Отец и Анастасия не пострадали. Больше всего досталось сидевшим на заднем сидении бабушке и Лильке. Бабушка повредила позвоночник, и её парализовало, а Лилька получила сильное сотрясение мозга. За все время, пока семилетняя Анастасия металась по двум больницам, дежуря то у постели бабушки, то, кормя с ложечки лежавшую пластом мать, отец ни разу не пришел к ним. Однажды, вернувшись из больницы, Анастасия не смогла попасть домой. Девочку потрясла тогда не столько беда с любимыми женщинами, а то, что отец, пока они лежали в больнице, перевез их вещи в бабушкину квартиру, поменяв в старой замки. И еще - он оформил развод. Он ни разу не поговорил, ни с ней, ни с Лилькой. Он просто вычеркнул их из своей жизни.
   Бабушка пролежала два года и умерла, когда Анастасии исполнилось девять лет. За день до смерти она подозвала Анастасию и сказала ей:
   - Девочка моя, я скоро уйду. Вы останетесь одни, и тебе придётся стать старшей в семье. Прости меня, внученька, я не смогла воспитать Лильку сильной. Зато у тебя мой характер и ты справишься.
   После аварии у Лильки часто и сильно болела голова. Молодой еще женщине дали инвалидность, и после смерти бабушки им было очень трудно. Анастасия была еще очень мала и не всегда справлялась со всеми делами, но она быстро научилась ходить по магазинам, выискивая продукты подешевле, спорить с врачами в поликлиниках, готовить, убирать, тратить деньги, которых катастрофически не хватало. Она еще и училась на 'отлично' в обеих школах. Именно её отличная учеба и помогла им выбраться из финансовой дыры. За участие в какой-то олимпиаде Анастасия получила приз - компьютер с принтером. И еще - выход в Интернет на целый год.
   Именно компьютер и помог Лильке найти смысл в жизни. У неё оказался настоящий талант выискивать и находить нужную информацию, оформлять найденное в умные статьи и доклады. Лилька нашла работу в каком-то рекламном агентстве и стала зарабатывать, не выходя из дома. А потом она научилась рисовать с помощью компьютерных программ, как-то легко, играючи, выучила английский язык, и попробовала оформлять сайты. Её работы стали пользоваться таким спросом, что из далекой Англии однажды приехал толстенький джентльмен, господин Вильямс, и заключил с Лилькой контракт. Наконец-то в их маленькой семье появились деньги, и Анастасия смогла отремонтировать квартиру и купить матери профессиональную технику, дорогие лекарства и удобную одежду.
   После аварии Лилька почти не выходила из дома. Приступ нестерпимой головной боли, от которой женщина теряла сознание, мог застигнуть её в любой момент в любом месте. Поэтому она выбиралась на улицу только в сопровождении дочери и только по неотложным причинам. Удивительно, но приступы случались только на улице или в поликлинике, а вот дома - никогда.
   Так они и жили последний год. Про бывшего мужа Лилька ни когда не говорила с дочерью. Они вообще о нём не вспоминали, как будто его никогда и не было в их жизни, только иногда, по ночам, Настя слышала, как плачет во сне Лилька и зовёт мужа. И вот сегодня он возник. Девочка вспоминала, как он старался заглянуть её в глаза, как пытался взять за руку. Он то что-то спрашивал, то начинал рассказывать о своей жизни, был суетлив и неприятен. Анастасия молчала, не отвечая на его вопросы, она просто стояла и спокойно смотрела на него своими темными глазищами. От этого равнодушного взгляда взрослому мужчине было не по себе. Рассердившись на равнодушие дочери и на собственную растерянность, он, вдруг, начал обвинять Лильку и Таисию Андреевну в каких-то грехах и проступках. И тут, по-прежнему молчавшая Анастасия, развернулась и ушла.
   И вот теперь девочка думала - стоит ли рассказывать матери об этой встрече? Ведь непонятно, зачем приходил бывший муж и отец, что ему понадобилось? Стало стыдно? Она вдруг услышала стон и всхлипы из комнаты Лильки. Настя быстро метнулась к матери - Лилька стонала во сне, её щеки были мокрыми. Девочка осторожно забралась в постель и, обняв худенькие плечи матери, стала гладить её по голове. Лилька, согревшись, всхлипнула в последний раз, расслабилась и задышала ровно. В темноте комнаты помигивал огонек монитора, тихо жужжал компьютер. Анастасия, лежа рядом с матерью, решила ни чего не рассказывать.
   Через два часа в большой комнате прозвенел будильник. Анастасия услышала его сквозь сон, но ей было так тепло и уютно в постели, что девочка не проснулась. Зато проснулась Лилька. Она, опершись рукой на подушку, смотрела на спящую дочь и чувствовала себя счастливой. Рядом с ней спала её девочка, такая умная, такая храбрая и сильная, такая родная и взрослая. Лилька откинулась на спину, улыбнулась и снова уснула.
   Утреннее солнышко, заглянув между штор, осветило небольшую комнату, в которой, крепко обнявшись, спали две улыбающиеся женщины - Лилька и её дочь Анастасия. Они были так красивы во сне и спали так крепко, что оно решило их не будить.
  
  Нежданный подарок
  
   По центральной аллее маленького городского парка почти бегут двое. Она - невысокая, пухленькая, с обиженным и капризным личиком, одетая в длинную куртку. Он - высокий, что называется стильный, с хорошей стрижкой, в длинном дорогом пальто.
   - Правильно говорит твоя мама - ты стал бесчувственным и равнодушным! Тебе плевать на всё и всех - на родителей на меня на дом. На всё! Только работа! Тебя интересует только твоя идиотская работа - что там, в офисе, как работают твои чертовы компьютеры, сколько программ написал твой Захаренко, сколько вы получите денег...- она говорит плачущим голосом, даже слегка подвывая на концах фраз.
   - Ты преувеличиваешь, Таня, - он спокоен и только легкое раздражение слышится в его голосе. - Это не равнодушие. Как вы не понимаете - моя работа это достаток, наш с тобой и моих родителей. Я должен...
   - Почему ты должен только на работе? - прерывает его Таня, - Сережа, ты не пришел на юбилей своего отца! Не задержался, не опоздал, нет, ты не пришел вообще! И даже не позвонил! А наша годовщина? Вчера было пять лет, а ты даже не вспомнил!
   Молодой человек досадливо поморщился - действительно, с отцом вышло нехорошо. Но ведь потом, на следующий день он всё объяснил - приехал представитель от англичан, с хорошим контрактом, упустить такой случай - дурость и глупость. Как они не понимают? А про годовщину свадьбы, он действительно забыл. Замотался, закрутился и забыл.
   Сергей покосился на жену и сбавил шаг. Теперь она шла молча, обиженно поджав губы и глядя себе под ноги. Место для прогулки они выбрали неудачно, старый парк выстыл за холодные ночи ноября, мокрые голые деревья напоминали почерневшие скелеты. На фоне мокрой пожухлой травы газонов, грязного асфальта дорожек, яркие лавочки выглядели дико и нелепо.
   Когда они проходили мимо одной такой лавки, ярко-желтой, облепленной темными листьями, из-под неё раздался стон. Оба застыли. Таня испуганно взглянула на мужа. Сергей подошел к лавочке поближе и заглянул под неё. У толстой, железной ножки лавки, на куске брошенного пакета дрожал маленький комочек. Мужчина осторожно сгреб его в ладонь и вытащил на свет. На руке лежал щенок - маленький, мокрый, не понятной расцветки и породы. Тельце его била крупная дрожь. Звереныш замерз настолько, что не мог уже даже скулить - только стонать. Его мутноватые глазки, еще полуприкрытые плёнкой, непонимающе и жалобно смотрели на людей.
   Сергей отвел руку в сторону. Увидев этот жест, Тане захотелось завопить и затопать ногами, настолько обидным и недостойным её Сергея показалась эта брезгливость. Она чуть не заревела в голос. А Сергей другой рукой стянул с шеи супердорогой белый шарф и закутал собаченыша.
   - Тут неподалеку ветлечебница, - проговорил он тем самым, уже подзабытым ею голосом, - Бежим!
   Таня судорожно всхлипнула и, ухватившись за руку мужа, побежала рядом с ним.
  
   После того как его помыли, высушили и покормили, щенок оказался рыжим и длинноухим, с нежным розовым пузиком и забавным пятнышком-сердечком на носу.
   - Недели одна-две, - говорила врачиха, разглядывая сонного щенка, - практически здоров, ну если немного простужен и голоден. Что делать будем? - она строго поглядела на молодую пару. - Оставите у нас?
   - Нет! - в один голос заявили оба и засмеялись. - Он будет нашим зверем!
   А сонный 'зверь' смотрел на улыбающиеся и лица, чувствовал теплые нежные руки, трогающие его за нос, уши и лапки и был счастлив.
  
  
  
  История московского двора
  
   Большой двор, образованный тремя длинными домами в двенадцать этажей. Во дворе стоит окруженный забором детский сад и много места, занятого утоптанным полем, по которому мальчишки гоняют мяч, детскими площадками с качелями и горками. Настоящее приволье городской ребятне и их родителям. На краю футбольного поля площадка, ограниченная аккуратно постриженными кустами - там гуляют собачники со своими питомцами. Расщедрившиеся власти проложили асфальтовые дорожки, разбили клумбы и поставили удобные скамейки и, к гордости всех жильцов, поставили беседку с фонтанчиком. А год назад во дворе установили фонари и теперь всем можно гулять даже вечером. Не обидели и пенсионеров: у каждого подъезда стоят длинные и широкие лавочки, установлены цветники из металлических палочек и кругов. Двор получился на загляденье и на зависть всему микрорайону. Первое время жильцы и особенно молодежь, не привыкшая к комфорту и порядку, систематически ломали лавочки и качели, выкапывали цветы из клумб, били фонари. Но к хорошему привыкаешь быстро, и постепенно ломать и крушить перестали. Более того, призывы поработать во дворе в субботник не оставались без ответа - во двор выходили люди, копали, сажали, чистили и выгребали мусор. Даже бесконечные молодёжные компании, любящие ломать и мусорить, как-то перевелись. Или перевоспитались? В общем, во дворе перестали бить фонари, бросать в фонтан бутылки, да и остальной мусор по большей части оказывался в урнах, а не на газонах.
   Во дворе всегда людно. Мамаши с мелкими детишками кучкуются у песочниц и горок, ребятня постарше резвиться на поле и роликодроме, устроенном на одном из субботников. Тинэйджеры с упоением разрисовывают стены гаражей из своих баллончиков - на это есть разрешение от хозяев металлических коробок. В беседке бренчат на гитаре и у каждого подъезда заседают бабушки и их малочисленные ровесники.
   Время обеда. Из окон то и дело доносятся крики родителей, обращенные к чадам, с требованием явиться домой. Вот и Светлана, приготовив обед, прокричала в окно дочери вечное мамино: - Обедать!
   Через несколько минуть раздалось 'пик-пик-пик' домофона и в подъезде затопали. Светлана с дочерью Ольгой живут на первом этаже и лифт им без надобности. В дверь позвонили и Светлана, поставив тарелку с супом на стол, пошла открывать. За дверью кроме дочери она обнаружила еще двух ребятишек. Шестилетняя дочь, строго сдвинув светлые бровки, представила своих спутников:
   - Мам, это мои новые длузья. - Лёлька не выговаривает букву 'Р', у неё по определению врача-логопеда короткая уздечка и бедному ребёнку вот-вот предстоит подрезать эту самую уздечку. Оглядев чадо, Светлана замечает синяк на скуле, растрепанные волосы и длинную царапину на плече.
   - Проходите! Мойте руки и марш за стол. - Двоих ребятишек, брата с сестрой, Светлана узнала сразу, еще бы, весь двор уже полгода живо обсуждает трагедию этих детей. Некоторые жильцы дома принимали активное участие в произошедшем, кто свидетелем, кто понятым. Дело в том, что папаша ребятишек, внешне очень приличный и вежливый дядька, оказался настоящим маньяком и монстром. Он каждый день избивал свою тихую и молчаливую жену, причем перед экзекуцией заклеивал ей рот скотчем и привязывал к стулу. Пока старший сын был дома, он остерегался действовать открыто, но Артёма забрали в армию, и тогда-то папаша развернулся. О том, что происходит в этой семье, никто не знал. Почему бедная женщина молчала? Почему ни разу не попросила помощи? Теперь уже не узнать. Садист совершил две ошибки - он слишком сильно в последний раз избил жену и заставил смотреть на это сыновей. Всего в семье было четверо детей - трое сыновей: Артём, Олег и Антон, и дочь Соня. Олег, посмотрев, как отец издевается над матерью, в отличие от Антошки не плакал. Мальчик схватил нож, который отец только что втыкал в ноги матери и молча зарезал отца. Перепуганный Антошка сообразил вызвать милицию. Обалдевшие менты увидели кухню, на которой в луже крови лежал мужчина, сидела привязанная к стулу мертвая женщина и на полу, в углу, раскачивался десятилетний мальчишка с пустыми глазами. Родителей увезли в морг, Олега в больницу, а младших пригрели соседи. Спустя неделю вернулся Артём. Он похоронил мать, об отце даже не спросил. Олег находился в больнице, мальчик сошел с ума, причем врачи сказали что навсегда. Соцработники, жеманные ухоженные дамы, требовали от юноши поместить младших в интернат, но все их усилия разбились о железобетонное упорство Артёма. Он не отдал брата и сестру, устроился на работу, причем в трёх местах сразу и как мог, заботился о Сонечке и Антошке.
   Прошло почти четыре месяца. Сегодня брат с сестрой впервые вышли во двор. Светлана, поглядывая в окно за дочерью, увидела, как Лёлька подлетела к Сонечке. Дочь умела легко и быстро знакомиться с новыми людьми, вовлекать их в свои игры и развлечения. Поэтому Светлана и не удивилась, увидев, что Сонечка, неумело улыбаясь, раскачивается с Лелькой на качелях, а Антошка крутит Лёлькин же обруч. Потом у Светланы закипело на плите, и она отвлеклась от наблюдений. И вот теперь дочь явилась с синяком и новыми 'длузьями'. Поставив на стол еще две тарелки, Светлана решила дождаться - дочь всегда рассказывала обо всем, что с ней происходило.
   Подталкиваемые в спины крепкими Лёлькиными руками на пороге кухни возникли стесняющиеся ребятишки. Им хватило даже короткого знакомства с Лёлькой, что бы понять - с ней спорить бесполезно. Светлана усадила всех за стол и сказала:
   - Давайте обедать.
   Через несколько минут она поймала себя на том, что не ест, а смотрит на то, с какой голодной жадностью едят Антошка и Сонечка. Глянув на дочь, Светлана увидела, что и Лёлька смотрит на гостей с ужасом и состраданием. А Антошка и Сонечка быстро хлебали суп, заедая каждую ложку хлебом, и ничего не замечали. Светлана разложила по тарелкам котлеты с картошкой и, убрав недоеденный дочерью суп, поставила их перед детьми. С котлетами гости расправились также быстро, как и с супом. К компоту Светлана поставила на стол печенье - через пару минут в вазочке сиротливо лежала половинка печенюшки да крошки.
   - А теперь мы пойдем играть, - Лёлька, быстро взяв себя в руки, потянула гостей в свою комнату. Там она быстро вывалила на ковер гору пушистых зверей и кукол, включила мультики, привычно пощелкав пультом телевизора, и широким жестом предложила всё это богатство гостям.
   Светлана курила у окна кухни, прислушиваясь к детским голосам в комнате дочери. Ей было мучительно стыдно и больно. Она не могла забыть, как ели брат с сестрой, вспоминала их чистенькие, но такие старые футболочки, неумело завязанные хвостики Сонечки и обросшего Антошку. Она с неловкостью смотрела на свою кухню с яркими шторками, чистой мебелью и вкусными запахами и вспоминала ТУ кухню, где были мёртвые взрослые и двое мальчишек - ревущий и трясущийся в ознобе Антошка и молчащий Олег с мертвыми глазами и ножом в руках. Конечно же, потом всё отмыли и убрали, но память то осталась! Артём, убегающий из дому в шесть утра и прибегающий в девять вечера, не мог, просто не успевал, приготовить младшим еды на весь день. 'Что они едят, когда брата нет дома? Китайскую лапшу? Макароны? Когда Артём успевает постирать и успевает ли? Почему тогда, сразу после беды, они еще помогали ему, но потом соседи все реже заходили в сиротскую квартиру, только справляясь у вечно спешащего Артема о делах, да и проходили мимо. Почему мы такие равнодушные?'.
   - Мамсик! - в кухне возникла Лёлька, - а они уснули. Тошка в кресле, а Соня прямо на полу!
   Светлана заглянула в детскую. Сонечка спала на ковре, обняв большую мягкую черепаху, её личико было спокойным и довольным. Антошка спал в кресле у телевизора, неудобно подогнув ногу, но и его мордашка была спокойной. Светлана осторожно вытянула ногу мальчика и уложила его поудобнее.
   Лёлька сидела на кухне, нахохлившись, задумчиво глядя перед собой грустными глазами.
   - Мам, а я с Клыськой подлалась, - тихо сообщила она, - эта вледина обозвала лебят нищими, а Соню бледной немочью. А что такое бледная немочь?
   Крыська, соседская девчонка, была действительно врединой. Эта девочка умудрялась обидеть всех, кто находился рядом с ней, причем обижать она умела. Ударить словцом по больному, оскорбить прозвищем, сломать чужую игрушку, ударить. Крыську не любили, Лёлька же дралась с ней систематически, за себя и за других.
   - А можно Соня и Тошка к нам плиходить будут? - дочь смотрела на Светлану строгими голубыми глазами, - и потом, мамсь, ты вчела целый пакет моих вещей наблала, ну то, что мне мало. Давай Соне отдадим, а то у неё все такое сталенькое. Я уже Сашке позвонила, он своей маме скажет и они Тошке вещей набелут.
   Светлана обняла Лёльку, уткнулась носом ей в макушку. От дочери пахло привычным, родным - молоком, шампунем, яблоком и еще чем-то.
   - А как они ели, - прошептала Лёлька, - мам, ты видела?
   Светлана молча, кивнула.
   - Мамсь, давай им поможем, а? Ну, нельзя же чтоб было так, - дочь помахала руками над столом, - ведь можно же что-то сделать?
   Светлана посмотрела на свою дочь. Семилетняя девочка с толстыми косичками, круглым лицом, с ямочкой на левой щечке, с ярко-голубыми глазами смотрела на мать с надеждой и ожиданием.
   - Давай, - согласилась Светлана, - только вот согласится ли Артем, что бы мы помогли, вот в чем вопрос.
   - Я сама с ним поговолю, - насупилась Лелька, - я ему скажу - плосить, да, стыдно. Но когда пледлагают помощь - отказываться тоже нельзя. И что нам стыдно не пледложить помощь, вот!
   Устами ребенка глаголет истина. 'Стыдно не предложить помощь - вот самое точное определение. Стыдно не сделать чью-то жизнь хоть немного теплее и веселее, особенно если у тебя есть для этого силы и возможности. Стыдно проходить мимо, неприлично. Недостойно! Вот молодец, ребёнок, нашла-таки нужные слова', - думала Светлана. Она стояла у окна и выглядывала Артёма. И когда юноша показался во дворе, окликнула его.
   - Артём, будь добр, зайди. Соня и Антон у нас. И нам очень надо с тобой поговорить!
   Светлана пошла отпирать дверь, заглянув по пути в детскую. Там стоял невообразимый шум, визг и смех. Еще бы - ведь в комнате упоенно играли трое детей.
  
  
  Опоздание
  
  
   Вечером восьмого до Гошки дозвонился Костян и подтвердил, что завтра все идут на шашлыки. Сбор был назначен у Гошкиного подъезда. Обговорив, что нужно нести лично ему, Гошка бросил трубку и обрадовано заскакал по квартире. Выход на природу они планировали давно, но всё как-то не складывалось: то у одного, то у другого члена их компании возникали трудности и проблемы. Да и то сказать - весна, экзамены на носу, у Гошки и Сереги - сессия и курсовые, у девчонок были свои заморочки, и выбраться все никак не удавалось. И вот завтра они идут, будет костер, шашлыки, гитара и прочие прелести пикника.
   Гошка выскочил из дома, с размаху бухнув дверью, и напоролся на бабок, сидящих на лавочке у соседнего подъезда. С этим 'сплетсоветом', как называли Гошка и его друзья пенсионерок, у них была давняя и взаимная неприязнь. Бабки вечно занимали удобную длинную лавку, сидели подолгу, обсуждая свои, никчемные с точки зрения ребят, проблемы и всех, кто проходил мимо. Их не устраивало все - курение ребят и их громкий смех, одежда и музыка, язык и 'общий уровень невоспитанности', по выражению Клары Семеновны, самой ядовитой из старух. Бабки зудели, ругались и, что самое неприятное, отлично зная родителей всех ребят, охотно и с удовольствием стучали им на отпрысков. Ребята в долгу не оставались - нарочно громко включали музыку в своих плеерах, курили напоказ, мусорили прямо на глазах у вредных старух, доводя тех до белого каления.
   Гошка проскочил мимо, ругнувшись про себя - ему предстояло купить в магазине три двухлитровые бутылки пива и пронести их домой на глазах у ненужных и вредных свидетелей. Возвращаясь назад, он с радостью увидел, что на лавке остались только две бабки, причем самые мирные. С одной из пенсионерок, Ириной Михайловной, он даже здоровался, если не было поблизости друзей. Три года назад она приходила к ним домой и делала ему, по просьбе Гошкиной матери, уколы. Он тогда покрылся противными прыщами, причем весь - и лицо, и спина, даже на животе и бедрах пламенели и зудели красные бугорки. Ему тогда прописали колоть витамины и какое-то лекарство. Ирина Михайловна, сполоснув руки и наполнив шприц, строгим голосом велела Гошке повернуться к ней спиной. Гошка уколов не боялся, но, как всякий нормальный человек, боли остерегался, тем более что медсестра из поликлиники делала уколы очень больно.
   А тут ему слегка сдернули вниз штаны, обнажив только верх ягодицы, и слегка шлепнули по ней.
   - Ну, и долго ты еще стоять будешь? - насмешливо спросила его старуха, - всё уже, натягивай штаны обратно!
   Ирина Михайловна делала уколы так, что почувствовать их было почти невозможно, по крайней мере, сам Гошка отчетливо ощутил укол только на десятый раз. Потом отцу понадобились внутривенные вливания, и мать снова позвала старую медсестру. Отец тогда говорил с уважением: 'Профессионал! Высокий класс!' и Гошка с ним соглашался.
   Вторая из старух, Вера Сергеевна с третьего этажа, была почти глухой и потому выходки ребят с громкой музыкой и воплями её трогали мало, а посему она и не цеплялась к ним.
   Девятого мая, в девять ноль-ноль, Гошка и другие ребята нетерпеливо толкались у подъезда, поджидая опаздывающих девчонок. Те, как всегда, задерживались.
   Гошка сидел на лавочке, стоящей на высоком крыльце пятого подъезда и, греясь на солнышке, оглядывал окрестности. Три двенадцатиэтажных дома ограничивали большой двор, засаженный цветами, детские площадки сверкали свежей краской, на роликодроме был слышен стук скейтбордов и крики мальчишек.
   Сверкнув стеклом, открылась дверь углового подъезда, и Гошка увидел, как из него выползают члены 'сплетсовета'. Он только собрался пошутить по их поводу, но, присмотревшись к старухам, промолчал. Его остановил невообразимо торжественный вид старшей из бабок, Клары Семеновны. Сколько ей лет, точно не знал никто. 'Где-то за восемьдесят', - говорила мать Гошки. Клара Семеновна, невысокая, сухонькая бабка с выкрашенными в рыжий цвет волосами, с вечной нелепой шляпкой на макушке, сегодня была одета в темно-синий пиджак, на котором было прикреплено множество орденов и медалей. Оторопевший Серега прошептал: 'Ну не фига ж себе!', и вытаращил глаза - поверх всех наград гордо посверкивала золотая звездочка. 'Герой Советского Союза', - пробормотал Гошка. Друзья переглянулись. Но на этом открытия не закончились. Рассматривая усевшихся старушек, ребята увидели - на груди каждой из них были награды, их было много. Ребята издалека не могли рассмотреть и узнать все, но не увидеть полный комплект ордена Славы на груди глухой Веры Сергеевны и трех орденов Красной звезды на кофте Ирины Михайловны было невозможно.
   Гошка впервые за все время присмотрелся к старухам повнимательнее. Он увидел тяжелую походку опирающейся на два костыля Ирины Михайловны, то, как медленно и осторожно садится на лавочку бабка Таня с седьмого этажа, как болезненно морщится, задев себя по ноге собственным костылем, старая Клара. 'Они очень старые и больные. И наверно очень устали за свою жизнь, ведь в ней было столько разного. Надо же, а ведь никто не знал, что Клара - Герой. Да и у остальных - вон какие иконостасы на груди', - думал Гошка. Ему вдруг стало нестерпимо стыдно, за недавнюю выходку, когда, обидевшись на старух, они включили тяжелый рок в квартире Сереги, выставив динамики на подоконник. Да, в тот вечер бабки сбежали с лавочки быстро, и обрадованные ребята заняли её. 'Мы весь вечер ржали, вспоминая, как вытурили старух. Дураки! Боже, какие мы дураки!', - Гошка искоса глянул на друзей и понял - они сейчас думают о том же. И им тоже стыдно.
   Тут из арки выскочили Олька и Иришка. На плечах девчонок болтались рюкзаки, а в руках они несли цветы. Девчата, помахав друзьям, подошли к старухам.
   - Мы поздравляем вас с Днем Победы, - звонко произнесла Иришка. Она быстро раздала старухам гвоздики и, оглянувшись на ребят, добавила, - вы нас извините, пожалуйста!
   Уже в лесу, у костра, Иришка рассказала:
   - Мне моя мама рассказала про Клару, Ирину и остальных. Откуда она про них узнала - понятия не имею, но только, - Ирочка поморщилась, - когда я вчера матери на бабок пожаловалась она мне все и вывалила - про то, что Вера Сергеевна еще девчонкой партизанила, потом в плен попала и её расстреливали. Про Ирину Михайловну, которая с семнадцати лет на фронте была, раненых вытаскивала, потом в госпитале работала, потом в институте училась и в Афгане была. Она, между прочим, майор медицинской службы! А я-то думала, что она просто медсестра. А Клара летчицей была. И так мне плохо стало, когда я все это слушала!
   - А что же раньше, ну, в прошлом году, мы ничего такого не видели? - спросил Серега, и сам ответил на собственный вопрос, - маленькие еще были, наверно.
   - Да они еще в прошлом году разъезжались на встречи, - Иришка крутила в руках недоеденный шашлык, - а в этом году, мама говорила, что из полка Клары никого не осталось, а остальные настолько плохо себя чувствуют, что уже никуда поехать не смогли.
   Ребята возвращались рано, как-то не задалось веселье в лесу. У подъезда уже никого не было, только из окон на первом этаже, где жила Ирина Михайловна, доносилось пение. Пели старухи. Ребята прислушались:
  'Горит свечи огарочек,
  Гремит недальний бой,
  Налей, дружок, по чарочке,
  По нашей фронтовой..' - выводил чистый голос. Гошка с удивлением узнал голос Веры Сергеевны. 'Надо же, глухая, а как поёт' - подумал он. Друзья быстро распрощались и разошлись по домам.
   Одиннадцатого мая, в семь вечера в квартиру позвонили. Мать Гошки открыла дверь и спустя некоторое время парень, занимавшийся в своей комнате, услышал невнятные возгласы и разговор из коридора. Когда заинтересовавшийся Гошка вышел в кухню, первое что он увидел - на столе стояла старая тарелка со сложенным уголком желтым блином, парой конфет и маленькой стопкой, накрытой кусочком черного хлеба.
   - Гош, - всхлипнула мать, - Клара Семеновна умерла. И Вера Сергеевна.
   - Когда? - растерянно спросил Гошка.
   Соседка, принесшая нехитрое поминание ответила:
   - Девятого. Клара пришла с праздника и, не раздеваясь, прилегла. Так её и нашли утром - одетую, со всеми орденами, - женщина всхлипнула. - А Верочка - ночью, во сне. Сегодня мы их и похоронили.
   Мать, быстро вытирая слезы, отломила кусочек блина и, морщась, стала жевать. Отец сгреб с тарелки конфеты и протянул их Гошке. Тот взял и стал внимательно разглядывать фантики, а в голове крутилась мысль: 'Не успел, не успел!'
   - Чего ты не успел? - спросил отец. Оказывается, Гошка проговорил эти слова вслух.
   А парень и сам не мог понять - чего же он не успел? Извинится перед старухами? Поздравить? Поблагодарить? Он пытался понять: почему ему так мучительно стыдно и так хочется плакать. А в ушах звучал чистый голос глухой Веры Сергеевны:
  'Налей, дружок по чарочке,
  По нашей фронтовой,
  Не тратя время попусту,
  Поговорим с тобой!'
  
  
  Из рассказов приятельницы
  
  
   Моя приятельница Ангелина очень любит поговорить. Не скажу, что она болтушка, просто бедной женщине приходится весь день молчать. Работа у неё такая. А работает Ангелина в архиве, где день-деньской сидит за компьютером и просматривает старые документы. Отдел, в котором она сидит находиться в подвале, далеко от остальных помещении, поговорит там не с кем. Вот поэтому все, что накапливается у приятельницы за неделю, она с удовольствием выкладывает мне. Вот несколько историй, рассказанных Ангелиной за вечерним чаем.
  
   Есть у меня хороший друг, Митя. Дяденька молодой - двадцать восемь лет, рост за два метра, габариты - одностворчатый шкаф с антресолью. Не толстый, а большой, размер ноги - сорок девятый! Любимой и смыслом жизни на тот год была у него машина, BMW, серого цвета, по имени Мышь. Холил и лелеял Митя машину пуще всех дам, а их в его жизни было не мало. Но случился казус - Мышь сломалась!!! Трагедия, болезнь любимой! А тут я с просьбой отвести меня по делу. Отказать истинный мужчина даме не смог и, через силу, сел за руль папиного автомобиля. А тот была тоже иномарка - 'Запорожец', древний, ушастый и такого странного цвета, ну точно лошадь Д,Артаньяна.
   Едем мы в энтом авто, я от удивления дар речи потеряла - переднего кресла, водительского, нет! Митя сидит на заднем, я на переднем пассажирском обалдеваю от странности происходящего. Потом понимаю - мой друг по другому в папин автомобиль попросту не поместился бы. Едем. Сворачиваем на Чистые пруды, рядом пристраивается шикарная иномарка, блестящая, гламурная такая. В ней мальчики, из богатеньких. Смотрят на нас и ржут. Не смеются, а ржут до потери пульса, и... теряют управление. Чиркают боком своей шикарной тачки о задрипанный бок "Запорожца". Обгоняют нас и прижимают к тротуару. Митя спокойно сидит, мальчики, все четверо, подходят и начинают вещать - мол, ты....такой и ты... нас... да мы ...тебя и твою... Митя послушал и велит мне выйти. Я выхожу, обхожу машину и вижу: у 'Запора' открывается дверь, задев по колену в коллекционных джинсах. Потом на дорогу ступает нога, в огромнейшей кроссовке, затем медленно, по-другому ему было просто трудно, постепенно из машины начинает возникать огромный мужчина. Гламурыши смотрели на эту картину заворожено, как кролики на удава. Наконец процесс вылезания завершился! Перед мальчиками стоял, потягиваясь и постанывая от возможности выпрямиться, Митя. Он внимательно, сверху вниз, поглядел на обидчиков, молчавших от обалдения, заметил в руке одного брелок с ключами от их машины. Вежливо протянув огромную ручищу, приятель взял ключи, повертел и... зашвырнул в пруд. Затем скомандовал мне: "В машину", и начал залезать обратно. Процесс упаковки выглядел еще более занимательным - Митя как-будто натягивал автомобиль на себя, как надевают тесную одежду. Когда мы тронулись, я оглянулась. Бедные богатейчики стояли, молча, в прострации глядя нам в след, и не шевелились. "И кто только не ездит по улицам города-героя Москвы!" - грустно проговорил мой приятель, и тут прорвало меня. Так я не смеялась давно! Со стонами, всхлипами и слезами! Картинку с четырьмя обалдевшими личностями я буду помнить всю жизнь!
  
   С этим же приятелем Митей однажды произошла история такая: возвращались мы с одной вечеринки часа в 2 ночи. Поскольку сборище предполагало винопитие, Митя был без своей любимой Мыши. Вышли, стоим компанией на остановке, ловим машины и разъезжаемся. Когда нас осталось двое, я и Митя, мирно сидящие на лавочке, подвалила на остановку группка подросшего поколения - деточки лет по пятнадцать-семнадцать, подпитые и потому смелые и агрессивные. Увидев нас, пристали на предмет закурить. Митя, в отличие от меня не курит, а я всю жизнь курю "Яву" в мягкой упаковке. Сигареты не дамские, не престижные и потому молодёжи не понравились. И начали они хамить, сначала устно, а после пожелания идти своей дорогой и не портить честным людям настроения, ребятки решили перейти к мордобою. Их было четверо мужеска полу, плюс четыре особи дамского. Мальчишки подскочили к Мите и потребовали встать и получить по морде. Ну, Митенька и встал. Один мальчик, самый наглый и, по-видимому, самый спортивный, стал прыгать вокруг моего приятеля, выкрикивая "Йях!" и махая ногами, пытаясь попасть по лицу. Но не доставал! И от этого злился еще больше. Остальные, углядев габариты противника, оказались умнее и просто отошли в сторону понаблюдать за развитием событий. Картинка была презабавнейшая - стоит рядом с остановкой дядя Степа с габаритами Шварцнегера, пьяненько улыбается, а вокруг скачет мальчишка и дрыгает ногами. Наконец фулюгану повезло - он попал по локтю Мите. И попал по крупному, приятелю было больно, и он слегка рассердился. Поймал мальчика в очередном прыжке, прямо за ногу, приподнял дрыгающегося юнца вверх ногами, потряс слегка и отшвырнул. Думал, что легонечко это сделал, но забыл про силушку свою... Тот улетел метра на четыре и опять попал. Но уже в лужу. Тут в дело вступили остальные - навалились скопом. Барахтаются в районе груди, машут кулаками, а до лица не достают! И еще больше от этого злятся. Мите опять надоело - поймал одного за куртку, приблизил к себе и дал щелбана. Звук был звонкий, услышали все, а потом и увидели - на лбу пострадавшего начала расти шишка, прямо на глазах, хорошая такая гуля. Когда глазки у одаренного пришли в норму, то есть разбежались из кучки по местам, он заплакал. Да так громко и жалобно, что все застыли. "Я не хотел! Да не реви ты!", - приговаривал Митя, потом прижал к себе пострадавшего, ласково так, но опять забыл про свою силу. Мальчик обмяк и сполз на асфальт. Все замерли. Девчонки, увидев двух своих кавалеров, лежащих одного в луже, другого на тротуаре, завыли в голос. Остальные мальчики принялись оказывать помощь друзьям. А пьяненький Митя, виновато улыбаясь, всё порывался помочь, но от него все шарахались. Тут подвернулось такси, я запихнула Митеньку в него и мы уехали. И он всю дорогу порывался вылезти и вернуться. "А вдруг деткам нужна помощь?", - горестно приговаривал он, - "А мы уехали! Как можно!". Потом успокоился и затих. Утром, в полседьмого, он мне позвонил и сказал, что мы с ним поступили не правильно - побили детей и уехали! Кстати, он вспоминает об этом каждый раз, когда мы видимся, снова и снова испытывает стыд сильного человека, побившего более слабого. А то, что "слабых" было больше, что ребятки нарвались сами, его не интересует. "Ах, как я мог! Как мы могли?" - фраза, ставшая привычной при каждой нашей встрече, а я вспоминаю тот вечер, остановку, две мальчишеские тушки, девичий вой и виноватого большого мужчину.
  
   1944 год. Ошская область, закрытый городок Сулюкта. Там были шахты, добывали уголь - по тем временам стратегическое сырьё. В этом городке, при шахтоуправлении служила радисткой-телетайписткой молодая женщина Ольга. Солдатка, муж на фронте с июля 1941. Трое детей. А была она красавица необыкновенная - золотая коса в руку толщиной, ярко-зеленые глаза, кожа нежно-белая, какая бывает только у рыжих. Трое родов, конечно же, фигуру подпортили: бедра поплыли, живот наметился, НО! Грудь, рост, талия, брови вразлет, голос певучий, улыбка... Короче, оставшиеся мужики и пришедшие с фронта инвалиды, балдели и шалели при взгляде на неё. Но все помнили мужа Ольги, Михаила - летчика-радиста, охотника, мастера на все руки. И этими мастеровитыми руками умеющего таких плюх навешать, что только держись. А посему не охальничали. Да и сама Ольга могла и словом отбрить - только стой и обтекай на ветру, и рукой так треснуть - мало не покажется.
   Но вот приехал однажды в городок уполномоченный из Фрунзе - не то план выбивать, не то еще за какой надобностью. Мужик видный, фронтовик, при наградах и холостой! Углядел он Ольгу и, как говорится, запал на неё. И так ходит, и по-другому любезничает, и подарки подносить пытается. Но всё зря. Ольга ему уже при третьей встрече всё сказала: про детей, про мужа на фронте и добавила - себя блюду, честь свою не отдам, не уроню. Как у Пушкина - но я другому отдана и буду век ему верна. Не верит уполномоченный! Ну как же так? Он - видный мужик, фронтовик, орденоносец и так далее и тому подобное. И какая-то солдатка да не даёт? Быть такого не может! И решил домой к ней прийти вечерком, да попозже, дети спать будут, она побоится шуметь, ну и ... Пришел. А жила Ольга в коттеджах, еще немцами-военнопленными с первой мировой построенных. Один дом на две семьи, у каждой свой вход, один с одной стороны дома, другой - с другой. И вот подошел это наш герой к дому и видит: окно светится, а за занавеской тени, как будто кто-то пляшет. Он к окну, глянул в щель между шторок и видит - посреди комнаты Ольга пляшет, вполголоса напевает. У стены кровать, на ней трое ребятишек смотрят и смеются. Постоял да и ушел. На следующий вечер снова пришел - опять Ольга пляшет. И на третий раз всё тоже - пляшет, поёт, только дети уже не смеются.
   Наутро не выдержал и спросил при встрече прямо, мол, ты чего это каждый вечер концерты даёшь? Ольга ответила, что дело это только её и деток. А героям-фронтовикам не чего под чужими окнами взаполночь шарашиться, можно и по маковке получить. С тем и отбыл уполномоченный, в полном расстройстве и непонятках.
   А дело было в том, что младший сынишка Ольги, ножницами покромсал в лапшу продуктовые карточки, и это в начале месяца! Чем могла мать, тем и кормила троих детей. Что-то продала, что-то выменяла, но до конца месяца еще четыре дня было, а есть уже совершенно нечего. Подруга подбросила кило флотских макарон, их размачивали до состояния теста и пекли. Получались не то оладьи, не то галеты - но есть можно было. В килограмме было 46 штук макаронин. Ольга их и делила: на четыре дня, да на четверых, вот тем и кормила. А чтобы дети от голода не плакали, устраивала для них концерты - пела, плясала, стихи рассказывала, до тех пор, пока малыши не засыпали. А утром на работу. Старшая семилетняя дочь, большая уже, за хозяйку оставалась, и как могла малышей от голодных слёз днём берегла.
   Мама моя говорила, что вкуснее тех макарон она больше ничего не ела. А красивее своей матери, танцующей при свете керосинки, женщин в жизни не встречала.
  
   Новая история - грустная. Я сегодня была в больнице - навещала маму. На первом этаже корпуса гардероб для посетителей. У стойки стоит моложавая санитарка и громко сетует, обращаясь к гардеробщице:
  - В моём отделении одни бабки! Кошмар! Как всегда, перед Новым годом, родственнички сбагрили бабусек в больницу.
   Гардеробщица, бойкая старушенция лет семидесяти, с сочувствием говорит:
  - Да и куда им бедным податься то, а Нин? Дома пьянки-гулянки, а у нас всё чинно - праздничный ужин из того что энти родственники натащат, телевизор посмотрят, попоют да и спать.
   Поднявшись на пятый этаж, иду по коридору. Навстречу мне медленно передвигаются бабушки, разной степени сохранности, разного достатка. Но у всех встречных на лицах вопрос - кто ты? К кому? Зачем? Проведать или забрать? Мой бедный мамунчик, угодивший сюда лишь из-за непонятного упорства бригады скорой и моей высокой температуры, встречает меня почти таким же выражением лица. Я вижу почти с ужасом - она тоже поддалась! Неужели тоже поверила - я оставлю её здесь, в больнице на праздник? Потом посмотрела на меня, увидела в руках пакет со своими ботинками и просияла. Раздарив бабусям соки, мандарины и прочую провизию, я одела маму, и мы полтора часа сидели внизу, ожидая такси. Мама извинялась, говорила быстро-быстро, рассказывая про недолгих соседок по палате - одной семьдесят шесть, сын уезжает с семьёй в Финляндию, нанимать сиделку матери - дорого. Другая одинока, и сама попросилась в больницу на праздник. Третья ...
   Мама говорит, как будто оправдывается, за то что... За что? Я сидела ночью у компа, мои милые дамы - мама и дочь спят, а я всё пытаюсь понять - кто виноват? И виноват ли? Почему для многих понятие семья - это только молодые? А старшее поколение? Все эти бабуси и дедуси, сданные в больницу, как в камеру хранения? А может так и надо - вперёд, без оглядки на прошлое, всё старое - пыль и тлен? Над компом ребёнок повесил картину - мать с младенцем идёт сквозь шеренгу людей. Те, кто стоит на переднем крае - молодые, чем дальше вглубь изображения, тем старше и старее лица. Мать смотрит вперед, на зрителя, а младенец - назад, в прошлое. Мой ребёнок мудрый человечек. Своим рисунком она ответила мне на мои вопросы - без прошлого нет будущего. Ничего нет - ни веры, ни мудрости, ни доброты. Так она думает. Я с ней согласна.
  
   31 декабря, 23.30. Народ уже гуляет, веселится. В пустом автобусе грустный пьяный дяденька с облезлой елкой и полураздавленным тортом. У метро в автобус вваливается весёлая компания молодёжи. Поглядев на дяденьку, спрашивают:
   - Ты откуда и куда такой несчастный?
   Тот грустно отвечает:
   - А я потерялся... Ребяточки! У меня сын родился (грустно-грустно)... И дочка (так же)... И сынок... И дочка...
   Ребята ему:
   - Так это же хорошо! Двое! Да под Новый год! За это надо выпить!
   - Да нет, не двое! А двое сынков и двое дочек... Вот я и потерялся... Как я их называть то буду? Имена то только для двоих придумали! И в роддом не пустили - ёлку не взяли, торт тоже. Нет, вы представляете - четыре ребёнка, жена - а я один!!
   Утром 1-го мы его отправили в роддом с положенными продуктами и длинным списком имён, как мужских, так и женских.
  
   Было это семь лет назад, 11 января. Юное чадо в упоении разбирающее новогодний подарок: игрушку на составные части, одну из этих частей засунуло себе в нос. Само достать остренькую штучку не смогло, взвопило и бросилось к маме. Мама тоже не смогла извлечь колющую детальку, взяла ребеночка в охапку и вместе поехали в Русаковку. В приёмной очередь к дежурному травматологу - такие же испуганные мамы и папы с перепуганными и ревущими детками. Один засунул в ухо кусок гирлянды, стеклянной. Она там раздавилась, и осколки торчат из розового ушка. Другая умудрилась напихать в носик косточки от мандарина - ей не разрешили есть мандарин, дитё сделало это тайком, сжевала и мандарин и корочки. А косточки спрятала в собственный нос. У третьего на пальце пластмассовый елочный шар: пальчик в шарик влез, а вылезти не может. Замороченный доктор, молоденький парнишка с полубезумными глазами зовёт моё чадо в кабинет. Сашка, гордо задрав пострадавший носик, входит в кабинет, минута, другая - и вдруг из кабинета раздаётся вопль взрослого человека. Вслед за криком в приёмную вылетел доктор, у которого прямо из середины носа торчала остренькая деталька от игрушки. Доктор испуганно прижался к стене, мимо него гордо прошлёпала моя пятилетняя дочь. Проходя мимо доктора, она громко сказала:
  - Как-как вставила... А вот так! Больно - не больно... Ну, и как? Больно?
   Подошла ко мне и гордо приказала: "Домой!". А перед этим доктором мне до сего дня стыдно...
  
   В моей квартире не приживаются все особи мужского пола. И началось это еще до того, как я поселилась в этой квартире. Первыми жильцами в ней были молодожены. Нормальные ребята, молодые специалисты, поженившиеся сразу после института. Поскольку дом в те далёкие времена был ведомственным - принадлежал академии им. Жуковского, муж был военным инженером. Прожили они вместе в этой квартире недолго - у парня постоянно болела голова, мучили кашель и бессонница. Когда мужа перевели в далёкий гарнизон, куда-то под Улан-Удэ, более счастливого человека, по словам соседей, не было.
   Мы с мамой получили комнату в этой квартире в 1987 году. Вторая комната долго пустовала, и, наконец, подселили соседа. Красивенький парнишка, молоденький, вежливый и обходительный. Маме он понравился очень и начала она, бедная, планы всякие строить - дело, мол, молодое, то да сё.
   Наивная она у меня. Как медик про гомосексуалистов слышала, а живьём не видела: время было советское, за это дело статья уголовная полагалась, вот они и конспирировались. А я видела и поняла всё сразу. Жило это чудо природы в квартире не долго, нашло покровителя из райкомовских и получило отдельную квартиру. А нам на двоих досталась эта квартира.
   От радости и свободы мы завели кота. Наконец-то! Но кот прожил два месяца. Его, толстого, пушистого, сдёрнули прямо с подоконника, квартира-то на первом этаже! И украли, гады! Мы завели кошечку. Манюня прожила с нами двенадцать лет и умерла тихо, как умирают кошки. Мы снова завели кота - рыжего, красивого котёнка. Он вырос и когда ему должен был исполниться год, мы собрались его кастрировать. Я договорилась с врачом на 6 января. Пятого прихожу с работы - стоит мой рыжий Дон Педро в классической дамской кошачьей позе и мяучит!!! Я - хвать его и к врачу. Тот смотрел долго на зверушку, затем позвал коллег. Они смотрели, щупали и ржали! Мне сказали - гермофрадизм у кошачьих редкость, бывает раз в сколько-то миллионов раз. У моего кота - встретился! Был Дон Педро - стал Доньей!
   Следующей жертвой стал муж. Мой муж. Он смог продержаться в нашей квартире четыре с половиной года. И всё время у него всё было плохо - потерял работу, сложно сломал руку, болела голова и много другого всякого. И, не выдержав испытаний, сбежал.
   Последней каплей стало дерево, вернее растение. Мне коллеги подарили какой-то редкий тропический баобаб - толстое растение, с мясистыми и красивыми листьями. Было сказано - это мужское растение, оно не цветёт, и, слава Богу, потому что цветы пахнут гадостно. Цветок продержался полгода. Потом зацвел. Вонючие мелкие цветы провоняли весь подъезд. В ответ на мои претензии дарители поразились - этот баобаб жил у них восемь лет и был мужиком! То есть не цвел! А два года назад из квартиры ушли тараканы. Первыми - мужские особи. Я так думаю потому, что последняя дохлая особь, найденная мной, была женской!
  
   Сегодня пятница. Нужно зайти в магазин и купить что-нибудь к чаю, ведь завтра ко мне обязательно придет Ангелина. И я опять услышу очередную занимательную историю.
  
  
  
  
  
  О людях и тех, кто живёт рядом
  
  
   Люди переехали на новую квартиру и бросили на старой беременную кошку. Та окотилась четырьмя детёнышками. Добрые люди поселили её с котятами под балконом первого этажа, в хорошей пластмассовой коробке-домике, подкармливали. Одна дама собиралась забрать в ближайшие выходные семейку на дачу. Но мимо дома прошла стая бродячих собак. Кошку, защищавшую потомство съели, трёх котят тоже, а один, самый крупный, отбивался от псин так, как это делают все кошки: шипел, щелкал и плевался, махал лапишками с когтишками. Собаки то ли обалдели от такого хамства, то ли были уже сыты, то ли в добром настроении после удачной охоты... Короче, последнего не тронули, ушли. А у этого храбреца, на момент трагедии, открылся пока только один глаз. Старик, под балконом которого стоял домик, и всё это произошло, плохо ходит. Он смог только кричать на собак, бросать в них предметы с балкона и всё. Он взял котёнка к себе. Сейчас в доме живут два Андрея Петровича - старик и кот. Кот решил, что Андрей Петрович это его имя, а человек, с которым он живёт - его подзащитный. Не старик его спас, а он спасает и защищает человека. Проходя мимо их окна, я каждый раз вижу - старого, когда-то одинокого седого старика и кота, пепельно-серого, мордатого и очень строгого. Мы вежливо раскланиваемся каждый раз, и элегантнее всего поклон получается у кота.
  
   Рыжий котишка-подросток, дитя большого города, видевший улицу только в окно, был вывезен хозяйкой на дачу. Из машины зверика вынесли, поставили на землю и ушли в дом, полагая, что котишка пойдёт за хозяевами. Бедная зверушка! Столько запахов, столько новых ощущений! Нет, на машине он ездил и раньше - в ветлечебницу, в магазин. А вот теперь - под ногами что-то зелёное, пахучее и шевелится! Мимо что-то пролетело-прожужжало! А звуки! А запахи! Обалдевший кот, от обилия новых впечатлений сел на попу, обернулся хвостом, поднял зажмурившуюся морду к небу и завыл! Именно так можно было назвать этот звук. Перепуганная хозяйка подхватила животинку на руки, а тот продолжал выть - низкий мяв с переливами нёсся над двором. Потом кот замолчал и потерял сознание. Кошачий обморок длился недолго. Потом кот привык к даче, с годами даже полюбил ездить туда. Но он больше не "говорит"! Уже столько лет от кота ни разу не слышали ни одного мява, только горловое мурлыканье. Врач сказал - всё может быть...
  
   На подмосковной даче, весной, привычная картина - грядки, согнувшаяся над ними в известной позе молодая дачница. На ней синяя футболка. На согнутой спине пристроился котишка. Лежит, жмурится на солнышке, греется. Тут дачницу кто-то окликнул. Она, забыв про котёнка на спине, быстро выпрямилась. А котёнок, неожиданно начав съезжать с такой удобной лежанки, выпустил когтишки на всех четырёх лапках...
   Вопль хозяйки, получившей незаказанный сеанс иглотерапии, прыжок обиженного кота - и снова тишина подмосковной дачи майским днем...
  
  
   Мужчина ранним утром долго глядит в холодильник на предмет - чего бы съесть? Рядом, на полу сидит здоровый полосатый кот, с не меньшим интересом смотрит в тот же холодильник, и с той же целью. Телефонный звонок отвлекает мужчину, прикрыв, но, не закрыв дверцу холодильника, он идёт в комнату к телефону. Звонят с работы, надо срочно куда-то ехать, он быстро одевается, заскочив на кухню, видит незакрытую дверцу холодильника. Подходит и закрывает. После чего улетает на работу.
   Часа через два из магазина приходит жена. Спокойно, не торопясь ставит сумки, раздевается, проходит на кухню и слышит странные звуки. Оглядывая кухню, понимает - звуки несутся из холодильника. Открывает его и видит: на средней полке, сверкая глазами, распушившись в огромный комок, сидит и сипит кот! Вылез, обиженный и простуженный. Не глядя на хозяйку, демонстрируя огромную степень оскорблённости, удалился в комнату и с трудом залез под диван. Сидел там несколько дней, не вылезая. Пришлось хозяину ехать на рынок за парной телячьей печенкой. Только это лакомство и заставило кота вылезти и простить неразумных хозяев.
  
   Вдоль забора, огораживающего детский сад, плотная стена кустарников. Сейчас, в марте, ветки голые, стволы грязно-серые, неприглядные. Крайний куст весь усыпан воробьями. На каждой веточке, на всех изгибах стволов, сидят воробьи. И галдят. Вопрос, который они обсуждают, явно важный и очень конфликтный. Потому что чирикают ВСЕ воробьи, громко, перебивая друг друга, перескакивая с ветки на ветку. Шум стоит изрядный и очень весенний. Да, да, именно весной тянет от этой картины всемосковского, не меньше, съезда воробьёв. Внизу, внимательно наблюдают за этим птичьим безобразием два дворовых кота. Звери худые, грязноватые и на мордах обоих написано: "Кот!!!" Они смотрят на птиц и видно: их интерес отнюдь не гастрономический. Они следят за птицами с таким видом, словно им-то понятно, почему воробьи сюда прилетели, что они обсуждают и зачем. Проходящий мимо человек говорит: "Съезд воробьиной партии и наблюдатели от ПАСЕ". Очень похоже.
  
   За стеклом витрины магазина, на солнышке лежит Кошечка. Утонченная, ухоженная, холеная. Томно прикрыв глазки, киса отдыхает, демонстрируя себя миру. С улицы за ней наблюдает ворона. Птица устроилась на урне для мусора и внимательно разглядывает кошку. Оглядывает, поворачивая голову туда-сюда, привстаёт и смотрит сверху. Затем нагибается и смотрит сбоку. Так происходит минут пятнадцать. Понятно, что и киса видит ворону. В конце концов, ворона поняв что-то, громко произносит "Кар-р-р!" с интонацией мол, б....ь первостатейная, и улетает. Обиженная киса тоже удаляется вглубь витрины...
  
   В связи с бешеной дороговизной помещений, в Москве можно встретить удивительное соседство: в одном здании и, чаще всего, под одной вывеской, соседствуют продуктовый магазин и салон по продаже чего-нибудь электронного, парикмахерская и продажа белья, обувной плюс аптека. В одном из таких заведений, под вывеской "Парикмахерская" соседствуют собственно цирюльня и магазин кондитерских товаров для диабетиков. В общем холле отопительная батарея прикрыта металлическим щитом, полуметровой ширины. На ней, раскинув все четыре лапы и хвост в разные стороны, дрыхнет чудовищных размеров котяра. Весу в нём, на глазок, не меньше пятнадцать килограмм. Он производит впечатление огромного еще и потому, что очень пушист. Дрыхнет зверь огромным, толстым пузом кверху. Посетители смотрят на животное по-разному: кто с улыбкой, уж очень сладко спит зверь, даже похрапывает; кто-то с раздражением - магазин продуктов как-никак! А зверь спит! Все попытки разбудить его, а делаются они регулярно, безрезультатны. Ни потягивание за лапы и хвост, ни поглаживание по животу - ничто не может прервать сна кота. Уборщица, проходящая мимо очередного побудчика, говорит:
  - Вы его лучше не троньте! Когда его будят, он просыпается злой и может врезать! Не поверили. А зря. Сильный рывок за заднюю лапу наконец, заставляет кота проснуться. Открыв желтые глазищи, кот издает звук, очень похожий на рычание, и из положения "лежа на спине" взвивается метра на полтора вверх, с грохотом обрушивается на пол. Взъерошив и без того пушистую шкуру, кот начинает наступать на обидчика. Делает он это не боком, по-кошачьи, а так, как скрадывает добычу тигр. С тем же оскалом, кстати. Оторопевший побудчик, молодой парень, растерянно наблюдает за приближающимся зверем. Уборщица, привычным, хорошо отработанным движением, накидывает на кота кусок брезента и орёт:
   - Беги!
   Кот через мгновение сбрасывает тряпку и с воплем бросается на парня. Стукнув несколько раз лапами по телу, куснув за выступающие части остолбеневшего организма, кот считает, что месть удалась и, как ни в чем не бывало, укладывается в ту же позу на батарею.
   А парня мажут зеленкой, прижигают укусы спиртом и утешают - кот привитый, кастрированный, на улицу не ходит - так что заразы не бойтесь! И, вообще, идите отсюда, дурак, вас же предупреждали...
  
   Возле крупного магазина, не отрывая глаз от двери, сидит собака. Породы дворянской, и красива, как бывают красивы дворняги. Огромные, выразительные глаза смотрят на входную дверь с тоской и тревогой. Я знаю эту собаку. Она появилась у нас во дворах недавно. Явно домашняя, уже не молодая, она бродяжила возле подъездов. Кто её выбросил, почему она оказалась на улице - неизвестно. Знаю точно: её хотели взять неоднократно, но собака не пошла! Она кого-то явно искала и те люди, которые предлагали ей кров и семью, были не ЕЁ людьми. Вот и сегодня она опять сидит у магазина, как всегда, и кого-то высматривает. Но, нет - на ней ошейник! И тут из магазина появляется пожилая дама. Про таких не скажешь - женщина, товарищ. Она именно дама. Бедновато, но аккуратно одета, очень старомодна, даже для меня. И тут я вижу - собака, углядев даму, меняется на глазах. Она встала, глаза её засветились радостью и надеждой. Она не виляла хвостом - она интеллигентно помахивала им, но так, что было понятно - она очень рада. Две дама поспешили навстречу друг другу, погладились - именно так, - друг о друга и вместе пошли к дому. "Они нашли друг друга", - сказал кто-то за моей спиной. Я согласилась и порадовалась за двух милых дам.
  
   У соседей залило квартиру. Вода лилась с верхнего этажа бурно, просачиваясь через все щели. Очень скоро воды оказалось так много, что весь пол оказался скрыт под ней. Кот, подумав, что надо спасаться самому и спасать самое ценное, взял в зубы морскую свинку Масяню, залез на шкаф. Так его и застали - мокрый кот с морской свинкой в зубах. Он не выпускал её из зубов, справедливо полагая, что та свалится со шкафа и утонет. Так и сидел, сохраняя себя и своего друга.
  
   Семья: мама-училка, папа-таксист и дочка-отличница, плюс зверики - кот, толстый, рыжий, с разными глазами, пёс - дворняга с таксоидом и спаниелем в бабушках-дедушках, удивительно обаятельный уродец, и попугай, здоровенный говорун-матершиник. Мама, приходя с работы, в течение трёх недель находит на полу кухни пустую яичную скорлупу. Вся семья опрошена, не виновна, никто ни чего не понимает. Вечером сидят у телевизора с чайком, вдруг на кухне вопли: "Караул" Муд..и добро ху...чат!" Папа прибежал первым и видит: пёс у холодильника лапой дверцу придерживает, а кот сверху из дверцы яйцо выковыривает. Второе. Одно уже на полу. Увидев хозяев, парочка не бросилась бежать, а навалилась на попку-предателя, и лупят по собачьи-кошачьи. А тот орёт благим матом. Причем именно матом. Хозяева ржут, птичка вопит. Тут соседи не выдержали, в дверь позвонили. Ржущий хозяин открыл, а на вопрос - что происходит, ответить по причине смеха не может. Тут в прихожую вылетает попугай и на повторный вопрос:
   Что у вас происходит? - отвечает:
   Полный и окончательный пи....ц, товарищи!
  
   Было это зимой 2005 года. Помните, морозы в Москве стояли редкие? Рано утром, по дороге на работу, свернула я к мусорным контейнерам - выбросить коробку, не помещавшуюся в мусоропровод. У железного контейнера, на снегу сидит ворона и крепким клювом долбит кусок замерзшей колбасы. Из-за дерева за ней наблюдает голодными глазами дворовый кот. Худой, хронически голодный и оттого еще больше замёрзший. Тихонечко начинает подкрадываться к вороне, тихими, короткими шашками. Прыжок! Наглая ворона взлетает с колбасой на дерево, заклинивает кусок между веткой и стволом и громко, насмешливо каркает коту. Тот, бедолага, даже не мяучит, а плачет от бессилия и голода. Вторая ворона, сидевшая на этом дереве, что-то резко каркнула первой. Та ей в ответ прокаркала что-то. Переговаривались так минуты три. Потом первая ворона начала долбить кусок, отломала от него примерно половину, взяла его в клюв и слетела к коту. Бросила кусок прямо перед его мордой и взлетела на дерево. Вторая ей одобрительно произнесла "Каррр!". Я, посмотрев на эту картину, поняла - в мире доброта и сострадание прерогатива не только людей!
  
  
  О тех, кого я помню и люблю
  
  
   В поисках так нужного мне и неизвестно куда подевавшегося телефона я наткнулась на старую телефонную книжку. Старая, потрёпанная, с захватанными страницами, книжка привычно раскрылась на букве 'Д' и я увидела список под заглавием 'Собаки'. Телефон, кличка, имя хозяев. При взгляде на него так много вспомнилось и почувствовалось. Память услужливо и быстро развернула картины, образы, ситуации, всё то, что я так прятала. Прятала, потому, что помнить было больно, до ломоты в голове и перебоев сердца. Собаки, друзья, и, самое главное, Лёся. Милый, дорогой, пушистый дорогой друг, ушедший два года назад. Я и сдалась, уселась в кресло и стала вспоминать.
   Лёся появилась в моей жизни случайно, не запланировано, просто однажды я не смогла пройти мимо маленького белого комочка с огромными, выразительными глазищами. Щенков продавала пожилая женщина, у её ног тихо и грустно сидела собачка-мама, пристально разглядывавшая людей с ожиданием и надеждой. Какими были остальные щенки, я даже не увидела - Лёся, и только Лёся привлекла меня. Щенок обнял мою ладошку, прижался теплым пузиком и вздохнул так, что положить его обратно сил у меня не хватило. Я не успела доехать до дома, а у щенка появилось имя. В автобусе пятилетняя девочка, глядя на щенка, громко воскликнула: 'Какая холёсяя!'. Собаченыш вскинул голову и тявкнул, я повторила - Лёся! И опять довольное тявканье в ответ. Так что домой мы приехали уже с именем.
   Наш огромный двор позволял гулять со щенком, не мешая ни детям, ни взрослым. Ах, с каким удовольствием носился белый пушистый комочек по высокой траве, звонко облаивая птиц, качающуюся траву, прохожих. Ей интересно было всё - цветы, пчелы, шуршащие бумажки. Лёся смотрела на мир широко открытыми черными глазищами, и очаровывала всех, кто на неё смотрел.
   Через пару недель на площадку, где я гуляла с Лёсей вышла Мария Сергеевна с Лаймой. Маленький ротвейлер смешно переваливался с бока на бок при ходьбе и заваливался на спину при попытках побегать - так мала была новая подружка Лёси. И моя собака, сама еще щенок, трогательно заботилась о Лайме, сочувственно повизгивая, когда та падала, радостно взлаивая, когда толстушке роте удавалось удачно прыгнуть.
   Потом появилась кокеришка Бьютти, и подружек стало трое. Мы с умилением смотрели за их играми, подсовывая щенкам игрушки, приучая к первым командам. Как потешно действовала Бьютти, когда её хозяйка Таня возмущенно командовала ей, ухватившей что-то в пасть: 'Фу, Бьютти! Плюнь!'. 'Тьфу!' - звонко выплёвывала хитрая кокеришка и весело смотрела на хозяйку.
   Через месяц на площадке, огороженной кустами, уже резвилось шесть собак, все девицы, все разных пород и размеров. Они иногда ссорились из-за игрушки или палочки, но чаще играли вместе, гоняясь за мячиком или с энтузиазмом выкапывая ямки. И однажды на площадку пришел Имантс, огромный черный английский дог. Имантс был настоящим английским лордом - невозмутимым, высокомерным и чрезвычайно воспитанным. Его знал весь двор - пес был огромный, такого невозможно было не увидеть, он охранял детей на площадках, утихомиривал ссоры шумных молодежных компаний, просто показывая в жутковатом оскале великолепные клыки. Моё знакомство с догом и его хозяйкой, миниатюрной Оксаной, женщиной хоть и небольшого роста, но со стальным характером, началось с анекдота.
   Живу я на первом этаже, и моя кошка Манюня, очень любила греться на солнышке, лежа на металлическом откосе подоконника. Имантс, тогда еще восьмимесячный щенок, решил познакомиться с кошкой - подошел к окну и гавкнул. Спавшая кошка от неожиданности свалилась доженку на спину и, вцепившись всеми когтями в его шкуру, взревела дурным кошачьи мявом. Перепуганный Имантс рванул вдоль дома, оглядываясь на сидящую на его спине разъяренную кошку. Мы с Оксаной ловили его минут двадцать, пока мне не удалось снять с его спины Манюню, к тому времени уже успокоившуюся и явно получавшую удовольствие от верховой езды. С тех пор Имантс испытывал ко мне чувство благодарности и всегда здоровался при встрече.
   Неслышно возникнув на площадке, дог внимательно оглядел копошащуюся малышню, обнюхал каждую, потом покивал головой и удалился. Но теперь каждый вечер он проведывал щенков, наблюдал за их играми, иногда разнимал поссорившихся.
   Пока собаки играли мы, хозяева, разговаривали. И выяснилось, что нас связывают не только эти ежевечерние встречи. У нас были общими интересы, взгляды на политику и искусство. Мария Сергеевна помогла Тане с курсовой работой по истории архитектуры, Люда, хозяйка Долли, уже делала внутривенные уколы Оксане, а я достала сыну Антона, хозяина миттельшнауцера Литы, так нужные тому учебники по латыни. Нам было интересно друг с другом, мы обменялись телефонами, стали ходить в гости, подружили своих детей.
   А собачьего народу на площадке прибавлялось. Марина привела забавного, похожего на медвежонка линзира Умку. Белый с черными пятнами ньюф был, несмотря на щенячий возраст, тяжелым, бегать ему было жарко, к тому же он был неуклюжим как все щенки и мог наступить на кого-нибудь из друзей. Поэтому Умка предпочитал сидеть или валяться, изображая укрытие при игре в прятки, или барьер, если кому-то хотелось попрыгать.
   На площадке уже резвился десяток собак, но вот что было интересно - у собак четко выстроилась иерархия. Старшим, главой стаи, был Имантс, он был охранником, арбитром. Но дог был кобелём, поэтому к удивлению всех хозяев истинным вожаком стаи стала самая старшая сука - моя Лёся. Это было очень забавно, ведь белая дворняжка была меньше всех по размеру, но её старшинство и авторитет признавали все, даже Имантс. Однажды на площадку привели холёного, избалованного ротвейлера Лорда. Нам, людям, не очень нравились хозяева этого пса - новые русские, внезапно разбогатевшие, с огромными амбициями и небольшим кругозором. Пёс был точь-в-точь как хозяин - наглый, высокомерный, и, придя на площадку, тут же попытался занять первое место. Он рявкнул на кого-то из девчат, цапнул за лапу опешившего Умку и огрызнулся на Имантса.
   И тут, к наглому псу подскочила Лёся, взъерошив на загривке шерсть, оскалив все свои клыки, она смотрела на Лорда, и наступала на него молча, с бешеной яростью в глазах. Огромный ротвейлер струсил, он плюхнулся на землю, задрав лапы и открыв живот - собачья поза полного подчинения младшего в стае старшему. Лёся, моя ласковая и нежная Лёся, укусила его до крови и отошла к Имантсу.
   Шли годы, но каждый день, в девять вечера мы встречались на площадке, собаки и люди. Наши питомцы играли, гуляли, крутили романы, ссорились и мирились. А мы, люди общались. К тому времени мы уже были не просто собачниками, встречавшимися на прогулках, мы были друзьями. Более того, за эти годы мы сыграли две свадьбы: Таня вышла замуж за сына Оксаны, а я - за брата Марины, хозяйки Умки. У нас в компании рождались дети, мы вместе гуляли на свадьбах и днях рождения, встречали Новый год и веселились на 1 Мая. Мы стали настоящими друзьями.
   А потом наши собаки стали уходить. Собачий век короче человеческого, они старели быстрее нас, и наступил день, когда на площадку пришла одна заплаканная Оксана. Имантс умер ночью, во сне. Лёся посмотрела на Оксану, села у её ног и, подняв голову, завыла. Плач Лёси подхватили все. Это было страшно! Стая плакала, горюя по ушедшему другу. В тот вечер мы разошлись рано. К сожалению Имантс был первым, но не последним. Однажды не пришла Лайма, зато у подъезда мы увидели неотложку - Марии Сергеевне стало плохо с сердцем. Потом Тане пришлось усыпить Бьютти, потом не стало Литы, потом... Они уходили, унося с собой нашу любовь, забирая часть наших жизней.
   Настал день, когда на площадку мы пришли одни. Лёся, которой исполнилось уже десять, была еще здорова и подвижна - дворянская кровь и малые размеры помогли моему другу. И еще долгие шесть лет мы гуляли по двору, встречая друзей-людей, вспоминая друзей-собак. Мои друзья гладили Лёсю, вспоминали своих собак, и, пряча слезы, уходили. Для многих из них уход собак был страшным событием. Виктор Викторович, хозяин Рольфа, огромного ризеншнауцера, верного Лесиного кавалера, получил инфаркт после смерти пса. Умерла, так и не оправившись после смерти Лаймы, Мария Сергеевна. На площадке собирались другие собачники и другие собаки. Нас с Лёсей там встречали с радостью, новые собаки знакомились с белой дворняжкой, относились к ней с уважением, но... Это уже была не наша стая.
   А потом наступил и мой черный день. Сломавшийся зуб, кровотечение, короткая операция, после которой Леся вроде и оправилась. А потом был инсульт, и Лёсю пришлось усыпить, она сама попросила меня взглядом, полным такой боли, что я сделала это. Мой дом опустел. Дочь, вся жизнь которой была связана с белой дворняжкой, рыдала, мама неделю пила сердечные капли. А у меня, от пустоты в душе не было ни сил, ни слез. Я постаралась сделать всё, что бы забыть, не помнить, не думать о Лёсе. И мне это почти удалось. Но однажды случилось в моей жизни трудная полоса, когда решался вопрос - жить ли мне самой. И лежа в больнице, я вспомнила однажды веселый белый комок радости и нежности, несущийся со всех лап ко мне, ощутила в ладони мягкий мокрый носик и увидела полные обожания глаза моей Лёси. Она пришла ко мне из глубины памяти и снова помогла. Помогла выжить и дала сил жить дальше.
   Я вытерла слезы, закрыла старую телефонную книжку и посмотрела на стену. Там висит фотография маленькой белой собачки с черным носиком и огромными черными глазами. 'Привет!' - сказала я и услышала в ответ: 'Хавва! Хав!'.
  
  
  Случайная встреча
  
  
   'На детях гениев природа отдыхает' - слова, которыми тётя Мира доставало его всё детство. Не смотря на громкое и длинное имя - Константин Эдуардович Богачевский, на длинный список родственников - медиков и адвокатов, Костя всю жизнь, сколько себя помнил, был хлюпиком. Тощий, некрасивый ребёнок, без всяких, ну абсолютно, способностей, без ярко выраженных наклонностей и интересов, он был в собственной большой семье ни кому не нужен. Отец разочаровался в единственном чаде, когда тому было пять лет, и забыл про него, многочисленные тётушки дядюшки при встрече не узнавали племянника и только мать, как и положено матери, любила его, но и её любовь была с оттенком брезгливости. Мальчик Костик вырос в невзрачного паренька, после восьмого класса (О, ужас!) ушел из школы в ПТУ, по окончании которого стал мастером по ремонту телевизоров.
   Шли годы. Костя как-то незаметно отслужил в армии, в авиации, где просидел два года в техслужбе военного аэродрома. А когда вернулся в Москву, снова устроился в контору по ремонту телевизоров. Большая семья с годами становилась всё меньше и меньше - тетушки и дядюшки умирали и организацией похорон занимался, как правило, Константин. Он работал, как тогда говорили, в 'одной системе' с похоронной конторой и ему было проще договариваться и устраивать похороны 'на уровне'. Один из кузенов однажды презрительно обозвал Костю 'гробовщиком', но через полгода униженно просил того помочь с похоронами собственной матушки, той самой тети Миры.
   В 1991 году ему исполнилось сорок пять. Он жил холостяком, вдвоём с матушкой, в огромной четырёхкомнатной квартире и работал всё в том же Мосбытсервисе. Константин был таким же худым и невзрачным, вдобавок он облысел, но, в отличие от других плешивых, не заслонял лысину чахлыми прядками, а стригся коротко. Мастером он был великолепным, и имел приличную клиентуру и соответственный заработок.
   В этот год в Москве была очень снежная зима, снег начал валить еще в конце октября, и к февралю дворы были завалены сугробами. Константин Эдуардович пробирался по узкой тропинке, проложенной через двор от одного дома к другому. Тропинка образовывала горку у дороги между двором и домом. И на эту горку молодая женщина пыталась вкатить коляску, пыхтя и чуть не плача. Константин, присмотревшись, понял, в чем сложность - коляска была двухместной, 'близнецовой' - чудовищных размеров и цвета сооружение производства братской ГДР, никак не помещалось в узкую тропинку. Он бросился помогать, но через минут семь бесполезных попыток они поняли - через двор не пройти.
  - А почему вы не идёте по улице? Ведь так можно пройти к поликлинике, - вежливо поинтересовался Константин.
  - Там, у поликлиники лестница! Спуститься с коляской я, может быть, и смогу, но вот подняться, увы, нет, - почти с отчаянием ответила женщина. Константин впервые внимательно посмотрел на неё. Перед ним стояла невысокая, худенькая женщина с невзрачным лицом и не такая уж и молодая. 'Моя ровесница, - прикинул Константин, - интересно, она мама или бабушка?'
  - Давайте я вам помогу, - предложил он, - вы в поликлинику надолго?
  - Да нет, обычно за час управляюсь, - ответила женщина.
  - Я вас доведу до поликлиники, потом отправлюсь по делу, а через час встречу и доведу до дома. Договорились?
   Она кивнула и благодарно улыбнулась, сразу помолодев и похорошев.
  Всё время пока Константин Эдуардович чинил дорогой импортный телевизор, он вспоминал эту улыбку и поглядывал на часы. Через час он стоял возле крыльца детской поликлиники. Она появилась минут через десять, с трудом открыв спиной тугую дверь - руки были заняты двумя большими свертками с детьми. Константин бросился на помощь. Они вместе погрузили малышей в стылую коляску, потом втянули её по обледенелым ступеням лестницы и наконец, вышли к подъезду.
  - Мы живём здесь, - она опять улыбнулась и вдруг предложила - Давайте я вас хоть чаем напою! У меня есть настоящий индийский!
   Обычная типовая двухкомнатная квартира была чистенькой, в ней вкусно и очень уютно пахло молоком, детским кремом и пирогами.
  - Меня зовут Лидия, - раздевшись, представилась хозяйка. Она быстро и сноровисто раскутала малышей, это оказались два серьёзных толстощеких, в отличие от мамы, мальчишки. Они спокойно таращили круглые глазенки на незнакомого дядю и были до того хороши, что вечный холостяк Константин, умилился.
   - Проходите на кухню я сейчас.
   Она уложила сынишек, быстро разогрела и сунула им бутылочки с молоком и вернулась на кухню.
   Через два часа Константин знал всю незамысловатую историю Лиды. Переводчица с немецкого и чешского языков, работает в издательстве, замужем не была, а детей, вернее ребенка решила завести от одиночества. Лида была такой же невзрачной, как и он, худенькой, с мелкими и невыразительными чертами лица и посему популярности у мужчин не имела. Поняв, что ей уже за тридцать и надежды выйти замуж нет, она отправилась в санаторий, за ребёнком. Поездка удалась, даже чересчур - вместо одного ребёнка, Лида родила двойню.
  - С деньгами у меня неплохо, - тихо рассказывала она, - переводы я и дома делаю, мальчишки у меня спокойные, поработать вполне дают. Но вот походы в магазины и в поликлинику - это ужас, - и она забавно всплеснула руками. - Коляска тяжеленная, в обычную они не влезают, вот и маюсь. Спасибо Вам, сегодня вы меня просто спасли.
   Всю дорогу домой Константин Эдуардович вспоминал то рассказ Лиды, то двух карапузов, сосредоточенно сосавших свои бутылочки, то чистенькую, уютную квартиру, в которой пахло домом, семьёй. Уже дома, ночью, он вдруг испытал такое острое чувство не то зависти, не то сожаления, что ему впервые с детских лет захотелось заплакать. Он медленно прошелся по своей огромной квартире, заглядывая в темные пустые комнаты, постоял на пороге большой кухни, разглядывая большой круглый стол с сиротской чашкой на краю. Потом он вздохнул и отправился спать.
   Они поженились через три месяца. А через два года Лида опять родила двойню, на сей раз девочек.
   А вчера я увидела, как Константин Эдуардович и Лида у подъезда выгружаются из машины с кучей пакетов, сумок, упаковок с соками и прочего магазинного барахла. Сыновья, похожие как две капли воды, серьёзно и важно, по-взрослому, таскают всё это в квартиру, а в окне третьего этажа маячат две девчачьи головы.
  - Лидушка, мы всё купили? - голос Константина Эдуардовича привычно ласков, - мы ни чего не забыли?
  - Нет, Константин Эдуардович, - Лида зовёт мужа только по имени отчеству и всегда на 'Вы', - мы всё купили.
   Они заходят в подъезд, поднимаются на лифте, входят в квартиру. И я знаю - дочери бросятся помогать им раздеться, сыновья быстро разберут сумки. И чайник уже горячий, и стол уже накрыт. И в маленькой типовой двушке вкусно пахнет пирогами, домом, большой семьёй. Как всегда.
  
  
  
  Надежда
  
  
   За двадцать лет работы в больнице, Надюша выработала для себя несколько важных правил. Во-первых, ничему не удивляться: ни диагнозам, ни звучным именам некоторых пациенток, ни нарядам больных, ни их капризам, короче - ни чему. Во-вторых, Надюша научилась вести себя с больными по принципу: 'пациентка - медсестра'. Все взаимоотношения с женщинами, лежавшими в радиологии, были на уровне: 'Иванова-Петрова-Сидорова! Сдайте анализы! Пройдите в смотровую! Примите лекарство! Вам нужно лечь, сейчас процедурная сестра поставит вам капельницу!', и всё. Она научилась слушать, но не слышать жалоб больных, их бесконечных рассказов о боли, болезни, их семьях, детях и мужьях, весь тот поток чужой, ненужной ей, Наде Зверевой, информации. И, наконец, самое главное правило - не вступать с больными в дружеские отношения.
   Эти правила Надя придумала себе не от того, что была равнодушной женщиной, нет, как раз наоборот. По молодости, в первые годы работы в онкологическом отделении, Надя жалела женщин, лежавших в её палатах, переживала за них, сочувствовала, даже плакала иногда. Но потом поняла - больных много, их с каждым годом становилось всё больше и больше, а она одна. 'Всех не согреешь, не отжалеешь, а вот своё сердце сорвешь, и нервы измотаешь', - решила когда-то Надя и стала отличной медсестрой. Исполнительной, в меру заботливой, легко встречающей очередную несчастную пациентку, и также легко расстающуюся с ними.
   Но, однажды, в мае, все железобетонные принципы Надежды, её правила и выдержка, дали слабину. Причем сразу с тремя больными. И если в отношении одной из них всё было более или менее понятно - Натэлла тоже была медсестрой и работала в больнице, пусть другой, но в больнице, и тут свою роль сыграла профессиональная солидарность, то в отношении двух других женщин все было сложнее.
   Они пришли в отделение в течение одной недели. Первой появилась Лана. Невысокая, полная, с бледным лицом и белыми волосами, постриженными хорошим парикмахером, настоящая бизнесвумен. Деловая, с печатью вечно занятой дамы, она была очень возмущена в тот день. Возмущалась Лана, прежде всего своим организмом: как он посмел занедужить, а она именно так назвала свою болезнь, именно тогда, когда у неё столько дел - новые контракты, переговоры, встречи и прочие дела. Другим источником недовольства Ланы были врачи: что значит нельзя вылечить дома? Почему она, занятая деловая женщина, должна тратить время на лежание в больнице? Возмущалась Лана не долго, до разговора с врачами. Она была женщиной умной и сразу поняла всю опасность своего положения: рак, последняя стадия, та непонятная язва на копчике, что появилась недавно и так докучала ей - метастаз, а вздувшиеся лимфоузлы еще одно подтверждение диагноза. Понять-то она поняла, но стиля жизни не изменила даже в больнице. Соседки по палате уже на второй день пожаловались заведующей отделением на непрерывные звонки Ланиного мобильного, на горящую почти до утра лампочку над её кроватью, при свете которой она то что-то считала на калькуляторе, то что-то писала в ноутбуке. Выслушав замечание Мирры Львовны, Лана перебралась с телефоном, калькулятором и компьютером в холл и там развернула филиал своего офиса. Правда проработала в таком темпе женщина не долго, до третьего сеанса облучения. В тот день её привезли после процедуры в кресле, обессиленную, с синяками под глазами. Лана отключила телефон и впервые за время пребывания в больнице пролежала в постели весь день.
   А на следующий день в отделение пришла Лина. В отличие от Ланы, эта женщина была высокой и худой. И она уже всё знала про свою болезнь, про то каким будет лечение, и чем оно будет сопровождаться. Лина была администратором в каком-то офисе, привыкшей держать себя в руках, сдерживать эмоции. Всегда спокойная, доброжелательная, с вечной улыбкой на лице, Лина была похожа на англичанку Меридит, работавшую в радиологии по обмену студентами и интернами. Когда пришедшая на дежурство Надюша разбирала процедурные листы, она наткнулась на лист с фамилией Лины и поразилась - той было назначено облучение с дозами на грани возможного. Надюша влезла в карту и прочитала там все результаты обследований и анализов. Два десятка лет работы в отделении помогли ей понять, что положение спокойной и улыбчивой женщины не просто тяжелое, оно, по сути, безнадёжно. К тому же, в отличие от большинства пациенток, Лина еще и испытывала сильную боль. Когда Надя подняла голову от карты, она увидела в холле Лину. Та со спокойным лицом, четким и ясным голосом объясняла что-то соседке по палате. Почувствовав взгляд медсестры, Лина взглянула на неё и улыбнулась, и в этой улыбке было столько доброты и спокойствия, что Надюша вздрогнула от жалости и сочувствия.
   Натэлла, жгучая брюнетка с труднопроизносимой грузинской фамилией, пришла в отделение в дежурство Надюши. Она профессионально ответила на вопросы медсестры, тут же сообщила, что она тоже медик, что работает в больнице, в приёмном отделении и, с милой улыбкой на лице, потеряла сознание у стойки поста. Когда она пришла в себя, то тут же поинтересовалась - где в отделении можно покурить. Положение Натэллы было очень серьёзным, её болезнь возникла быстро, также быстро развилась в чудовищную опухоль и дала метастазы.
   На пятиминутке, заведующая отделением Мирра Львовна, сообщила врачам и медсестрам, что положили трёх больных, очень тяжелых, почти безнадёжных. Она потребовала от сестер, чтобы те внимательно смотрели за Ланой, Линой и Натэллой. Все помнили прошлогоднюю историю с пациенткой, которая выпрыгнула из окна, когда четыре недели облучения не дали положительных результатов. Разбирательство тогда вымотало нервы всем - врачам, сестрам, санитаркам и даже охранниками. Повторения подобного не хотел никто, поэтому за тяжелыми больными смотрели очень внимательно и без напоминаний заведующей.
   А смотреть за этими дамами было и трудно и интересно. Когда они впервые встретились в курилке, произошла громкая ссора. Лана, уже испытавшая 'прелести' облучения, обругала больницу. Натэлла тут же, с места в карьер, встала на защиту врачей и персонала. Слово за слово, дамы разругались вдрызг, чему еще очень поспособствовали кавказский темперамент одной и деловая самоуверенность другой.
  - А вот послушайте, по этому поводу есть анекдот, - спокойно, как будто и не было ни каких громких слов и ругани, вмешалась вдруг Лина и рассказала очень смешную историю про двух поругавшихся дам. Все, кто был в курилке, рассмеялись. Лана и Натэлла хохотали наравне со всеми, обе досмеялись до слёз, всхлипывая на плече друг у друга, а Лина, со спокойной улыбкой наблюдала за ними. С тех пор все трое стали неразлучными.
   Их положили в разные палаты, но женщины старались держаться вместе: в столовой, на процедурах, на коротких прогулках, в курилке. Они вроде и не прилагали к этому каких-то усилий, не договаривались о встречах. Их просто тянуло друг к другу. Надя впервые за много лет стала внимательно слушать, что говорят эти женщины о себе, своей жизни, о семьях и друзьях. Палаты радиологического отделения находились в старом, пятиэтажном, корпусе, но в нем больные просто лежали, приходя в себя после облучения, а вот лечение происходило в другом корпусе больницы. Чтобы попасть туда приходилось спускаться с пятого этажа, проходить по длинному переходу в другое здание, потом выходить на улицу и только потом заходить в лечебный корпус. Большинство пациенток совершали это ежедневное путешествие самостоятельно, но тяжелых больных, таких как Лана, Лина и Натэлла, сестры отвозили на облучение и обратно в креслах-каталках. Дорога в один конец занимала минут пятнадцать-двадцать и за это время больные успевали много рассказать о себе.
   Первой, кого повезла на облучение Надюша, была Натэлла. Она, весело жестикулируя, с каким-то детским недоумением, поведала медсестре историю своей болезни. Натэлле удивительно не повезло - как и все работники больницы, она прошла в декабре диспансеризацию.
  - Нет, ты понимаешь, всё было нормально, - быстро говорила она, - а потом, в конце апреля, в приёмное отделение привезли бомжиху. Да такую пьяную и буйную! Она с каталки свалилась и спьяну драться стала. Мы её принялись поднимать, вот тут она мне ногой в живот и заехала. Да так больно! У меня вдруг кровотечение открылось. Наши меня на каталку и к нам же в хирургию откатили. Там рентген, то да сё. Гляжу я на докторов, а они глазки от меня прячут, темнят чего-то. Ну, я на них быстренько так наехала, говорю - выкладывайте, чего это со мной. Ну, мне и выдали - опухоль, говорят, у тебя. Она от удара этой чокнутой и закровила. Я им - какая может быть опухоль? Я же пять месяцев назад у вас же осмотр проходила, всё нормально было! А они мне и отвечают - не знаем, сами в непонятках. Ну, наш главный с вашим переговорил, меня сюда и отправили. Нет, Надюш, ты мне скажи - как такое может быть: полгода назад - ничего, а сейчас, в мае - последняя стадия?
   От необходимости отвечать Надежду спасло то, что они уже добрались до лечебного корпуса, и пока она ждала Натэллу, что бы отвести её в палату, в голове крутился невысказанный ответ: 'Да, девочка моя, такое бывает. Редко, но бывает. Врачи между собой называют это ураганным развитием опухоли. Тебе, бедняжка, просто не повезло. А может быть опять сработало это треклятое правило: медики даже насморком болеют с чудовищными осложнениями. А тут такая болезнь. Может так, а может тебе просто так не повезло, а судьба такая? Жаль, что так уж тебе выпало'.
   Вернувшись в отделение, Надя и Натэлла попали в эпицентр грандиозного скандала, с криками, руганью и даже слезами. Главной причиной всего этого безобразия была, как ни странно, спокойная и вежливая Лина, а участниками - её лечащий врач, молоденькая Ирина Юрьевна, заведующая отделением, медсестра Тоня и практиканты. Вслушавшись в гвалт, Надюша поняла - Лина категорически, наотрез, отказывалась от передвижения в кресле. Она спокойно и твердо стояла на том, что на лечение будет ходить сама, пешком. Разве только спускаться с пятого этажа будет не по лестнице, а на лифте. Её не убедили ни доводы врачей, ни слёзы обиды Тони. Лина внимательно слушала всех, потом взглянула на часы - подходило время её очередного сеанса, - развернулась и вошла в лифт. Все остолбенело смотрели на захлопнувшиеся за упрямицей двери и молчали.
  - Надежда! Отправляйтесь за ней, - голос заведующей отделением дрожал от ярости, - возьмите кресло. Оно ей понадобится потом, после лечения.
   Мирра Львовна развернулась и удалилась в кабинет, громко захлопнув за собой дверь. Остальные участники скандала, подождав минуты три, тоже разбежались по своим делам.
   Надя догнала Лину уже в переходе. Она не стала уговаривать женщину, а просто молча шла рядом с ней, волоча за собой погромыхивающее кресло. Лина покосилась на медсестру, потом улыбнувшись, сказала:
   Я все понимаю. И знаю - оно, - Лина указала на кресло, - мне понадобится. Но не сегодня-же. Ведь только второй сеанс. И стоило так спорить?
  - А чего Тоня ревела? - поинтересовалась Надя.
   - А ей велели меня силой усадить, - рассмеялась Лина, - а я ей и говорю - не лезь, а то стукну!
   И что, действительно бы ударила? - удивилась Надя.
  - Да ты что! Я же пошутила, еще и глаза такие страшные специально сделала, - и женщина скорчила зверскую рожицу, показав какие глаза она сделала. - А Тоня в голос как заревет! Вот чудная девица.
   Лине еще два дня удалось доказать всем, а прежде всего самой себе, что она может вести себя как здоровая женщина, ну а потом... Потом начали действовать ударные дозы облучения, появилась дикая слабость, сухость во рту и прочие прелести столь жесткого лечения. Все три приятельницы теперь большую часть времени проводили в курилке или холле. Они, не смотря на плохое самочувствие, всё время либо смеялись, рассказывая анекдоты и смешные истории из своей жизни, либо спорили, либо что-то обсуждали.
   Как-то вечером, когда большая часть больных уже спали, а Надюша убиралась в процедурке, туда заглянула Натэлла и нарочито таинственным шепотом поинтересовалась:
   Слышь, коллега! У тэбя гидроперит есть? В таблэтках?
   Есть, - удивленно ответила Надя, - а тебе зачем?
  - Волосы красить будэм! - Натэлла, говорившая на русском как истинная москвичка, тем не менее, любила, время от времени, поиграть грузинским акцентом. - А то тут в больнице, совсэм от моды отстали!
   Надюша, прихватив упаковку таблеток, направилась к душевой. Там раздавались приглушенные голоса и смех. Посреди комнаты на табуретке сидела Лана, закутанная в простыню. Над её волосами с ножницами в руках колдовала Лина. Она так ловко и профессионально стригла подругу, что оставалось только удивляться. Зеркало в комнате было только одно, и укреплено оно было высоко на стене, так что видеть себя Лана не могла.
  - Ты смотри, только не перестарайся, - жалобно просила она Лину, - я ведь в очень дорогом салоне стригусь.
  -Не бойтесь, клиентка, - протараторила Лина, - усё будет как в луччих домах Ландону и Парыжу!
   Умирающая со смеху Натэлла с удовольствием наблюдала за процессом. Увидев Надю, она обрадовалась.
   А вот и представитель фирмы 'Лонда-колор'! - возвестила она.
   После стрижки, действительно удавшейся Лине, Лану волосы Ланы обесцветили до ослепительно белого цвета. И, как ни странно, ей это очень шло. Яркий и чистый цвет волос отвлекал взгляд от серого лица и кругов под глазами.
  - Послушайте-ка, представитель, - вкрадчиво поинтересовалась Лина у Нади, - а что это у вас на голове? Как называется сие безобразие? - и она, стянув шапочку с головы медсестры, взлохматила той волосы. - А ну-ка, садитесь.
   Импровизированная парикмахерская закрылась далеко заполночь. Лина подстригла и Надю и Натэллу, а они высветлили ей волосы - 'перушками', как назвала это Натэлла. После стрижки и покраски они все - три пациентки и медсестра, отправились в сестринскую пить чай.
  --Как хочется жить, девочки! - неожиданно, прямо посреди веселого разговора, вдруг сказала Натэлла. - Я только когда сюда попала, поняла - как прекрасно жить. Даже так, как я раньше жила, до болезни - работать до дикой усталости, ругаться с мужем, радоваться дочкиным пятеркам, считать копейки до зарплаты, штопать драные джинсы и лопать дрянную колбасу. И жить!
   Все замолчали. Надя посмотрела на женщин и увидела - все думают так же. У всех на лицах и в глазах светилось желание - жить! Они молчали, потом как-то быстро собрались и разошлись по своим палатам.
   А назавтра Наде позвонили из дома: пришла телеграмма от отца - мама заболела и лежит в больнице. Она уехала, не успев ни с кем попрощаться. Вернулась Надюша через три недели и не застала ни Ланы, ни Лины, ни Натэллы. У других сестер она узнала - через два дня после её отъезда у Натэллы отказала почка и её срочно перевели в другую клинику, Лану и Лину после курса облучения выписали на реабилитацию и со дня на день они должны вернуться.
   Но женщины не появились ни через день, ни через неделю. И именно Надежда получила распоряжение от Мирры Львовны - позвонить им домой и узнать, почему они до сих пор не явились на лечение.
   У Лины телефон не отвечал. А у Ланы трубку сняли, и чей-то женский голос равнодушно сообщил - Лана умерла, две недели назад, отказало сердце. Надя осторожно положила трубку и отправилась к заведующей отделением. Кабинет Мирры Львовны находился в лечебном корпусе, и всю дорогу до него Надя повторяла про себя слова: 'Умерла. Отказало сердце. Умерла. Отказало сердце'. Когда она шла по длинному переходу её окликнула приятельница из приёмного отделения:
  - Надь! Привет! Давно тебя не видела, ты уезжала, да? Слушай, у вас в отделении больная лежала, помнишь - грузинка? Она тоже, как и я, в приемном работала, в другой только больнице. Так вот, знаешь, она умерла - в институте на Каширке, мне сегодня подруга из той больнице позвонила, вот иду к вам сообщить.
  В голове у Надюши вдруг что-то взорвалось, и она потеряла сознание. В себя она
  пришла уже в палате, в терапии. Ей сообщили - резко поднялось давление, гипертонический криз, но все нормализовалось, ни чего страшного. Продержали в больнице пару дней и выгнали в отпуск.
   После отпуска Надя в больницу не вернулась. Даже заявление об увольнении туда отвез муж. Он, глядя на неё то на рыдающую, то тупо сидящую у телефона и набирающую один и тот же номер, понял все. И взял на себя и разговор с больничным начальством, и оформление бумаг.
   Надя устроилась в поликлинику. Работы было много, к тому же сын заканчивал школу, болели то её родители, то свекровь - времени у Нади на воспоминания не было. И она очень этому была рада. Вспоминать было больно. Только однажды, год спустя, она, проезжая по делам мимо своей больницы, задала себе вопрос: 'Почему именно эти три женщины так глубоко вошли в мою жизнь? Ведь знала я их всего ничего - два месяца! Ну почему именно они, их жизнь и смерть, так перевернули меня?'. Надя смотрела сквозь пыльное окно, но не видела улицы - перед глазами снова и снова появлялись они: Лана с белыми, только что постриженными и выкрашенными волосами, смеющаяся черноглазая Натэлла и спокойная, улыбающаяся Лина. Почему за двадцать лет работы в больнице, именно их судьба так задела её? Ответа она так и не нашла.
   Через год Надюше позвонили из радиологии - отделению исполнялось пятьдесят лет и больничное начальство устраивало праздник. Приглашали всех, кто когда-либо работал в отделении, и Надя согласилась приехать. Больница встретила её привычными запахами, знакомыми лицами. Надя была рада увидеть всех, с кем так долго работала, и её тоже были рады. На празднике было много воспоминаний, подарков, разговоров, новостей. И самую важную для неё новость Наде сообщила Мирра Львовна.
  - Ты тогда уволилась, и не знаешь - тебя разыскивали. Помнишь, в отделении трёх больных положили перед твоим увольнением? Тяжелые еще очень были? Двоих мы не вытянули, а одна, самая безнадежная, между прочим, - выбралась! Она у нас еще три месяца лежала, такую дозу девочка хапнула не без моей помощи - жуть! А что было делать? Химия ей была противопоказана, хирургия тоже, вот и облучали до облысения.
  - Миррочка Львовна! - взмолилась враз взмокшая Надя. - Милая! Не надо про облучение, скажите - она что, жива? Лина жива?
  - Ну да, я тебе про то и говорю - жива и даже здорова, ну, насколько это можно. Опухоль мы ей выжгли, кровь попортили, но жива осталась. Да, она же тебе записку оставляла! Где-то у меня в столе до сих пор лежит.
   Надя уговорила заведующую дойти до кабинета и найти записку. Глядя на взволнованную и побледневшую Надюшу, старая врачиха видно всё поняла и поддалась на уговоры. И вот в руках у Нади подрагивает сложенный листок. На нем чернеет надпись, сделанная черным фломастером: 'Надежде'. Она, замирая и не дыша, очень осторожно разворачивает записку. На листке только несколько слов:
  'Как хорошо жить! Спасибо за надежду. Лина'. И внизу - номер телефона.
  
Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Межзвездный мезальянс. Право на ошибку" С.Ролдугина "Кофейные истории" Л.Каури "Стрекоза для покойника" А.Сокол "Первый ученик" К.Вран "Поступь инферно" Е.Смолина "Одинокий фонарь" Л.Черникова "Невеста принца и волшебные бабочки" Н.Яблочкова "О боже, какие мужчины! Знакомство" В.Южная "Тебя уволят, детка!" А.Федотовская "Лучшая роль для принцессы" В.Прягин "Волнолом"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"