# Цугцванг для Мастерграда

Олег Белоус

Часть 5 Мастерграда

Эти русские мальчики не меняются:

Война, революция, русская рулетка.

Умереть, пока не успел состариться,

В девятнадцатом, двадцатом,

Двадцать первом веке.


Слова из песни группы Зверобой.

Пролог

'Я - крысиный волк... Натуральный крысиный волк' - шагавший по руслу высохшего ручья человек, тощий, длинный и обманчиво неуклюжий, по имени Джеймс Вольф визгливо, на грани с истерикой, расхохотался.


Десяток крыс закрывали в ящике и не кормили. Через некоторое время оставалась одна, самая сильная и злобная крыса, которая выживала, съев всех остальных. Она значительно увеличивалась в размерах за счёт её диеты и могла питаться только другими крысами, никакой другой пищи она не воспринимала. Это и был 'крысиный волк'.


Левая рука его покоилась в кармане, а правой он размахивал, словно британский гвардеец, выбрасывая далеко вперед. Из-за плеча, над вещевым мешком торчал ствол автоматического карабина М-4 а на кожаном поясе - светло-коричневая кобура с никелированной застежкой.


Высохший ручей сворачивал в сторону и человек, по расщелине, промытой водой взобрался наверх и широким, хотя и усталым шагом направился дальше, все более и более углублялся в дикие места, населенные варварами-индейцами.


Он взошел на холм, более высокий, чем остальные, остановился там и бросил любопытный взгляд вокруг, ища каких-нибудь признаков присутствия людей. Календарная осень все больше вступала в свои права. Зеленая окраска прерии уступила место более темной одежде осени. Небо покрывали облака, они, громоздясь друг на друга, неслись с ужасающей быстротой и лишь иногда в их промежутках виднелся прежний, лазурный свод. И, ни единого следа присутствия человека.


Если кто-нибудь пару недель тому назад сказал ему, что он отправится в рискованное путешествие в поисках людей, Вольф рассмеялся такому дураку в лицо!


Когда в апреле 2011 г. то ли божьим промыслом, то ли в результате игр яйцеголовых (ироничное прозвище ученых в США) или еще какой чертовщины часть территории законсервированного стратегического авиакрыла с десятком пустых шахт и складом с сорока тремя законсервированными межконтинентальными ракетами шахтного базирования Minuteman III перенесло в неведомое, два десятка солдат и офицеров дежурной смены обслуживания и охраны страшно растерялись. Еще бы! Кроме двух десятков автоматических карабинов М-4 с неплохим запасом патронов, трех автомобилей 'Humvee' с полными баками, запаса продуктов почти на неделю и кучи бесполезного без электроэнергии хлама, у них ничего не осталось! Короче, парни едва не передрались. Спас всех Дик Чейни - первый лейтенант.


- Не может быть, чтобы здесь не было людей! - сказал он, - А где люди, там и еда и необходимые нам ресурсы!


Парни призадумались. В набравших в последние годы популярности блокбастерах о конце человеческой цивилизации выжившие хорошие парни добывали все необходимое, отбирая у плохих. Короче, через пятнадцать минут команда добытчиков из полутора десятка вооруженных джи-ай (американских солдат) отправилась на промысел, в прерию. Стойбище дикарей нашли уже к вечеру, когда парни успели изрядно приуныть.


Надежды полностью оправдались. Бравые джи-ай реквизировали половину туши бизона, но дикарям это не понравилось и пришлось нескольких, особенно наглых, пристрелить.


Экспедицию за припасами через несколько дней, когда мясо начало протухать, пришлось повторить. На этот раз парни из стойбища вместе с продуктами прихватили несколько дикарок, помоложе и посимпатичнее. Ну вы же понимаете. Двадцать парней не могут обходится долго без женского общества. Когда на следующей неделе джи-ай снова вернулись на знакомое место, то их ждало большое разочарование - индейцы сбежали, оставив после себя только следы поспешного бегства.


- Окей! - сказали парни найдем следующих дикарей. И нашли. Праздник жизни с обильным мясным питанием и наложницами-индианками продолжался даже когда закончилось дизельное топливо. Просто пришлось прочесывать местность по квадратам на собственных ногах, благо бумажные карты окрестностей базы нашлись.


Все изменилось, когда началась та чудесная пора, когда солнце в последний раз бросает на землю прощальные лучи и деревья, словно вспыхивая от них, загораются красной и жёлтой листвой - индейское лето. Сколько американцы не искали дикарей, но на пару дней пешего пути не осталось ни единого стойбища. В завершении всех несчастий сбежали индианки. Погоня потеряли следы на берегу узкой реки, несшей воды на юг.


Наступили тяжелые дни. Запасы и, самое главное, запасы еды, стремительно таяли. Американцы попробовали охотится, но и здесь им не везло. Парочка вилорогов (парнокопытное животное) не стоили даже тех патронов, которые на них потратили. Нависла угроза голода. Джи-ай ходили злые и раздраженные. Все это не могло не привести к взрыву. И он произошел!


Голодный Джеймс Вольф - сегодня за целый день ему досталась только банка консервированной фасоли - еду экономили, возвращался в караульном помещении-его теперь использовали для жилья.

Из открытого окна послышались гневные крики. По голосу угадал Дика Чейни. Прислушался - выясняли отношения.


Оглушительно бабахнул выстрел и из дверей, с безумными глазами выбежал первый лейтенант. На плече его багровело, расплываясь, мокрое пятно.


- Нападение на офицера! - крикнул он, хватаясь за кобуру.


'Бах, Бах!' - на его груди расплылись еще два пятна, пошатнувшись, он упал на землю.

Джеймс выхватил верную Beretta M9 и крадучись пробрался к окну.


'Бах!' - хлестанул выстрел из открытого окна. Он почувствовал, как с него слетела широкополая 'ковбойская' шляпа. Следующего выстрела он не допустил.


'Бах' - дернулся пистолет в его руках и изнутри караулки раздался крик боли...


Стрельба гремела до позднего вечера и в результате выжил сильнейший и хитрейший - Джеймс Вольф. Он переночевал ночь, в окружении трупов бывших сослуживцев - только вытащил тела из караулки, а утром, собрав все продовольствие и экипировавшись, направился на юг, к людям. Авось как-нибудь договорится с ними.


Он переходили вброд реки, пересекал равнины, подымался на возвышенности, спускался с них.

На третий день пути ровная поверхность прерии перешла в более неровную и разнообразную, включая леса и холмы и громадные долины, с роскошной растительностью Правда тут встречались те же обширные, пустынные пространства, а на исходе дня на зажженный им костер набрели охотники-индейцы.

## Глава 1


Ловко поднырнув под направленный в шею жесткий, жалящий укол шпаги, девятнадцатилетний силезский дворянин - выходец из старинного славянского рода по имени Генрих, ударил навстречу. С противным капустным хрустом острое лезвие пронзило грудь мерзавца. Сигфрид фон Хохберг глухо вскрикнул, качнулся, выпуская из ослабевшей руки оружие. На миг два взгляда: один - полный ненависти и другой - смертельного ужаса, скрестились и фон Хохберг рухнул на спину. Из тела погребальным крестом торчала вырванная падением из руки Вильчека шпага, по белизне рубашки медленно и потому особенно страшно расплывалось багровое пятно. Упавший был недвижим.


Генрих Вильгельм Вильчек, с лихорадочно колотящимся сердцем, хотя по натуре своей он и не был чувствителен, отступил на шаг и застыл в ожидании. Это был высокий молодой человек с благородным, но бледным лицом. Длинные русые волосы, усы по мастерградской моде. Бледная кожа и аристократический вид юноши пользовались неизменным успехом у дам, что частенько мешало ему в жизни. Он всегда был безукоризненно одет и подтянут, предпочитая одеваться по-мастерградски. Вот и сейчас на нем были черные штаны из прочной ткани, называющиеся джинсы и белая рубашка с узорами по вороту. На плече краснело пятно.


Секунданты загомонили, закричали, бросились к упавшему - свидетелей дуэли кроме двух секундантов у фон Хохберга и одного у Вильчека, а также доктора, не было. Над построенном еще в одиннадцатом веке в готическом стиле собором Святой Марии Магдалины во Вроцлаве- славной столице Силезии, хмурилось предвечернее пасмурное небо. Над черепичной крышей собора метались галки. По небесной целине шли загрунтованные свинцовыми белилами вечера рваные облака, обещая скорую ночь. На бесплодном пустыре, с тыльной стороны примыкавшем к собору, желто-багровыми слитками лежали листья берез. Сентябрь заканчивался. Послышалось отдаленное конское ржание и металлический грохот - проезжала конка. Король Александр Петрович, в подражание великому отцу: императору Петру первому, был не чужд прогрессу и уже пара лет как по главным улицам города курсировала конка. Поговаривали, что скоро пустят и электрический трамвай, подобно Петербургу и Москве.


- Все кончено, - склонившийся над поверженным врач ошеломленно покачал головой и поднялся, - вы убили его. Удар точно в сердце.


- Нда... сударь, - злобно зыркнул на Вильчека второй секундант погибшего - графа Гитто фон Хохберга, - но берегитесь. С этого мгновения я не дам за вашу жизнь и пфеннига!


Победитель ответил вызывающим взглядом и, подойдя к убитому, вырвал из тела шпагу. Обтерев лезвие о вытащенный из кармана платок, брезгливо выкинул окровавленную тряпку, шпага отправилась в ножны.

То, что, свидетелями дуэли были люди благородные и посему не склонные к доносительству и, их доверенные слуги, ничего не значило. Слишком много было свидетелей ссоры на балу графов Гитто и связать гибель фон Хохберга от доброго удара шпагой с Вильчеком мог бы и дурак. А в полиции герцогства таковых не было.


Правая рука Вильчека прикоснулась к неглубокой ране на правом плече, скорее царапине, которую нанесла шпага противника.


Видит всемогущий бог, этот мерзавец сам добился этого! Сигфрид и его преступный папаша - главный интриган герцогства, погубили отца и ограбили меня. А еще он оскорбил - он должен был умереть, и Вильчек нисколько не жалел о том, что произошло!


Он вдруг понял, что чертовски одинок, и тянется это уже очень давно, с момента, когда узнал о смерти отца.


Вильчек почувствовал осторожное прикосновение к плечу и оглянулся. Позади стоял Бернард фон Притвиц: голова и бородка его были седы, однако глаза смотрели бодро, а голос был мощный, словно у парня. Это был, наверное, единственный, кому Вильчек мог доверять - старинный друг отца и его секундант.


- Бегите, молодой человек, - сказал он, - не искушайте бога. Вас спасло чудо, не требуйте двух чудес за один день.


Повелитель королевства Чехии, Силезии и Моравии Александр Петрович походил на великого отца не только любовью к техническим новинкам, но и крутостью и за шалость дуэли со смертельным исходом не жаловал. Уже несколько лет действовал принятый по инициативе еще его опекуна князя Бориса Петровича Шереметева силезским ландтаком закон, запрещающий под страхом большого тюремного срока дуэли. Но дело было даже не в этом. Отец Фон Хохберга был важной шишкой в земельном правительстве - министром финансов и одним из руководителей 'немецкой' партии среди силезского дворянства и его влияния было вполне достаточно, чтобы убийца его сына не дожил до суда.


Вильчек накинул плащ, поданные ему его слугой по имени Афанасий, хорошим, но иногда слишком занудным малым. Закутался, спрятав окровавленное плечо.


- Постойте, молодой человек, - остановил его фон Притвиц, - Я очень любил вашего покойного отца и хотел бы быть полезным его сыну. Полагаю, вы не богаты средствами. Позвольте предложить вам вексель Мастерградского банка. Его принимают без возражений все банки мира. Не обижайте старика!

- Пустяки сударь, но я от всей души благодарю вас! - гордо выпрямился Вильчек, всем своим видом показывая, что не нуждается в милостыне. Он, наверное, вызвал на дуэль любого, кто посмел бы предположить, что он не сможет купить Королевский дворец, - Вы и так сделали для меня столько, что я в неоплатном долгу перед вами, но я не нуждаюсь в средствах!


- Горд, как Вильчек! - негромко произнес фон Притвиц, - Вам еще понадобятся деньги, уж поверь старику!


Но молодой человек вновь отказался от помощи. Коротко поклонившись навстречу неприязненным, злым, сочувствующим взглядам, твердой поступью вышел через арку, ведущую на соседнюю улицу. В нем за километр можно было угадать настоящего дворянина.


- Да поможет вам бог, сынок, - перекрестила покрытая пигментными пятнами, но все еще твердая рука фон Притвица. Сына друга, которого он когда-то качал на коленях, он любил почти как собственного.


Через час Вильчек подошел к 'господскому' вагону 'московской' чугунки - так называли еще непривычные железнодорожные поезда жители славного королевства Чехии, Силезии и Моравии. Силезцы страшно гордились, что через их земли прошла первая в Европе железная дорога, позволявшая на следующий день добраться к прибалтийскому Гданьску. У входа с важным видом стоял пузатый, в роскошной голубой форме, вагоновожатый. Предъявив купленный билет, Вильчек поднялся по железным ступенькам в вагон.

За господином в отведенную вагоновожатым невеликую комнату зашел слуга. Положив кожаный сундук с хозяйским добром в шкаф, Афанасий осведомился, не желает ли господин Вильчек еще чего-нибудь и, получив отрицательный ответ, удалился в вагон для челяди.


Осмотрелся. Кожаный диван с высокой и даже на вид мягкой стенкой у одной стены, напротив окна с бархатными шторами по бокам, невеликий стол с незажженной мастерградской лампой, у другой стены шкаф до потолка с дорогой посудой и зеркалом мастерградской работы. Не плохо! Не хуже, чем на русской чугунке, но там лампа электрическая.


Устроился на мягком диване отведенной вагоновожатым невеликой комнатки. Закрыл дверь. Вокзальные шум, гам, стали почти не слышны, да и всепроникающий запах сгоревшего угля, казалась, стала не так докучать. Пережитые испытания изменили его, мало что оставив от прежнего Генриха Вильчека: шалопая, любителя блондинок и женского любимца. Усталый прижмур глаз, первая, жесткая морщина изменили его, словно он разом стал старше на добрый десяток лет.


Время от времени глаза его вспыхивали огнем, на губах мелькала горькая усмешка, а затем он снова, впадал в задумчивость.


Бежать, но куда? С одной стороны, вроде бы напрашивался путь в Российскую империю. Там были налаженные связи, приятели, но там оставались и Лопухины. К тому же в такой малости как выдача беглого преступника, император сыну отказывать не станет.


Значит или к французам, или за океан. В колонии. Так куда же направиться?


Пронзительно свистнуло, паровоз окутался паром и перрон вокзала, переполненный людьми разного облика и положения, пополз назад. Сначала редко, потом все чаще застучали колеса, убаюкивающе закачался вагон, и молодой человек невольно вспомнил как началась эта печальная история.

***


А все началось месяц тому назад.


Мажордом, важный и импозантный, как главный герой в концовке мастерградского фильма 'Москва слезам не верит', вышел на середину просторного зала, где на высоком потолке, украшенном позолотой, лепниной и росписью, резвились пухлые ангелочки, а вниз свисала, заливая все электрическими огнями, люстра уже не мастерградской, а российской работы гусевской хрустальной мануфактуры. Но все равно дальние углы зала терялись в полумраке. За огромными окнами с редкой сеткой переплета виднелась зелень деревьев. И темнеющая синева предосеннего, закатного неба.


Посох глухо ударил об пол, слуга провозгласил басом, достойным церковного певчего:

- Белый танец, дамы приглашают кавалеров!


Бал у графа Шувалова Ивана Максимовича старшего - не самое главное событие светской жизни славного города Петрограда - не столицы Российской империи, но, услады сердца ее государя Петра Великого. Но и на такой попасть небогатому студенту морского факультета знаменитого на всю Европу московского университета, да еще и обучающегося за королевский счет - большая удача! К тому же еще и иностранца, хотя и родовитого. Вильчек уже неделю как расстался со своей бывшей пассией - Анастасией Лопухиной и, по извечной мужской ветрености, успел утешиться и, пребывал в поиске новой возлюбленной. Не столь капризной как прежняя, чей род, несмотря на кратковременную опалу, снова возвысился, так как пребывал в родстве с императорским. Первая жена Петра Великого: Евдокия, до замужества Лопухина, подарила ему троих сыновей.


Со второго этажа, где расположился оркестр грянули звуки музыки, а оркестранты устало отложили инструменты в стороны. Блеснула позолотой трубы еще одна мастерградская придумка- граммофон. На квадратной коробке из красного дерева золотая накладка: на червленом поле белый единорог. Щит, увенчанный коронованным дворянским шлемом, поддерживают лев и гриф. Вещь сделана на заказ - дорогая и именная. В граммофон отправилась пластинка из шеллака. На обратном пути из Дальнего Востока корабли останавливались в индийских портах где этот ценный ресурс закупали в больших объемах.

Могучие звуки вальса поплыли над толпой, останавливая разговоры, а сердца заставляя мечтать о высоком, чистом.


Опираясь спиной в затянутые тканью стены, Вильчек стоял среди нескольких одноклассников, таких же беспечных шалопаев, как и он сам. Приятели успели выпить по паре бокалов весьма изрядного красного вина, которого в изобилии поставляли дружественные России королевства Греция и Болгария. Впрочем, и вина из недавно присоединенных к империи Армении тоже были весьма недурны. И потанцевать пару раз с прелестницами, коих на балу было преизрядно. Один из приятелей - земляк, германец по национальности, шепнул Генриху, что видел его бывшую, но сколько Вильчек не всматривался в густую толпу гостей, по которой шныряли лакеи с подносами, полными вина и закусок, так и не нашел ее.


Молодые люди говорили о женщинах и разговор этот был Вильчеку весьма интересен.


- Сударь, - присевшая перед ним в книксене девушка, в белоснежном бальном платье немного ниже грудей опоясанном широкою лентой и обнаженными плечами, была прелестна. Темноглазая и светловолосая, совсем молодая красавица. Ладная фигура, но совсем не хрупкая, полная силы и, одновременно, диковатой грации. Лицо немного простоватое, но милое, правильных очертаний, немного по-славянски скуластое. На точеной шейке алмазное колье, несомненно мастерградской или чрезвычайно похожей работы. Словом, это был его тип.


- Вы танцуете?


К величайшей удаче Генриха он недавно научился модному танцу, по которому сходил с ума высший свет Петрограда: вальсу и мог не ударить в грязь лицом. Давно прошли те времена, когда смущенный новичок, к тому же разговаривающий с заметным акцентом, умел танцевать только церемонные европейские танцы.


- Несомненно, сударыня, - сказал с легким акцентом, только добавляющим ему шарма и, изогнул руку, подавая ее прекрасной незнакомке.


Музыка закружила их в танце. Девушка не отводила горящего взгляда от лица партнера, а когда, словно невзначай, он слегка коснулся обнаженного плеча, ее тело вздрогнуло.


А вокруг все летели, кружась, такие-же молодые, светлые, заставляя сердце невольно сжиматься в предчувствии.


- Я Александра Шувалова, племянница хозяина, - едва слышно сказала девушка.


- Ну меня, вы должно быть знаете, - прошептал юноша в ответ.


- Ну кто же не знает дамского угодника из Силезии Генриха Вильчека!


Юноша слегка поперхнулся. Даже так?


- Ну что вы, слава моя слишком преувеличена!


На это девушка ответила лукавым взглядом. От танца она раскраснелась и выглядела еще краше.

Они кружились и кружились в танце, не замечая, как из глубины одного из коридоров за ними следят чьи-то недобрые глаза.


После танца Генрих проводил даму назад, они присели на диван, около серебряного самовара. Вильчек взял себе бокал вина, и они долго болтали, обо всем и, в то же время, ни о чем. Он с жаром рассказывал забавные эпизоды из жизни, перемежая их с выученными книжными анекдотами. Александра сидела прямо, сдержанно улыбалась, иногда хихикала, посматривая изредка то на свою полную красивую руку, легко лежавшую на круглой коленке, то на еще более красивую грудь. Рука поправляла бриллиантовое колье или складки изящного платья.


Мило улыбнувшись, девушка удалилась 'попудрить носик', а Вильчек, откинувшись на диван предался мечтам о новой знакомой. Никогда будущее не представлялось молодому человеку в столь розовом свете, как в эти мгновения, когда он смотрел на окружающее сквозь бокал кроваво-красного вина из недавно присоединенных империей армянских областей. Девушка была просто чудо, и с извечным мужским легкомыслием он был совершенно не против завязать новые отношения!


- Сударь, - услышал он громкий и немного нечленораздельный голос и поднял взгляд. Перед ним стоял молодой человек, лет двадцати, несмотря на несомненное опьянение, имел вид величественный, если не царственный. Лицо скорее приятное, сейчас слегка зарделось, глаза горели, - а не считаете ли вы совершенно бессовестным публично приставать к чужой невесте, - произнес он с жаром и слезой в голосе, потом немного замялся, - ну почти невесте.


- Сударь, с кем я имею честь говорить? - ледяным голосом обратился Генрих к непрошенному гостю.


- Его царского величества войск таможенной стражи лейтенант Чернышев. Честь имею! - молодой человек выпрямился и, попытался щелкнуть каблуками, но из-за опьянения это получилось почти карикатурно.


- Сударь, вы пьяны, пойдите прочь!


- Пьян... ну пьян, зато не похищаю чужих невест! - провозгласил Чернышев, покачнулся, потом закопался в кармане джинсов, - Ну, где они, я же помню, что ложил их. Черт!


На свет появился идеально отглаженный платок, а молодой человек закопался в кармане дальше.


- Друг мой, Алешка, что ты пристал к этому сударю? - на плечо Чернышева опустилась красивой формы ухоженная рука, незаметно подошедший молодой офицер был почти трезв.


- Ты представляешь, - с пьяным бешенством произнес Чернышев, - он похитил у меня Александру. И теперь, теперь я должен вызвать его на эту, как ее? А, дуэль! А перчатки не находятся, черт... - закончил он уже со слезой.


- Все, Алешка, пошли, еще нам дуэлей не хватало, - офицер решительно потащил приятеля прочь, невзирая на упрямые мольбы.


- А дуэль, а как же дуэль?


На полпути он остановился и обернулся на закаменевшего лицом Генриха:


- Извините, сударь, ради бога, Алешка слегка перепил, а тут еще и Шувалова вас на белый танец пригласила.


- Принято, - произнес Вильчек уже гораздо спокойнее и присел на диван.


Два голоса, один офицера, второй, обиженный и пьяный его приятеля, затихли в идущем из зала коридоре.


В это время Александра Шувалова приводила себя в порядок в дамской комнате.


Стукнула, открываясь дверь, зацокали женские каблучки.


- Ну что стерва, думаешь захомутала моего Генриха? А вот тебе!


Перед ней стояла Анастасия Лопухина, подсунув кукиш под нос сопернице.


Шувалова уперла ладони в крутые бедра.


- Ты почто лаешься, как Волочайка (древнерусское-распутная женщина)? - произнесла с вызовом, дыхнув на соперницу алкоголем.


- Дать бы тебе в морду по-мужицки, - мечтательно произнесла Лопухина и приняла ту же позу, - Коль смелая такая, дуэлировать со мной на шпагах не побоишься?


Прикусив губу, Шувалова некоторое время молчала, потом ответила с вызовом:


- Где и когда? С удовольствием, Волочайка, насажу тебя на шпагу!


Когда на следующий день Вильчек, после напряженного лекционного дня, вернулся домой. Вместе с русским слугой он занимал в доходном доме на Литейной две небольшие комнаты, опрятно убранные с остатками былой роскоши. Внимание привлекал портрет знатного человека в одежде времен сословного восстания 1621 года с орденом Золотого Руна на груди. Портрет имел с Вильчеком известное сходство, некоторые общие фамильные черты, указывавшие на то, что этот человек, был его предком. Слуга встретил юношу в крайнем волнении.


- Господин Вильчек, - произнес он, принимая хозяйскую шляпу и мокрый плащ. При всем своем великолепии, поражавшем впервые приехавших в империю иностранцев и провинциалов, Петроград хорошей погодой не блистал. Облака, тяжелые и темные, медленно наплывавшие с северо-запада, двигались неотвратимо, словно огромное стадо бизонов в американской прерии, к обеду завладели всем небом, скрыв голубизну. С неба закапали редкие и мелкие капли и, было понятно, что это надолго, как бы не до завтрашнего утра, - тут такое творится!


Афанасий всплеснул руками и, наткнувшись на вопросительный взгляд молодого хозяина, затараторил дальше. Вильчек не любил долгие хождения вокруг и около. Можно было и на оплеуху наткнуться.


- Молодая Лопухина, ну та... вы ее знаете, дуэлировала с графиней Шуваловой нонче утром. Так та ее проткнула. Как есть проткнула!


- Стоп, - Вильчек замер в прихожей, прикусив губу, - докладывай четко и раздельно. Откуда сие знаешь и не лжа ли это?


- Помилуйте, господин Вильчек! - вскричал слуга, - весь базар об этом только и толкует! Утром я ходил закупаться к вашему столу! Да и, - слуга метнулся в комнату, которую он делил с хозяином. Старый Вильчек был беден и на большие хоромы для сына при дороговизне Петрограда не тянул. Вошедшему следом хозяину протянул свежий номер 'Петроградских вестей' Все верно! На второй странице в рубрике светские новости черным по белому значилось, что означенные девицы в нарушение императорского указа дуэлировали а Лопухина с тяжелым ранением доставлена в первую градскую больницу, считавшуюся в городе лучшей.


К чести молодого человека, нужно сказать, что он, не раздумывая ни секунды, бросился в прихожую. Как оказалось, несмотря на расставание, Лопухина была ему далеко не безразлична.


Сопровождаемый истошным криком слуги:


- А ужин, господин Вильчек, ужин стынет! - накинул на плечи мокрый плащ, а на голову шляпу и выскочил из квартиры.


На улице он поймал извозчика, добираться как обычно на конке или новомодном электрическом трамвае, которым не брезговал пользоваться сам Петр Великий, времени и терпения не было.


Через полчаса Вильчек, весь бледный, придерживая рукой шпагу, ворвался в приемный покой больницы. Но всего чего он смог добиться от дежурного врача, это подтверждения, что девица Лопухина в больнице в тяжелом состоянии. Ей проведена операция, а остальное в руке божьей. А еще Вильчек узнал, где находится отдельная палата, куда стараниями родни поместили раненную девицу, но пропустить молодого человека он категорически отказался. Вильчек это вряд ли остановило, зато двое полицейских с многозначительным видом оттиравшиеся в приемном покое, заставили Вильчека, зло сжав губы, словно ошпаренному выскочить наружу.


Возвращаться домой, не увидев собственными глазами Лопухиной было решительно невозможно, и молодой человек решительным шагом двинулся вглубь больницы, где в платном 'господском' номере на втором этаже лежала девица. Между тем темнело. Предзакатные сумерки скрыли очертания предметов мутной пеленой. Еще немного и наступит ночь. На этот раз он поступил хитрее. Не стал ломиться через приемное отделение на первом этаже, а обошел здание с тыльной стороны. У прилегающей к палатам здания кочегарки на земле лежала лестница. Видимо фонарщика. Это была удача, которой грех было не воспользоваться. Прислонив его к стене, молодой человек ловко, как и пристало будущему моряку, начал взбираться, но на полпути замер, почти не дыша. Из открытой форточки окна палаты, где лежала Лопухина, раздавался громкий мужской голос.


- Эх, сестра, сестра, что же ты наделала... Всем ты пригожа и умом, и внешностью, а тут такое вычудила. Лишь бы выжила.


Второй мужской голос, чуть надтреснутый, произнес:


- Бледна как полотно... А врачи, врачи, что говорят?


- Плохо говорят, - ответил с озлобленностью первый мужчина, - говорят коли выживет, то это будет Божьим попущением!


Мужчины помолчали.


- Сестрица Евдокия супружницей Петра Алексеевича была, она мать наследника империи! Выше многих сильненьких мы при батюшке-царе сидели! А теперь родичей теряем из-за бабских свар. Сие стыд нам и урон чести. А все Шуваловы, Сашка их - змея подколодная!


- Пустое, это брат. Какие счеты к девке? Сказано же волос длинен, ум - короток! Вина всегда за мужиком! Сие Вильчек, вор немецкий, девкам головы задурил, к нему и спрос!


- Что судишь, брат, каков будет спрос рода Лопухиных к балахвостю (волокита)?


- Жизнь за жизнь, смерть за смерть!


- Согласен брат! Быть по сему!


Грохнула дверь, в палате наступило молчание. Ночь донесла далекие удары топора. И тяжко было на сердце безнадежном.


Он поднялся по лестнице и заглянул в окошко. Анастасия лежала на кровати с металлической спинкой, укрытая одеялом до подбородка, в палате одна. Посеревшее, утратившее прежний румянец лицо, ужасало, глаза закрыты. Из руки торчат трубки, уходящие в странного вида аппарат в углу.


- Эх, Настя, Настя, - вздохнул парень, потом смахнув непрошенную влагу в уголок глаза, спустился вниз.


А на следующий день он узнал, что Лопухина скончалась в больнице.


Новомодная забава - радиоточка была сравнительно дорога, но Вильчек, несмотря на стесненность средств - отец посылал от невеликих доходов, как раз в притык, чтобы прожить в недешевом Петрограде, мог себе позволить ее арендовать.


Самая массовая продукция мастерградского электротехнического завода - радиоточка, пользовалась неизменной популярностью среди богатых горожан Петрограда и Москвы - только два эти города в громадной Российской империи и были радиофицированы. Мастерград стремился к овладению полупроводниковыми технологиями и технологией массового создания вакуумных радиоламп. И если создать форвакуумные насосы получилось довольно быстро - их изготовили на базе электромеханических насосов, добавив в конструкцию азотные ловушки (жидкий азот), и пароструйный диффузионный насос, то начальный этап технологических исследований производства полупроводников затянулся. Лишь спустя десять лет специалисты электротехнической лаборатории сумели, используя метод Чохральского, открытый в их прошлой реальности еще в 1918 г и метод зонной плавки, изобретенный еще раньше, получить первые полупроводники, процент брака зашкаливал, но постепенно, по мере наработки опыта, брак почти исчез.


Помимо радиоточек, длинноволновых и средневолновых раций завод и электротехническая лаборатория при Академии выпускали вакуумные радиолампы и простейшие полупроводниковые элементы в виде транзисторов, диодов, светодиодов, лампы накаливания, ламповые телевизоры и многое, многое другое.


- А теперь светские новости, - послышалось из угла, где на тумбочке стояла коробка радио, - Девица Лопухина Анастасия, сегодня, не приходя в сознание, скончалась в первой градской больнице. В отношении графини Шуваловой полицией проводится доследование. И о погоде...


Дальше Вильчек уже не слушал. Невозможно описать, как известие ошеломило его. Растерянный и покрасневшей, он смотрел в пол и молчал. Лопухина ему нравилась. Ужасно нравилась, если уж говорить честно... А когда она его бросила, он, не переставая ее любить, начал еще и ненавидеть... страшный коктейль... И стоило ему только начать примиряться и забывать, как она вновь напомнила о себе. Таким вот страшным способом.


- Горе то какое, - услышал слова Афанасия, тот перекрестился. Он хотел еще что-то сказать, но Вильчек не позволил.


- Молчи! Молчи! - крикнул, замахиваясь на побледневшего слугу, - Ты не смеешь трепать своим языком ее имя!


Вильчек заперся в ванной комнате и почти полчаса не показывался оттуда. Когда вышел, глаза его были красными, а лицо угрюмо.


На следующее утро, то ли по наитию, то ли машинально, он засунул за пояс метательный нож. Его учитель фехтования, а старый Вильчек весьма щепетильно относился к воинскому воспитанию наследника, помимо владения шпагой, что обязательно для каждого дворянина, учил еще и метанию ножей и других предметов в чем его ученик немало преуспел.


День прошел как обычно в учебе, но Вильчек успел заметить, что отношение товарищей к нему изменилось. Нет, прямо его никто и ни в чем не обвинял, но и как прежде подойти на перерыве, завязать беседу, никто не спешил. Впрочем, и он, пребывая в меланхолии, не искал общества.


В подъезд доходного дома он зашел еще в худшем состоянии, чем в каком он был, отправляясь на учебу. К прежним мучениям присоединилось чувство отверженности, которое он ясно почувствовал в кругу прежних университетских приятелей.


Подойдя к двери квартиры, которую он снимал, постучал.


В свете газового фонаря - по императорскому указу ими в столице оборудовали все вновь построенные здания, боковым зрением увидел, что ближняя дверь на площадке справа вроде бы начала приоткрываться. И тут же посредине проема возник человек, револьвер в его руке смотрел черным зрачком в лоб Вильчека, а над ним белело пятно лица.


'Скрип' - начала открываться дверь квартиры Вильчека.


На миг, всего лишь на миг, взгляд убийцы вильнул в сторону, но это был шанс, какого упускать было нельзя. Стремительно присел на корточки, рвя из-за ремня нож. Дальнейшее происходило настолько быстро, что потом он так и не смог восстановить в памяти последовательность и подробности событий.

Выше головы цвинькнула пуля, звук выстрела был совсем негромкий, словно раздавили бычий пузырь.

Нож отправился в недолгий полет.


Там ойкнули, дверь захлопнулась.


Стоящий в проеме слуга застыл посередине в виде столба, с распростертыми руками и закинутою назад головою.


- Пистолет, - метнувшись в прихожую прошипел Вильчек, захлопывая за собой дверь и тут же повторил яростным шепотом, - Живо пистолет!


Через десяток секунд он выскочил на лестничную площадку. Прислушался, прижимаясь к стене. За дверью, где спрятался убийца, тихо.


Ударом ноги распахнул ее и прижался к стене. Через миг прыгнул внутрь и сразу же влево. Вскочил, щупая пространство стволом револьвера.


Стол, стул, открытое окно и пятно крови на полу. Он подбежал к окну, но увидел только мелькнувшую на повороте дома приземистую фигуру в простонародном армяке.


- Убег, - выдохнул с ненавистью.


Вильчек сидел, опершись локтями на стол, подперев руками буйную головушку, в которой прямо-таки скрипели и искрили от напряжения мозговые извилины, идеи и просто хаотические мысли.


Все укладывалось в догадку. Все. И даже не в догадку, а в подслушанный у постели умирающей Лопухиной разговор. Ему объявил тайную войну могущественный род.


И что теперь делать? Обратиться в полицию? А что предъявит им в качестве доказательства?


Подслушанный разговор, что якобы императорские родственники и, что важнее, родственники наследника престола, злоумышляют на его жизнь? Так Лопухины будут все отрицать и в свою очередь обвинят его в навете. А мало ли что может случиться с узником в тюрьме? Нет, оттуда уже не выйти. Значит выход один, бежать туда, где он будет играть на собственном поле, в Силезию. Отец поймет, не может не понять своего беспутного сына. Тем более, что из-за Рейна ощутимо попахивало войной. Франция, пережив ужасные заморозки, голод и революцию, уверенно претендовала на гегемонию над Европейским континентом и, единственный, кто мог этому помешать - русский медведь. Королевской армии были нужны подготовленные офицеры и, почти закончив морской факультет московского университета Вильчек, вполне мог претендовать на офицерский чин.


Еще через полчаса, сопровождаемый слугой с тяжелым баулом с вещами и учебниками, Вильчек вышел на улицу и остановил извозчика. Путь его вел на западный вокзал, откуда регулярно отправлялись дилижансы в направлении западной границы империи.


Через две недели Генрих Вильчек повернул на дорогу, ведущую к родовому поместью Климковице в южной части Опавского княжества, что рядом с славным городом Острава. Не прошло и часа, как впереди показалась остроконечная крыша из красной черепицы родного дома, издали похожего на небольшой замок, каковым он и служил в 15 веке, когда его построили предки. Со времени последнего посещения стены трехэтажного дома еще больше посерели, а слагающие его кирпичи приобрели зеленоватый оттенок старой меди, деревья вокруг разрослись. Те из них, что в детстве едва возвышались кронами над Генрихом, ныне стояли крепкие, густые, пышные, далеко бросая темную тень от налитых соками ветвей. Две маленькие башенки по краям дома, голубятня в вязах перед крыльцом и голуби, непрерывно летающие над крышами. Словно и не покидал отчего дома! Мечтательная улыбка расплывалась по его лицу - он припоминал восхитительные мгновения, пережитые в отчем доме. Детство всегда прекрасно!


Сняв перчатку, юноша незаметно провел по глазам, смахивая невольную слезу умиления.


- Вот и приехали! - оборачиваясь к Афанасию, воскликнул младший Вильчек и пришпорил коня.


Слуга, трусивший на спокойной и выносливой лошадке позади, вздохнул, украдкой перекрестился и последовал примеру господина.


Уже больше года Вильчек не видел отца. Письма смягчали, но не могли заменить ни общения с родителем, ни свидания с отчим домом. Впрочем, нельзя сказать, что молодой человек слишком страдал. Имея характер легкий и благородную внешность, он утешался в объятиях юных прелестниц.


Ему и раньше, после того как закончилось его домашнее обучение, отец пригласил наставника-иезуита, приходилось подолгу отсутствовать дома. Дальнейшее образование молодой дворянин получил в католической гимназии в Опаве. А когда на престол молодого королевства Чехии, Силезии и Моравии сел государь Александр Петрович Романов, несмотря на скудность средств, отец отправил единственного отпрыска получать наилучшее из возможных образование в московский университет.


Ворота в сад были отворены. Лошадь аллюром проскакала по аллее, смутно знакомый старик в лиловой вязаной куртке и в большом шерстяном колпаке, копавшийся с лопатой на клумбе, всплеснул руками, некоторое время смотрел вслед. Затем, бросив лопату, поспешил к воротам и выскользнул за них.

Подскакав к крыльцу, Вильчек отдал лошадь спрыгнувшему на землю слуге и, со всем пылом юности, взбежал, счастливо улыбаясь, по лестнице. Дверь была закрыта.


На стук дверь открыл широкоплечий, мускулистый крепыш, совершенно незнакомый молодому человеку, с кирпично-красным, будто налитым солнцем лицом, огненно-рыжими волосами и грубой челюстью. Глаза у него были ясно-голубые, руки короткие, толстые и заканчивались увесистыми кулаками. Словом, типичный разбойник. При виде молодого Вильчека его глаза на миг широко распахнулись, потом по физиономии промелькнула ухмылка.


Генрих попытался миновать его, но тот выставил руку, совершенно закрыв проход.


- Прочь с дороги! - вспылил Вильчек, хватаясь за эфес шпаги, - Я сын хозяина, Генрих Вильчек!


- Хозяин здесь Сигфрид фон Хохберг. А я его слуга, - в руках детины появился револьвер, дуло уставилось немигающим зрачком в лоб Генриха, - А в отношении прежних хозяев поместья хозяином указано, гнать взашей!


Из-за спины детины появилась еще двое, один вооруженный короткой саблей, второй с винтовкой, оба не менее бандитского вида.


- Уходите, господин хороший, - вновь произнес первый, - а то по нашим законам, ежели кто силой ворвется в чужой дом, то и пристрелить его можно!


Происходившая фантасмагория совершенно сбивала с толку. Генрих широко раскрыл глаза, потом обернулся. Вокруг знакомые с детства стены. А вот с этой яблони он рвал в детстве крупные и, как тогда казалось, столь сладкие плоды, что нет ничего вкуснее на свете.


- Да что ты такое говоришь? Позови отца, Каспара Вильчека!


- Дай мне господь терпения не пристрелить этого господина! - вскричал первый детина, - нет здесь вашего отца! Помер он!


- Что? - несмотря на растерянность, глаза молодого дворянина загорелись бешенством, что ты сказал Schwein (свинья по-немецки)?


Глаза негодяев, преграждавших путь Вильчеку в отчий дом, загорелись торжеством.


Афанасий, слуга, крепко схватил его за локоть, потащил за собой вниз, шагая быстро и широко. Он упирался, грозно поглядывая на негодяев, не пустивших его в собственный дом, когда хитрый слуга прошептал, щекоча ухо горячим дыханием:


- А если это происки Лопухиных? Господин Вильчек разве можно так, не разобравшись, кидаться в драку! Их же трое и двое с винтовками - убьют не за понюшку табака!


Эти слова, особенно упоминание Лопухиных умерили пыл молодого дворянина, и он дал спустить себя с крыльца и усадить на лошадь.


Сверху засмеялись грубыми голосами и это было столь обидно, что Вильчек едва не кинулся обратно. С огромным трудом Афанасию удалось вывести лошадей, которых он держал за уздечки, за ворота усадьбы.

Когда из непроницаемой зелени придорожных кустов, густо обсевших ведущую к поместью дорогу за поворотом, совершенно исключавшим наблюдение из замка, раздался надтреснутый, сипловаты голос, Генрих вздрогнул и натянул поводья:


- Господин Вильчек, постойте!


Голос показался Генриху странно знакомым.


Сморщенное от прожитых лет лицо в обрамлении седых бакенбард было невозможно не узнать.


- Бузибой! - выдохнул молодой Вильчек и спрыгнул с коня. Крепкие руки обхватили старческие плечи, - Ты ли это? Глазам своим не верю!


- Я, я, господин Вильчек, - по морщинам, густо избороздившим лицо, потекли слезы. Вильчек выпустил из объятий старого отцовского слугу, которого он помнил с детства.


- Бузибой, что здесь случилось и где отец? И кто эти странные люди? Они из России?


- Нет господин Вильчек. Тут такое случилось! - старик вытащил из кармана платок и нервным движением вытер лицо, - Вначале погиб ваш отец на охоте у старшего фон Хохберга, царство ему небесное. И, едва его похоронили, так в имение явились эти. Ганс и его прихвостни с приказом княжеского суда. Якобы ваш отец подарил имение фон Хохбергу младшему. Что тут только не творилось, пока вас не было! Копают какую-то шахту! Народы и этих... механизмов натащили цельную кучу.


- Что? - вскричал Вильчек, - хватая слугу за грудки. Бузибой покраснел, прохрипел что-то сдавлено.


- Отец умер? Это правда?


- Да, господин Вильчек, я очень сожалею.


Вильчек отвернулся, глаза защипало. После длительной паузы он произнес глухим от сдерживаемых слез голосом:


- Как это произошло?


Лицо молодого человека напоминало маску скорби. И внезапно старому слуге стало жалко до его слез.


- Никто ничего не знает, - произнес он тихо, - Кто мы такие, просто слуги. Но постойте, я знаю, кто может вам все рассказать. Фон Притвиц! Он был на той злополучной охоте рядом с вашим отцом. Он наверняка может что-то сказать!


- Спасибо, дружище! - рука Генриха хлопнула старика по плечу, а сам он взлетел на коня. До имения старого отцовского приятеля неменьше часа езды. Там он узнает все! Лишь бы тот был в имении!


Старый слуга смотрел вслед сыну своего старого хозяина, пока не по-юношески крупная фигура молодого дворянина на коне не скрылась вдали. Блеклые губы прошептали:


- Удачи тебе, мой мальчик, - сгорбившись, старик направился назад в имение.


Старый друг отца встретил Генриха в главной гостиной своего дома с распростертыми объятиями и со сконфуженным видом.


- Мой мальчик, - сказал он, что привело тебя в дом одинокого старика? Бернард Фон Притвиц прибеднялся. Ему недавно исполнилось сорок пять, но он был еще крепок, как стальной клинок. Он был лучшим другом отца... - Хотя, я догадываюсь, ты хочешь узнать, что произошло. До тебя не дошло мое письмо?


- Нет, - качнул головой Генрих, не отводя горящего взгляда от лица хозяина поместья.


- Тогда прочти вот это, - Фон Притвиц вытащил из кармана джинсовой рубашки - несмотря на возраст, он не чурался моды и пользовался успехом у окрестных фрау и протянул юноше не заклеенный конверт без адреса.


Внутри оказалось письмо.


'Здравствуй, мой мальчик'. - бегущий почерк был хорошо знаком, он узнал руку отца.


'Если ты читаешь это письмо, значит меня уже нет в живых. 15 августа произошел странный случай, подвигший меня на написание этого письма, хотя вы знаете, сын, что я не трус. Меня посетил младший фон Хохберг, вы его знаете, он старший сын министра финансов нашего княжества. Сначала разговор был вполне светским, но Amor tussisque non celantur (латинское выражение: Любовь и кашель не скроешь) он заговорил о продаже имения, но я категорически отказался. Фон Хохберг сначала повысил цену вдвое, а потом перешел к скрытым угрозам. Пришлось вышвырнуть мальчишку из дома. Напоследок, видимо не в силах совладать с охватившей его яростью, он пообещал, что поместье будет его, даже если ему придется убить всех Вильчеков. Не скрою, эта угроза меня взволновала. У семейства фон Хохберг дурная слава. Но, Dum spiro, spero. (латинское выражение: пока дышу, надеюсь), но я посчитал необходимым оставить это письмо у старого друга в верности и благородстве его я не сомневаюсь. На его честь вы можете положиться. За сим прощаюсь мой дорогой наследник и сын. В том, что вы не посрамите славы семьи Вильчек, я не сомневаюсь.


Ваш отец'.


- Что это значит? - воскликнул побледневший юноша, - что это значит? Вы можете мне объяснить?


Только сейчас через броню эмоциональной безразличности пробилось понимание. Отец мертв. Какое поместье, какая продажа? О чем это отец? Вильчек отвернулся, чтобы Фон Притвиц не видел заблестевшие в глазах слезы. Мать он не помнил, она умерла, когда ему едва исполнилось два года. Отец был строгим и, по мнению Вильчека, образцом дворянина. Он воспитывал сына с детского возраста, и несмотря на внешнюю холодность, заботился и любил. Генрих отвечал взаимностью, но очень редко говорил об этом. А теперь уже поздно.


'Ну и чего ты ревешь?' - всплыли в памяти слова отца. Со шпагами в руках они стояли во внутреннем дворе, а Генрих, сбросив защитную маску, глотал слезы. Тогда ему было десять лет. 'У меня ничего не получается!' А ну, не ной! - нахмурился отец. Разве слезы чем-то тебе помогут?' Генрих задумался, потом нехотя признал: 'Нет'. 'А что ты будешь делать если кто-нибудь унизит тебя, оскорбит?' От этих слов слезы на щеках мальчика высохли. 'Вижу, вижу, фамильная кровь в тебе еще сильна! Ан гард, мой мальчик, ан гард!


- Я найду и убью убийц отца. Найду и убью! - подумал Генрих, сжимая в руках листок.


Лицо у молодого человека было печальное и отстраненное. Фон Притвицу захотелось обнять его, погладить по голове, утешить, как раньше, когда тот был мальчишкой - сыном старинного друга. Молчание затягивалось. За окном набирал силу ветер, бился в стекло, однообразно тикали стрелки больших настенных часов в углу комнаты.


- Скажите, - нарушил молчание молодой Вильчек, - как погиб отец?


- Это странная история, мой мальчик... Он был приглашен на охоту в имение фон Хохберга младшего.


- Опять фон Хохберг! - в ярости вскричал Вильчек, рука до побелевших костяшек сжала эфес шпаги.


- Да фон Хохберг. Как мне говорил ваш покойный батюшка, его пригласили еще раз обсудить условия продажи имения. И там произошла странная история... Преследовали зайца. У вашего отца порвался крепежный ремень, и он упал на землю. Спасти его не смогли... - голос Фон Притвица осекся.


Вильчек подошел к окну, облокотился об подоконник. С высоты примерно третьего этажа ему открылся томительный закатный пейзаж - сиреневые сумерки, булыжная площадь перед домом и багровая полоса над далеким лесом. Рука упала с эфеса, лицо затряслось от тщетных попыток скрыть, совладать со своими эмоциями.


- Значит несчастный случай? - не оборачиваясь, произнес через некоторое время глухим голосом.


- По крайней мере так утверждает полиция, но есть одно обстоятельство, позволяющее сомневаться в этом утверждении.


- Какое? - Вильчек порывисто повернулся к старому другу отца. Глаза его засверкали.


- Вы помните слугу вашего батюшки старого Франца?


- Конечно!


- Так вот он первый подскакал к вашему отцу, когда тот упал с лошади и он утверждал, что крепежный ремень был подрезан и, стало быть, гибель вашего отца была не случайной!


- Так почему его показания не учтены полицией? - вскричал в порыве гнева Вильчек.


- Он пропал!


- Как?


- Исчез, пропал... На следующее утро коморка, где он ночевал оказалась пуста и больше никто его не видел.


- Фон Хохберг, - произнес Вильчек звенящим голосом и вновь отвернулся к окну, и свидетеля значит нет...


- А на следующий день после похорон Вильгельма в вашем имении появились судебные приставы. Якобы ваш отец отписал имение на младшего фон Хохберга.


- Вы видели эту дарственную? Я не могу поверить, чтобы отец в здравом уме и твердой памяти подарил постороннему человеку родовое имение!


- Я тоже этому не верю, но вы же знаете силу при дворе 'немецкой' партии? Нам, друзьям вашего отца, ничего не удалось добиться.


- Зачем, зачем они его погубили? - произнес Вильчек с горечью, - зачем им наше бедное имение?


- Уголь, а может серебро или золото... там уже неделю копаются рудознатцы.


- Да... земля Силезии богата... - молодой человек не договорил. Плечи вдруг задергались, странные корчи потрясали тело, он не сразу сообразил, что плачет, дергая головой, без слез, беззвучно, плачет по отцу, по собственной дурацкой судьбе, взвалившей ему все это на плечи.


Вильчек временно, как он надеялся, поселился в доме Фон Притвица. Нанятый адвокат подготовил заявление в Верховный суд княжества Силезии.


Обращение в суд обернулось фарсом. Главной причиной этого послужило засилье среди судейских 'немецкой' партии. Судьи не приняли к рассмотрению доводы отстаивавшего сторону Вильчека адвоката, указав, что нет фактов и свидетелей, подтверждающих, что падение с коня старого Вильчека было подстроено. Дарственная на родовое имение Вильчеков, представленная адвокатом противной стороны, нареканий не вызвала.


Вильчек проиграл.


Разъяренный, но не сломленный, он помчался в Прагу за правдой, но удалось попасть только на прием к бывшему опекуну короля, князю Шереметьеву. Но тот ограничился лишь выражением сочувствия, сказав, что гражданские дела находятся в ведении судов. Потом посетовал, что не может выйти за пределы предоставленных конституцией королевства рамок и на немецкое засилье. Намекнул, что его обидчик не простой человек, а один из глав 'немецкой' партии, с которым бесполезно тягаться на бюрократическом поле.


Надо сказать, что двор молодого короля Александра Петровича делился на три партии: 'немецкую', 'славянскую' и русскую, представленную приехавшими с юным королем русскими чиновниками и вельможами и, прежде всего, его воспитателем и опекуном князем Борисом Петровичем Шереметьевым. Последняя, несмотря на малочисленность, пользовалась при дворе и государстве не меньшим влиянием, чем две первые, состоящие из коренных жителей королевства.


В конце аудиенции вельможа устало произнес: 'Ты ищешь правду и не видишь выхода? - указывая на простую шпагу на боку просителя, - У тебя для этого есть шпага!'


Юноша побледнел, он понял, что князь намекнул на им самим и запрещенном праве дуэли. Момент истины, промелькнуло у него в голове. У него не осталось ни семьи, ни родового имущества. Зато остался выбор: идти дорогой чести или гнить словно мусор. Руками Вильчека князь желает устранить сына одного из лидеров 'немецкой' партии? Ну то же он не против того, чтобы в этом подыграть русским! Поклонившись вельможе, он покинул гостиную, где тот его принимал.


Вернувшегося в поместье Вильчека трудно было узнать. Вместо рассудительного и спокойного юноши объявился хищник, переполненный ненавистью к своим обидчикам и к немцам вообще.

***

Гостиная графов Гитто постепенно наполнялась. Традиционный бал у гостеприимных хозяев, блеск семейства которых после заката Священной Римской империи хотя и несколько поблек, но и ныне после образования королевства Чехии, Силезии и Моравии был самым ярким в южной Силезии. Приехала знать Опавского княжества, люди самые разнородные по возрастам и характерам, но одинаковые по положению. Юные дворяне могли посмотреть достойных невест, а девушки -потенциальных женихов и покрасоваться; мамаши - всласть обсудить многочисленные сплетни и слухи, а заодно приглядеться к потенциальным родственникам; а почтенные главы семейств - всласть попить пивка под очень неплохую закуску.

Вильчек шел полутемными комнатами, освещенными керосинками, висевшими на стенах, где сквозь незанавешенные окна виднелись серые силуэты сосен и на фоне темнеющего неба четко проступал переплет оконных рам. Звуки музыки становились все сильнее.


В парке Чаир распускаются розы,

В парке Чаир расцветает миндаль.

Снятся твои золотистые косы,

Снится веселая звонкая даль.


Зал оказался небольшим, уютным, освещенным лишь настольными лампами, но достаточно ярко, чтобы, если придет такая прихоть, не напрягая глаза читать 'Силезские ведомости' издаваемые ландтаком. Стоял запах воска, которым натирают мебель, тяжелую, из темного дерева, которая стояла здесь, наверное, лет сто уже, а то и больше и пыли. В углу играл оркестр, певец, закрыв глаза, пел с диким акцентом модную песню из далекого Мастерграда.


Графская чета встречала у дверей.


- Мы рады вас видеть... - граф важно и со значимостью кивнул. - Присоединяйтесь к нам.


Графиня промолчала, но не забыла одарить благосклонной улыбкой.


Церемонно раскланявшись, Вильчек прошел вглубь гостиной, где ожидали накрытые столы и светские развлечения.


- О, Генрих! - раздался знакомый голос.


Вильчек повернулся. Фон Белов - приятель детства пробивался сквозь толпу. Они обнялись. Неожиданно замер, почувствовав чей-то взгляд, в буквальном смысле прожигавший спину и решительно развернулся к его обладателю. И не ошибся...


С красным, как у рака, лицом, Сигфрид фон Хохберг не сводил с юноши глаз.


Вильчек, слегка наклонил голову. На губах появилась хищная улыбка, не предвещающая ничего хорошего и помахал рукой. Фон Хохберг отвернулся.


- Рассказывай Генрих, - сказал фон Белов, усаживая Вильчека за стол рядом с собой, - какими судьбами в нашей провинции после блестящего Петрограда. О столице русской империи рассказывают столько невероятного, что не знаешь, чему и верить! Ты там жил... Завидую белой завистью!


- Завидовать тут нечему друг мой... у меня умер отец, а точнее погиб...


- Так значит это правда? Прости, прости... до меня доходили слухи, но я, откровенно говоря, не верил. Твой отец был еще полон сил!


- Его убили... а потом ограбили меня - лишили наследства! - у Генриха гулко забухало сердце в груди.


Мало-помалу гул, разговоры утихли, все больше гостей прислушивались к разговору. Стихло треньканье музыкальных инструментов и стало слышно легкое шуршание развиваемых сквозняком богато шитых золотом плотных портьер на окнах.


- И кто, кто эти мерзавцы, кто так с тобой поступил? - вскричал в порыве гнева фон Белов.


- Эти мерзавцы молодой и старый фон Хохберги!


- Ну хватит! - среди полной тишины, воцарившейся в помещении раздался ледяной голос младшего из фон Хохбергов, - Я не намерен дальше выслушивать эти оскорбительные измышления!


- Ого, - Вильчек повернулся к говорившему и окинул его презрительным взглядом, - Никак и вы здесь, то-то я смотрю несет вонью предательства! И как вы намерены заставить меня молчать о вашем бесчестном поведении? Как вы привыкли, через продажный суд?


Фон Хохберг, с пламенеющим лицом, поднялся на ноги. От нижней челюсти, дрожа, перекатывались желваки.


- Сударь если бы не указ государя...


На лице Вильчека появилась издевательская ухмылка.


- Благородные люди решат вопрос чести, даже если этому будут препятствовать все указы всех государей мира!


Фон Хохберг закусил губу, алая струйка крови сбежала по подбородку. Лицо страшно исказилось. Он открыл рот, но так ничего и не произнес и почти бегом выскочил из гостиной.


Вильчек недолго пробыл на балу. Где-то через час он в сопровождении пожелавшего его сопроводить фон Белова отправился в поместье гостеприимного фон Притвица.


Всю ночь горели окна особняка старого друга покойного Вильчека и всю ночь во дворе толпились вооруженные крестьяне. Когда фон Притвиц узнал о намерении Вильчека спровоцировать своего обидчика на дуэль, он положил руку молодому человеку на плечо и заявил: Cave canem! (латинское выражение: Бойся собаки!) и распорядился вооружить живших в его поместье крестьян.


На следующее утро, едва хозяин поместья с молодым гостем сели завтракать, в столовую вбежал слуга фон Притвица с известием что прибыли секунданты фон Хохберга.