# Запретная любовь

Михаил Матвеевич Чернин

ЗАПРЕТНАЯ ЛЮБОВЬ


ДРУГ


Виктор обладал жизнерадостным нравом и чувством юмора. Но предпринимательские способности отсутствовали у него даже в зародыше. Впрочем, поначалу все складывалось для него прекрасно. Довольно быстро, с оптимальным количеством и суммами взяток, пробил нужные документы для создания собственного магазина, арендовал за небольшую сумму помещение в хорошем районе, нашел подходящее название своему детищу: "Шапками закидаем!". Вполне уместное - с учетом реализуемого товара. Шапок, кепок, фуражек, одним словом, головных уборов всех видов для мужчин, женщин и детей разных возрастов - от ясельного до пожилого. В первый год торговля шла превосходно. Он не ожидал такого оборота - в буквальном и переносном смысле слова. Скромную роль в успехе его предприятия сыграл и я, располагавший уже кое-каким предпринимательским опытом (к тому времени владел одним ларьком). Я понимал, в каком мире мы живем. Подсказал ему не увлекаться высокими ценами на изделия и не гнаться за слишком большой прибылью. Виктор, надо отдать ему должное, внял моему совету и - в целях привлечения наибольшего количества покупателей - установил на свои изделия цены, приносящие ему скромный доход, перекрывающий все издержки. Однако прекрасное настроение через год сошло на нуль. Хотя Виктор не понаслышке знал о всестороннем рэкете (иначе б его дело не пошло с самого начала), он не учел его масштаба. К тому же он не научился во время ориентироваться на растущие не по дням, а по часам цены на товар, который получал от оптовиков, держащих нос по ветру с некоторым опережением. Население в массе своей, нищающее все больше и больше, уже забыло про новые шапки. Не до жиру, быть бы живу. Налоги и поборы со всех сторон съедали всю прибыль. Шапочный оборот упал настолько, что Виктору пришлось в одном лице стать и кассиром, и продавцом. Лишь бухгалтерские дела по-прежнему поручал одному честному старичку, работавшему и на меня. Он его ни разу не подвел. Проверки, идущие одна за другой без всяких на то оснований, ничего не давали проверяющим. Поэтому они еще больше лютовали - тем более что откупиться от них Виктор уже не мог: средства не позволяли. И его относительная честность не гармонировала с коррупцией мелких чиновников, бравших дань со своих клиентов. Так в свое время сеньоры поступали со своими вассалами - более мелкими феодалами. Естественно, в стороне не оставались и крупные чиновники, руководствующиеся принципом: "Вассал моего вассала - мой вассал".

На арендованное им помещение нашлись более покладистые и обеспеченные люди. И хотя срок аренды далеко еще не истек, Виктор понял, что ему не по пути с мелким бизнесом, за который чуть более года тому назад он принялся с энтузиазмом. Ему пришлось продать магазин вместе с брендом ("Шапками закидаем!") человеку, который давно зарился на него и предлагал уступить за более приличную сумму. Теперь уже было не до того, чтобы торговаться. Кредиторы требовали погашения старых займов. В конце концов, Виктор продешевил - лишь бы расплатиться с долгами. Остался и без магазина, и без денег, и без работы. Предложение нового хозяина магазина занять в нем место продавца за достаточно щедрое вознаграждение - Виктор, не колеблясь ни минуты, из чувства ложно понятого собственного достоинства, отклонил. В разговорах со мной он никогда не выказывал сожаления о своем поступке.

С риском для себя я предложил другу взять на себя дела по одному из моих ларьков. Подумав, он отказался. Но когда обстоятельства вынудили его пойти продавцом в магазин аудио - видеопродукции за куда более скромный заработок, он, как мне показалось, пожалел...

Коротко о себе. Все деньги, нажитые в прежние - лучшие - времена, я своевременно вложил в торговлю, купив один ларек. (Еще до того, как сбережения советских людей в сберкассах были похоронены новой властью и заморожены в сбербанках, давших им хороший капитал для преуспевания.) А через пару лет за счет полученной прибыли я прикупил еще два ларька, прежний владелец которых занялся другим бизнесом и по сходной цене продал их мне.

Виктор, со своей стороны, изначально посчитал зазорным для себя заняться таким, по его мнению, нечистым делом. Он наивно полагал, что торговля спиртным, пивом, сигаретами, жвачкой и другим неизысканным, но привычным и нужным народу товаром, унизит его честь и достоинство. И потому предпочел ту же торговлю, только не ларечную, и другим - более джентльменским - товаром. Но, как я уже говорил, чувство юмора (и ложно понятого самоуважения) значительно превосходили его организаторский талант. Юмор, как продаваемые им шляпки, может быть окрашен в самые разные цвета и оттенки. Розовые - сменились менее нежными тонами.

После фактического банкротства Виктор сказал о себе не без самоиронии: "Наступил естественный конец моим шапкозакидательским делам. Я не выдержал естественного отбора. "Рожденный ползать, летать не может". В цитате буревестника революции он нашел горькое утешение. Но я-то знал, как тяжело переживал Виктор свое падение. Пусть он никогда не считал торговлю приятным занятием, но и явного отвращения к ней не питал. Мечтая посвятить всего себя писательству, понимал, что таким трудом себя не прокормишь.

В конце концов, говорил он, писать можно и в свободное время. "Быть может, наступят лучшие времена. Тогда удастся извлечь из стола рукописи и предложить их издательствам. Возможно, кто-нибудь опубликует мои произведения. Хоть одно из них. А если не случится (скорее всего, так оно и будет), что ж, жалеть о времени, отданному писательству, как потраченном впустую, не стоит"... И я так считаю. Тут у нас с ним нет разногласий.

Мы подружились на работе. Я, как и он, мечтал в молодости о высоком. Хотел избрать музыкальную карьеру. С шести лет играл на скрипке, подавал надежды. Но кто их не подавал?! Родители всячески внушали мне мысль о том, что я со своим незаурядным дарованием способен пробить брешь в стене, которая неизбежно встанет на моем пути, если даже всерьез займусь музыкой. И я часами занимался с педагогами и самостоятельно. Любил инструмент и классический репертуар, извлекаемый из него. Но с годами убедился, я недостаточно талантлив, чтобы стать профессиональным скрипачом. Мне удалось преодолеть соблазн. Я дал себе труд как следует задуматься о собственном будущем, что меня ждет, когда даже те, кто играют рядом со мной, делают это никак не хуже меня. Даже лучше, хотя это нелегко было признать. Все во мне сопротивлялось такому пониманию вещей. Но, видимо, мои далекие предки заложили в меня крайне необходимую любому здравомыслящему человеку жилку практицизма.

Виктор, вынужденный зарабатывать себе на хлеб насущный (мы вместе трудились в конструкторском бюро крупного машиностроительного завода), пописывал в свободное время. И я мог играть на своей скрипке. Но для кого? Для Виктора разве что. Он любил музыку. Говорил, что получает удовольствие, когда я играю. Но мы с ним были в не равных условиях. Писать можно даже через большие промежутки времени, не слишком сильно теряя в мастерстве. А исполнительство требует постоянного, непрерывного общения с инструментом, отдачи ему всех сил и времени. В противном случае лучше забыть о том, что ты жалкий любитель, время от времени балующийся и балующий других своей игрой. Добро б ты не понимал, что с каждым разом играешь все хуже и хуже, даже если другие (неизбранные) этого не замечают. Нет, я не мог разыгрывать из себя клоуна. Мне удалось заставить себя не разбрасываться. Уж, коль скоро не состоюсь Мастером (пусть я сам в этом виноват), сосредоточусь на одном. На конструкторской карьере. И достаточно преуспел в ней. Стал заместителем главного конструктора завода. Тогда как Виктор остался простым конструктором. И не мудрено. Он в глубине души считал свою работу второстепенной. Главным делом своей жизни, хотя скрывал это даже от меня, единственного своего друга, признавал писательство. И ничуть не был озабочен тем, что его карьера на заводе не сложилась, замерла на одном и том же месте. Да, он делал свою работу прилежно, но без вдохновения. Мне даже приходилось оправдывать его перед начальством, ссылаться на всякие пустяки, не имеющие никакого касательства к претензиям руководства, которое, конечно же, не было слепым. Поэтому Виктор оказался одним из первых, кому предложили уйти с работы по собственному желанию, когда предприятие стало испытывать серьезные затруднения в виду отсутствия заказов на его продукцию. Что уж тогда говорить о новых разработках? Никто в них не желал вкладывать деньги. Каждый выживал в одиночку, как мог. Очень скоро наш завод наряду с большинством других своих собратьев, как старое судно, потерявшее управление, сел на мель. Хотя мы, его работники, начали получать зарплату, чуть ли не вдвое превышающую прежнюю. Наше руководство, изо всех сил цепляясь за государственную кормушку, старалось извлечь из нее максимум того, что можно. И самое государство, находясь в стадии полураспада, ничуть этому не мешало, даже способствовало. Завод лишь избавлялся от балласта...

Директора и главные инженеры стали фактическими владельцами заводов и фабрик. Сами себе устанавливали и своевременно получали зарплату, в лучшем случае расплачиваясь со своими подданными продукцией собственных предприятий, не имеющей спроса. Как правило, задержки зарплаты составляли до года и более.

Мое акционерное предприятие открытого типа (АООТ) не составило исключения. Его руководство за бесценок, пользуясь нищенским положением своих работников, скупило подавляющее большинство всех акций, распродало новое импортное оборудование, купленное за государственный счет. Тем самым пополнило свои карманы. Но я к тому времени уже покинул завод, хотя никто меня с него не гнал. Я почувствовал новые веянья - по числу имеющихся в моем распоряжении акций понял, что при возможном разделе общего пирога мне перепадет самая малая часть, если вообще что-либо достанется.

Сейчас мне сорок лет. Моя семья состоит из трех человек - меня, жены и почти восемнадцатилетней дочери. Я женился и обзавелся ребенком за два года до окончания института. Так случилось, не хочу вдаваться в подробности. По одной этой причине был вынужден считаться с реальной действительностью и добывать необходимые средства для более или менее сносного существования. Квартиру помогли купить родители жены, дачу приобрели сами еще в советские времена. Машину купили в постсоветские - на первые доходы от ларечной торговли. Того требовал бизнес. Иначе - не на чем доставлять товар. О своей скрипке я забыл. И не брал ее в руки даже тогда, когда меня просили что-нибудь сыграть. Что-нибудь?! Каково мне это слышать?

Виктор моложе меня на семь лет, женился поздно - в тридцать. Никак не влюблялся. Вел холостой образ жизни, работал, не особенно переутомляясь, продавцом и занимался своим любимым делом - писал повести и рассказы. А когда решил, что влюблен, стал мужем своей жены. Однако уже через год обнаружил, что ошибся в ней. Или в себе. Но не разводился. Жена его любила, многого от Виктора не требовала. Детей не заводили. По каким причинам, не знаю. Как-то его супруга призналась моей жене, что проблема - в Викторе.

Наша дружба не прерывалась, хотя судьба развела нас. Моя семья жила безбедно, хотя мне с женой приходилось вкалывать на полную катушку. Уходили из дома рано утром, возвращались - поздно вечером. Совместными усилиями нам удавалось не только держаться на плаву, но и в известной мере преуспевать. Иначе бы мы не благоустроили свое жилище, не купили новую иномарку, не смогли ездить за границу, платить педагогам за обучение дочери Лены, овладевшей с их помощью худо-бедно двумя иностранными языками. Она оказалась симпатичной, уверенной в себе, умненькой девушкой. Воспитание ее давалось нам нелегко, учитывая отсутствие для него сколько-нибудь достаточного времени.

После школы, законченной с медалью, она поступила в Университет (бывший ЛГУ) и блестяще в нем учится. Видимся мы от случая к случаю. Уходим из дома - она еще спит, приходим - уже спит. А если еще не спит, занимается своими делами. Мы едва успеваем обмениваться с ней отдельными фразами. И так было всегда. Но короткое общение с дочерью не слишком нас расстраивало, оно стало привычным. И поскольку никаких угроз миру и дружбе в семье до недавних пор не возникало, все мы жили спокойно. Понимали, что каждый занят делом, бизнес не мешает любить друг друга. Интересы дочери мы разделяли, она никогда не выказывала пренебрежения к тому, что приносило в наш дом, если не процветание, то полный достаток.

Виктор с женой жили весьма скромно. Они никогда не жаловались на недостаток средств на покупку необходимой еды, одежды. У них хватало свободного времени для культурной жизни - хотя и не частого, но посещения музеев, театров, концертных залов. Наши семьи дружили. Но встречались мы редко из-за недостатка у нас времени... Когда ж мы принимали у себя друзей, то все получали удовлетворение от совместного общения. Лена с самого детства - с 9 лет - привязалась к Виктору. Он нашел подход к ней и уделял много внимания. Дочери нравилось то, что он никогда не разговаривал с ней, как с маленькой. Она любила специально написанные им для нее рассказы. Просила читать их вслух. Эта привычка сохранилась и тогда, когда Лена подросла. Пожалуй, наша дочь - чуть ли не единственный, кроме нас, ее родителей, и позднее - жены Виктора, читатель творений Виктора. Не исключая взрослых его вещей, к которым пристрастилась еще ребенком, будучи ученицей средних классов. Мне даже как-то пришлось сказать другу, чтобы он не слишком злоупотреблял ее вниманием к некоторым текстам, местами несколько фривольными для ребенка... Он отшутился тогда, что из журналов, в частности, из "Иностранной литературы", Лена узнает куда менее пристойные вещи. И это - правда. К счастью, она не любила смотреть телевизор, тем более что большинство фильмов и передач отличались, мягко выражаясь, сомнительным качеством.

Время вообще быстротекуще. А с учетом того, что мы с женой много трудились, оно вообще неслось с неслыханной скоростью. Только вчера Ленина одежда и обувь - ей в самую пору, а сегодня они малы и требуют замены. Сама она не обременяла нас требованиями или просьбами на тему новых покупок, словно не имела отношения к слабому полу, известному своей любовью ко всему тому, что составляет едва ли не главную его привязанность. Моя жена, к примеру, вполне отвечает лучшим женским отечественным и мировым образцам. Она постоянно меняет наряды, благо может себе их позволить. И лишь сожалеет о том, что там, где она бывает, требуется другая, повседневная одежда и обувь, которой (как-то сорвалось у нее с языка) никого не удивишь. Что - верно, то - верно, для поездок за - с товаром мы даже купили самую обыкновенную машину, чтобы не привлекать лишнее внимание окружающих. К тому же нашей иномарке не всегда отвечала дороги, по которым колесим ради выгодного товара. Оптовые базы, как правило, находятся не в самом удобном и близком от нас месте. Все это, впрочем, ничуть не мешает моей жене радоваться каждой новой тряпке. И чем она дороже, тем выше радость. А я доволен тем, что она хотя бы не падка на всякое барахло, продаваемое на так называемых толчках.

Лена - в отличие от матери - почти безразлична ко всему этому. Возможно, доступность дорогой одежды делает ее не столь привлекательной. Но, скорее всего, Лена жила и живет в другом мире - ее интересуют духовные предметы, как говорили в прежние времена (словно одно другому противоречит) - литература, музыка, живопись. Она недурно играет на фортепиано, много читает. Ее всегда отличала великолепная память, она запоминала любые мелочи, на которые я, например, при чтении обращал мало внимания, а то и вовсе пропускал их, дабы успеть дочитать то или иное произведение. Что там говорить, мы с женой почти ничего не читаем. Не хватает времени. И потребность в чтении как-то сама собой исчезла...

В этом отношении мой друг виделся Лене явно предпочтительнее вечно занятых и менее культурных, как она считала, родителей. Нет, не надо думать, будто ларечная торговля выглядела в ее глазах чем-то неприглядным. Но и большой приязни к нашей работе она не испытывала, что совершенно естественно. Так или иначе, она никогда не выказывала своего истинного отношения к нашему бизнесу. Понимала, что он ее больше чем кормит и одевает...

Для нас с женой, как гром среди ясного неба, стало заявление дочери, недавно вернувшейся домой поздно ночью, о том, что она влюблена и хочет выйти замуж за человека, на пятнадцать лет старше ее, и к тому же женатого. Лена не сразу назвала его имя. Но и без того так нас огорошила, что мы оба застыли, как статуи, в полном онемении. Она едва окончила первый курс, вся ее будущая карьера может закончиться, не начавшись. Ни с того, ни с сего влюбилась. Тем более неожиданно, что она разборчива в людях, в детстве не водила знакомств с мальчишками, а когда выросла, почти ни с кем не встречалась, не бегала на танцы, игнорировала дискотеки и разные места, где можно встретиться с людьми своего возраста и старше...

Придя в себя, насколько можно, я пожелал узнать, кто он - ее избранник. Лена ответила, что он долго сопротивлялся натиску, наконец, сдался, так как сам ее любит, и ради брака с ним она пойдет на все. Он в любом случае хочет развестись с женой, они бездетны, никто не пострадает. Она и без нас понимает, что строит свое счастье на чужом несчастье. У них много общего, одни интересы, идеи, заботы, тревоги... А, главное, они любят друг друга - и давно... Лена поставила нас в известность о почти, если уже не свершившемся, факте самых серьезных отношений с человеком, посмевшим вторгнуться в жизнь чужой семьи, нарушить ее счастливую жизнь, дававшуюся нам тяжелым, изнурительным трудом. Я подумал о том, что мог стать большим музыкантом, и тут же мысленно обозвал себя полным кретином, если могу сейчас думать о постороннем, когда речь идет о судьбе дочери, которую мне, кажется, не удастся защитить. Она сама не понимает, что творит, что еще сотворит с собой, с нами...

Моя жена вне себя от бессильного гнева, произносила только какие-то звуки и всхлипы. Лена обняла ее, и обе женщины, мать и дочь, стали рыдать друг у друга на плече. А я стоял, как истукан, и не мог ничего предпринять для того, чтобы предотвратить катастрофу - первую в моей жизни. И подумал о том, что самое мое большое счастье - дочь - в одно мгновение (а на самом деле, наверное, достаточно давно) - едва ли не самая огромная для меня беда. И можно только позавидовать Виктору, который, не важно по какой причине, бездетен, не истязает себя тяжелой работой и никогда не познает подобной муки...

И тут я увидел перекошенное от ярости лицо жены. Она вцепилась в волосы Лены и начала трясти голову дочери так, что я побоялся, как бы она не оторвала ее от шеи. Я бросился к ним, стараясь отлепить руки жены. Мне это удалось. Жена повисла на мне со словами: "Какой же он негодяй, твой Виктор! Какой мерзавец! За что нас так унизил!" Лена сидела молча и выглядела совершенно безучастной - так, словно речь шла о каком-то чужом человеке, мало ее интересовавшем. Наконец и до моего сознания дошло, кто тот мужчина, который... От возмущения, ненависти, презрения я хотел закричать, но в миг осип и, стараясь, но, не сумев преодолеть осиплость, злясь на самого себя, тихо произнес: " Я его убью!" Мне показалось, что меня никто не слышит. И снова, уже громко повторил: "Я его убью!" И тогда Лена сказала: "Значит, ты убьешь и меня. Вместе с ним. Без него я не смогу жить. Покончу с собой, так и знайте! И это не пустые слова"...

Я вспомнил о недавнем разговоре, когда Виктор с женой навестили нас, что происходило в последнее время крайне редко. Во всяком случае, Лена на таких встречах не присутствовала, каждый раз ссылаясь на свои дела. Но на этот раз, незадолго до своего восемнадцатилетнего юбилея, удостоила всех нас своим вниманием. И вела себя необычно агрессивно, подавая обидные реплики в адрес гостей, делая какие-то не слишком красящие ее самое намеки. Утверждала, будто у нее есть любовник - однокурсник, который, однако, ей не подходит. Стало очевидно, что она уже давно затаила обиду на Виктора и мстит ему, желая в то же самое время привлечь к себе его интерес. Мне и раньше казалось, что Виктор ей не безразличен, но от ребенка, к тому же избалованного и вообще с непростым характером, неудивительно проявление особенных симпатий к взрослому человеку, активно и на равных участвовавшему в ее жизни. Мы с женой воспринимали нежелание Лены видеться с Виктором после его женитьбы как своего рода ревность к другой женщине, занявшей место Лены в том внимании, которое он раньше уделял ей. Но теперь я понял, что за всем этим стояли куда более серьезные причины. Она любила его и продолжала любить так, что ради него могла пойти на все что угодно. А он, в свою очередь, просто воспользовался незрелостью ее чувств...

Я отказался от встречи с Виктором, позвонившим мне. Я заявил, что он прелюбодей и редкая сволочь, воспользовавшаяся нашей дружбой, чтобы соблазнить мою несовершеннолетнюю дочь. Мне удалось добиться от Лены обещания, что она повременит с интимной близостью с чужим мужем до тех пор, пока он не освободится от супружества. Виктор прежде обязан поставить в известность о своих намерениях жену и получить развод. Моя жена связалась с нею. Женщины пришли к единому мнению: необходимо организовать встречу всех заинтересованных сторон, чтобы обсудить создавшееся положение - после того, как Виктор сподобится поговорить с женой о разводе, что он и сделал на следующий день.

Жена Виктора с огромным трудом уговорила его встретиться с нами. Он считал, что подобный междусобойчик не имеет никакого смысла. Лена категорически отказывалась участвовать в этой встрече. Лишь наше обещание не препятствовать ее планам, если она придет, позволило такую встречу - у нас - организовать.

Но за день до нее Лена предупредила, что ночует не дома. В объяснения вдаваться не пожелала. Мы поняли, что она решила продемонстрировать свою решимость идти ва-банк, отвергая любой компромисс с нами. А Виктор, со своей стороны, вообще не удосужился сообщить жене, чтобы она не ждала его вечером.

Когда все мы встретились, Виктор выглядел хмурым и угрюмым. Он почти не разговаривал. Предпочел, чтобы на все вопросы отвечала Лена. Она, со своей стороны, была всклокоченная, расстроенная, все время повторяла одни и те же слова о том, что они любят друг друга и больше говорить тут нечего. Виктор смотрел на нас исподлобья и кивал головой в знак своего согласия с Леной. Его жена взывала к совести мужа и плакала. Моя жена, глядя с ненавистью на Виктора, пыталась убедить его в том, что он, старый хрыч, не имеет никакого морального права жить с ее малолетней дочерью, которая скоро все поймет и меньше чем через год сбежит от него, чтобы он так и знал. Она угрожала будущим молодоженам тем, что они окажутся на улице, так как им не на что будет снять даже самую дешевую комнатенку. Виктор, по ее убеждению, втерся в доверие нашей семьи, соблазнил неопытную девочку, оказался порядочным подлецом. На это Лена заявила матери, подлецы не бывают порядочными, и тем самым подбросила поленьев в огонь разгорающейся ссоры.

Никто и не заметил в пылу распрей - Виктор совершенно не внемлет тому, что происходит. И только тогда, когда его чашка с только что налитым чаем упала на пол и разбилась, я обратил внимание - он как-то слишком странно, согнувшись, сидит в своем кресле. На его бескровном лице застыла, как маска, мука и отчаянье.

В больнице в крови Виктора медики нашли следы какого-то сильно действующего лекарственного препарата, в малых дозах использующегося как снотворное. Чрезмерная доза этого вещества может вызвать летальный исход.

Лена посчитала, будто это мы хотели его убить. Напомнила мои слова, сказанные недавно. Но в смерти Виктора, случись она с ним, я не повинен. Мы с тех пор, как я узнал от Лены об их планах, не виделся и не разговаривал с ним ни разу... Знал, ничего хорошего от него не услышу. И на эту оказавшуюся столь драматической встречу согласился лишь по настоянию жены, желавшей с ее помощью предотвратить его брак с Леной...

Мало ли что я сказал когда-то?! Это же полный бред - отравлением решать проблему, возникшую между всеми нами. (Я уже не говорю о моральном аспекте.) К тому же я совершенно не разбираюсь в лекарствах, чтобы судить об их действии. К сожалению, Виктор при всем своем желании ничем помочь нам пока не может. Даже придя в сознание, он едва ли назовет виновника происшедшей с ним трагедии. Зная о любви его жены к нему, трудно предположить, что она из ревности и отчаяния - на наших глазах - дала ему яд. Но именно она подлила Виктору в его остывший и более чем наполовину выпитый чай кипяток, хотя обвинила в отравлении мужа кого-то из нас - даже Лену не пощадила. Заявила, что она, видимо, разочаровалась в любовнике (не так уж он хорош в некотором роде), дала ему снотворное, чтобы он замолк, если не навсегда, то хотя бы во время беседы, и не возражал ей. Она знает мужа, он вполне мог остаться с ней, его женой, поняв, наконец, какую глупость совершит, женившись на девчонке...

Остается только одно - ждать. Ждать, чем все это кончится. Что ни говори, Виктор не заслужил смерти. Хотя я не желаю, чтобы Лена стала его женой. Даже представить это не могу. И дело тут вовсе не в том, как высказалась моя жена, будто я ревную дочь к человеку, который всего лишь немного моложе меня. Окажись я сам в подобной ситуации, вел бы, по ее словам, себя ничуть не лучше Виктора. Припомнила мне несколько моих старых грешков, ставших ей известных. Но ведь я остался с ней, не бросал семью. И когда это было?!


ЖЕНА ВИКТОРА


Если б он даже сразу сказал мне о любви к другой женщине и измене мне с ней, совсем молодой, к тому же дочерью единственного своего друга, я бы все равно продолжала любить мужа и желала сохранить его. Какие же страсти кипели в нем, если он зашел в отношениях с Леной так далеко?!

Я вовсе не считаю, что Витя соблазнил ее. Скорее всего, он, как мог, сопротивлялся своему чувству, боролся с ним. Но не устоял. И в этом думаю, виновата Лена, влюбившаяся в мужа, несмотря на огромную разницу в их летах.

Они познакомились, когда ей было девять лет. Он как взрослый мужчина не имел ничего общего с ровесниками Лены и сразу заинтересовал ее. Как стал возможен в ней переход от детской привязанности в девичью, а затем и взрослую любовь? Тем более что Витя никогда не отличался особой привлекательностью. Не обладал спортивной фигурой, высоким ростом, даже ума был среднего, обо всем судил поверхностно. Видимо, ему удалось заразить девчонку своим жизнерадостным темпераментом, веселостью, беззаботно-радостным настроением, которое чаще всего находилось в полном противоречии с обстоятельствами, складывающимися в его далеко не безоблачной жизни.

Я не люблю мрачных, угрюмых людей, особенно мужчин, но неоправданный оптимизм, излучаемый ими даже тогда, когда все валится у них из рук и в делах наступает крах, мало у кого вызовет особую приязнь. А дети отличаются от взрослых, в первую очередь, тем, что не знают жизни, родители оберегают их от проблем и трудностей. И потому им больше по нраву, когда все вокруг не знает уныния, проникнуты весельем и легкомыслием. По словам матери, Лена была шаловливым и беззаботным ребенком, ей не могла не понравиться смешливость Вити, забавляющего ее каждый раз новыми шутками и анекдотами. Специально для нее он написал небольшую самиздатскую книжку собственных сочинений, включающих несколько юмористических рассказов, в которых Лена фигурировала как одно из главных действующих лиц. Она в них одерживала верх над оппонентами, пытавшимися ставить ей палки в колеса.

С первого дня знакомства с ним Лена стала звать мужа Витей. Проигнорировала замечание матери, спросила дядю, можно ли называть его по имени, получила на то добро и пользовалась им. Она играла с ним так, словно он был ей ровня. Витя ловко подыгрывал ребенку, напуская на себя мнимую серьезность. Ей доставляло удовольствие разгадывать его розыгрыши и не больно щипать в знак того, что ему не удалось ее провести. Он, в сущности, - большой ребенок, шалун, баловник (балующийся) и баловень (тот, кого балуют) в одном лице. И Лена, озорница, становясь старше, оставалась озорной. Озорство у обоих было в крови, иногда оно переходило в хулиганство. С родителями она откровенно скучала, их серьезность и основательность не отвечали ее нраву. Она пыталась одно время подражать им, серьезничала, но так долго продержаться не могла. В глазах ребенка Витя представал балагуром и весельчаком - полной противоположностью отцу, вечно озабоченному и занятому скучными делами. У родителей Лены оставалось слишком мало времени для того, чтобы развлекаться самим и развлекать дочку, хотя они не жалели денег на то, чтобы она имела все, что желает. И главной ее игрушкой, живой и самой веселой, стал Витя. Когда он появлялся в доме друга (нечасто - из-за постоянной занятости родителей), Лена мертвой хваткой вцеплялась в Витю. Он и сам с удовольствием отдавался общению с девочкой, чему родители радовались не меньше ее. Тем самым дружеские отношения между Витей и ними, а впоследствии и нашими семьями только крепли, и ничто, казалось, не могло их омрачить.

Чем старше становилась Лена, тем сильнее привязывалась к Вите, что как-то дало отцу повод даже приревновать ее к нему. При всей любви к родителям она явно предпочитала им редкого гостя, шутившего по этому поводу, что Лена видит родителей все же немного чаще, чем их друзей, и потому уделяет последним в дни посещений так много времени. Если бы?! Меня она почти не замечала, игнорировала. Но я не таила обиды на ребенка, радуясь за Витю, отдыхающего всей душой в обществе друзей. В этом качестве он появился у них задолго до знакомства и женитьбы на мне. И почти сразу же, как только понял, что я у него, если не навсегда, то надолго, представил им меня. Родители Лены стали главными гостями на нашей свадьбе, хорошо приняли меня в свое общество и замечательно относились ко мне. Увы, до поры, до времени. Пока наша дружба не подверглась страшному испытанию...

Виктор женился в тридцать лет, к тому времени он знал Лену уже шесть лет... Она отличалась живым умом, хотела знать все и обо всем, частенько ставила своего взрослого друга в тупик, из которого он обещал ей выбраться, и с блеском - после тщательной подготовки - выбирался. Родители не всегда могли ответить на многие ее вопросы, некоторые ответы они заимствовали из Энциклопедии, но девочку больше устраивали те, что давал Витя, старавшийся оживить, расцветить их таким образом, чтобы вызвать у нее больший интерес и заострить внимание на каких-то новых деталях. И где только он выискивал их?

У нас своих детей не было. Мы женились всего лишь три года назад. Я любила мужа, и все прощала ему. Старалась не замечать недостатки. К сожалению, он не платил мне тем же. В первый год супружества Витя и меня заражал своим весельем. Казалось, ему удастся преодолеть все барьеры, стоявшие перед ним, будь то в работе, будь то в сочинительстве, которое вначале импонировало мне, хотя его рассказы и повести я находила еще менее серьезными, чем его самого. Его юмор казался мне неглубоким, легковесным, вызывающим не улыбку, а утробный смех - такой, какой приходится слышать в различных эстрадных аудиториях и на телевидении от набивших оскомину скетчей. То, что они встречали отклик у друзей Вити и у Лены, я объясняла доброжелательностью первых и детским возрастом и привязанностью к нему второй. Влюбленная в Витю с девяти лет, поумневшая и посерьезневшая с годами, она уже не могла объективно судить о нем и его творчестве. А он, считая себя нелишенным таланта писателем, получал удовлетворение от благоприятного климата в доме друзей. Не понимал того, что очень давно изданный маленький сборник его детских рассказов - чистая случайность. Его вещи, как взрослые, так и детские не проникнуты значительными идеями и чувствами. Ему претило навязывание своих рассказов кому бы то ни было. Он слишком любил покой, чтобы нарушать его пробиванием стен. Конечно, я могла помочь ему пробить брешь хотя бы в одной из них, но он отказывался от моей поддержки, считал ее зазорной. Видимо, наивно полагал, будто настоящий талант (а у него он отсутствовал) должен пробиваться сам. Его оптимизм не знал себе равных, оказывая ему медвежью услугу, тем более что сам он не прилагал труда, не желал тратить время и силы для того, чтобы публиковаться. Если Витю иногда и печатали, то исключительно редко. Он оставался неизвестным, что его не сильно волновало. И все же... Можно не сомневаться, восторженное отношение Лены к Витиным писаниям, неизменно положительное и некритичное, наряду с ее детской влюбленностью придавало ему дополнительную уверенность в себе.

Любой другой человек, достигший возраста Иисуса Христа, на его месте испытывал бы дискомфорт оттого, что не смог реализоваться, и впал бы в уныние и тоску. Разве можно всерьез полагаться на мнение нескольких читателей, составляющих твой самый близкий круг, и уже потому неспособных говорить правду в глаза? Но Витя с завидным упорством не падал духом, оставаясь довольным собой. Он считал себя достаточно одаренным писателем и мог неопределенно долго ждать признания.

Я никогда не оспаривала его талант и надежды на лучшее будущее, но не хотела лицемерить и не разделяла оптимизм мужа похвалами и заклинаниями. Так, когда он в азарте и головокружении от только что написанного, с блеском в глазах и восторгом в голосе читал мне свое очередное произведение, ожидая моего восхищения, я лишь старалась скрыть разочарование и отделывалась мало значащими словами типа "неплохо, недурно, стоит попытаться послать куда-нибудь" и т.д. К счастью, Витя принимал такие слова буквально, не улавливая моего настоящего отношения к его вещам...

Обычно по прошествии достаточно короткого времени сами авторы начинают понимать, что их творения не столь уж безупречны, как им недавно казалось, а то и вовсе бездарны и не имеют никакого шанса на успех у читателя. Витя имел счастливую особенность по-прежнему радоваться своим вещам. Если я чаще всего хранила молчание по их поводу, он был исполнен перед ними благоговения.

Когда я с запозданием заметила, что муж теряет интерес к моей персоне как к таковой и особенно как к женщине, я не сразу связала такой афронт со своим объективным отношением к его литературе. Возможно, у Вити все же хватило ума и проницательности почувствовать несоответствие наших реакций на качество его произведений. Он никогда не выказывал своего взгляда на мой реализм, который, сколько я ни старалась, все же не могла скрыть. Он вообще не желал замечать любой неблагожелательный отклик на собственные произведения. Если и замечал, то игнорировал, оставляя меня в полном неведении.

Людям недалекого ума свойственно отказывать другим - даже самым близким людям - в качествах, которые они приписывают себе, выделяя и подчеркивая собственную индивидуальность. А Витя, что ни говори, большим умом не отличался...

Я не знаю, за что я его любила. Любила страстно и нежно, что одновременно не мешало видеть недостатки мужа. (Но разве я сама - образец для подражания?) Все же его веселый и беспечный нрав являлся в большей степени достоинством. Радость, исходящая от него, вовлекала в свое русло всех, кто находился рядом с ним. Даже тех, кто был скептически настроен к происходящему вокруг них и вообще в стране и мире. Он никогда ни на что не жаловался не потому, что не знал жалости, сочувствия к другим людям, а потому, что подавлял жалость к себе, гнал от себя всякую печаль и сожаление. Говорил: " Себя следует жалеть меньше всего. И других людей лучше не жалеть, а жаловать - уважать. И себя, и тебя - самого близкого мне человека - я хочу не жалеть, а жаловать". Так, играя словами, отшучивался, когда я удивлялась стойкости супруга, которая в моих глазах чаще всего выглядела позерством...

Мне казалось, что Витя любит меня никак не меньше, чем я - его. Мы понимали друг друга, и в постели нам было хорошо. Он относился к тем мужчинам, которых условно можно назвать стыдливо - разнузданными. Вначале своих интимных отношений они исключительно стыдливы, что, возможно, объясняется стремлением преодолеть нарциссизм, заложенный в их природе. А позднее они "расслабляются на полную катушку", ничем не стесняя себя, - особенно тогда, когда их партнерши сами не знают удержи в сексе и находят такое поведение своих любовников достойным себя. " В тихом омуте черти водятся"...

Бог не дал нам детей, быть может, потому, что Витя не очень-то хотел их иметь, во всяком случае, сам никогда не заговаривал на эту тему. Когда же я затронула ее, сказал, что не возражает, если я рожу ему парня. Мы ничего не делали для того, чтобы он не родился. В равной степени не делали больше того, что делается обычно, чтобы он появился на свет. Тайно от мужа я проверилась на этот предмет. Со мной все оказалось в норме. Посоветовали привести мужа. Но я слишком сильно любила его, чтобы огорчать. Очевидно, проблема - в нем. Возможно, он знал о ней. Скорее всего. И не хотел знать - в ком и в чем дело. Таков уж он был... Есть...

Если бы не его привязанность к чужому ребенку - дочери друга, я бы решила, что он не настолько любит детей, хотя пишет о них и для них, чтобы иметь собственных. В силу своего характера он, возможно, не желал обременять ими свою жизнь. Лишние хлопоты и заботы, затруднения ему не нужны.

Мой муж доверчив, умел дружить и ценил дружбу. Тем неожиданнее для всех - меня и друзей - оказался его роман с Леной. Возможно, в силу своего понимания человеческих взаимоотношений, искренности чувств как наивысшей ценности, он наивно - эгоистически пренебрег тем, как подействует на жену и друга адюльтер с Леной. Витя, скорее всего, удивился бы тому, что его отнюдь не платонические, не мечтательно - созерцательные отношения с совсем юной девушкой, девочкой, я или ее отец вправе отнести к адюльтеру (измене) и тем более к предательству. Он предпочел бы свой роман назвать проще - супружеской неверностью, но и эти слова счел малосодержательными. Чего они стоят в сравнении с любовью?!

Наши отношения с Витей задолго до измены мне мало напоминали супружеские. Люди склонны не столько к обману других, сколько к самообману. Они не исключают того, что прошедшая любовь может еще вернуться, и потому следует скрывать от партнера свое истинное отношение к нему. Однажды зашла речь об одной супружеской паре, находящейся в ситуации, аналогичной нашей. Витя, балагуря, заметил с самой серьезной миной на лице, что те люди правильно поступили, когда разбежались в разные стороны, как только одна сторона дала понять другой о смене супружеского настроения, сославшись на физическое или психическое нездоровье. Причиной тому могли послужить либо усталость, либо неприятности на работе, либо головная боль, либо спазмы в животе, либо временная потеря трудоспособности (так он, шутя, называл периоды спада половой активности). Мое дело - считать это правдой или шуткой в его стиле. В каждой правде есть доля шутки, и в каждой шутке есть доля правды. Последняя часто преобладает.

Повод "к смене супружеского настроения" самого Вити - сделанное мною замечание на слова мужа о том, как его в свое время уволили с завода. Он мог уйти не по собственному желанию, а по сокращению штатов, и тогда завод скорее бы выплатил ему зарплату, начисленную за пол года и не выплаченную. К тому же так легче оформить пособие по безработице, что ему и сказали в соответствующей службе, даже посоветовали изменить формулировку в трудовой книжке, обратившись в отдел кадров завода. Витя не захотел, как сказал мне, унижаться, и ничего не стал менять и предпринимать. (Зарплату он получил спустя год, когда инфляция съела большую ее часть.) Я спокойно оспорила суждение мужа, сказала, что он пошел по линии наименьшего сопротивления. (Зная Витю, мне следовало воздержаться от своей реплики, дело прошлое, да и будь оно в настоящем времени, он все равно поступил бы по-своему, не усложняя собственную жизнь " хождением по мукам".)

На это Витя с раздражением ответил, что в таком случае еще меньшего согласия заслуживает выбранный им, в отличие от друга, путь в торговле. Я не стала обсуждать эту тему, почувствовав тревогу. Но муж властным, в несвойственной ему манере, голосом потребовал высказаться по полной программе, чтобы исключить всякие недомолвки между нами. Тон Вити меня возмутил, и я сорвалась. Я сказала, что работа его друга, быть может, и мало престижна, даже в какой-то мере противна, но она дает их семье средства для жизни - не только существования. И уж если по специальности найти работу не удалось и заниматься торговлей, то, во всяком случае, за деньги. А если торговля вызывает аллергию, то почему Витю угораздило торговать шапками (пришедшее на ум броское название магазина обязывало?), а не продуктами питания, на которые всегда есть спрос?

После обмена репликами мы поссорились, поэтому последовавшее за ним поведение мужа показалось мне вполне естественным: он "показал мне спину". На следующий день мы помирились, назвали себя дураками. Что это нам взбрело в голову вспоминать прошлое, надо жить настоящим, а оно не такое плохое, нам всего хватает, лишь бы жили дружно и мирно... Казалось, наши отношения вернулись в прежнее русло. Я старалась не давать повода мужу для их ухудшения.

Если бы супружеская любовь зависела только от поведения супругов, их движений друг к другу? ( муж называл их встречными движениями, вспоминая встречные планы советских времен, когда передовики производства брали на себя повышенные обязательства.) Увы, любовь проходит так же внезапно, как приходит. Приходная ее часть, как и расходная, к сожалению, не адекватна бухгалтерским операциям (я работала бухгалтером, имела дело с дебетом и кредитом, с бухгалтерскими счетами, в которые помещались разные операции).

Я не знала и не понимала тогда, что случилось с нами. Не знала, что Витя обратил свое пристальное внимание - совсем не так, как прежде - на Лену, уже не нимфетку. Чем именно он заинтересовал почти восемнадцатилетнюю Лену, красивую, статную, умную, трудно сказать. Видимо, сработала определенная инерция детской влюбленности, не нашедшей отклика у любимого ею мужчины раньше. Эта влюбленность засела в ее подсознании, как заноза. Она никого, кроме него, не любила. Ей нужен только он. Человек, которого она знала хорошо, но не как мужчину. А в ней, очевидно, достаточно рано проснулось женское естество, которое рвалось ему навстречу, не находя взаимности. Не удивлюсь, если еще ребенком она призналась ему в любви и была отвергнута. И чем тщательнее и деликатнее Витя уходил от признания Лены - девочки, тем, думаю, болезненнее оказывалась ее боль. Впрочем, это одни мои предположения, основанные на том, что последний год Витя избегал встреч с друзьями, а когда мы приходили к ним, избегал общества Лены. Его веселость выглядела натужной, натянутой. И сама Лена держалась с ним на дистанции, уже не смеялась, как раньше. В ее смехе отсутствовала прежняя радость и беззаботность. Однажды Ленина мать сказала мне, что, судя по их поведению, между Виктором и Леной пробежала кошка, но она не слишком опечалена этим. Пора дочери взрослеть, не всю же жизнь играть в куклы, а Виктор всегда был у нее большим пупсом и, рано или поздно, эта игра должна закончиться. Я еще подыграла ей, Виктор остался прежним, а Лена выросла, поумнела и ей, должно быть, надоели примитивные шутки и розыгрыши. Взрослые не замечают - их дети становятся старше...

Как же мы оказались наивны тогда, видя в натянутости отношений между ними всего лишь перемену, вызванную взрослением девочки. То, что он, в конце концов, откликнулся на ее чувство, быть может, уже несколько замороженное временем, между тем, объясняется просто.

Это только, на первый взгляд, кажется, будто легкомысленные, поверхностные люди не способны на глубокие чувства. Потребность в них, так или иначе, проявляется. Взрослея, они начинают осознавать, что любовь или хотя бы ее подобие сильнее и важнее чувств, будораживших их раньше, когда они с легкостью знакомились, встречались и расставались с прежними женщинами или мужчинами. Сколько угодно можно говорить, будто не бывает одинаковых женщин, но, если мужчина имеет короткие связи, то они вызваны именно тем, что их подруги слишком похожи одна на другую, даже тогда, когда по-разному, более или менее изощренно, занимаются с ним любовью.

Витя, надо отдать ему должное, все же не так прост, чтобы довольствоваться только легковесными отношениями с людьми и тем более - с женщинами. Он нуждался в понимании, в том, чтобы его интересы кто-то разделял, независимо от того, нравятся или не нравятся результаты его трудов. Если ему верить, я - первая женщина, которую он полюбил, я давала ему то, что не дала до меня ему ни одна другая. Мы редко когда обсуждали эту тонкую материю, он чаще отшучивался, не умея или не желая вдаваться в детали, усложнять, объясняя словами - этими весьма приблизительными, зачастую неверными символами мыслей - то, что связывало нас, приводило не только и не столько в экстаз, сколько в более продолжительную во времени близость наших существ. Того, что называют душами. Духовное единство между людьми, особенно между мужчиной и женщиной, когда их отношения в значительной степени усложняются сексом, невозможно без желания понять друг друга, жить одной жизнью. В нашем с Витей супружестве такого единства мы достигли в первый год брака. Оно далось мне нелегко, так как Витя не желал усложнять нашу совместную жизнь. Принадлежа к сильному полу, он ошибочно считал, что принизит себя, даст слабину, если опустится до сантиментов. Женщина в понимании большинства мужчин должна находить в своих супругах или любовниках опору, что выглядит особенно малоубедительным тогда, когда последние по тем или иным причинам такой опорой не являются, в частности, по причине их недостаточной материальной обеспеченности.

Я любила мужа. И потому принимала его таким, каким он был. Любовь, которую я к нему питала, скрашивала все его недостатки. Мне казалось, что и он любит меня. Видимо, я ошибалась, принимая его сладострастие за глубину чувства. И я - сластолюбива, потому легко поддалась самообману. Думаю, когда Витя говорил о своей любви ко мне - и не только в интимные минуты и часы нашего общения, - он обманывал прежде себя.

Я не знаю, что погубило его любовь ко мне, если она действительно когда-нибудь существовала. Очевидно, он, не замечая того, все больше и больше привязывался к Лене, которая из миленькой девчушки постепенно превращалась в девушку, не только не отвергающую его как мужчину, но и своей шаловливостью, перешедшей в кокетство, притягивающую, заманивающую в свои сети. Ему явно льстило то, что он нравится девушке - молоденькой, хорошенькой, умненькой, в меру наивной и в то же время испорченной временем, книгами, фильмами - и не исключено - неосознанно самим Виктором. Он сам, возможно, не замечал (не хотел замечать!), что вскружил ей голову, лишил здравого суждения о себе. Ее родители радовались тому, что их друг получает огромное удовлетворение от общения с их ребенком. Они умели любить и обожать свое дитя, но игры с ним давались с трудом, да и временем на это не располагали. А Виктор настолько легко и непосредственно развлекал Лену, пользовался ее доверием и привязанностью, что не внушал никакого беспокойства. Им, наверное, казалось (может, и не казалось вовсе), что их друг, желающий, но не имеющий возможности иметь собственного ребенка, вынужден довольствоваться чужим - не совсем и чужим, ребенком друзей. Такая подмена - им вполне по нраву. Увы, они допустили непоправимую ошибку. Слепцы, не заметившие, что их девочка незаметно стала нимфеткой - не без влияния их друга - Виктора. Не исключено, что Лена страдает недугом нимфомании, обусловленным каким-то расстройством. Чем иначе объяснить столь раннее половое влечение совсем юной девицы к взрослому мужчине?

Впервые я всерьез задумалась над их отношениями не так давно, когда мы встретились у друзей Вити в присутствии Лены. Раньше она от таких посиделок уклонялась, видимо из-за серьезной ссоры с моим мужем. Я не исключаю того, что много раньше она навязывалась Вите, и тот не сумел или не захотел отказаться от ее детской привязанности. Хотя бы потому, что ему льстило внимание красивой и умненькой девочки, почти единственного читателя и почитателя его таланта. Между ними такая огромная разница в возрасте, что ни о какой близости, конечно, речь идти не могла. Но Лена, возможно, питала надежду, что в неотдаленном времени добьется от Вити большего внимания, а то и любви. Девочке, ставшей шестнадцатилетней, а затем и семнадцатилетней, видимо, мнилось, что она уже вполне созрела для любви взрослого мужчины, а не сопливых мальчишек, пытавшихся вскружить ей голову. Одному, впрочем, кажется, это удалось, если недвусмысленный намек на их с парнем любовный опыт, уступающий нашему - взрослых, действительно имел место, а не выдумка с целью подразнить Витю и пощекотать ему нервы. Она просила нас поделиться с ней таким опытом. И вообще вела себя вызывающе, провоцировала ссору между мной и мужем. Родители не могли ее унять, она уже давно вышла из-под их влияния. А влияния Вити лишилась после его женитьбы на мне. Он и стал главной мишенью ее нападок, на которые отвечал вполне миролюбиво, хотя в ее же духе. Видимо, их словесная дуэль доставляла ему даже удовольствие, он поглядывал на хорошенькую девушку с любопытством, пытаясь разгадать, что кроется за ее "приколами". Уже тогда, видимо, в нем проснулось влечение мужчины-самца, которому льстило, чуть ли не предложение Лены себя в качестве любовницы. И это на наших глазах - моих и родителей. Неслыханная наглость! При нас они открыто договорились о том, что при следующей нашей встрече (хорошо еще не наедине), Виктор принесет свои новые рассказы, а через несколько месяцев по случаю празднования восемнадцатилетия подарит их ей.

Я никогда не устраивала мужу сцен ревности. Это просто глупо, и обычно приводит к прямо противоположному результату. Я и не стала комментировать поведение Лены, когда мы ушли от его друзей. Но Витя сам затеял ненужный разговор, то ли желая оправдаться передо мной, то ли проверяя, какое впечатление произвели на меня нападки его ученицы. Тогда я не скрыла своего отношения к вызовам, прозвучавшим с ее стороны. Я сказала, что не привыкла служить предметом насмешек, от кого бы они ни исходили - и тем более от психически не совсем нормальной девчонки, в которой к тому же взыграли гормоны. Выплескивать их на наши головы - по меньшей мере, дурно. Витя попытался взять Лену под защиту, оправдывая ее тем, что не подлежит оправданию только, на первый взгляд. Она, видите ли, слишком долго пользовалась его вниманием, привыкла к нему, но утратила и, как всякая женщина, а она все-таки, никуда не денешься, женщина - как это ни смешно, - ревнует его к другой женщине. Потому не следует на нее - все еще дитя - обижаться...

Многие мужчины умеют пускать пыль в глаза, но Виктор к ним явно не принадлежал. Возможно, поэтому пользовался доверием женщин, с которыми встречался до меня. Он предсказуем, что не столько недостаток, сколько достоинство. Недостаток лишь потому, что большинство женщин не желает знать, какое будущее ждет их с таким человеком, а оно, как правило, ничего хорошего им не сулит. Но достоинство с лихвой перекрывает этот недостаток, поскольку любящим женщинам очень важна искренность чувств их мужчин. Эти мужчины, как правило, не лгут, по крайней мере, лгать не умеют. Хотя... хотя, быть может, они тем самым заранее страхуются от сцен ревности и скандалов. Вот и Виктор в тот же вечер продемонстрировал мне подлинное свое лицо, заявив, что устал и хочет спать. Он действительно устал от бесконечных нападок, "приколов", намеков Лены и угрызений совести, вызванных не случайным характером этих придирок. Он действительно хотел спать, так как еще до ухода в гости чувствовал себя неважно. Но ему не следовало отворачиваться к стенке, игнорируя меня. (Обычно в таких случаях он заключал меня в объятья, и мы засыпали в них...)

Когда Витя встретил меня, мы достаточно быстро стали любовниками, со временем у нас сложились такие отношения, что через год поженились. Почти три года мы состояли в браке, не ссорясь по существу, понимая друг друга и разделяя общие интересы. Да, он любил меня не так, как я его, позднее даже несколько охладел ко мне. Конечно, я не испытывала восторг от того, что нужна ему не так, как прежде, но такова природа любви - она не может всегда пылать ярким пламенем. И если бы не Лена, никакие особенные потрясения нас не ждали...

Следующая встреча с друзьями состоялась далеко не сразу, чему я только радовалась. Решила, что муж не столь уж увлекся Леной или понял, какую угрозу представляет для всех нас такое увлечение. И потому, как мне казалось, не форсировал новую встречу. Все свободные вечера и выходные писал новый рассказ, не подпуская меня близко к компьютеру - он вообще не любил, когда кто-нибудь совал нос в "полуфабрикаты", как он называл свои незавершенные или неотредактированные произведения. Я разделяла такую позицию мужа и не приставала к нему. Ждала, когда он сам созреет для читателя в моем лице. Когда созрел, заявил, что потерпел полное фиаско, ничего из задуманного не получилось, и новый рассказ не заслуживает труда и времени для чтения. Я не настаивала, хотя расстроилась, подозревая Витю в написании чего-то сугубо личного. Видимо, я не сумела скрыть свое настроение, так как он безмолвно усадил меня перед компьютером - мол, если хочешь, читай эту белиберду. И верно, ничего путного у Вити не вышло. Я не стала его расстраивать - комментировать. Много позже нашла в компьютере под отдельным файлом тот рассказ, который он писал все эти дни, рассказ о любви мальчика к взрослой женщине, который скрыл от меня, подменив другим, очевидно, написанным раньше. Ложь во спасение - нас обоих. Он еще не знал тогда, во что выльются его отношения с Леной...

Став любовниками (когда, не знаю), они держали в тайне свои интимные отношения. Но когда поняли, что их связь в любой момент может раскрыться, когда им стало трудно скрывать и скрываться, Лена сказать родителям правду - пусть не всю. И то лишь после того, как оба провели пол ночи вдвоем и вернулись домой, чуть ли не утром. Она не стала добивать родителей признанием в близости с Виктором, в которой я, зная мужа, во всяком случае, мало сомневалась. (Что я знаю, так это резкое охлаждение к себе мужа, его задержки на работе, нарочитое невнимание к Лене даже в те редкие дни, когда мы встречались с друзьями в их доме.)

Его не хватило на то, чтобы первым сказать мне об измене. Дождался, когда любовница сразит, как обухом по голове, родителей, оповестив их о своем намерении выйти за него замуж. Пришлось выслушать жалкий лепет Виктора о том, что он сам, того не желая, втрескался в Лену (я никогда прежде не слышала от него подобных вульгаризмов) и ничего не может с собой поделать. Что и она, на их беду (?), по уши втюрилась (очередной "перл") в него, потому он просит извинить его за возможные (?) страдания, причиненные мне. Видимо, я не смогла скрыть от Виктора свои эмоции. Он тут же стал говорить, что еще не уверен, готов ли связать свою дальнейшую судьбу с юной особой, понимая нелепость их брака... Я прервала мужа. Не могла дальше слышать непристойности. Чувствовала себя так, словно на меня вылили ведро с грязными нечистотами, желала немедленно выйти из бесстыдной ситуации и унижения, в которые он погружал меня с каждым новым словом. Он не умел притворяться, изворачиваться, хитрить, и не настолько был туп, чтобы не понимать, как больно ранит меня, мою любовь и женское самолюбие. И уже по одной этой причине его объяснение - даже в собственных глазах - выглядело насквозь фальшивым и противоестественным. Фраза: "боялся поднять глаза" в данном случае вполне подошла бы. Он боялся. Быть может, впервые в жизни испытывал настоящий стыд за себя. Впрочем, что я знала про него? Он неохотно и скупо рассказывал о своем детдомовском прошлом, и даже о жизни с матерью и отчимом говорил мало, видимо, несладко жилось ему с ними.

Конечно, я хорошо сознавала, что его страсть ко мне уже давно угасла, что он время от времени скорее исполняет супружескую обязанность, чем занимается со мной любовью. (Говорить о самой любви уже не приходилось.) Но я все еще питала слабую надежду - он не полюбит другую женщину. Ведь любовь - редчайший дар, пусть редчайшая болезнь. Я могла смириться с его редкими изменами, лишь бы он остался со мной. В конце концов, разве ему мало моей любви, моей страсти, моей привязанности, моей заботы о нем? Ведь он никогда не был неблагодарной скотиной. И полным дураком. Должен понять - и, думаю, понимал - что оставляет меня ни с чем, одну. Ведь по его вине у нас нет детей. Я щадила его. А теперь обвинение только навредит мне - я окончательно погублю себя, дам ему повод для самозащиты (ах, ты какая!), притуплю чувство вины и раскаяния, на которые он так неуклюже сподобился. У меня кашей полна голова, я не слушала его больше - разговаривала с собой, понимала, слово "сподобился" тут не подходит, его нужно (кому это нужно?!) заменить другим. Я пыталась найти замену, но она не появлялась в моем разгоряченном мозгу. Мне стало даже смешно, какая я все же редкая дура. Погубила свою молодость на этого жалкого человека, который не находит, как ни ищет (писатель?!), вразумительных слов для объяснения своего поведения. (Его нельзя понять - а, значит, и объяснить нельзя. Хотя чего уж там - все проще пареной репы, все настолько банально, я попала в миллионный поток измен, лжи, предательства. Чего я от него хочу, если он признался в измене, впрочем, он в ней не признался, напротив, кажется, что-то блеял относительно того, что верен мне до сих пор - до каких?! Он не приспособлен самой сутью своей - жизнерадостного весельчака, умеющего только одно - радоваться жизни, той жизни, на какую себя настроил, - сопротивлению той жизни, которая ему не по нутру, другими словами, нежизни. Нет, старушка, сказала я себе, словно абстрагировавшись от себя, ты просто спятила. Разве не поняла еще два года назад, что нелюбима им, что он влачит с тобой существование только потому, что не встретил никого лучше тебя (какой бы он сам ни был)?...) Я прервала ход своих мыслей и тихо сказала ему, постылому (дурацкое слово): "Тебя мало убить. Уходи! Оставь меня одну".

Я пыталась убедить себя, что с его уходом от меня (но куда он денется, куда уйдет? - некуда же!) я ничего не потеряю, так как он, в сущности, пустое место, пустомеля, ни богу свечка, ни черту кочерга, баловень (добро бы судьбы!) и в постели последнее время невесть что - отбывает повинность, не вызывая у меня и подобия того, что раньше. Я всеми силами своей души старалась настроиться против мужа (еще мужа), но он никак не становился постылым. Вызывал жалость (что за дикость, за что мне его жалеть?!), а не отвращение. Я испытывала еще большую потребность в нем, хотя бы - в его присутствии. Была готова делить его с кем угодно, даже с Леной, если б только он согласился на это - она бы согласилась, прежде всего. Но ведь он, кажется, просит у меня развода. И в то же время - что еще не готов разводиться со мной. Значит, не чувствует уверенности в любви к этой девице. Или боится, что она через какое-то время поймет, за какое ничтожество вышла замуж. Не настолько же он самоуверен, не полный идиот, если любит ее, чтобы не испытывать сомнений. Ведь между ними пропасть в целых пятнадцать лет. Не так много? Да, если б он был материально обеспеченным человеком, способным предоставить своей любимой сносное существование. Она еще учится, родители помогать не станут, а она привыкла жить на широкую ногу. Он это знает. И пусть живет сегодняшним днем, как большинство наших людей, но не задумываться над самым близким будущим новой своей семьи не может. Что он из себя представляет? Кому он будет нужен, какой есть? Страсть, влюбленность Лены, многие годы не разделяемая им, пройдет, серые будни не оставят от нее и следа. Он - без царя в голове, без денег, без квартиры, почти бомж. Как проживет без чужой опеки над собой, без внимания, любви, прощения ему всех его недостатков? Даже мне, любящей мужа, порядком надоели его анекдоты, шуточки, прибаутки, пустое веселье, полная беззаботность, отрешенность от действительной жизни. Нельзя же быть вечным гостем на Земле, рано или поздно таких людей настоящие хозяева жизни выгонят взашей (уже выгнали!). Нет, я ошибаюсь. У Вити другая правда. Он совсем иного мнения о себе. Я слишком сильно оберегала его покой все эти годы, не говорила ему то, что о нем думаю. И думала ли так раньше? Не думала, не хотела задумываться, так как мне с ним любо, хорошо. С таким, какой он есть. И, кто знает, любила бы я его - другого?

Я сидела и обливалась слезами. Моя душа осиротела, а тело опустело. Мне никто, кроме Вити, не нужен. Меньше всего я нуждалась в это время в его друзьях. Но именно мать Лены позвонила и сказала, что мы - пострадавшие - должны срочно встретиться и найти выход из создавшегося положения, пока еще, быть может, не поздно. Я устало ответила, что не желаю из него выпутываться. Что будет, то будет. Во мне заговорила гордость. Она сдавливала горло, я боялась разрыдаться. Ленина мать настаивала на встрече, словно можно что-то исправить. Она горячо доказывала мне, что мы поруганы и не должны молчать, пускать все на самотек.

И тут меня осенила дикая мысль. Что, если всем нам встретиться - всем пятерым? Не станем выяснять отношения (они ясны, как день), а спокойно, по-деловому, обсудим наши дела... После чего последовал примерно такой диалог между нами.

-Ты не в своем уме! Какие еще дела? Им втемяшилось в голову пожениться. Тебе это известно? Пожениться! Твоему бездельнику и недоумку захотелось осквернить мою едва достигшую совершеннолетия дочь, если он еще раньше уже не совратил Лену. Втерся в наше доверие, можно представить, что он с ней делал, что говорил? Они женятся, тебя это не смущает?

- А что мы в состоянии предпринять? Виктор поставил меня перед фактом...

- В каком смысле? Они уже живут вместе, спят друг с другом? Он это тебе сказал?

- Он просил у меня развода. С меня и того довольно.

-Значит, ты капитулировала, сдалась на милость судьбы? Отказываешься бороться за мужа? Или ты его уже не любишь?

- Ему не моя любовь нужна. Ленина. Похоже, что она полюбила его еще раньше, чем он - ее. Посмотрим, что из их затеи выйдет (Я сама не верила в то, что говорю).

-То есть ты даешь своему развратному мужу развод?

- Пусть возьмет, раз хочет. Я подавать на развод не собираюсь.

-Он подаст, не сомневайся. Они уже сговорились друг с другом. Когда ей исполнится восемнадцать лет, никто не сможет ее остановить.

- Пустыми заклинаниями и громкими речами их не остановишь.

-У тебя, верно, крыша поехала еще больше, чем у нас. Разве не ты только что предложила встретиться всем нам и обсудить создавшееся положение?

-Я. Если тебе удастся уговорить свою дочь выйти на ковер. Я бы на их месте послала нас куда подальше. Зачем им, все решившим, раздеваться перед нами? (Тут я представила это в буквальном смысле слова и прониклась к себе отвращением.)

-Ты с ума сошла! Такое и в мыслях допускать нельзя. Даже как сравнение. Или у тебя, что на языке, то и на уме?

- Если тебя волнует только одно это, тогда...

- То, что мы, родители, проглядели дочь, нас не извиняет. Но мы с утра до вечера работаем, не видим ее. А ты-то как не заметила исчезновений мужа?

- А он никуда не исчезал. Приходил вовремя и не давал мне никаких поводов сомневаться в себе.

- Я всегда чувствовала, когда мой муж мне не то что изменяет, а только думает о другой женщине. А ты? У вас не было никаких проблем, понимаешь, что я имею в виду?

- Других женщин у моего мужа при мне не было, если ты это желаешь знать. Я уверена, что до сих пор он не изменял мне.

- Лена утверждает - они еще не близки друг с другом. Не знаю, радоваться или огорчаться данному обстоятельству... Ты удивлена? Да, да. В своих мечтах она воображает больше, чем получит. Или твой муж способен на такие подвиги, что окончательно покорит ее?

- Твой способен? Тогда и мой...

- Я, моя дорогая, люблю своего не до потери сознания. И он - меня так же. Что позволяет нам жить в мире и согласии. Проехали эту скользкую тему. Что ты думаешь о Лене и твоем муже, только откровенно?

- Мой муж - всего-навсего мужчина. А твоя дочь - извини, настоящая нимфоманка. Видимо, она уже достаточно давно положила на него глаз.

-Давно у тебя сложилось такое мнение? Где ж ты была раньше?

-Я не присутствовала при их забавах. Это вы потворствовали их игрищам. Так что все упреки обратите в собственный адрес.

- Все, дорогая. Перестанем обмениваться "любезностями". И мы, и ты, извини за ненормативную лексику, просрали наших любимцев, и в равной степени в том повинны. Согласна? Надеюсь, ты не выгнала мужа из своего дома?

- Почти выгнала. Но, думаю, поскольку ему некуда пока уйти, вернется. Когда увижу его, что передать?

- Постарайся убедить своего муженька в необходимости встречи для обсуждения на трезвую голову нашей общей проблемы. Можешь сказать ему, что мы не хотим, чтобы наша дочь скиталась по углам, ела, черт знает что. Не для того мы, ее родители, вкалываем от восхода до заката, чтобы она жила впроголодь. Он должен задуматься о судьбе своей любимой. Кто знает, может быть, нам удастся найти приемлемый для всех выход из тупика. Одним словом, запудри влюбленному самцу мозги, это не так трудно. Нам сложнее вразумить свою дочь - она чертовски умна и упряма одновременно. Если удастся внести раскол в их ряды - а это возможно лишь том случае, если Виктор проявит малейшую нерешительность хотя бы на словах, - тогда мы выбьем у Лены ее главный козырь - его любовь к ней. Ведь она наивно полагает, что с милым жизнь в шалаше. А он - несмотря на свое легкомыслие - не может не задумываться, что и шалаш ему не по средствам. Даже в том случае, если сперма ударила в его голову так сильно, что он потерял разум.

- Не знаю, что и куда им обоим ударило. Но он говорил о разводе.

-Настаивал на нем?

- Ты ж его знаешь. Уверенности в его голосе не было.

- Тогда не все еще потеряно. Я беру на себя роль главного обвинителя. Скажу ему, что никто их у себя не приютит, и не станет содержать за свой счет. На его зарплату им не прожить - чтобы снять комнату, придется заплатить половину зарплаты. Посмотрим, что он на это скажет?

- Он не успеет и рта раскрыть, как твоя дочь встанет и произнесет гневную речь: они проживут без чьей-либо помощи.

- А я спрошу у Виктора, что он, взрослый мужчина, взявший на себя ответственность за женитьбу на студентке, еще не вступившей во взрослую жизнь, думает по данному поводу.

- Он промолчит.

- Для начала и этого довольно. Если он проявит малейшую нерешительность, нам удастся вбить клин в их отношения. Лена потеряет веру в него.

- Ты явно недооцениваешь ум своей дочери. Она понимает, какие цели мы преследуем, и легко догадается, куда мы клоним.

- Лена любит родителей. Не желает терять - и нас самих, и нашу поддержку - любую. Особенно материальную. Она учится, Университет нужен ей никак не меньше, чем замужество. Да, она влюблена и упряма, как дьявол. Но не глупа. И нуждается в компромиссе. Если только мы уговорим ее встретиться с нами, значит, есть шанс убедить их не спешить. И твой Виктор должен понимать...

-Против их любви никакие разумные доводы не подействуют...

- Какая, к черту, любовь?! Он запудрил девчонке голову, вызвал интерес к сексу, воспользовался ее неопытностью.

-Как бы то ни было, боюсь, мы бессильны противостоять их чувству.

- Особенно в том случае, если они спят друг с другом? Или, по-твоему, это уже не имеет значения?

- Не думаю, что Виктор так далеко зашел. Все же у него есть совесть.

- Ты так старомодна? Или только потому, что моя дочь все еще девственница (предположим такое), он, исходя из моральных соображений, не посягнет на ее целомудрие? Он, моя дорогая, как все мужики, обыкновенный кобель. Хотя достигает своих целей тихой сапой...

- Я не желаю это обсуждать. Так мы можем далеко зайти.

- Хорошо. Ты права. Все еще любишь своего прохвоста?

- Это, извини, мое дело. Поговори с дочерью, если она пойдет на встречу, то и Виктору некуда будет деваться. Без ее согласия он не придет.

-Извини меня за несдержанность. Пойми правильно...

- На твоем месте я бы не такое наговорила. Кому из нас хуже, вопрос. Можешь не извиняться. Позвони, когда получишь ответ дочери...

Матери Лены удалось сломить сопротивление дочери. Наша встреча состоялась. Протекала она не так бурно, как сумбурно. Мой муж предпочел уйти в кусты, отмолчаться. Ленин отец сдерживал свой гнев и только сверкал очами. Видимо, они с женой договорились о своих ролях. Очевидно, ему было уготовано выступить позже. Взять заключительное слово в качестве обвиняющей стороны...

Мы пили чай, и ни до чего договориться не могли. Лена, как я и ожидала, не давала рта раскрыть Вите (впрочем, он и не пытался). Она сразу отказала родителям в праве вмешательства в свою жизнь. Заявила, что они с мужем проживут как-нибудь, заранее понимая, на что идут. Я посмотрела в сторону Виктора. Он даже не кивнул в знак согласия с любовницей. (Если она не стала таковой раньше, то поспешила достичь поставленной перед собой цели накануне нашей встречи. Виктор, видимо, нашел место, где они провели ночь, по всему видно бурную, так как он - хотя прошло достаточно много времени после нее, - выглядел утомленным и вялым...)

Внезапно его взгляд остекленел, и он упал со стула. Можно сказать, замертво, но дышал. Вызвали врача. Он спросил у меня, были ли у мужа какие-нибудь серьезные сердечно-сосудистые заболевания. Я ответила, что на своей памяти ничего подобного не наблюдала. Тогда Лена вспомнила об угрозе отца убить Виктора, если тот посмеет стать ее любовником или мужем. Она заподозрила возможность отравления. Дальнейшая проверка показала, что в организме мужа нашли следы сильного снотворного, которое могло стать своего рода катализатором сильного сердечного приступа. Я в этом ничего не понимаю, но версия умышленного отравления Вити ее родителями могла, на мой взгляд, иметь место. Родители прекрасно понимали - особенно после ночи, проведенной Виктором и Леной, - любовники от своего намерения не отступятся. И потому заранее припасли нечто такое, чтобы подсыпать или подлить в чай Вити, если ничем иным не удастся их остановить. Лена сама напомнила об угрозе отца убить Витю...

Не обошлось без взаимных подозрений и обвинений. Я поддержала Лену, а ее мать - в свою очередь - не преминула вспомнить о моих угрозах в адрес мужа. Я не стала отпираться и подтвердила сказанные мною сгоряча слова Вите о том, что его мало убить, когда узнала о предательстве, возможно, еще не свершившемся, но неотвратимом. Только не помню, чтобы в своем разговоре с матерью Лены, говорила ей это. Но как она узнала и повторила слово в слово мои слова?

У каждого из нас был мотив для убийства Вити. Даже у Лены, которая могла разочароваться в любовнике по понятным причинам. Я меньше всего тут имею в виду его мужскую несостоятельность в постели, хотя и ее отрицать не смею. Скорее всего, весь тот период, когда их отношения привели к мысли о браке, Лена день ото дня получала косвенные основания - пусть неосознанно - полагать, что совершает ошибку, уступая своему чувству. Когда Витя понял, что влюбился в нее, и начал с ней встречаться - в тайне от всех нас, - она не устояла против его - не домогательств, нет, - против осуществления давнишней мечты, которую лелеяла с детства. Но позднее реальность вошла в противоречие с фантазией. Ее чувства и ощущения стали контрастировать с прежним представлением о любви. Однако она решила идти до конца, наперекор всему. Возможно, не встреть такого яростного сопротивления со стороны родителей, она бы не стала форсировать отношения с Витей. Вполне бы устроила - на какое-то время - близость, которая, в конечном счете, привела к пониманию, чего стоит их любовь.

У меня есть своя версия отравления - пусть случайного - мужа. Лена могла сознательно вывести любовника из игры, в которую мы их втянули. Чтобы он ничего не испортил, был при нашей общей встрече бессловесным, безропотным и не помешал ей противостоять "врагу". Но она явно перемудрила, дав ему слишком большую дозу лекарства, которое, как оказалось, в таких дозах даже представляет угрозу для жизни....

У всех у нас были основания для отравления. И у меня - не в последнюю очередь. Но я к нему не причастна. Быть может, никто его не отравлял. Он сам принял это лекарство, чтобы выйти из того тупика, в который себя загнал. И переусердствовал. Врачи борются за жизнь моего мужа. И я молю Бога, чтобы он остался жив. Даже в том случае, если уйдет от меня. Слишком сильно я его люблю, чтобы желать ему смерти...


ЛЕНА


Виктор - необыкновенный человек, кто бы и что бы о нем ни говорил. Я полюбила его, будучи совсем еще ребенком, и люблю до сих пор. Другого такого мужчину я не встречу. Если мне суждено выйти замуж не за него (он просто обязан выжить!), то уже без любви. Виктор останется единственным любимым мною мужчиной.

Когда он впервые появился в нашем доме и был представлен мне, девятилетнему ребенку, первое, что я увидела на его лице, - улыбку. Не глупая - во весь рот, с которой смотрят на детей другие взрослые люди, - а дружеская, заинтересованная, обаятельная - улыбка взрослого человека, признавшего во мне с первого взгляда равную себе. Я сразу же совершенно неосознанно потянулась к нему и позволила обнять себя и поцеловать. И - отчетливо это помню - ощутила необыкновенное волнение от первого мужского (отец и другие не в счет) прикосновения. Почувствовала радость оттого, что у меня появился новый - живой - друг (и к тому же мужчина). Который, в отличие от моих любимых кукол, наполнен дыханием, запахом, улыбкой, смехом, голосом. Он сам - без всяких на то усилий с моей стороны - двигается, разговаривает, рассказывает сказки - не я ему, он - мне.

До Вити в нашем доме нередко появлялись другие люди, старавшиеся показать мне и моим родителям, как хорошо они восприняли меня. Отмечали мою красоту, не по годам - ум. Откуда им знать, какая я на самом деле? Да и особой красотой я не блистала. Я всегда чувствовала себя с ними не в своей тарелке, своим детским умишком понимала всю искусственность происходящего. Испытывала неловкость, даже стыд - и не столько за них, сколько за себя и родителей, навязывавших им мое общество. И потому я не позволяла никому себя обнимать и целовать. У большинства из них были собственные дети, они их действительно искренне любили, ласкали и целовали, считали умными и красивыми. Я - для них совершенно чужой ребенок. А им приходилось - как это исстари заведено, в соответствии с общепринятым этикетом, - восторгаться, восклицать, проявлять любопытство, одним словом, нести полный вздор, столкнувшись впервые, с глазу на глаз с посторонней девчонкой. И все для того, чтобы никто не заподозрил их в полном или хотя бы частичном равнодушии. (В первую очередь, конечно, родители, в последнюю - сам ребенок, что он понимает?) В подобных ситуациях взрослые ведут себя, словно марионетки. Дети, сами играющие с куклами, приводя их в движение и как бы оживляя, легко разгадывают истинное положение дел. Позволяя себе участвовать в такой нехитрой игре, прекрасно чувствуют всю ее фальшь и натужность. Им, детям, приходится невольно играть свои роли в этом дешевом спектакле, чтобы не обидеть родителей. А иногда они подыгрывают родителям от скуки, любопытства - все же приходится иметь дело с живыми куклами, с их выражениями лиц, за которыми забавно следить (при всей схожести этих игр - знакомств - все же есть и отличия, пусть небольшие). И взрослые, и дети - участники одного и того же набившего оскомину зрелища, но в нем играют разные актеры, иногда даже по-своему талантливые, старающиеся неформально отнестись к своей "работе" (правда, большинство не вкладывает в игру ни вдохновения, ни труда, стараясь поскорее избавиться от навязанной им процедуры знакомства с маленьким, несмышленым человечком).

Но Витя оказался приятнейшим исключением из общего правила. Я даже не успела примерить на себя маску дитяти, принявшего правила игры, как этот новый взрослый одной улыбкой обезоружил меня и сразу же заполонил. Он не походил ни на марионетку, ни на человека, управляющего марионетками. Этот театр был чужд ему. Изначально преисполненный желания понравиться мне и меня полюбить (последнего как раз и не хватало всем другим, потому я угадывала, что стоит по ту сторону их натуры), Витя, сам, как малое дитя, мгновенно обрадовался тому, что я всем своим обликом, еще не успев напустить на себя притворство, не обманула его ожиданий. Много позднее я поняла, что дело тут вовсе не во мне даже, а в нем. Уж, коль скоро он взял на себя эту нелегкую миссию неформального знакомства с ребенком, то отнесся к нему с душой, с полными объятиями. Но тогда я, разумеется, была далека от подобных мыслей. Когда он распростер эти свои объятия души, а не только рук, я своим детским чутьем маленького зверька уже подпала под его обаяние и бросилась в сладкий, приятный омут любви. Он обнял и поцеловал меня, не произнося ни единого звука, а я не только не отвергла его объятий, в которые он меня заключил, но и сама заключилась в них, желая подольше там остаться, - такое живое тепло исходило от этого незнакомца. А затем, когда он разомкнул свои руки, я бросилась ему на шею и прильнула к его большому телу. И никто не счел это предосудительным. Отец лишь сказал, что еще никому до Виктора не удавалось с первой минуты покорить его дочь. Я даже не покраснела и не стала опровергать его слова. Мне самой хотелось, чтобы новый друг поверил в чудо, которое со мной случилось.

Возможно, во всем сказанном мной присутствуют наслоения будущих наших свиданий. Трудно поверить в такое мгновенное признание ребенком в постороннем взрослом человеке своего близкого, самого - самого после родителей, но качественно иного близкого и потому особенно притягательного - и своей новизной, и магией дружбы - любви. Быть может, все это мои фантазии, но, так или иначе, то, как мы с Витей приняли друг друга, наполнило мое маленькое существо необыкновенным, доселе неиспытанным счастьем, не покидавшим меня долгие годы. Их не обошли разочарования, отчаяние, слезы - вся та романтическая, как сейчас говорят, блажь. Но без нее я никогда бы узнала, что такое любовь...

Любовь иррациональна, загадочна, необъяснима. Это мистика, хотя многие ее проявления носят более чем естественный, даже животный характер. И все же в любви есть нечто таинственное, непознаваемое, роднящее ее с верой в божественное. Можно только пожалеть тех, кто не испытал этой "болезни"... Моя детская любовь к Вите оказалась именно такой.

Я никогда не знала пресыщения в своей к нему любви, которая лишь однажды - и далеко не лучшим образом - нашла свое проявление во всей полноте. То, что до той поры мы не были физически близки, не моя вина. Он, глупый, чего-то боялся. Видимо, считал меня слишком юной для себя. И еще не окончательно разлюбил жену. Или не желал ее потерять. Мы не говорили на эту щекотливую тему. Она могла убить нашу любовь. Достаточно того, что через много лет он позвонил мне, мы встретились, и он признался мне в своем чувстве, которое так долго скрывал, не отвечая на мои объяснения ему в любви...

Родители - всего лишь родители. По мере всех своих сил и возможностей они вкладывали в меня то, что имели. Но постоянно занятые, исключительно деловые люди, они не могли дать мне то душевное тепло, в котором я нуждалась. (Да и вообще этого у нас, увы, не было - тепло проявляется лишь тогда, когда между родителями и ребенком постоянно присутствует взаимопонимание и равноправие, несмотря на интеллектуальное неравенство, вызванное отсутствием знаний и жизненного опыта у ребенка.)

Витя каким-то чудесным образом понимал всю несущественность того, что лежит на этой стороне разума. А по ту сторону - мы находились в одном и том же поле. Виделись мы - по понятным причинам - исключительно редко, но меня всегда очень сильно тянуло к нему. Мне всегда хотелось видеть его, и потому казалось, что и я ему небезразлична, пусть еще не как зрелая женщина, даже не женщина в общепринятом смысле. Но я полагала, что между нами сложились уже такие близкие отношения, которые не нуждаются в общеупотребительном понимании. Я надеялась на то, что придет - и довольно скоро, скажем, когда мне исполнится пятнадцать - максимум шестнадцать лет, - время, когда он увидит во мне также женщину. Лишь бы подождал и не нашел себе другую женщину, которую полюбит.

К тем, с кем он встречался наедине и с кем был близок, я ревновала, но не видела их и не знала, они как будто не существовали вовсе. Главное, чтобы они не задерживались у него надолго. Родители как-то обсуждали личную жизнь Виктора - я подслушала разговор. Речь шла о том, что их друг обзавелся недавно новой любовницей, пользуется успехом у женского пола и не пренебрегает им. В моем тогдашнем понимании слово "обзавелся" - синоним слову "приобрел", притом приобретению материальных вещей - не ценностей души или любви - не придавала большого значения, тем более что я имела то, что многим было не по карману. Я не понимала тогда (отказывалась понимать), как это можно на несколько дней или недель приобрести что-то действительно важное (например, любовь) - это все равно, как обзавестись собакой и выбросить ее через неделю на улицу только потому, что она надоела, или стало лень выводить ее на улицу два раза в день. В применении к Вите подобное выглядело в моих глазах кощунством.

Однажды в моем присутствии отец предложил Вите придти к нам с какой-то девушкой, с которой родителям "повезло" познакомиться в театре, где все они вместе встретились и даже сидели рядом. Но Витя - я услышала это с радостью - сказал отцу, что не видит никакого смысла приводить к своим друзьям всех, с кем он встречается. Вот когда (улыбнулся он) влюбится в кого-нибудь (значит, он ни в кого еще не влюблялся до сих пор, отметила я для себя), тогда, быть может... Мать пошутила, что любая, с кем придет к нам Виктор, едва ли понравится Лене, которая не потерпит конкуренции (противная мамка!). Витя ничуть не смутился, заявив, что никому не позволит нарушить прочную и взаимную дружбу между нами (пусть так, а на что еще мне пока рассчитывать?).

Об его женщинах я старалась не думать, и потому думала. Мне стало казаться, что я для него - в большей степени игрушка, забава, развлечение. Тем более что он пишет детские рассказы, ему нужна аудитория, а собственных детей у него пока нет (только их мне и не хватало для общего "счастья"!) А он для меня - не только источник познания мира, людей, живая книга бытия, но и единственный мужчина, в которого я, на свою радость и беду, влюбилась. И чем дальше, тем полнее он заполнял это чувственное поле, которое я ни за что не хотела терять. Я с нетерпением ждала каждого нового появления Вити у нас, теребила отца, чтобы он поскорее пригласил его к нам, и чтобы при этом родители не слишком долго отвлекали внимание нашего общего друга. В первое время я не осознавала того, что люблю Витю как мужчину. Мне казалось, я вполне невинно влюблена в него как во взрослого человека, который своим безудержным весельем заряжает, вернее сказать, подзаряжает меня (хотя мне и самой свойственно оптимистическое восприятие мира), прививает мне новые знания и ощущения. А главное - мне хорошо находиться в его обществе, быть равным ему и с ним, несмотря на огромную в то время - вот она относительность на практике, не только в теории - разницу в наших летах...

Мне около четырнадцати лет. Витя в очередной раз пришел к нам, а родители занялись подготовкой ужина. Я решила коснуться темы, которую раньше не рисковала затрагивать - темы интимных отношений между людьми. Желая скрыть свои чувства, я намеренно облекла свои вопросы в соответствующую форму, чтобы он рассматривал их всего лишь как желание удовлетворить мое - детское - любопытство. Для этой цели я использовала литературные источники - от "Ромео и Джульетта" Шекспира до " Лолиты" Набокова. Частично мне удалось ввести его в заблуждение. Он не удивился столь расширенному списку прочитанных мной книг на любовную тему, так как уже давно знал, что я читаю. А теперь я всего-навсего выразила желание пополнить багаж знаний с помощью взрослого друга. И когда он осторожно поделился со мной некоторыми вполне безвинными познаниями в этой деликатной сфере, я решилась поговорить с ним начистоту, желая выяснить отношение Вити ко мне как к женщине. Задав "очень личный вопрос", я сразу же поставила его в сложное положение. Он ответил, что не на любой вопрос знает ответ, а строить догадки не привык. Что ж, подумала я, он частично ответил, но все-таки увернулся от прямого, честного ответа. Надо спросить без обиняков, прямо в лоб, так не уйти от ответственности, учитывая склад его характера, не терпящего лжи. И я спросила, любит ли он меня. "Движет мной не праздное любопытство, а любовь, о чем тебе не нужно строить догадок". Он улыбнулся так, что я почувствовала желание его расцеловать. С трудом сдержала себя. Я далеко не все еще спросила. Да, он так и не ответил на мой самый главный вопрос...

-Ты - дочь моего единственного друга. Хорошо относишься ко мне, зовешь в гости. Любишь, когда я читаю тебе свои рассказы. Ты ведь единственный мой читатель, и я этим очень дорожу. К тому же тебе чаще всего нравится то, что я написал, - какой писатель устоит против лести?

- И это все? ( Я не смогла скрыть разочарование.) Ты не любишь меня по-настоящему?

-Только по-настоящему и люблю. ( Я поняла, что мне его не провести. Решила сменить тактику.)

- Это правда, что ты часто меняешь любовниц?

- Какая чушь! Откуда ты ее почерпнула?

- Извини, Витя, я не могу тебе это сказать.

- И я не стану комментировать подобный вздор.

- Я помогу тебе. Не так давно ты обзавелся новой любовницей. Верно?

- Откуда ты ...? Ты хотя бы понимаешь, о чем говоришь?

- Я случайно узнала - подслушала. Не выдашь?

- Подслушивать, Лена, нехорошо.

- Знаю. Так уж получилось. Я не хотела...

-Ты, скорее всего, неправильно поняла своих невольных информаторов.

- Еще как поняла. Я достаточно хорошо начитана. И, хотя редко, смотрю кино.

-Ты только что доказала свою начитанность... Далеко не всякая информация полезна.

-Говоришь, как папа. На каждый мой вопрос о чем-то важном, он говорит, что я еще не доросла до ответа на него.

- А разве он не прав? Есть вопросы, на которые не следует отвечать, если не желаешь лгать.

- Я ведь спрашиваю не из праздного любопытства, в чем ты меня иногда упрекаешь. Просто хочу больше знать... О тебе... Мы ведь друзья...

- В чем, собственно, твой вопрос?

-Ты так тяжело вздыхаешь. Я тебя замучила, да?... Можно осуждать женщину, которая любит мужчину, остается с ним наедине и позволяет ему делать с ней все, что он захочет? Другую женщину - не жену.

- Ну, это зависит от разных обстоятельств...

- А если без любви?

- И это не такой простой вопрос.

- Даже для тебя?

- Я - не исключение.

- Предположим, ты обзавелся собакой. Подобрал ее на улице, пожалел. Она к тебе привязалась. Ты сможешь после всего этого с ней расстаться? Так, что она окажется на улице, может умереть от холода и голода.

- Именно поэтому я не подбираю бездомных животных, хотя всегда испытываю к ним жалость.

- К ним испытываешь, а к людям - нет?

- Ты кого имеешь в виду?

- Твоих женщин... Тебе совсем не идет надутое лицо. Не хочешь говорить на эту тему, так и скажи.

- Видишь ли, Лена, есть вопросы, которые не следует обсуждать с другими людьми, даже с друзьями.

- Извини, Витя. Наверное, я слишком настырная. Но не думай, что я спросила просто так... Если б я тебя не любила... Если у тебя кто-то есть...

- Ни я, ни меня никто не подбирает, как бездомных собак. Люди встречаются и расстаются без всяких обид друг на друга.

- Не понимаю, как можно любить человека неделю, даже месяц, а потом разлюбить. Что же это за любовь тогда? Или то совсем другое?

-Любовь, дружище, редкий дар. Это когда ты ни дня, ни минуты не мыслишь себя без любимого, существа, когда оно заполняет тебя целиком. Так, видимо, обстоит дело. Не каждого в течение его жизни посещает глубокое чувство. Некоторые до самой смерти не знают его.

- А ты сам?

- Пока мне не слишком везет, по правде говоря.

-Тогда можно понять, почему все вы то сходитесь, то расходитесь друг с другом. Ведь не сразу, наверное, становится ясно, что любовь, а что не любовь. Вот я, например, уже сейчас знаю, кого люблю, и буду любить всю жизнь... Тебя!

- Глупенькая. Пройдет время, сама будешь смеяться над собой. Полюбишь молодого человека, а он, в свою очередь, полюбит тебя. Но пока все это не слишком актуально для тебя.

- Любви все возрасты покорны, как знаешь.

- Пушкин меньше всего имел в виду таких молоденьких девушек, как ты, хотя возраст не имеет границ. И все же в твои годы лучше повременить с такими мыслями. Всему свое время.

- Я люблю тебя, как ты не хочешь понять! Не как друга. Мне никто, кроме тебя, никогда не будет нужен. Не выбрасывай меня, пожалуйста, на улицу, как бродячую собаку.

- Что ты такое говоришь?! Ты всегда останешься моим лучшим другом - и когда вырастешь, выйдешь замуж, и когда у тебя будут дети. И я стану почти что дедушкой.

- Станешь им, когда мне будет целых сорок лет. Но и тогда я буду тебя любить. Ты можешь меня подождать? Или я никогда не понравлюсь как та женщина, которая сейчас у тебя появилась?... Поцелуй меня, как целуешь ее.

- Кажется, мы зашли слишком далеко. Это очень опасная игра, Лена.

-Это не игра. Любовь. Конечно, я понимаю. Ты не можешь меня полюбить, пока мне так мало лет. Но я могу хотя бы надеяться?

- Лена, тебе вредно читать любовные романы.

-Это пустая отговорка. Ты прав, как может взрослый мужчина, у которого много любовниц, влюбиться в девчонку?! Но ведь та же Лолита не старше меня. А Гумбольдт старше тебя, что ему не мешает любить ее. Значит дело не в возрасте. У тебя есть другая. А надоест она, встретишь еще кого-нибудь, кто тебе понравится.

-И смех, и грех. Вот к чему приводит раннее чтение и телевидение. Оно забивает головы детей, зомбирует их. И тебя оно не обошло стороной.

-Такого тебя я не люблю. Иногда ты хуже папы. Читаешь нотации. Как называются такие люди, напомни?

- Моралисты.

- Раньше ты никогда не читал мне мораль. Хотя многому меня научил.

- Чему это ты смеешься? Чему плохому я тебя научил?

- Только хорошему. Я помню, как ты поцеловал меня в первый раз... Теперь моя

очередь!

Мы сидели рядом друг с другом. Я зашла ему за спину и в одно мгновение, не давая опомниться, запрокинула его голову и поцеловала в губы, не отрываясь. При этом мне удалось - уж не знаю, каким чудом, разжать его губы, и глубоко проникнуть языком в его рот... Видимо, сработала интуиция вкупе с почерпнутым из фильмов чужим опытом. В этот момент у меня и мыслей не возникло, что я могу опозориться перед Витей по той простой причине, что целуюсь так впервые и вообще не умею целоваться (родственные и дружеские поцелуи не в счет - они ничего общего не имеют с поцелуями между влюбленными). Витя, остолбенел, сидел, как вкопанный, если такое выражение допустимо к человеку, сидящему, а не стоящему. Он не мешал мне затягивать поцелуй, что я расценила для себя положительно: во всяком случае, ему не противно, иначе бы он тут же оттолкнул меня. Значит, есть шанс - и он полюбит, если уже не любит, лишь притворяется, что не любит, поскольку намного старше меня и боится моих родителей - своих друзей, конечно, ему мало не покажется, если они узнают, что я с ним целовалась и объяснялась в любви, а он не очень-то сильно сопротивлялся всему этому. Такие примерно мысли владели мной, пока он приходил в сознание, или ж делал соответствующий вид. Он явно всполошился, на нем лица не было. Нет, было. Лицо влюбленного человека, не верящего ни моей любви в него, ни в свою любовь ко мне. Впрочем, я не уверена в том, что именно так все происходило между нами. Но примерно таким образом расценила данный эпизод...

- Чтобы этого больше никогда не было! Не то мы поссоримся.

- Настолько тебе противно, да?

- Мы не можем себе позволить так целоваться, запомни раз и навсегда! В какое положение, в конце концов, ты меня ставишь перед моими друзьями, своими родителями?

- Если только это тебя смущает?... Пожалуйста, не злись. Прости меня. Я больше не стану приставать к тебе, навязываться со своей дурацкой любовью...

-Не нужно так шутить, Лена.

- Ты ведь совсем неглупый человек, Витя. Я не шучу. Я люблю тебя.

- Тем более... Бред какой-то...

- Что ты сказал?

- Ничего хорошего.

- Выругался?

- Только этого не хватало!

- После всего, что случилось, перестанешь к нам приходить, да?

- Это зависит не только от меня.

- В том случае, если я перестану напоминать тебе о своей любви, ты придешь еще?

- Мы с тобой как малые дети. То есть я веду себя хуже ребенка. Не хмурься, я приду и не раз. Но обещай мне, мы не будем впредь себя так вести.

- Ты вел себя прекрасно! Это я... Я совсем - совсем тебе не нравлюсь?

- Опять двадцать пять! Все, я ухожу!

- И пошутить с тобой нельзя? Где ж твой юмор? Куда он подевался? Все, все. Я обещаю быть паинькой и перестану тебя любить, раз ты такой...

И, приподняв платье, то ли для того, чтобы его не помять, то ли для того, чтобы отрезать себе (и ему?) пути к отступлению, то ли из желания расшевелить Виктора и понять, что он ко мне испытывает и испытывает ли вообще как мужчина, а то из всего вместе, я уселась ему на колени, прижавшись к нему. Он не знал, как себя вести. Боясь, что обидит меня, не отстранился, позволил себя обнять, и даже сам легким встречным движением обозначил пусть не страсть, но, по меньшей мере, дружеское расположение, которое при желании я могла принять - и приняла! - за добрый знак - шаг вперед к тому, о чем я мечтала. И, видимо, почувствовав то, что я именно так истолкую этот его жест, он смутился, осторожно обхватил меня за талию, приподнял, встал сам и поставил на пол. Он изо всех сил, как мне показалось, старался не обнаруживать свое волнение и желание. Так мне померещилось... Теперь я ждала наиболее благоприятного момента, чтобы развить свой успех. Или провал...

Когда нас позвали к столу, мы выглядели провинившимися школьниками. Мама спросила, не поругались ли мы за те пятнадцать минут, что оставались вдвоем. Витя покраснел и отвел глаза, а я, как ни в чем не бывало, заявила: "Ваш друг иногда бывает несносным. Но я его прощаю". И рассмеялась. Позднее отец попытался выяснить у Виктора, какая кошка перебежала нам дорогу. Витя пробурчал в ответ: "Кто вас просил обсуждать моих женщин? Лена интересовалась ими. Что я мог ей ответить?" Отец был обескуражен, стал перед ним извиняться. Но все это я узнала через много лет - от самого Вити...

Следующий момент для объяснения между нами представился не скоро. Виктор стал сторониться моего общества, старался не оставаться со мной наедине. Я решила, он испугался (и это еще не страшно) или, что куда хуже, просто ужасно, не испытывает ко мне никаких чувств, кроме дружбы...

" Прошла весна, настало лето". Родители пригласили Витю провести вместе с нами выходные под Выборгом. Мой отец давно дружил с бывшим лесником, у которого на отшибе, у самого озера, был когда-то маленький домик. В эти места, как охраняемую зону, практически "не ступала нога человека", тем более что довольно обширную территорию вокруг дома как частное владение хозяин обнес приличным забором. В результате получился собственный земельно-водный надел, обособленный от внешнего мира, населенного чужими людьми, которые и без того там не появлялись. Домик давно превратился в полную развалюху, так что владелец снес его и на этом месте начал ставить новый сруб. Сам он в то время куда-то уехал, предоставив свою вотчину в полное наше распоряжение. Нам даже не пришлось везти свою палатку для ночлега. У него их было целых две - одноместная для него самого и многоместная для гостей.

Погода нам благоприятствовала. Отец взял с собой разную провизию, он любил разводить костры для жарки шашлыка, рыбалку и все, что украшает отдых на природе. Машину вел отец, мать сидела рядом с ним. А на заднем сидении разместились мы с Виктором, что меня вполне устраивало, не знала - как его. Я не слишком церемонилась и довольно скоро завладела рукой Виктора и положила ее к себе на колени. Он так взглянул на меня, что я тут же забрала руку назад и отвернулась к машинному стеклу. Я была обескуражена, озадачена - прежде всего, собственным поведением, вызванным желанием как можно скорее найти общий язык с моим возлюбленным. Хватило ума понять, что ставлю его в глупое положение, навязываясь, чуть ли не в любовницы... Впрочем мой " любовник" - человек отходчивый, всегда умел радоваться любым проявлениям жизни, не слишком избалованный, даже если женщины примечали его. Поэтому он через какое-то время заговорил со мной, словно между нами ничего не произошло. И на самом деле не произошло. Все мы дружно и мирно беседовали, шутили, рассказывали разные истории, по ходу движения несколько раз выходили из машины, чтобы размяться.

Когда приехали на место, то, в первую очередь, не вынимая вещи и продукты, лишь скинув с себя легкую одежду и облачившись в купальники и плавки, бросились в воду. Вылезать из нее не хотелось, так она пришлась всем по нутру. Мы видели с Виктором друг друга без верхней одежды впервые. Я вдруг заробела, опасаясь того, что он найдет меня совсем не такой, как мне бы хотелось. Все-таки я - еще не настоящая женщина, хотя располагала всеми женскими атрибутами, как - пусть в шутку - выразилась незадолго перед нашей поездкой мать, когда я примеряла новый очень дорогой даже для нас купальник, купленный мне в подарок по случаю наступления лета...

Родители, словно маленькие дети, бросились в озеро, подняв брызги. Я поймала на себе взгляд Виктора, не то чтобы оценивающе мужской, но и не только дружеский.

- Как ты меня находишь?

- Очень симпатичная девушка.

- Только и всего?

-У тебя прекрасная фигура, купальник тебе очень к лицу.

- В меня можно влюбиться?

- Вполне. И что еще будет!

- Шутка?

- Я не умею делать комплименты, извини.

- Своим женщинам их не говоришь?

- Ты опять за свое? Прекрати! А то мы поссоримся.

- Тебе никто из твоих женщин не говорил насчет твоих плавок? Они малы. Или им нравится, когда...Лучше вообще без них, если хочешь знать!

- Извини, если я чем-то не угодил тебе... Давай лучше догонять твоих родителей. Плавать-то умеешь?

- От тебя не отстану, не сомневайся.

Мы бултыхнулись в воду. Он как истинный джентльмен не позволил себе отрываться от меня. Мне очень хотелось хотя бы подурачиться с ним в воде - настолько я жаждала прикосновения наших тел. Но в страхе, что все испорчу, держалась рядом с ним, не рискуя... сесть, вернее, встать ему на плечи, чтобы нырнуть с них в воду...

После купания мы разобрали вещи, развели костер, приготовили еду, поели, потушили костер и разошлись - Виктор в свою палатку, мы - в свою. Родители заснули мгновенно, а ко мне сон не шел. Я никак не могла выкинуть из головы Виктора и думала только о том, каким образом расположить его к себе. И неимоверно злилась на себя за дурацкий разговор про плавки, теперь он думает, что я совсем дура, к тому же испорченная и развязная... Очень хотелось плюнуть на все, придти к нему и лечь с ним рядом. Больше ничего! Но я боялась этим окончательно отпугнуть или - еще хуже - разочаровать его. В конце концов, я заснула. Проснулась - уже совсем светало. Я даже не взглянула на часы - выспалась. Родители дрыхли без задних ног, они вообще любили поспать - особенно после тяжелой работы (им редко когда удавалось устроить себе такой отдых - на целых два дня).

Мне невероятно сильно хотелось видеть Виктора. Я направилась к его палатке и в нерешительности остановилась перед ней. Негромко позвала его, он не откликнулся. Я решила разбудить его и войти к нему. Но вдруг он спит обнаженным, и разметался во сне? И как только я войду, он проснется? Ничего - не ослеплю... Палатка была пуста. На одеяле лежали его плавки. Я машинально спрятала их под подушку, поняв, что он пошел купаться без них. Пошла к озеру и увидела Виктора, заплывшего далеко и возвращающегося назад, к берегу. Дальше я действовала мгновенно и решительно. Пан или пропал! Я не должна стыдиться своих чувств, я полюбила мужчину, хороша собой (пусть не врет, если это не правда). Лучшего момента не представится. Идти в воду в купальнике, когда он без плавок, просто нелепо. Я разделась и бросилась ему навстречу. Он плыл медленно, ловил кайф, как принято говорить. Пусть видит меня такой, какая я есть!...

И тут мне пришла в голову следующая мысль. Когда он окажется рядом со мной, притворюсь, будто силы оставили меня. Что ему останется? Спасать утопленницу...

Он не сразу увидел, что я без купальника (равно как я, что он - в плавках). Лишь тогда, когда я легла на спину при его приближении. Если он не онемел, то дар речи потерял. Он ожидал от меня всего чего угодно, но все же не столь очевидного предложения или, если хотите, наглости. Я соблазняла его, ничуть не стыдясь этого. Так он мог подумать. Не знаю, что подумал на самом деле, но сказал только одно: " Ты прекрасна еще больше, чем я ожидал!"

У меня все поплыло перед глазами, тело ослабло (я ничего подобного от него не ждала), захлебнулась и пошла под воду. К счастью, он успел подхватить меня снизу. Я тут же всем телом прильнула к нему, покрывая все участки его тела, выступающего над водой, своими поцелуями. Он уже не мог скрыть восторга и желания, хотя сказал менторским тоном: "Ты настоящая сумасшедшая! Что это пришло тебе в голову"?

- Я проснулась и решила искупаться. Только и всего.

- Только и всего! И тебе нисколечко не стыдно? (Тон выдавал его с головой, да и в самих словах сквозилось такое лукавство, что я гордилась собой.)

- Это тебе должно быть стыдно, а не мне.

- Новый поворот. Можно подумать, это я плаваю нагишом.

- Здесь никого, кроме нас нет. И ты бы мог купаться без плавок.

- У меня пока крыша на месте. Хороши мы будем, если твои родители застукают нас здесь и сейчас. ( Такая мысль пришла мне в голову еще раньше. Но я не сомневалась в том, что они так рано не проснутся. А если случайно кто-нибудь из них все же проснется и хватится меня, что ж? Я пошла купаться. Издалека не увидят, в купальнике я, или без него.)

- Они спят мертвым сном. Их пушкой не разбудишь. А если б даже они проснулись и увидели нас, ничего страшного.

- Ты хотя бы понимаешь, что говоришь. Что они обо мне подумают?!

- Что ты глупый. Они, между прочим, не такие ханжи, как ты. Без тебя мы купались бы голыми. Не захотели смущать своего друга (я бессовестно врала, наговаривая на родителей).

- То есть ты хочешь сказать, в следующий раз...

- Могу им сказать, что ты заодно с нами. Тогда мы сбросим с себя все, и станем теми, кем сотворил нас Господь.

- Но Господь не призывал тебя тонуть у меня на глазах.

- Только и дел у него, чтобы следить за каждым смертным. Извини, если я тебя шокировала своим видом, и ты оказался спасителем поневоле.

- Не замерзла? Вода холодная - не успела согреться.

- Тогда согрей меня. Из простой любви к ближнему...( Я не отлипала от него.)

- Тебя отшлепать мало...

- Отшлепай. Прямо сейчас - я не возражаю, только приветствую.

- Хватит трепаться. Плыви рядом со мной, а то действительно придется тебя спасать.

-Не придется. Можешь не бояться. И нечего отводить глаза, из-за меня не превратишься в соляной столб. Я уже поняла, мои чары на такое не способны.

- Всыпать тебе по первое число мало. (От волнения его заклинило на одном и том же, видимо, сам желал меня отшлепать.)

- Выйдем из воды - всыпешь.

- Как-нибудь в другой раз. Когда подрастешь.

- Подрасту - так я тебе всыплю.

- Поговори у меня...

Обмениваясь подобными репликами, мы доплыли до берега. Витя шел к себе, в свою палатку, впереди меня, не оборачиваясь. Я шла вслед за ним, не отставая.

- Что ты надумала? Пошутили, и хватит.

- Я не шучу. Можно я у тебя отдохну, согреюсь, всего пол часика и уйду. Пожалуйста.

- У меня нет таких прав, Лена. Я не располагаю собой.

- Скажи проще, не хочешь.

- Если б не твой возраст...нет, не то. И дело даже не в твоих родителях - моих друзьях... Нам нельзя ошибаться...

- Я не ошибаюсь. Я тебя люблю.

- Что ни говори, ты - ребенок...

- Вот и позволь ребенку пойти к тебе. Я даже не дотронусь до тебя, если не захочешь. Честное слово. Считай это простой ребячьей прихотью...

Он понял, что я от него не отстану. Его бил озноб. Я не знала природы состояния Вити, но мне так хотелось, чтобы причиной тому была я. Потянулась к нему - он остановил меня.

- Ты понимаешь, чем я рискую? Своей совестью, долгом перед друзьями, полностью доверяющими мне. В состоянии представить себя на моем месте?

- Если б ты любил меня, то не размышлял и не разглагольствовал перед любящей тебя обнаженной девушкой.

- Хорошо, Лена. Пол часа, не больше. Просто зайдешь ко мне, и никаких вольностей между нами. И если родители нас застукают, вся вина лежит на мне.

- Никаких вольностей, и не застукают. Они будут спать мертвым сном не меньше трех часов... Хорошо, хорошо, вся вина на тебе. Но в случае чего я встану на твою защиту, скажу им, что ты вел себя со мной образцово-показательно, не тронул меня ни одним пальцем...(Я рассмеялась нервным смехом, мгновенно поняв, что он может подумать.)

Мы вошли в палатку. Он стоял в нерешительности, не зная, что делать дальше.

- Ты не хочешь снять с себя мокрые плавки?

- Отвернись.

- С какой стати. Ты же видишь меня голой.

- Я тебя о том не просил.

- И я не прошу. Если хочешь, я даже могу выйти из палатки, пока ты переодеваешься. Хотя не вижу в том никакого смысла.

- Черт, куда-то исчезли другие плавки.

- Что ж теперь, мы так и будем стоять? Я околела от холода. У тебя есть полотенце?

- На, возьми.

- Вытри меня, пожалуйста. (Я повернулась к нему лицом.)

-Ты сводишь меня с ума. (Он стал медленно вытирать меня, боясь прикоснуться к интимным местам моего тела.)

- Своей настырностью? Вот тут, пожалуйста, - здесь еще вода не стекла... Хорошо!

- Ты думаешь, я из железа?

- А кто тебя знает? Надеюсь, из живой плоти.

-Дьявол в юбке!

-Скорее, дьявол во плоти... Спасибо. Я сама, раз уж ты не решаешься тут... Теперь настала моя очередь...

- Нет, спасибо. Уж я как-нибудь обойдусь собственными руками.

- Ладно, обходись, я лягу под одеяло, у меня мурашки по всему телу... Только не вздумай ложиться в мокрых плавках!

- Она еще ставит мне условия! Найду себе другое место, от тебя подальше. ( Он вытирался тем же полотенцем.)

- Иди сюда, глупенький. Вот твои сухие плавки, если они так тебе нужны. (Я вытащила вторые плавки из-под подушки.) Переодевайся - и мигом. Время пошло!

Он повернулся ко мне спиной и снял плавки, отбросив их в сторону. После чего, не оборачиваясь, потянулся за другими, но напрасно. Я снова спрятала их.

- Настоящее дитя! Ладно, все одно. Пропадать - так пропадать.

Он нырнул под одеяло и отодвинулся подальше от меня, повернувшись ко мне спиной.

Я своими руками обхватила его сзади, прижавшись всей своей - уже разгоряченной - плотью к его - ледяной.

- Ты, как кусок льда. И что только твои женщины в тебе находят? Разве что это? (Я и не собиралась прикасаться к тому, что он больше всего скрывал. Но он мгновенно прикрылся руками.) Пока что твое мужское достоинство мне ни к чему. Пусть отдыхает, если оно чуть не умерло от страха. (Я никакого смысла не вкладывала в свои слова, но явно задела самолюбие Виктора, который тут же повернулся ко мне лицом, и сильно, со всей страстью, на которую был способен, прижал меня к себе так, что я насмерть перепугалась, как бы он не собрался доказать свои намерения перестать играть со мной в детские игры.)

- Извини, Витя, ты не понял. Иначе нам беды не миновать.

- Наконец-то, дошло!

В его голосе звучала не столько злость, сколько досада. Прежде всего - на себя. Я злилась на нас обоих. Совсем иначе представляла свое первое постельное приключение. Он понял, что сказал грубость, сам прижался ко мне. Мне только это и надо было. Я начала жадно и в то же самое время робко обшаривать руками его тело. В ответ он тут же стал целовать меня повсюду - с ног до головы. Я никак не ожидала от него такой пылкости и жара, мы отбросили одеяло, наши тела сплелись вместе и не расплетались до тех пор, пока я не почувствовала потрясение и жуткую усталость. Я была благодарна ему за то, что он не воспользовался моей слабостью. И вовсе не потому, что так ценила девственную чистоту. Я хотела прежде убедиться в его любви, в которой все еще сомневалась... В своей - я колебаний не знала...

И пол часа не успело пройти после этого нашего сближения. Не только я насытилась им. И он - мною. Хотя мы не дошли до самого конца, чувствовали себя раскованно и дали себе куда больше воли, чем через четыре года, когда Витя, наконец, признался мне в любви. И когда мы полностью обладали друг другом....

Ближе к вечеру погода резко испортилась, родители приняли решение вернуться домой. Виктор их поддержал. Меня никто не спрашивал. Я рассталась с мечтой повторить то, что было у нас ранним утром.

Я рассчитывала на то, что после такого интима мы станем ближе. Но все вышло с точностью до наоборот. Витя испугался. Его цельная - в общепринятом понимании - натура взяла верх над влюбленным человеком. Если он и любил меня, то не настолько, чтобы сохранять верность мне. Он искал любви без риска, без страха, без того, чтобы нарушать разные табу, наложенные фальшивой моралью. Он стал приходить к нам реже, стараясь не оставаться со мной наедине. Я поняла, что он избегает меня и не желает больше связываться со мной, ребенком...

Весть о женитьбе Виктора стала для меня громом среди ясного неба. Как же он мог?! Я еще могла как-то понять его исчезновение, неуверенность во мне и в себе, страх из-за родителей. Ведь он мог ожидать от меня любого выверта. Но я еще больше любила его после того, как он своими неуемными ласками разжег во мне женщину, которой я не стала с ним по чистому недоразумению. Теперь я поняла, какую ошибку совершила, не отдавшись ему. Я тогда не понимала, в сущности, насколько неважно, осталась я девственницей или перестала ею быть. Я считала, что как женщина, хотя мне нет даже пятнадцати лет, имела бы все права на него, он не посмел бы уйти от меня к другой, хотя мог изменять мне с ними. И пусть редко, встречался бы со мной на какой-нибудь квартире, которую мог найти (у него есть приятели), и мы бы занимались с ним такой любовью, которая не только ему, никому из мужчин всей нашей планеты не снилась. При такой мысли я горько смеялась над собой, представляя наши сплетенные тела...

Решил жениться - даже не предупредил меня, только - родителей, что встретил-таки свою единственную. И когда?! Мне уже целых пятнадцать лет. Я еще не в полной мере любовалась перед большим зеркалом своей женской фигурой, но некоторые мои формы уже отвечали лучшим стандартам. Некоторые (мальчишки - старшеклассники и даже студенты) заглядывались на меня, провожали мою стройную фигуру взглядами, которые приятно - совсем даже не стыдно - замечать. Чего уж там, мне назначил свидание один второкурсник Университета, куда я собиралась поступать. Я даже пришла на него, но от дальнейших встреч отказалась, хотя он нравился мне, и вел себя пристойно, всего лишь поцеловал в щечку, правда, этот поцелуй несколько затянулся, но не могу сказать, что это вызвало мое неудовольствие и тем более возмущение. Однако я любила другого мужчину, пусть он не верен мне и изменял с другими, но ведь все это не всерьез и вполне простительно для взрослого мужчины, еще не готового любить меня - в его глазах - все еще ребенка.

Когда же Витя решил жениться, нас стала разделять целая пропасть. Нужно было что-то предпринять. Я никак не могла начать серьезный разговор с ним. И лишь перед самой его женитьбой попыталась объясниться с ним, напомнив о том случае, о нашей страсти. Он сказал, что стыдится того, что вовремя не сумел остановиться, просит простить его, а, когда я приняла всю вину на себя, не согласился со мной. Он как взрослый человек повел себя легкомысленно, мы наломали дров. (Я почти ненавидела его в этот момент за фальшь, он разрушал даже то, что дал мне.) Он обещал по-прежнему испытывать ко мне самую нежную привязанность, а когда я обняла его, мягко отстранился, сказав, что ему, уже фактически женатому человеку, не пристало обниматься с другими женщинами и девушками. Мое лицо покрылось краской стыда. Тогда он притянул меня к себе, обнял и с грустью сказал, что очень сожалеет о том, что я родилась несколько поздновато для него, вернее, он родился слишком рано. Поняв, что навсегда лишаюсь надежды быть любимой им, я не сдержала слезы. Он растерялся, не зная, как вести себя со мной дальше. Мне уже было все равно, я прижалась к нему и стала страстно целовать его. Понимая всю безнадежность этих прощальных поцелуев. Он стоял неподвижно, в ожидании, когда я оставлю его в покое. Большего срама в своей жизни я до того времени еще не знала...

За те долгие годы, что прошли с нашего знакомства, Виктор сохранил свой природный оптимизм, хотя успел сменить три места работы, многих женщин, женился по любви и разлюбил жену. Другой бы на его месте рвал на себе волосы, но он держал удар и никогда не жаловался на свою судьбу. Его дружба с моими родителями только на первый взгляд выглядела своего рода мезальянсом, так как они нуждались в нем никак не меньше, чем он в них. Да, Виктор не оправдывал своего имени как победитель, но нельзя сказать о нем, что он потерпел крах. Казалось, ничто не в состоянии сломать этого по-своему мужественного человека. Больше того, тот образ жизни, который он избрал, вполне отвечал его нраву и характеру. Он не знал зависти к чужому успеху. Зависть, говорил он, это такое чувство, которое испытываешь лишь к тем, кто достиг той вершины, которой хочешь достичь ты сам, если у тебя есть необходимые данные превозмочь все препятствия на пути к успеху. Такую зависть он еще понимал, но и ее не ощущал...

Жена, очевидно, любила Витю, во всяком случае, он не имел с ней никаких проблем. До тех пор, пока не понял, что любил и любит только меня. Повзрослев и отнюдь не подурнев, я уже держала себя в руках и при коротких встречах с ним старалась не подавать вида, что по-прежнему люблю его. И продолжала надеяться - в конце концов, он поймет, что и я ему не безразлична. Женское чутье подсказывало мне это. Чем больше он старался меня не замечать, тем четче проступали контуры того чувства ко мне, которое в нем зародилось далеко не вчера, но которое он изо всех сил пытался в себе подавить. Это лишь усиливало его интерес к той женщине, в которую превращался не самый гадкий утенок, каким я выглядела в его глазах даже в первый день нашего знакомства. Конечно, в то время я была совсем ребенком и никаких сексуальных эмоций вызвать у него не могла. Но с каждым годом - пусть не днем - я постепенно развивалась в женщину, на которую он взирал уже не без интереса. То, что я - пусть давно, еще, будучи ребенком, - призналась ему в любви, никак не гасило его чувство ко мне. И нашло подтверждение под Выборгом, когда он, несмотря на все свои страхи и сомнения, не устоял против наших чувств...

После женитьбы Виктор с женой бывали у нас редко. Я и хотела, и не хотела видеть изменника, уходя из дома. Но потом решила, что он не стоит того, чтобы из-за него пропадать черт знает где. Он не заслужил комфортабельного пребывания в моем доме. Пусть принимает родителей у себя, если ему стыдно смотреть мне в глаза. Но так сложилось, что чаще Виктор с женой приходили к нам, так как мы жили в центре города.

Родители уже считали меня достаточно взрослой. Я подавала надежды, оканчивала гимназию одной из лучших учениц. Я не сомневалась в том, что выдержу конкурс и поступлю в Университет без того, чтобы залезать в родительский кошелек. В моем присутствии они обсуждали многие темы, в том числе касающиеся наших общих знакомых и друзей. Так я услышала о том, что супруга Вити призналась матери в невозможности забеременеть от мужа, притом не по своей вине. Из этого я сделала вывод, либо Витя не хочет иметь ребенка, либо, вернее всего, не может. Оба варианта меня вполне устраивали, хотя я почувствовала определенную неловкость от радости чужому горю, а значит, своей не безгрешности. Впрочем, я была повинна и в других проступках, количество которых с годами перешло в новое качество (согласно законам диалектики, о которых я имела смутное представление). Философия не значилась у меня в любимых предметах познания мира.

Я уже мало на что надеялась. Когда узнала - незадолго до своего восемнадцатилетия, что к нам нагрянут Виктор с женой, я - на удивление родителей - заявила, что останусь дома, и приму участие в их встрече. Я вела себя на ней безобразно, всем хамила, особенно Виктору и его жене, просто озверела. Я не просто ревновала Витю к жене, я ненавидела его за предательство, за то, что даже сейчас, когда я стала женщиной, он безмятежно смотрит мне в глаза - так словно у нас с ним ничего не происходило - пусть целых четыре года тому назад ( назло ему недавно завела любовника, в общем-то хорошего парня, который очень старался во всем угождать мне, покупал подарки, дарил цветы, по уши влюбился в меня и готов был жениться на мне хоть завтра, благо его родителям я нравилась, и похоже они догадывались о наших отношениях, тогда как мои родители не имели о том никакого представления).

Эта встреча, между тем, принесла мне дивиденды. Я внесла раскол между супругами, напомнила о себе - да так прозрачно, что только глухой и слепой не мог догадаться, какие чувства я питаю к Виктору и какие надежды на него возлагаю. Мои родители недоумевали, какая муха меня укусила в тот вечер, почему я веду себя так несносно. Супруги старались не выказывать свое негодование, более того, неожиданно для меня Виктор даже стал подыгрывать мне, как в лучшие наши - вегетарианские - времена (когда мы могли до бесконечности подкалывать друг друга, так что родители хватались за головы, боясь ссоры между нами на всю оставшуюся жизнь, а мы только смеялись после жарких "дебатов", и я бросалась ему на шею, прощая его за то, что противоречил мне). Мои предки только пожимали плечами и переводили взгляды то на меня, то на Виктора. Я была в ударе - Виктор не устоял против ... нет, не моего обаяния или красоты, - против напора, наглости. Я пригласила " молодых" на празднование своего дня рождения, на котором никого не будет, кроме родителей и моего парня-любовника. А в качестве подарка предложила Виктору подарить новый сборник рассказов, про который весьма кстати проболталась его жена. Когда через месяц они снова пришли к нам, я получила диск с его рассказами.

На этой встрече я вела себя чинно, как послушница, не грубила, поддерживала довольно скучный взрослый разговор, который мало клеился. Жена Виктора сидела, словно проглотила шляпу, мать говорила о новых своих тряпичных приобретениях, волновавших только ее одну, отец - о работе, а Виктор изо всех сил натужно старался всех развеселить шутками и анекдотами, которые подсказывала ему услужливая память. Как только они ушли, я в своей комнате засела за компьютер, сунула в него Витин диск и, пробежав первые страницы, ничего не говорящие мне о нем самом, наткнулась на его рассказ о любви мальчика к учительнице...

Рассказ - со смыслом. Родителям было некогда и незачем знакомиться с очередным "шедевром" друга (они вообще относились к его, как отец называл, литературным проделкам, иронически, что не мешало их близким отношениям; во-первых, родители проявляли необходимую деликатность и в присутствии "писателя" отзывались о его творчестве почти лестно, а, во-вторых - и это главное, - Витя вообще - не обидчив, обладал чувством юмора и самоиронии (редким даром, особенно у мужчин). В любом случае критика не поражала цель, что, по словам мамы, являлось свидетельством его толстокожести (причем тут она?) и не слишком большого ума. Последнее замечание матери вызывало мое сопротивление, но я предпочитала отмалчиваться, не желая выдать себя. И, по правде говоря, сама, повзрослев, начала понимать: человек, которого я так давно люблю, не отличается блестящим умом при всем своем кажущемся остроумии. Но любят не за ум, не за красоту. Любят - и любят. Просто любят и не могут жить без этой пожирающей любви, но не настолько всепожирающей, чтобы наложить на себя руки и не думать о будущем. Что сеяло во мне сомнения: уж, не выдумала ли я свою любовь?

Рассказ про мальчика и учительницу дал мне своего рода шифр для разгадки чувства Вити ко мне. В нем он воспроизводил давний наш разговор, в котором я признавалась ему в любви, но с той "небольшой" разницей, что поменял нас местами. Рассказ от лица пятнадцатилетнего мальчика, влюбленного в свою тридцатилетнюю учительницу, говорил о многом. Над вымыслом слезами обливаться я не стала - хотя бы потому, что на самом деле все могло оказаться чистейшей иллюзией - и писателя, и читательницы в моем лице. Разумеется, я ни в малейшей степени не подозревала Витю в попытке посмеяться над моей прежней любовью. Но рассказ мог оказаться не символом его любви ко мне, а всего лишь пусть светлым, но воспоминанием, перевернутым наизнанку для большей то ли неузнаваемости, то ли, напротив, узнаваемости - не все же бить в лоб, можно и по лбу. В таких мыслях, в которых нашлось изрядное место куда более приятным их собратьям (в частности, "воспоминании о дорогом месте", в котором мы любили друг друга), я позвонила Вите, поблагодарила, одобрила сборник в целом и особливо - один из рассказов. А что до более подробного анализа, если он желает услышать его, то может встретиться со мной там, где сочтет уместным. Он выдержал паузу и назначил мне свидание в кафе - мороженом. Не забыл про мое пристрастие к мороженому - неплохой сигнал, хотя я его не переоценивала.

Я немного (для порядка и чтобы привести свои чувства в подобие равновесия) опоздала. Он читал газету, но, едва я вошла в кафе, поднялся со своего стула, отодвинул другой, дал мне сесть, после чего сел сам. Самая что ни на есть обычная процедура, на которую я бы не обратила особого внимания, если б не заметила то, как он все это проделал. И с какими глазами. В них сквозила особая нежность - не та, что он проявлял ко мне раньше, нежность взрослого к ребенку, - а нежность взрослого мужчины к девушке, нежность, говорящая без слов об интересе мужчины к женщине... Впрочем, все это я сообразила позже. А тогда я села, извинившись за опоздание. Он на это заметил, что я не была бы женщиной (мне показалось, он подчеркнул последнее слово), если б явилась раньше мужчины (и тут он сделал упор на этом слове), или пришла с ним минуту в минуту. При всей неразберихе в моей голове я поняла сказанную им банальность так, как она прозвучала. Позднее, когда мы лежали в объятиях друг друга, я вспомнила, с чего началось его признание меня женщиной, и он произнес: "Я так сильно волновался тогда, что ничего умнее придумать не мог. Решалась моя судьба. Если бы ты отпустила какую-нибудь колкость в ответ, я бы все понял (а ведь я была близка к тому, чтобы заявить что-нибудь этакое, но побоялась сказать еще большую глупость; кроме того, мне не мог не понравиться смысл сказанного). Пока я раздумывала над его словами, он спросил, какое мороженое заказать и будем ли мы пить шампанское по случаю встречи писателя с читателем. Этот юмор - то же не ахти, - но он понравился мне больше, так как сгладил остроту моего переживания. Оказалось, что я еще не готова к тому, чтобы видеть малейшие встречные шаги Вити в сторону моей к нему любви. Довольно - для начала - и того неуклюжего признания меня женщиной. Мне и хотелось, и не хотелось форсировать события. Он не был моим первым мужчиной. То, как он отнесется к этому, меня не слишком смущало. Если я чего-нибудь и боялась, так его нерешительности. Решимости порвать с женой и стать моим - кем угодно - мужем или любовником. Делить его с женой - в моей голове такое не укладывалось. Я ни коим образом не желала инициировать сближение между нами. Коль скоро он на словах (пусть неумных) признает меня женщиной, пусть на деле сделает своей. Мог - под Выборгом, сам понимал, что я скорее для вида сказала " нет". Преграда, стена между нами (тут я сознавала всю серьезность положения) - мои родители, понимание им своего дружеского долга, который он должен попрать. Я стараюсь вспомнить мысли, терзавшие меня, пока нам не принесли мороженое и шампанское. Я их одобрила, сказав, что шампанское поможет мне развязать язык и говорить то, что думаю, а не то, что могла бы скрыть от автора.

Этот взрослый мужчина волновался куда больше меня. Он не отводил от меня глаз, стараясь шутками отдалить серьезный разговор. И потому с явным облегчением подхватил беседу в русле диалога между писателем и читателем. И поспешил воспользоваться предлогом, который уже использовал намного раньше, когда взялся за написание рассказа про мальчика и учительницу. Благо я помогла ему, напомнив о рассказе, вызвавшем у меня некоторые любопытные ассоциации (тут я, чуть было не расхохоталась, но с ужасом для себя во время спохватилась и, грубо говоря, заткнулась).

-Этим рассказом я целиком обязан тебе. У меня хватило времени, чтобы осмыслить давний опыт.

-Даже слегка переосмыслить.

- Я поставил себя на твое место. Насколько это удалось, не мне судить.

-Удалось. Но твоему герою повезло значительно больше, чем мне. Ты сохранил ему шанс. Он сумел убедить свою учительницу в том, что его любовь не безнадежна. И учительница, полюбив мальчика, отдалась ему на удивление легко и просто (здесь ты, скорее всего, проявил даже меньше фантазии, чем твои прототипы).

Витя отвел глаза, ему показалось, что я даю ему отвод. Я перепугалась. Сказала явно не то, что он ожидал услышать, и поторопилась досказать свою бесхитростную мысль.

- Куда реальнее выглядел бы роман между девочкой и учителем. Муж (если зайти так далеко) может быть старше жены (я не стала уточнять, насколько), но не наоборот, хотя в жизни все бывает. Достаточно посмотреть на факты. Многие мужчины - кинорежиссеры, писатели, артисты, ученые и т. д. - состоят в удачном браке с молоденькими девушками.

- Если бы я написал рассказ так, как ты советуешь, мне следовало бы признать себя полным дураком, каковым, собственно, и являлся, читая тебе мораль в давние времена. Я не использовал шанс, который ты дала мне в то утро. Мне следовало пойти до конца, ведь я и тогда любил тебя не меньше, чем теперь. Но я струсил, не поверил в свое счастье - в то, что мы можем быть вместе всегда. А сейчас мой поезд, очевидно, ушел...

- Зря посыпаешь голову пеплом. Ты не любил меня. Как можно полюбить неуклюжего подростка, каким я выглядела в твоих глазах - глазах взрослого мужчины?

- Я всегда тебя любил... Неужели ты сомневалась тогда, когда мне удалось снять шоры со своих глаз и отдаться нашей любви? Вся моя беда заключалась в том, что я старше тебя на целых пятнадцать лет.

- И сейчас жалеешь?

- Сегодня (не смейся!) я старше тебя все-таки не в два раза. Помнишь, ты завела разговор о Лолите? Наверное, я глупец, но это имя лишний раз напомнило мне, насколько мизерны мои шансы дождаться тебя...

- Я стыдилась того, что навязываюсь тебе... Нельзя полюбить подростка. К тому же дочь друга. А представить себе с ней взрослые отношения совсем невозможно. Никакие примеры из литературы и даже из жизни тут не помогут. Ждать много лет, пока подросток достигнет совершеннолетия, даже когда он тебе небезразличен, то же непросто. Меня не обмануло твое страстное поведение, спровоцированное мною. По большому счету я не увидела в нем любви. Тем более, что ты был честен и не затруднял себя частыми признаниями в любви ко мне.

- Разве я не говорил, что люблю тебя?

- Чего не скажешь, когда тебя переполняют, сам знаешь, какие чувства... не прошло и года, как ты влюбился в красивую женщину и пошел с ней под венец... Только, пожалуйста, не говори, что женился не по любви... И что был холоден с ней.

- По любви. Но наша совместная жизнь складывается не лучшим образом. Скажем так...

- Ты разлюбил ее? Хочешь развестись?

-Я еще не готов сказать ей об этом.

- Она до сих пор любит тебя?

-Это не позволяет мне нанести ей такой удар.

- Но чем, собственно, я в состоянии помочь тебе?

-Если б я мог надеяться на то, что ты можешь снова полюбить меня, это придало бы мне сил найти выход из тупика, в который я себя загнал. Но я не смею мечтать о твоей любви. Посмотри на меня. Я - полный банкрот - в делах, в личной жизни...

- Ты, в самом деле, любишь меня? Или придумал эту любовь, чтобы развязать себе руки? Окрыленный подобной любовью, загонишь себя в такой угол, из которого при всей своей жизнерадостной натуре не выберешься... И мою жизнь погубишь...

-Я преступно люблю тебя. Мне никто не нужен, кроме тебя. Я готов на все - на развод, на вражду вместо дружбы между нами - твоими родителями и мной (они меня возненавидят и будут правы!).

- Я много лет ждала тебя и, наконец, дождалась. Хотя не о таком разговоре мечтала... Если ты готов к испытаниям, я с тобой. Никто не может мне тебя заменить... Я уже пробовала...

- Ты так восхитительна, что мужчины, должно быть, табуном ходят за тобой? И ты не знаешь, как от них отбиться...

- В своих рассказах ты более убедителен, нежели в устном творчестве. Хотя и в них есть к чему придраться.

- Я так люблю тебя, что - опять будешь смеяться - в твоем присутствии теряю дар речи. Я не так глуп, чтобы не понимать свое нынешнее положение...

- Где мы можем остаться наедине?

- Это смешно звучит, но прежде я должен сказать жене, что люблю другую женщину.

- Не так уж смешно... Ты никогда ей не изменял?

- Я не испытывал такой потребности.

- А я, грешным делом, подумала, что ты такой честный человек.

- Одна эта наша встреча говорит об ином.

-То есть на всякий случай не сказал ей ничего, пока не выяснишь перспектив со мной? В такой позиции есть смысл.

-Ты превратно истолковала мои слова. Но я не стану оправдываться.

- И ни к чему, Витя. Ты прав. Мне самой не хочется делить тебя с твоей женой, даже нелюбимой тобой. Когда собираешься поговорить с ней начистоту?

- Есть еще более мощное препятствие нашей любви - твои родители.

- Их я беру на себя.

- Они сделают все - возможное и невозможное - чтобы не допустить наших близких отношений.

- Постараются. Но их коса найдет на мой камень.

- Многие мужчины, должно быть, без ума от тебя.

- Это ты к чему? Тебя интересует, сколько и каких мужчин я знала?

- Интересует. Но то - твоя жизнь, и ты имела право распоряжаться собой так, как считала нужным. Почему я могу отказывать тебе любить кого-то другого, если я имел наглость отказаться от тебя - пусть давно...

- Ты так легко смиряешься с мыслью существования у меня многих мужчин, что даже забавно. И - главное - легко веришь в это. Словно тебе все равно. Ты нисколько не ревнуешь меня к прошлому, даже вчерашнему?

- Не надо провоцировать меня... Я не верю в твоих мужчин. Не верю, даже если они были в твоей жизни...

- Потому что ревнуешь?

-Да, черт побери! Жутко ревную ко всему, что находится вне поля моего зрения. Но, к счастью или к несчастью, в моей старой башке есть какая-то рациональная извилина, позволяющая мне не сходить с ума от всего того, что происходит и может еще произойти со мной, с тобой, со всеми нами, с этим сумасшедшим миром... Вот такой я теперь оптимист, моя ненаглядная...

- Приятно слышать, что не такой оптимист, каким был прежде. Хотя именно в того я влюбилась когда-то. Но с годами и в моем мозгу появилось несколько житейских извилин, наставляющих меня время от времени на истинный путь. Но то, что мы с тобой, кажется, способны замыслить и - главное - осуществить, вселяет в меня надежду: я еще не до конца образумилась и в состоянии - ради нашей любви - пойти на полное безрассудство. А ты на подобное способен?

- Я способен на все. Решение, принятое мной, появилось не вдруг. Оно тщательно взвешено, насколько это возможно в моем характере. И если ты не дрогнешь, я выстою, невзирая ни на какие препятствия. А они нас ждут впереди.

- Нетрудно себе представить.

- К сожалению, я не могу обещать тебе даже подобия той жизни, которая есть у тебя сейчас. А на помощь родителей ты не вправе рассчитывать.

- Меня могут выгнать из дома, хотя, я надеюсь, до этого они не дойдут. И все же... Где мы будем жить вместе?

- Как вариант - в одной из комнат моей матери. Хотя, по правде говоря, это крайняя мера...

- Твоя мать и отчим наверняка придут в полный восторг...

- Стоит только увидеть тебя, как любые сомнения рассеются. Они одобрят мой выбор, хотя не поймут - твой.

- Мой - поймут, если любят тебя. Но едва ли им понравится жить с нами вместе.

- Понравится. Да и куда они денутся?!

- Похоже, ты все хорошо продумал.

- Не все. Я почти не сомневался в том, что ты отвергнешь меня.

- Не думала, что ты так нерешителен. Если бы я не подала тебе знак - не договорилась о нашей встрече здесь, - ты до сих пор ждал у моря погоды?

- Я подал свой знак - написал рассказ о любви мальчика к учительнице, включил его в сборник, набрал этот сборник на компьютере, дал тебе, ты прочла, поняла меня...

- Довольно длинный путь выбрал для сегодняшнего объяснения, тебе не кажется?

- Просто я не хотел навязываться тебе.

- Другими словами, не откликнись я на твой рассказ, ты мог отказаться от меня? И дальше тянуть лямку супружеской жизни с нелюбимой, как утверждаешь, женой?

- Я понимаю, насколько недостоин твоей любви.

- Когда - сейчас или раньше, до того, как мы здесь встретились?

- Вообще недостоин. Но сейчас - не в такой степени, извини за откровенность. Потому как теперь знаю твой ответ. То, что ты разделяешь мои чувства, придает мне силы и уверенность в том, что кое-какие достоинства у меня все же есть. Хотя, впрочем, любят как достойных, так и недостойных. Это такая сложная материя - любовь, что еще никто толком не разобрался в ее лабиринтах, сколько по ним ни ходил.

- Я давно в своей любви разобралась. Возможно, по той простой причине, что люблю тебя почти так же давно, как себя помню... Когда ты поговоришь с женой? Я тебя не тороплю, но ... Со своей стороны, я скажу родителям сегодня же, если вернусь домой - а это зависит от тебя - настолько поздно, чтобы они поняли, насколько серьезный разговор ждет их... Когда ты должен вернуться домой?

- Мои отношения с женой позволяют возвращаться домой достаточно поздно.

- До такой степени она тебе доверяет?

- Такая между нами лежит пропасть.

- Когда она между вами пролегла, если не секрет?

- После того, как я понял, что люблю только тебя. Разумеется, она этого не знает, но, видимо, я не умею лгать - она поняла, что я разлюбил ее.

- Не стану расспрашивать о деталях. И так все понятно. Почти...

- Я бы не хотел вдаваться в подробности.

- И не нужно. Ты мне так и не ответил, когда скажешь жене?

- Постараюсь с разговором не тянуть. Выберу момент, когда она легче перенесет мое сообщение.

- Тогда я скажу родителям, когда стану твоей, если не возражаешь.

- С моей стороны, неприлично отказываться от обладания тобой как можно скорее.

- Глупо звучит, но так проще дастся разговор с родителями, а тебе - с женой, если только ты не захочешь сказать ей про нас раньше.

- Представляю себе, что заявит тебе отец, узнав, кто стал твоим мужчиной!

- А что он может сказать? Он знает про моего любовника.

- В любом случае я нам я не завидую.

- Тебе в самом деле так безразлично, что до тебя у меня кто-то был?

- Если они были в твоей жизни, я смирюсь с этой бедой.

- Разумеется. Ведь и я у тебя далеко не первая женщина. Можно только себе представить, сколько их у тебя было! Наверное, сбился со счета, а то и вообще не считал.

- Глупышка, во-первых, я давно уже большой мальчик, чтобы придавать значение такому фактору, а, во-вторых, раз тебя это так волнует - не волнует вовсе? - все одно, я никогда не гонялся за юбками.

- Так я тебе и поверила. Ладно, оставим эту тему. Большой мальчик, ты так и не ответил на вопрос, когда вернешься домой - сегодня или завтра?

- Сейчас сколько времени? Пока доберусь до дома, будет уже завтра.

- Такое впечатление, что я напрашиваюсь на то, чтобы ты остался со мной до утра.

- Я могу об этом только мечтать. Но я не ожидал столь благоприятного для себя исхода разговора и оказался не готов к тому, чтобы запастись ключом от чужой квартиры.

- Зато я на всякий случай им запаслась. Вот он - смотри! Что-то я не вижу большой радости на твоем челе. Оказался неподготовленным к подобному развитию событий?!

- Ты права. Но я дьявольски рад тому, что могу остаться с тобой хотя бы допоздна.

- А как же твоя супруга?

- Надеюсь, не из-за нее ты все это придумала?

- Думаешь, я тебя ревную к ней, да?! Ревную! Как только представлю тебя с ней в одной постели, готова выцарапать вам обоим глаза. Шучу! Пойдешь со мной туда, куда я тебя поведу?

- Ты, как маленькая девочка. Извини, но я не привык к тому, что меня куда-то ведут.

- Я же не на бойню собираюсь тебя вести. Если имеешь лучшее предложение, веди меня ты, большой мальчик.

- Я не был достаточно предусмотрителен, извини. Но на днях, обещаю, что-нибудь придумаю.

- А если я хочу тебя сегодня?!

-Поверь, я желаю тебя ничуть не меньше. Но не станем командовать друг другом в такой день, когда мы приняли обоюдное решение быть вместе.

- Перспектива стать моим любовником сегодня явно не входит в твои планы, а жаль!

- Не станем загонять себя в угол, любимая, хорошо?

- Хорошо, милый. Прости меня, я слишком нервничаю. И жалко упускать такой случай... Когда еще он представится? Может, все дело в твоей жене?

- Я достаточно изолгался, чтобы без всякого предупреждения не возвращаться домой хотя бы ночью.

- Чего проще?! Позвони ей, соври ради такого случая, например, что не можешь вернуться домой из-за встречи со школьным приятелем, у которого остаешься ночевать.

- Я не хотел бы так начинать нашу с тобой жизнь, если мы действительно любим друг друга. Нам всем и без того придется нелегко. Не станем причинять лишнюю боль - кому бы то ни было из нас.

- Хорошо, любимый... А против того, чтобы я сообщила родителям о нас сегодня, ты не возражаешь?

-По-моему, лучше пока воздержаться от такого разговора. Ты слишком нервничаешь, можешь сказать то, что нам обоим навредит.

- Как же ты осторожен! Ты вправе говорить с женой, когда сочтешь благоразумным, а я вольна поступать так, как захочу. Ты решительно против?

- Будь - по-твоему...

И хотя мы, как полубезумные, целовались и обнимались в какой-то парадной - настолько, что едва удержались от того, чтобы там же не отдаться друг другу, - этот вечер кончился для нас скверно. Я была упряма, как осел. Мне, конечно же, не стоило говорить с полусонными родителями на такую болезненную для них тему. На вопрос, где я ходила так поздно (Витя проводил меня на такси, приехала домой в третьем часу ночи), я ничего умнее не придумала, как ответить, что провела вечер и часть ночи с любовником. Отец стал уточнять, не тот ли это парень, о котором я говорила недавно. Я сказала, на этот раз - с другим любовником. В конце концов, назвала его: Виктор, их друг. Что на меня нашло, сама не пойму. Я была обожжена своей и его страстью, к тому же неудовлетворенной так, как я это мыслила себе - я действительно взяла ключ от квартиры подруги (она ушла к своему любовнику), я мечтала о нашей с Виктором ночи, но он оказался слишком благоразумным и щепетильным и отказался от самого естественного для любящих друг друга людей разрешения всех проблем. Той ночью мы могли поставить всех перед фактом, а главное, любить друг друга безоглядно, несмотря ни на что и ни на кого. Я в нем ошиблась. А, может быть, в себе...

Так или иначе, но я переругалась с родителями, обрушила на их головы свою любовь, вела себя дерзко, нагло. Естественно, они возненавидели Витю, отказали ему в нашем доме, не пожелали выслушать его. И только тогда, когда Витя объяснился с женой, все они сообща попытались положить конец нашим с Витей так и не начавшимся толком отношениям - предложили встретиться всем вместе и, как сказала мама, спокойно обсудить создавшееся положение.

Витина жена, очевидно, устроила мужу грандиозный скандал и вынудила его дать согласие на такой разговор. А он, в свою очередь, уговорил меня принять участие в этой встрече, хотя я сопротивлялась из последних сил. И пошла всем им навстречу только тогда, когда, чуть ли ни силой, добилась от Вити того, что буквально накануне навязанной нам встречи мы проведем с ним нашу брачную ночь.

Не знаю, что он сказал жене, я своих родителей в известность не ставила - просто не пришла ночевать, правда, позвонила им, чтобы не волновались за меня. Они все поняли без слов. Я давала последний бой, отрезая пути к отступлению. Видимо, я чувствовала себя не очень уверенной в Вите и вообще - в нас обоих. Что ни говори, я любила родителей, пойти против них - тяжело. Я элементарно струсила, боясь потерять человека, которого столько лет любила и не разлюбила до сих пор.

Получив Витино согласие провести с ним ночь, я целиком и полностью доверилась ему, так как он сразу же отверг квартиру моей подруги. Он раздобыл ключ от какой-то захламленной, видимо, холостяцкой квартиры. И хотя купил шампанское, вкусную еду, встретил меня с роскошными цветами, выглядел потерянным и даже обреченным.

То ли страсть в нем перебродила, то ли нарочитость ситуации, в которой он оказался, угнетающе подействовала на него, но той любви между нами, на которую я так рассчитывала, не случилось. Он был нежен, но недостаточно, на мой взгляд, горяч и темпераментен. Так, покрывая все мое тело поцелуями, он отнюдь не поощрял меня отвечать тем же, то ли из боязни сгореть раньше времени, то ли из-за своей непонятной - после первой нашей ночи - стеснительности. Меня постигло, скорее, разочарование, нежели восторг. Под Выборгом - со мной, совсем еще девочкой - он вел себя безупречнее. И, хотя я постаралась не показать ему свое разочарование, солгать не смогла, чем не столько смутила любовника, сколько охладила и без того не слишком высокий градус его пыла. Казалось, мне не на что жаловаться. Напротив, некоторая отстраненность (я хорошо помнила его давнишнюю неуемность и горячность, позволявшие нам в короткое время без соития получить взаимное удовлетворение) и опыт Вити позволили ему достаточно быстро восстановиться и пожелать меня снова. Но я устала - не физически, а психологически, - хотя позволила ему возобновить то, что называют " заняться любовью". И он проявил на этот раз большее рвение и страсть, но вскоре понял, что не встречает должного интереса с моей стороны. Лгать - в такую ночь! - мне не хотелось. И тогда, находясь в пике своей формы, он покинул меня со словами, что мы оба устали и нам обоим предстоит нелегкий день.

Я долго не могла заснуть. Во мне проснулось желание, я чувствовала свою вину, и оттого оно становилось еще острее. Я не сомневалась, и он наверняка не спит, но не хотела его " будить". И потом я втайне надеялась на то, что он все прекрасно понимает, - если любит так, как говорил - и прижмет меня к себе, и даст почувствовать свой животный голод, который так и остался неудовлетворенным. Но Витя не стал тревожить мой "сон", как и я - его. Такая вот - между нами - любовь (намеренно не беру ее в кавычки).

В конце концов, мне удалось заснуть. А проснулась от его нежного прикосновения. Он принес мне и себе яичницу - глазунью, буше и кофе. И я разом забыла обо всех ночных неприятностях. Но стоило мне взглянуть на его лицо, как я поняла, вся эта наша ночь - ошибка. Я навязала ее ему, а он, несмотря на испытываемую ко мне страсть, желал максимально избежать лжи - хотя бы в начале нашей любви.

Я поняла, наконец, что все его поведение в эту ночь спровоцировано мной, моим нажимом на него. Он не выдержал оказанного против его воли моего давления. Он пытался отговорить меня от недавней ночи, считаясь с потерями моих родителей и жены. Он уверял меня, что не следует обострять обстановку. Но я считала необходимым продемонстрировать всем им нашу решимость идти до конца, чтобы ни у кого не осталось никаких иллюзий, будто кто-то может поколебать оплот нашей любви. Опередив события в своем сообщении родителям о своей близости с Витей, я хотела теперь наверстать "упущенную выгоду". Словно близость между мной и Витей давала какие-то гарантии того, что наши с ним отношения приобретают отныне особую прочность, любые препятствия им не страшны. Но недавний наш с Витей опыт показал мне, что секс даже с любимым человеком - не только высшая точка любви, но и - в ряде случаев - препятствие, так как чувство нельзя запятнать никакой ложью, какими бы лучшими мотивами ни руководствоваться...

Витя не желал начинать наш роман со лжи и оказался настолько раздосадован моим тупым упорством, что просто не мог вести себя иначе в ту ночь и в последующий за ней вечер - вечер злополучной встречи в доме моих родителей. Отказаться от этой ночи он не мог, так как я наверняка бы истолковала это как проявление трусости, страха, нерешительности и - что еще хуже - нелюбви. Я загнала его в угол и еще ждала какой-то фиесты. До чего же я глупа!

Утром, после завтрака в постели, видя не слишком благостное настроение любовника и желая изменить его душевное состояние в лучшую сторону (физическое меня только радовало), я - без всяких лишних слов - потянула его к себе и встретила с его стороны полное взаимопонимание... А позже вместо благодарности за проявленную им любовь пожурила Виктора за то, что в самом начале нашей любви - вечером - он занимался ею так, словно мы прожили вместе десяток лет. (Сам виноват, нечего спрашивать, не сильно ли разочаровал меня тогда, сам мог почувствовать свою отчужденность в самом начале нашей близости.) Он расстроился, недовольный всем сразу, прежде всего самим собой, и предпочел не вступать со мной в дискуссию. Не последовало с его стороны ни оправданий, ни извинений, ни ласковых слов или жестов. Напрасно я ждала, что он тем или иным образом объяснится, пока не поняла, наконец, что погорячилась, оскорбила его чувства. Хотела извиниться перед ним - за все сразу, и особенно за те слова, что произнесла ему минуту назад. Они явно покоробили его. Я проявила элементарную нечуткость, но какая-то сила удержала меня хотя бы приглушить трения между нами. Я желала его приласкать, признать свою неправоту. Но продолжала считать его поведение предосудительным, даже если оно - естественная реакция на мой вызов. Все же у меня хватило ума не заявить ему, что нам следует отказаться от наших планов, пойти на поклон родителям и его жене, которые примут нас - таких - с распростертыми объятиями. Я не желала сдаваться, капитулировать только потому, что мой любовник оказался менее состоятелен, чем я ожидала. Совсем не обязательно выходить за него замуж - он и сам может отказаться от женитьбы на мне после всего того, что между нами случилось. Да и не следует придавать столько значения его первоначальной холодности, тем более что впоследствии он с лихвой наверстал упущенное, и своей пылкостью доказал свою любовь, когда дал наконец волю своей чувственности...

Видимо, он не просто разочаровал меня в постели, учитывая практическое отсутствие у меня любовного опыта. (Мой бывший - первый и единственный к тому времени - любовник, всего на два года старше, чем я, при первой нашей связи оказался слишком горяч и потому не столь убедителен как мужчина, хотя мне тогда показалось, что страстью доказал свою любовь ко мне; впрочем, дальнейшие его достижения, менее пылкие, не стали более убедительными, что - не в последнюю очередь - привело нас к расставанию). Я при любых обстоятельствах не допускала в первую брачную ночь холодности от мужчины, если он любит женщину, и не пожелала это скрыть...

Очевидно, Витя испытал шок после всего того, что произошло накануне нашей встречи в моем доме, так как вдруг заявил мне, что переоценил себя и предлагает пойти на мировую со всеми. Хотя он любит только меня и не любит жену, должен остаться с ней. Считает недостойным для себя портить мою жизнь, которая только-только начинается. Одним словом, он освобождает меня от всяких обязательств.

Я была, мало сказать, уязвлена. И решила бороться за его любовь, а заодно не позволить никому наплевать себе в душу, ему - не в последнюю очередь. Уж, если нам придется расстаться, то никак не по его инициативе, это точно, что ему и заявила. Жена его любит и примет обратно, если у нас ничего не получится. Но все это потом, не сейчас. Я и сама не уверена в том, что он нужен мне такой. Тот человек, совсем недавно олицетворяющий в моих глазах оптимизм и жизнерадостность, умение держать удар, несмотря на неудачи, стал другим. Он сник, выглядел неважно. Как это я не разглядела все это? И в любви он оказался далеко не тем, кем считался. Кем? Я и сама толком не знала... Он сломался за прошедшие годы. Даже то, что я ответила на его чувство, не придало ему сил. Сомнения все время мучили его. Настоящий тюфяк, что там говорить! Жалел жену, сомневался во мне, боялся разговора с другом - моим отцом. Обыкновенный трус! Не герой моего романа, это уж точно. Я значительно моложе его. Изменить свою жизнь - профессионально - у него не получается и не получится. Содержать семью на зарплату продавца магазина практически невозможно. А я ему помочь не могу, так как не желаю терять Университет... Все - против него. Но - несмотря ни на что - я его любила. Эта любовь, сколько я ни убеждала себя в том, что в мужья Виктор ни с какой стороны не годится, не выходила из меня - из всего моего существа. Я забывала все плохое и вспоминала только хорошее. Я любила. И тут ничего с собой поделать не могла. Я решила бороться до конца и убедила Виктора вести себя достойно на встрече с нашими оппонентами. В конце концов, он обещал принять мою сторону.

Вспоминать эту встречу нет никакого желания. Фактически я оказалась одна против всех. Витя сидел молча и только поддакивал мне. Жена Виктора устроила истерику, моя мать орала на меня и на беззвучно сидящего Витю. Отец сказал ему, что его номер не пройдет, отмолчаться и отсидеться за моей спиной ему не удастся. Эта тактика обречена на провал. Если он посмел опозорить его дочь, переспав с ней, почти несовершеннолетней, то должен взять на себя труд объяснить всем свое гнусное поведение. Меня он слушать дальше не желал, так как я потеряла голову - и ради кого? - старого самца, обманувшего своих друзей. Моя мать вторила ему. Что там говорить, никто никого не слушал и не слышал. Виктор молчал, все о нем словно забыли. И вдруг его жена вскочила с кресла, в котором сидела, и закричала: " Вы разве не видите? Мой Витя не перенес позора, мы его убили". Потом в его смерти она обвинила меня и моих родителей. Да и я припомнила отцу его слова, что он убьет Витю, если тот опорочит то ли мое, то ли его имя.

Витя, к счастью, не умер. Как говорится, врачи борются за его жизнь. Трудно что-либо понять. Каким-то образом в его организм попала большая доза сильного снотворного, что, возможно, и объясняет его поведение ночью. Правда, в таком случае трудно понять дальнейшие события, которые как-то мало вяжутся со страстью Виктора. Неужели он принял порошок позже - после моих высказываний, подвергших сомнению нашу любовь?!

Что будет дальше? Если Витя выживет, я его не брошу. Разве только он откажет мне в своей любви. Мотивы отказа могут быть самые разные.

Жена простила его, никого близко к нему не подпускает. Ему выбирать, с кем жить дальше. Что до меня, я, несмотря ни на что, люблю этого человека...


ВИКТОР


Говорят, солдатами не рождаются, ими становятся (о моем "солдатском" становлении речь впереди). И еще существует такое выражение: "Он родился в счастливой рубашке". К сожалению, это не мой случай.

Увы, я родился в лохмотьях. Родители, если таким словом можно назвать людей, принявших участие в моем появлении на свет, были шалопаями. Мать - точно. А отец - я его никогда не видел - скорее всего, он даже не стал утруждать себя появлением в соответствующем здании, где регистрируют браки, просто сбежал, предварительно обрюхатив подругу, на которой то ли вообще не собирался, то ли в последний момент раздумал жениться. Моя будущая мать, не долго думая, сохранила зачатого ее сожителем ребенка, которым - далеко не по случайному стечению обстоятельств - оказался я.

Мир так устроен, что за грехи родителей почему-то всегда расплачиваются их дети. Что тогда говорить о ребенке, у которого нет отца, а мать - женщина без руля и ветрила. Ее жизнь не сложилась (будто она у подавляющего большинства складывается), пристрастие к вольной, бесшабашной жизни взяло верх над обязательствами мамаши, и она под каким-то благовидным предлогом отдала меня в дом ребенка, или меня у нее туда забрали в принудительном порядке - история о том умалчивает.

В один прекрасный день не столько совесть в ней взыграла или проснулся материнский инстинкт, сколько недоброе ощущение того, что старость не за горами и былая молодость все меньше и меньше горячит кровь ее прежних и новых партнеров. Она неожиданно даже для самой себя появилась в детском доме - тверезая (что стало с некоторых пор редкостью). Мне к тому времени уже исполнилось двенадцать лет.

Как все дети, я больше всего на свете мечтал о материнском доме, каким бы он ни был, и потому с радостью пошел за - с ней, не задавая лишних вопросов, дабы не создавать никаких препятствий уходу от - из той жизни, которой я вдоволь нахлебался. По лицу матери я догадался, что меня ждет не самая лучшая доля, но мать есть мать, все мое нутро повернулось к ней навстречу. Да и раз меня отдали, значит, хуже мне не будет, мог я подумать, но я был далек от подобных мыслей - настолько счастлив, - нашлась мама, она сама меня нашла, мне даже не пришлось ее искать.

В детдоме я рос болезненным и слабым ребенком, за что мои ровесники называли меня не иначе, как рахитиком, и постоянно издевались надо мной. Но, в конце концов, меня - как сторожила того места (как тут не вспомнить " неуставные отношения" в нашей армии) - оставили в покое, да и сам я приноровился к нему и его обитателям. Некоторые, хотя и немногие из них, сильнее и закаленнее меня, все же нуждались если не в друзьях, то хотя бы в приятелях - способных на соучастие, потребность в котором они все же испытывали порой. Я, что называется, взял себя в руки, не ожесточился и с малых лет принял на себя - никому о том не говоря - обязательство стать похожим на ребят из КВН, передачи которого транслировали тогда по телевидению довольно часто. Их пример стал для меня путеводной звездой. Видимо, в моем характере отразились гены моей беспутной матушки, которые позволили мне, преодолевая все тяготы повседневной жизни, шаг за шагом выдавливать из себя не столько раба, сколько нытика и слабака... А таинственность идеи придавала всему этому особую силу и притягательность. Это стало для меня не только большим испытанием, но и игрой. Я отчитывался только перед самим собой, подавляя свои слабости и приспосабливаясь к реалиям детдомовской жизни. Чем немало способствовал своему возмужанию, приобретению твердости духа и тем самым выживанию в условиях почти что неволи.

Я неотчетливо помню то, что делалось со мной до трех-четырех лет, возможно, потому, что особым гонениям не подвергался. Что помню, так это неосознанную тоску по матери, которая, словно опухоль, развивалась в моей детской душе, особенно с учетом климата заведения, где я рос.

Обиды от ровесников и от тех, кто старше меня, вошли в мое сознание и стали нарастать, как снежный ком, позднее, когда я оказался в старшей группе. Сначала меня задирали, ставили подножки, обзывали и тем чаще, чем острее я воспринимал эти насмешки над собой и реагировал на них. Затем я привык к обидчикам, а они - ко мне, переключившись на других - как правило, на новеньких. Но где-то в возрасте десяти - одиннадцати лет я снова привлек внимание тех, кто, казалось бы, перестал обращать на меня свое пристальное внимание.

Я далеко не сразу понял, что многое в моей жизни зависит от реакций на то, что от меня мало зависит. Что обиды и преследования своих тюремщиков я должен научиться признавать настолько легко, насколько это возможно. Со смирением - это само собой, а лучше - играючи, принимая правила навязываемой мне игры и одновременно избегая активного участия в них.

Новые гонения начались для меня самым неожиданным образом. Был в нашей палате один парень-переросток крепкого телосложения, самый сильный среди нас, наглый и потому пользующийся авторитетом. Все его беспрекословно слушались, ни в чем ему никогда не перечили, так как боялись.

Поскольку я не проявлял должного пиетета к местному вождю, то по его инициативе - в воспитательных целях - публично подвергся изощренному издевательскому наказанию. Однажды утром я проснулся в луже воды, образовавшейся благодаря моим обидчикам. Они нуждались в поводе, чтобы придраться ко мне на "законных основаниях". " Законопослушные" граждане моей палаты желали наказать меня за дело. Искупить вину перед коллективом я мог, по его мнению, сравнявшись с ним. Я виноват был одним тем, что не участвовал в общих забавах, предпочитая вместо них чтение хороших книг, которые находил в библиотеке.

Незадолго перед тем другому мальчику - за его неуступчивость, нежелание в порядке очереди убирать постель и чистить обувь вожаку стаи - налили в постель чью-то мочу, и, как следует, поколотили "виновного", чтобы впредь не нарушал "правила социалистического общежития". Мальчик быстро усвоил преподнесенный ему урок хорошего поведения, по всем статьям подчинился "командиру" и его клевретам. За это вожак назвал его при всех хорошим воспитанником и принял в свою "гвардию".

Теперь перевоспитываться настала моя очередь. Авторитет был неплохим психологом. За ночной позор он лишь слегка пожурил меня, мол, с кем не бывает в моем юном возрасте. В следующий раз стану лучше следить за собой, буду во время просыпаться и бегать в туалет.

В тот же день он организовал просмотр порнографических фотографий, на которых молодые мужчины и женщины занимались групповым сексом, что в те времена для большинства даже взрослых людей было в новинку. Тем более что в "оргиях" принимали участие геи и лесбиянки. Где наш главарь достал целую пачку этих фотографий, осталось тайной за семью печатями, как он сам выразился перед началом "киносеанса" Я удостоился особой чести - он персонально пригласил меня "в качестве почетного гостя", когда вся его команда сгрудилась вокруг него. Он заявил мне, что на этот раз удивит меня тем, чего я никогда раньше не встречал ни в одной из своих скучных книг.

Как и следовало ожидать, фотографии вызвали буйный восторг приспешников "командира", который они выразили в самых нецензурных словах, какие только имелись в их словаре. Но и те, кто не страдал излишним любопытством, во избежание неприятностей, не остались сторонними наблюдателями и делали соответствующий вид, будто им интересно. Я оказался едва ли не единственным среди всех, кто не проявил, на взгляд коллектива единомышленников, должного интереса к этому "кино". Вождь попросил меня как самого умного и начитанного мальчика высказать свое мнение о "фотках". Я не ожидал такого вопроса и, не задумываясь, ответил совсем не то, что он желал услышать.

- Меня такие вещи не интересуют.

-Понятно, умник. Ты, как всегда, выпендриваешься перед своими товарищами.

- Я не выпендриваюсь. Мне просто неприятно на все это смотреть.

- Тебе, видите ли, неприятно, а всем интересно. До тебя доходит, что ты сказал?

-Я не совсем понимаю, что вы находите в таких вещах.

- Не понимаешь, умник?! Тогда придется тебя просветить. В отличие от некоторых, мы благодаря подобным вещам быстрее станем мужчинами.

- Извини, но так мужчинами не становятся.

-А как же еще ими становятся, подскажи придуркам.

- Я не говорил ничего такого.

- Не говорил, так думаешь. Ладно. Отвечай на мой вопрос.

- По-моему, настоящим мужчиной можно стать, воспитывая в себе характер, силу воли, приобретая полезные знания.

- А чем мы сейчас занимались, как не приобретением знаний, которые нам скоро пригодятся в жизни. Не век же нам в детдоме сидеть. Что скажешь?

- Я в таких знаниях не нуждаюсь.

- Потому что ты до сих пор писаешься в кроватку.

-Я не писаюсь.

- А кто сегодня ночью описался? Я?

- Но и не я.

- Что же ты молчал раньше? Выходит, я был не прав, когда сделал тебе замечание? Кто же тогда, если не ты? Признавайтесь, парни, кто мочился в Витину постель? Кто признается, тому ничего не будет, обещаю. Может быть, ты, умник, кого-нибудь подозреваешь? Назови его, раз он не отзывается. Мы его примерно накажем. Что молчишь, набравши в рот воды?

- Я не знаю, кто это сделал.

- Не знаешь, что это ты сам, так как спал и не заметил, малыш. Потому я тебя и простил в первый и в последний раз. Надо лучше следить за собой, ты не один... Теперь, чтобы не отвечать за клевету на других, извинись перед коллективом и признайся, что сам описался... Мы ждем!

- Хорошо, пусть так. Я. Простите меня...

- Вот так-то лучше. Мы тебя уже простили. А теперь признайся в другом.

- В чем еще?

- Не бойся. За этот грех тебя не накажут. Чистосердечное признание - ничего больше. Когда ты смотрел мои картинки, у тебя ничего нигде не шевельнулось?

- Что ты имеешь в виду?

- У тебя не встал?

- Нет.

- А вообще у тебя стоит? Только честно.

- Какое кому до этого дело?

- Должен же наш коллектив понять, почему тебе было неприятно смотреть "фотки".

- Неприятно - и все.

- Уверен, у тебя не стоит. Причина только в этом. Давай на спор...

- Я не собираюсь ни с кем спорить.

- Если я не прав, признаю перед всем коллективом тебя победителем, а себя проигравшим. Ты когда-нибудь видел, чтобы я проигрывал?

-Видел или не видел, какая разница.

-В любом случае придется тебе, Витек, доказать нам не на словах, а на деле, стоит у тебя или не стоит.

- Я тебе ничего не собираюсь доказывать.

- Не мне, малыш. Всему коллективу. Коллектив хочет знать все о своих членах. (Он, а вслед за ним и те, кто понял, рассмеялись случайно сказанной "остроумной" шутке.)

- Коллективу нет дела до всего этого.

- Сейчас узнаем. Проголосуем, кто за... А кто против? Воздержались?

- Почти единогласно за то, чтобы ты предъявил доказательства. А у нескольких воздержавшихся ребятишек, видимо, у самих не всегда все в порядке. Как-нибудь проверим. Итак, коллектив желает знать, стоит у тебя или не стоит. Придется, малыш, уважить товарищей. Снимай трусики.

- И не подумаю. Ты спятил, наверное. Сам снимай с себя трусики, если хочешь.

- Пожалуйста - с толстым удовольствием. Здесь все свои. И другие ребята пойдут тебе навстречу, если очень попросишь. Мы все, как один, готовы предъявить члену нашего коллектива свои достижения. Но только после тебя. Или - на худой конец (ха-ха) - вместе с тобой.

- Предъявляйте друг другу что хотите, а меня оставьте в покое.

- Витя, что ты все время выпендриваешься. Неужели самому не надоело? Снимай трусы, перестань дурить нам голову.

- Ты победил. У меня не стоит. Доволен?

-Не врешь?

- Нет.

- Не понятно. Да или нет. Стоит или не стоит?

- Я же сказал - не стоит...

- Надо убедиться.

- Ты же видел меня...

- Я и сейчас тебя вижу.

- Голого.

- Где, когда?

- В бане, например.

- Не смеши меня. В бане стоит только тогда, когда думают не о том, чтобы помыться, а о бабах. Или, если занимаются втихаря тем, чем мальчикам заниматься не положено. Ты как, этим не балуешься?

- А ты?

- Я балуюсь. Мы все этим балуемся. Видишь, ничего не хотим скрывать друг от друга... Будем играть в молчанку?

- Я же сказал, ты победил.

- Сними трусики. Посмотрим, как у тебя обстоят дела на самом деле. А потом - мы.

- Я же признался, что у меня не стоит. Ты победил.

- Ну что ты заладил одно и то же. Я хочу одержать настоящую победу. И мальчикам не нужен липовый успех. Кто из нас победил на самом деле, еще следует выяснить.

- Ты победил! И точка!

- Снимай трусы! А то хуже будет! Или тебе надо помочь?! Ребятишки еще не все "фотки" посмотрели, как следует. Верно? (Раздались голоса в его поддержку. Я уже понял, он зашел слишком далеко, чтобы остановиться. Меня окружили плотным кольцом его приверженцы, не удовлетворившиеся одними фотографиями, которые только разожгли в них похоть. Они жаждали живых зрелищ - пусть даже куда менее интересных... Так люди превращаются в зверей... Я снял с себя трусы, едва сдерживая слезы от унижения.)

- Наконец! Иди сюда, малыш. Не бойся, ничего плохого - например, того, что ты видел на картинках, - мы с тобой не сделаем. Ты же не девочка. А мальчики, к твоему счастью, нас не интересуют. Давай еще раз посмотрим фотографии. Руки держи по швам, а то мы ничего у тебя не увидим...

Он приблизился ко мне вплотную, как бы случайно коснулся моих гениталий (прикосновение жабы, наверное, менее отвратительно), и начал медленно показывать одну за другой фотографии, сопровождая их грязными комментариями.

- Не отводи глаза. Смотреть сюда!... Парни, кажется, нашему товарищу "фотки" на самом деле по фигу. Они на него, сами видите, не действуют...

-Теперь, может быть, довольно? Отдайте трусы (ими размахивал перед моим носом другой садист).

- Ты - мужчина, даже если у тебя не стоит, или баба? Мужчины без боя не сдаются.

- Чего ты еще от меня хочешь?

- Неужели так умен, что не догадываешься?

- Хватит! ( Я уже не мог выдержать еще большее унижение.) Ребята, скажите ему. ( Ребята молчали, а некоторые поддержали своего хозяина.) Я больше не могу. Пожалуйста, не надо...( Я уже плакал от крайнего унижения.)

- Раз фотографии на тебя не подействовали, попробуй собственными руками добиться результата. Это приятно, малыш, поверь нам.

- Я не могу...

- Тогда мы, твои добрые товарищи, поможем тебе. Выбирай любого из нас, если я тебе не подхожу. У нас демократия.

- Не надо...

- Долго мы будем здесь стоять, и любоваться твоим жалким видом?! Если не хочешь сам себя щупать, мы тебе поможем. Только тогда мы окончательно поймем, все же стоит у тебя или не стоит. И если стоит, поторопись с этим не хитрым и приятным делом. Можешь нам поверить. Проверено - мин нет. ( Раздались аплодисменты за остроумие вождя стаи.)

- Я сам...

-Без моей помощи ничего у тебя не получится, малыш. Пора кончать... ( Все заржали от очередной остроты вожака. Тот заулыбался и подошел ко мне, протягивая лапы.)

- Разрешите мне самому. Пожалуйста.

-Мальчик хочет сам? Я тебя правильно понял? ( Я кивнул.) Это как? ( Он хотел продлить удовольствие от затеянного им "спектакля".)

Я дотронулся до своих гениталий.

- Что же ты тянул резину?! Давно надо было соглашаться...Так ты ничего не добьешься. Хочешь, покажу, как надо.

- Я знаю...

- Что ж тогда прикидывался дурачком, умник. Ладно, как решит коллектив. Он у нас хороший, всегда идет на выручку своим товарищам. Правда? Голосуем... Тебе в очередной раз повезло. Добрые ребятишки. Хотя я бы на их месте... впрочем, так даже интереснее, может они и правы. Давай, умник, приступай. Смелее...Не стесняйся. Смотри, ты уже не один, пользуешься поддержкой еще двух мальчиков, которые не устояли, глядя на твои первые успехи... Активнее, надо развить достигнутый результат... Теперь вижу, ты настоящий боец! Хотя и проиграл. Но иногда поражение стоит победы.

- Теперь отдайте мои трусы.

- Это еще не конец, малыш. Давай я тебе помогу кончить...

- Я сам...

Они всем скопом добились своего, что вызвало у меня чувство омерзения к собственной персоне, а им принесло удовлетворение - я оказался такой же, как все. Я понял, наконец, чего они добивались от меня - именно нашей похожести, общности в грехе, и... рассмеялся - не нервным смехом, а безобидно, весело. Я вдруг, совершенно внезапно, нашел противоядие. В один миг преодолел стыд - не перед собой. Перед ними. Пусть им кажется, что я с ними заодно. Главное, чтобы они от меня отстали, оставили в покое. Чтобы я, находясь среди них, оставался самим собой. Искупил свою "вину", дав им вволю повеселиться со мной надо мной. Если без меня, то - смех злорадный, гадкий. Со мной вместе - иной смех, веселый, приятный. И низкое удовольствие получили, и зла не причинили. Все ж они - не бандиты, не выродки. Обыкновенные дети, лишенные детства, родительского внимания, ласки, любви. Так почему не перевести злорадство в веселую забаву, чтобы лишить повода где-то в глубине их душ почувствовать свою вину. Ведь в другой раз они сами могут стать жертвами, уж лучше принять мир таким, какой он есть, с улыбкой, смеясь... (Ничто так не смешит других людей, как смех над собой. К такому нехитрому средству самозащиты я пришел чисто интуитивно. И, когда недавние недруги встретили мое хихиканье с энтузиазмом, некоторые даже пожали мне руку, а один из них дружелюбно шлепнул меня по заду, я включил смех над собой в систему самовоспитания.)

Нет, моя напускная веселость, которая со временем "мимикрировала" настолько, что я сам порой считал ее подлинной, не привела к тому, что надо мной прекратили насмешничать, подтрунивать и даже издеваться - исподтишка и напрямую, но со стороны членов моего детдомовского коллектива исчезла агрессия. Нет, я не входил в гвардию садиста, но и не создавал у них явного отторжения. Чужой - я стал своим среди чужих. Тем более что принял естественный ход вещей: сильные вправе обижать слабого, коль скоро таков закон природы. Но бывают исключения. И я должен добиться того, чтобы меня этот закон касался как можно меньше...

Этот эпизод не остался без последствий в моей последующей жизни. С одной стороны, я извлек для себя нужный урок и научился своевременно надевать на лицо маску, оставаясь в позиции стороннего наблюдателя. Надо отдать должное моим гонителям, они не только отдали меня в жертву, но и приняли - мою. Но, с другой стороны, травма, нанесенная мне ими, оказалась далеко не безобидной, тем более что ее усилили в материнском доме...

Я всегда и во всем старался избегать самообмана, подвергая анализу свои действия и мысли. Жизнь заставила меня избегать того, что ставит под угрозу мое спокойствие и оптимистическое мироощущение. Стоило дать слабину даже в пустяках, как работа над собой, проделанная в детстве, летела в тартарары. Мало кому удается полная свобода от конформизма, поскольку все мы живем в обществе - не в безвоздушном пространстве. Окружающая среда постоянно навязывает нам свой образ жизни, существующий порядок вещей. Постоянная конфронтация с господствующей в обществе идеологией, с повсеместно принятыми отношениями между его членами - от низа до верха, от самой маленькой ячейки до самой крупной - ломает человеческие судьбы, даже нередко приводит к суициду. И как бы омерзительно не выглядело в собственных глазах приспособленчество, в исключительных случаях приходится к нему прибегать. Я понял это, будучи совсем маленьким ребенком, когда пошел на компромисс со своими угнетателями. Мне не просто дали понять, что против коллектива, как против лома, нет приема. Без всяких экивоков маленькие детки по наущению своего главаря преследовали любого, кто нарушал нормы их общежития до тех пор, пока не обращал в свою веру. В лучшем случае позволялось не высовываться, безучастно принимая правила их игры. И это - еще не самое худшее из всего того, что происходит в жизни, как взрослых, так и детей. Можно только радоваться тому, что в моем детдоме позволялось подобное безучастие, что маленьких палачей удовлетворяло смирение и покорность тех, кто не вписывался в их коллектив. Таким, как я, было позволено радоваться жизни, построенной ими для всех. На наших глазах они издевались над новичками, непокорными, слабыми, ощущая не только свое физическое, но и моральное превосходство. Мне прошел, словно сквозь строй, многочисленные унижения своего человеческого достоинства, чтобы выжить. Я получил закалку жизнью. Выработанная мною система самодисциплины, заключающейся в сохранении и подавлении в одно и то же время в себе человечности, дабы не озвереть вместе с ними, позволила мне впоследствии обрести покой, пусть условный. И главное - я научился ценить любые - самые маленькие - радости. Те, что дают природа, книги, немногие люди, разделяющие мои ценности...

После того, как мать забрала меня из детдома, я надеялся на окончание мучений, но испытания жизнью далеко не закончились. Если бы дело заключалось только в лишениях, вызванных нищетой, я легко их перенес. Но как не знал я любви и ласки в детдоме, так не получил ее и дома, у матери. Она, правда, старалась изменить свой образ жизни, пыталась остепениться, не вести разгульную жизнь, но свою природу изменить не могла, пока ей не помог его величество - случай.

В нашей коммунальной квартире жила семья из двух человек - супругов - ровесников моей матери. Они постоянно ссорились, скандалили, стараясь при случае заручиться поддержкой матери почти в каждом своем конфликте. Зачем она им далась, до сих пор не могу понять. Видимо, мать обладала даром улаживать разногласия. Так или иначе, но ей удавалось гасить семейные ссоры, доходящие порой до драк. Но однажды - я тому свидетель, - когда моя мать стала их разнимать, - муж в порядке благодарности за третейское судейство соседки, обнял и поцеловал ее так смачно, что присутствующая при том его жена остолбенела, а, придя в себя, закатила супругу такой скандал, которого он до сих пор не знал. Видимо, соседу и матери поцелуй пришелся по вкусу, они решили развить отношения друг с другом. Впоследствии выяснилось, что это был своего рода ответ мужа на аналогичные происки жены, любовник которой предложил ей даже руку и сердце. Как это часто бывает в семейной жизни, муж жену не застукал, а жена своими глазами да еще при свидетеле - малолетнем сыне проститутки (таким именем она наградила мою мать) - засекла супруга разве что не за прелюбодеянием, до которого оставался, на ее просвещенный взгляд, всего лишь небольшой шаг. Соседи в конечном счете развелись. Комната, в которой они жили, принадлежала мужу, жена в ней даже не была прописана. Ее любовник жил в двухкомнатной квартире, женился на ней, они обменяли его квартиру и комнату, где была прописана и сдавала внаем бывшая наша соседка, на трехкомнатную квартиру в сталинском доме. На радостях бывшие наши соседи разошлись мирно, без имущественных претензий друг к другу, а я получил отчима, мечтающего о готовом сыне, хотя и не таком, как я. По его мнению, я был слишком шустрым малым и вечно шатался у счастливых молодоженов под ногами. Мне же казалось, что я нисколько не обременяю их.

Они решили сделать ремонт в обеих комнатах, чтобы выгоднее разменять их на отдельную двухкомнатную квартиру (в нашей квартире жила еще одна семья). Такой обмен позднее состоялся, так как наш дом размещался в хорошем районе, а мы въехали в новостройку... Начали с ремонта комнаты отчима, так что он переселился в нашу двенадцатиметровую комнату. Я мешал ему исполнять супружеский долг, хотя старался находиться дома как можно меньше времени. Однако незадача состояла в том, что он хотел заниматься любовью с моей матерью вечером и утром, когда я бодрствовал. Дожидаться, пока я засну ночью до него или проснусь утром после него, никак не входило в его планы. Отчим любил поспать, но ему приходилось вставать рано - он уходил на работу в семь часов утра. Он плюнул на правила хорошего тона и, не дожидаясь того, пока я засну, затевал собачьи свадьбы, как я называл его с матерью сношения. И такие свадьбы происходили каждую ночь и неоднократно. К отвращению незапамятных детдомовских времен добавилось теперь омерзение от секса. Все это на долгие времена отдалило меня от постельных радостей. Они в моих глазах выглядели удовлетворением одной только похоти, на которую я для себя наложил табу.

Замужество матери имело и положительный результат для меня. Мать почти прекратила пить, и не гуляла на стороне. К счастью, она, как кошка, влюбилась в своего кота, а он, в свою очередь, до поры до времени не мог пресытиться прелестями своей кошки. После ремонта обеих комнат, а затем после переезда в отдельную квартиру я уже не создавал им помех (хотя и раньше они меня не замечали), так как спал в отдельной от них комнате. Стоны, крики и "шорохи" любви, достигая на своем пути моих ушей, меня не раздражали - я выработал иммунитет к "музыкальному аккомпанементу", сопровождающему сексуальные игрища "соседей".

Учился я вполне сносно, но особых достижений на этой стезе не сыскал. "Родители" за моей учебой не следили, предоставив мне полную свободу. Я им не досаждал, а они - мне. Каждый из нас считал, что довольно и того, на чьем довольствии я состою. Своих детей супруги не заводили - уж не знаю почему, - но это не прибавляло и не убавляло нашей взаимной "любви и привязанности". Спасибо хотя бы за то, что отчим меня не колотил, не издевался надо мной и не отправил меня в ПТУ, а затем и в армию, избавившись от моей персоны самым простым способом. Впрочем, здесь определенную роль сыграла позиция матери, которая не для того взяла сына из детдома, чтобы лишать себя счастья говорить не столько другим, сколько себе, что она полностью искупила свою старую вину. Тем более что отдала дань новой моде - стала религиозной, не посещая церкви и без всяких там "Отче наш...". Она и меня попыталась пристрастить к религии, но я заявил ей, что вера в Бога - сугубо личное дело каждого. "Я благодарен за то, что ты не вмешиваешься в мою жизнь, кормишь и одеваешь меня, за что воздастся тебе и на этом, и на том свете". Сказал я это с присущей мне уже в то время серьезной миной на лице, без всякой иронии и лукавства. Она приняла мои слова к сведению и оставила меня в покое, доверив мое воспитание государству, улице и женщинам, которые рано или поздно отшлифуют то, что ей не по силам, а главное - без надобности. Отчим с ней солидаризировался, хотя, со своей стороны, может быть, по ее наущению, попытался как-то помочь мне советом, спросив, каким образом я справляюсь с собой в делах, о которых не принято говорить с матерью - все - таки, что ни говори, она - женщина, - и лучше мне довериться ему, мужчине. То, с каким искусством он задал этот вопрос, заставило меня оценить его ум, о котором я раньше составил не слишком высокое мнение. Я прямо заглянул ему в глаза и чистосердечно признался в том, что до сих пор никаких проблем с этим не испытывал и обходился самостоятельно - без того, чтобы прибегать к чьей-либо помощи. Он не совсем понял, что я имею в виду, и на всякий случай уточнил: "Не приходится ли тебе от случая к случаю заниматься тем, что лучше оставить в покое, но, если уж совсем невтерпеж, то и пусть, ничего страшного, со всеми нами, мужиками, это происходит, не нужно этого особенно бояться, хотя руки распускать не следует". Его лицо при этом покрылось испариной, труд, взятый на себя, - непосильный, но он был горд тем, что дал мне ценный совет, что я его правильно понял. Он уточнил, понял ли, я кивнул утвердительно, поблагодарил и обещал не держать руки в карманах, чему нас учили еще в детдоме. "Уж, если где-то их держать, то лучше всего по швам". Тут визави взглянул на меня с некоторым изумлением: "А вши здесь при чем?"

- Не вши, а швы.

- Швы?

- Ну, да. Швы. В иносказательном смысле.

- Ну, ты, малец, даешь. Какие слова знаешь!

- Все очень просто. Если держишь руки по швам, всем на свете легче.

- Всем?...

- Ему, мне, матери и тебе.

- Верно, остряк-самоучка.

После этого мой воспитатель, довольный собой, с чувством исполненного долга отбыл по своим делам и с докладом матери о том, как он удачно выполнил ее тяжелое поручение. Я мог о том судить по ее благодарным глазам. Она опасалась, как бы чего плохого между нами не вышло. Переживала она не за меня, а за мужа, так как угождала ему в самой малости и боялась неблагоприятного исхода нашего с ним собеседования: он мог оставить ее без сладкого. Впрочем, рук он с ней до поры, до времени не распускал - в том смысле, что не бил, не дрался. И мне как-то сказал, что мужчина не должен опускаться до того, чтобы бить женщину. Я не стал ему напоминать о недавних драках с первой женой. Мужчина не должен опускаться до того, чтобы ловить другого мужчину на словах.

Надо сказать, что проведенное со мной удачное мероприятие вызвало у "родителей" определенный энтузиазм, они начали проявлять ко мне неслыханный до той поры интерес. Мать спрашивала, выполнил ли я домашние задания, какие оценки получил в школе. Отчим как-то заинтересовался книгой, взятой мною из детской библиотеки, и сказал, что он ее читал в более позднем возрасте, что нынешние дети, очевидно, не глупее прежних. Но наивысшее внимание ко мне он проявил через неделю после доверительного разговора между нами. Он предложил помылить мне спину, постучав предварительно в запертую на задвижку дверь ванны. Я сказал, что уже помылся, хотя это было не совсем так, и поблагодарил его за заботу. Как-то не улыбалось, чтобы посторонние видели меня голым и тем более касались моей спины и ниже. Но когда у нас отключили на месяц горячую воду, отчим позвал меня с собой в баню. Мне уже стало труднее ответить отказом. Он заметил мое замешательство, смутился и сказал, что не настаивает, просто предложил - заодно и вообще, как я хочу. Я пошел с ним. Ничего страшного не случилось. На всякий случай я старался не смотреть на него, а он - на меня, так мне казалось. И он не предлагал потереть друг другу спинку, что я оценил особо. Все-таки, как я понял вскоре, мой отчим был не такой уж плохой человек, хотя мог быть и лучше. То, что моя мать могла быть лучше, мне в голову как-то не приходило, я ее любил такую, какая она есть, и такую, какой она была. Одним словом, мать не выбирают, а отчима... Его ведь тоже не мы, пасынки, выбираем, но это совсем другое дело...

От работы со мной "родителями", занятыми больше делами и собой, я не страдал. Повседневную, тяжелую борьбу с собой, своими нервами, комплексами, слабостями, вывертами я вел сам. Дал себе слово, что изживу недостатки того в себе, кого легко обидеть, задеть, ударить. И если моя конституция не позволяет мне стать физически крепким и отстаивать свою честь и достоинство кулаками, я обязан найти свой путь. Его, как уже говорил, я нашел еще в детдоме. Он только, на первый взгляд, выглядел бесхитростным и простым. На самом деле - тяжким - этот путь самопознания.

Хотя мне и не пришлось ломать себя через колено, добиться того, чтобы выглядеть естественным образом в глазах других людей и особенно - собственных, оказалось нелегко. Появившись в доме матери, я окончательно отказался от себя, созданного природой. Это не явилось для моей матери большим откровением, поскольку я был для нее чистым листком бумаги. К тому же она не вдавалась в такие сложные материи, как изучение характера сына, и предоставила мне полную свободу по принципу, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы оно не плакало. Я не плакал - смеялся. И это не был смех сквозь слезы. Мое новое восприятие жизни явилось следствием неимоверного труда над собой, чтобы выжить. Как ни трудно в это поверить, но именно ребенок в большей степени, чем взрослый мужчина, способен к подобному перевоспитанию своего характера. И чем внешние условия его жизни складываются тяжелее и болезненней, тем действеннее результат. Однако тут важно не сломаться, выдержать первые удары судьбы. Найти в себе силы устоять. И приспособиться к окружающей действительности, в первую очередь, к людскому влиянию. Для ребенка существеннее всего найти способ выживания с ровесниками - куда важнее, нежели с взрослыми, будь то родители, учителя, воспитатели, соседи и тому подобные. Видимо, я достаточно в этом преуспел уже в первые детские годы.

Тот факт, что моя мать не вмешивалась в мою жизнь, худо-бедно предоставляя мне еду и одежду, лишь благоприятствовал всему ходу самовоспитания. Конечно, в моем первоначальном характере, очевидно, был заложен некий фундамент для развития всего того, что позволило мне себя скорректировать. Гены моих родителей никак не стоит сбрасывать со счетов, их бесшабашный образ жизни стал для меня не только помехой, но и опорой. (Возможно, не стоит слишком сильно преувеличивать те достижения, которых я добился на пути своего перевоспитания.)

Так или иначе, но из школы, в которой учился без особого блеска и прилежания, я вышел совершенно новым человеком, ощущая в себе лишь зародыши того, кем был в младенчестве и в первые, детдомовской поры, годы. Они напоминали о себе иногда смутной тревогой и тоской, но я не позволял себе расслабляться и постоянно держал себя на поводке, словно это совершал некто другой - сильный, волевой, мужественный человек. И в то же время этим человеком был именно я, никто другой. Я видел плоды своей работы над собой, которой немало гордился. Как никак я почти стал "веселым и находчивым", видя в том собственную заслугу.

То, что я совершенно не интересовался девочками, меня ничуть не волновало. Напротив, это помогало выглядеть в своих глазах настоящим мужчиной, неподдающимся чарам черт те знает кого. О своих детских переживаниях, связанных с детдомом и интимной близостью между матерью и отчимом, свидетелем которой невольно являлся, я не вспоминал. Но они, разумеется, отложились в моем подсознании и повлияли на мое отношение к сексуальной жизни как таковой. Я не был ханжой и вполне принимал секс для других, коль скоро они не могли или не хотели без него обходиться. Но мне он был чужд, вызывал отторжение, чуть ли не отвращение. Я не мог представить себя в постели с кем бы то ни было. Никакие сновидения такого порядка меня не мучили. И если мне приходилось время от времени сбрасывать лишнюю энергию, впрочем, меньше всего связанную с постельными видениями, то тут я следовал совету своего отчима, данному мне в свое время.

Мне удалось поступить и закончить вуз. Мать сочла себя обязанной дать мне возможность получить высшее образование, как-то признавшись в том, что тем самым не только желает загладить свою старую вину передо мной, но и через сына удовлетворить свое невыполненное в молодости желание продолжить обучение после школы. "Но ты должен пенять только на самого себя, если из-за собственной лени не пройдешь в институт по сданным оценкам". Я выразил ей полную свою признательность. Такое в нашей с ней совместной жизни встречалось нечасто. И лишь много позже, когда мать стала много старше, мы в большей степени стали склонны к сантиментам подобного рода. Впрочем, наш с ней веселый нрав и не требовал сильных объятий и поцелуев. Достаточно того, что мы никогда не жаловались на жизнь и на других людей. Так, в частности, она скрывала от меня то, что муж через десять лет после женитьбы на ней утратил к жене былой интерес, и в качестве аргумента в семейных спорах, когда меня не было дома, частенько использовал силу, проще говоря, кулаки. Хотя я предлагал матери свою помощь в качестве защитника, она к моей силовой поддержке не прибегала не из гордости, она в ней просто не нуждалась. Жизнь ее изрядно пощипала, и потому кулаки мужа воспринимала почти как проявление любви.

С детства мои интересы непонятным образом оказались связаны с гуманитарными предметами. К технике питал полное равнодушие, как ни старался заставить себя полюбить ее. Хорошо осознавая тот непреложный факт, что заработать на приличную жизнь можно только на ниве науки и техники, я так и не сумел преодолеть свою нелюбовь к ним. И в школе мне легко давались только гуманитарные предметы. С малолетства я полюбил чтение, намного раньше сверстников по детдому научился читать, и книги стали для меня своего рода садом Эдема, в котором я пропадал даже тогда, когда реальная жизнь больше напоминала ад. Такие погружения в виртуальный мир вызывали у многих моих детсадовцев по меньшей мере недоумение, даже раздражение. Всякое выделение из обычного круга вещей в соответствии с местной этикой считалось выпендрежем, предательством и каралось. Более того, с самого детства я писал стихи, сочинял разные истории, записывал их и вел, пряча от всех, дневник, помогавший мне справляться со многими своими проблемами. А это уже посчитали бы из ряда вон выходящим преступлением, за что я мог поплатиться если не жизнью, то остатками здоровья...

О профессиональном писательском труде я даже не мечтал. По разным причинам. Прежде всего, потому что сочинением себя не прокормишь. И, кроме того, в конце учебы в школе я решил помогать матери, а не безмятежно наблюдать за тем, как она на моих глазах стареет и зарабатывает гроши (сказывалось отсутствие у нее и образования, и профессии). А ей тогда было всего-навсего чуть больше сорока лет. Если ей было на кого рассчитывать, то лишь на себя и на меня. Отчима я отбрасывал, мне казалось, что рано или поздно он бросит ее, т.к. выглядел моложе своих лет и вызывал интерес у женщин, дававших сто очков вперед моей матери. Тут я, к счастью, ошибся, поскольку по молодости лет плохо разбирался в жизни. Они ссорились, даже дрались друг с другом, но жили вместе в том подобии согласия и любви, которые так характерны для большинства супругов нашей несчастной страны. Мужья изменяют женам, терпящим все, лишь бы не оставаться одним. Отчим в этом отношении был тем еще гуленой, как ласково называла его моя матушка, когда я достаточно подрос для того, чтобы высказаться по этому поводу. В ответ она только похлопала меня по плечу и попросила оставить свое мнение при себе, и ни в коем случае ничего не говорить отчиму, если я намеренно не хочу испортить ей жизнь. Так что я молчал, набравши в рот воды, и еще меньше имел оснований любить отчима. А тот чуть ли не навязывался мне в отцы и даже удивлялся тому, что я неизменно называл его по имени и отчеству, а когда уважил и стал называть по имени, он принял это за сыновнюю привязанность. Видимо, подсознательно я все же испытывал к нему благодарность, находя в нем замену тому человеку, который понятия не имел о том, что имеет сына в моем лице. Биологический отец никогда не появлялся на нашем с матерью горизонте...

Я поступил в Политехнический институт - удивительным образом сдал экзамены и прошел по конкурсу, не меньшим чудом его закончил, и уже без всяких чудес несколько лет проработал на заводе в конструкторском бюро за довольно скромную зарплату, впрочем, без особого старания со своей стороны и принуждения - со стороны начальства. И меня закономерно уволили с завода одним из первых, когда наша страна встала на новые, капиталистические рельсы строительства новой жизни. Новая власть без всякого стеснения допустила развал промышленности, которая оказалась еще менее конкурентоспособна, чем в коммунистические времена. Мне-то увольнение было поделом, но большинство пострадало безвинно.

Работал я не спустя рукава - всего-навсего безынициативно, выполнял порученную работу - не более того. Возможно, если бы не мои литературные пристрастия, занимавшие душу и время после работы, я смог с большей отдачей отнестись к своей конструкторской работе. Но как бы то ни было, мое увольнение вполне естественно. На литературном фронте я даже не пытался занять хоть сколько-нибудь скромное местечко под солнцем, учитывая обстоятельства реальной жизни. И потому сколько-нибудь заметных дивидендов на этом поприще не сыскал. Лишь выпустил одну маленькую книжку для детей...

Дело не только в реалиях жизни, дело больше всего во мне самом. Изменив свой характер в части отношения к жизни и людям, видя свет в темноте, приобретя достаточно веселый и общительный склад ума, я в то же самое время не слишком-то утруждал себя в связанных с материальной стороной жизни сферах. Что касается литературных занятий, здесь я мог работать днями и часами, хотя неизбежно попадал в тупик - и часто, когда терял вдохновение, терпение, веру в себя, в свое призвание, способности. Что ни говори, писать в стол, не находя читателя, очень непросто, каким бы оптимистом ты ни был. Легко обманывать других, себя не проведешь. Особенно в том жизненном для себя деле, которому отдаешь все силы души. Только дьявол чувствует себя на высоте своего дьявольского положения. Но я всего лишь человек - со всеми его слабостями и пороками, хотя во многом переделал себя и стал, надеюсь, лучше того, кем мог бы стать без работы над собой. Правда, иногда мне кажется, что я зря старался. Но и страдание, которого я стремился всю свою жизнь избежать, имеет положительные стороны, как смог убедиться совсем недавно...

Когда меня уволили с завода, становиться нахлебником матери и отчима хотя бы на короткое время никак не входило в мои намерения. Хотя - надо отдать должное - никто не торопил меня с устройством на новую работу, входя в мое положение. Конструктора нигде не требовались. Рынок труда ими перенасыщен. Все то, что предлагали, торопясь освободить меня от бремени безработного, было слишком далеко от моей специальности и вообще образования, не говоря об оплате труда. Любой сколько-нибудь разумный и окончательно не отчаявшийся человек на моем месте не согласился бы с теми, в чьи обязанности входило сократить процент безработицы в нашей стране. И тут следует сказать, что безработных нетрудно понять. Многие из них (увы, не я, т.к. не стал утруждать себя сбором липовых справок о зарплате с других мест работы) получали пособие по безработице, превышающее зарплату (если ее вообще платили) на своих прежних местах работы, с которых их уволили. Эти безработные устраивались без оформления трудовых книжек, один мой сослуживец калымил на своей тачке, и на свой кусок хлеба от государственного пособия, вдвое выше оклада на последнем месте работы, мог положить не только масло, но и красную икру, пусть не ежедневно. Одним словом, большинство населения, так или иначе, устраивалось. Государство старалось надуть население, которое, в свою очередь, еще с советских времен научилось обманывать государство, что вошло в правила игры между ними. Я же испытывал определенное отторжение ко всему этому. К тому же хотел освободиться от всякой зависимости от государства, которое на моих глазах все больше и больше зверело - как еще иначе можно охарактеризовать шоковую терапию в экономике и ваучеризацию всей страны, в результате которой каждый вместо обещанных за ваучер двух "Волг" получил кукиш в собственном дырявом кармане. И даже тогда, когда нефтяные и газовые деньги полились на страну целым ливнем, бюджетники, многосемейные граждане и пенсионеры продолжали влачить жалкое существование, наблюдая за тем, как пухнут доходы их властителей...

Я получил ценный совет от своего давнего (со времен прихода на завод после института) приятеля, ставшего чуть позже моим единственным другом. Он был старше меня, что не помешало нам сойтись. Единственное, что нас разделяло по существу, так это отношение к своей работе. Он вкладывал в конструкторский труд душу, за что был отмечен руководством, продвинувшим его по служебной лестнице, впрочем, не настолько высоко, чтобы войти в их ближний круг. Не рвач и не приспособленец, он сам не пожелал вливаться в кампанию руководителей, быстро смекнувших, какие дивиденды можно получить в новых экономических и особенно политических условиях. И потому, не дожидаясь финала развязки, грозившей ему и его семье в лице жены и малолетней дочери немалыми бытовыми и финансовыми неурядицами, нашел выход из положения. У него оказался незаурядный предпринимательский талант. Он вложил все свои сбережения в ларечную торговлю, набиравшую в то время силу и позволившую выжить тем, кто обладал интуитивным талантом и предпринимательскими способностями. Спас свои деньги от государственного рэкета, похерившего все накопления населения (как тут попутно не отметить богатство нашего языка: похерить и уничтожить - синонимы, один корень первого слова чего стоит!). Мой друг уволился с завода почти сразу после того, как уволили меня, предварительно договорившись об условиях купли - продажи с продавцом одного ларька, торговавшего немудреным товаром, имевшим немалый спрос у населения. Он и мне посоветовал заняться похожим бизнесом, даже обещал частично кредитовать его почти на беспроцентной основе (и это в условиях дикой инфляции!), учитывая отсутствие у меня необходимого первоначального капитала. Я пренебрег его советом, т.к. очень плохо представлял себя в роли хозяина ларька. Единственное, что хоть как-то укладывалось в моей голове, стать в одном лице и руководителем, и наемным работником в торговом бизнесе. Но не в ларечном, выглядевшим в моих глазах слишком непрезентабельным, унижающим мое достоинство. Как на грех, мне подфартило. Каким-то образом я оформил не без труда и дачей на лапу кому следует (оказалось, что во всем этом я могу преуспеть, если мне помогут потерять свое лицо) аренду помещения для торговли шапочным товаром. Я долгое время имел основания оставаться довольным собой. Во-первых, мне не претило мое тогдашнее занятие - никак не больше, чем конструкторская работа (я находил ее даже в какой-то степени творческой, преодоление препятствий и новизна моего бизнеса по-своему привлекали). Во-вторых, я столь успешно (и главное, неожиданно для самого себя!) действовал, что через несколько месяцев получил первую чистую прибыль, которая позволила мне расплатиться с кредитором - моим другом (с учетом изрядно набежавшего процента инфляции), убедившимся в успехе моего предприятия и принявшим мой долг в полном объеме. Я назвал свой магазин " Шапками закидаем!" Наивно радовался тому, что придумал такой бренд - он впоследствии помог мне избавиться от моего бизнеса без особых потерь. Человек, едва не доведший меня до банкротства, польстился магазином и особенно людным местом, на котором он находился. По окончании нашей сделки новый хозяин признался в том, что лучшего названия магазину никто не придумает, и он его сохранит. Более того, с учетом того, что я пользовался хорошим имиджем у покупателей, предложил мне стать его компаньоном. Очень красивое слово для обозначения стоящей за ним должности продавца, правда, за очень неплохую зарплату в конверте - с учетом хиреющей на глазах покупательной способности разоренного населения, быстро забывшего о новой одежде и головных уборах, когда главной потребностью стало прокормиться. К моему несчастью, в то время резко возросла конкуренция, в частности, мне ее составили рынки, где главным образом товарами из Азии торговали "челноки" или их наемные работники. Там и "отоваривались" покупатели - за меньшие деньги, да и качество тех же головных уборов, оказалось вполне приемлемым, учитывая незавидное положение покупателей. И хотя я вынужден был продать свой магазин по указанным причинам, он под моим названием несколько лет продолжал функционировать и приносил доход новому его владельцу. Мой друг утешал меня тем, что торговля владельцу обошлась в убыток, просто магазин приглянулся ему для прикрытия нелегального бизнеса, куда он вложил грязные деньги. Видимо, мое образование не позволяет мне понять, зачем ему это понадобилось. Вложить свои деньги - любые! - он мог в приносящий прибыль бизнес, хотя бы в нефтяной, энергетический, причем никто бы в нашей стране не оспаривал его чистоту. Наш дикий, грабительский капитализм почти целиком базируется на деньгах, нажитых (тут это слово, мягко говоря, не подходит) неправедным трудом. Если слова - без кавычек - "труд" и "неправедный" ассоциируются друг с другом. Впрочем, в наше постсоветское время жизни по понятиям, а не по закону (как тут не вспомнить человека, придумавшего эту терминологию и самого живущего именно так!) сами слова приобрели понятийный смысл.

Короче говоря, я расстался с иллюзией, в которую не так давно верил. Мне не суждено стать предпринимателем. Нет у меня предпринимательской жилки - и все тут! Мой друг вошел в мое положение и предложил место продавца в одном из своих ларьков ( к тому времени их у него оказалось несколько, он "пахал" с раннего утра до позднего вечера), когда узнал, что я отказался от места в бывшем моем магазине и согласился на такое же место в магазине аудио и видеопродукции, причем за вдвое меньший оклад, нежели тот, что мне предложил новый хозяин "Шапками закидаем!". Мой друг предложил мне зарплату, равную предложенной этим владельцем магазина, более того, согласился взять меня в долю, если я стану работать так же, как он - круглосуточно. Условия прекрасные. Я не пошел на них по двум причинам. Работая у друга, я должен забыть о своем пристрастии к литературному труду. Кроме того, я помнил о прежнем своем отказе работать у него.

Я работал обычным продавцом - за скромную зарплату, что не слишком тяготило меня: я занимался литературным трудом, хотя он никак и никем не оплачивался. За все хорошее приходится расплачиваться. Я мог позволить себе писать в свободное от работы время, которым располагал. Писал прозу. Главным образом, для детей. А если быть совсем точным, то для одного ребенка, Лены - дочери моего друга, с которой я познакомился, когда ей было тогда девять лет ...

Мои чувства к Лене имели мало общего с сексуальным влечением, хотя и без него позднее, увы, не обошлось. И тут нет большого противоречия. Этому, в частности, есть следующее объяснение. Я уже говорил о том, что в детстве подвергся воздействию по меньшей мере двух факторов (быть может, хватило бы и одного), которые свели мое либидо к минимуму. До женитьбы, не испытывая полного равнодушия к сексу, я имел интимные отношения с женщинами в большей степени для того, чтобы получить определенный опыт, нежели из-за сильной потребности тела. Я не испытывал никаких комплексов, присущих девственникам - юнцам и тем более людям половой зрелости. И потому достаточно поздно вступил в первую - короткую связь с одной миловидной девицей, которая заинтересовалась мной как редким экземпляром молодых людей, не предложивших ей в первый же день знакомства лечь с ним в постель. А я - со своей стороны - удивился тому, что она не пытается навязать мне свой образ жизни и спустя целый месяц после нашего знакомства не делает намеков на более близкие отношения между нами. Возможно, мы бы встречались больше времени. Но оказались в одной постели после празднования Нового Года в одной из ее шумных компаний, в которой не захотели выглядеть белыми воронами на фоне остальных неженатых пар. Уже в третьем часу ночи хозяева дома и гости нашли свои спальные места для достойного завершения праздника. К счастью, моя девушка оказалась не слишком требовательной особой по части любовных утех, кои я смог предложить ей, и достаточно мудрой, чтобы не показать мне, с кем она разделяет ложе любви. Видимо, для девственника я все же выглядел в ее глазах не настолько ужасно, если только она не притворялась, как большинство женщин... Во всяком случае, я должен испытывать по отношению к ней лишь чувство благодарности - хотя бы за то, что она выбила из моего нутра презрение к сексу как непотребству. Удовольствие от близости с первой моей женщиной подавило мерзкие ощущения, испытанные мною в детские годы от всего того, что прямо или косвенно связано с сексуальной жизнью ...

Я никогда не бравировал своими отношениями с женщинами - хотя бы потому, что понимал всю их несущественность для себя, рассматривая секс без любви не больше чем как удовлетворение естественной потребности тела. И всегда прекращал близкие связи, когда чувствовал угрозу своей свободе. Когда мои женщины поступали со мной точно так же, я относился к ним с пониманием и ничуть не осуждал их за отказ от встреч со мной. Так складывалось почти всегда, что мы сходились и расставались без претензий друг к другу. За мной установилась репутация легкого, веселого, общительного парня, не портящего никому жизнь и украшающего ее самым бесхитростным способом. Этот парень - не жлоб, не жаден, не глуп, имеет за душой кое-какие приятные качества, не врет, не обещает в три короба. С ним вполне можно встречаться, он не навязчив, не преследует корыстные цели, по-своему нежен и достаточно состоятелен в постели, не забывая об интересах партнерши, а это уже не мало, если вспомнить о тех, кто был до него... Я стараюсь быть объективным, не приукрашиваю, но не умаляю своих "заслуг"...

Трудно объяснить, но меня всегда занимали дети - естественные реакции малышей на все то, что окружает их вокруг. Дети значительно меньше взрослых лгут, вредничают, доставляют другим страдания и боль. Хотя и не без этого. А главное - они умеют испытывать восторг от любых мелочей, радоваться пустякам, играть в самые простейшие игры, которые взрослым кажутся не стоящими внимания. Все, что испытывает маленький человек - от плача до веселья - как правило, лишено фальши. В любых движениях их душ и тел они проявляют себя как дети природы, которую еще не успела обезобразить окружающая среда. Они нуждаются в охране еще больше, чем сама эта среда, частью которой они являются. На первый взгляд, всему тому, что я говорю, противоречит мой детский опыт, заставивший меня меняться, чтобы приспособиться к условиям моего существования. Но я попал в невыносимые условия бытия, когда дети перестают быть детьми и быстро взрослеют, чтобы выжить. А взрослые - персонал детдомов и приютов чаще всего не скрадывает воспитанникам недостачу всего того, что наполняет детей теплом и радостью от ежеминутного восторга жизнью, родительской, братской - сестринской, приятельской и дружеской любви. Любви, сопровождаемой подчас мелкими стычками, обидами и разочарованиями, но, в конечном счете, быстро забываемыми и даже доставляющими определенную остроту и вкус благодаря недавним переживаниям, на смену которых приходят прощение, радость и веселье. Верно, такая приятная картина наблюдается далеко не всегда и тем более далеко не во всех семьях, но детство с родителями это совсем иное детство, чем сиротство. Я испытал детское одиночество в полной мере. И потому простил свою непутевую мать за то, что она предала меня, лишив своей любви. Главное - она вернула меня себе, вернула себя мне. И это не слюни...

Видимо, пережитые мною в детские годы лишения, как от противного, дали первый толчок моим детским рассказам. Настоящим их двигателем позднее стала Лена, дочь моего друга. Очевидно, существует невидимое и необъяснимое притяжение или отторжение между детьми и взрослыми. Я не могу объяснить, почему Лена, девятилетний ребенок, как только увидела меня, чужого человека, сразу же потянулась ко мне и заключила в свои детские объятия так, словно мы с нею старые друзья. В ответ я не просто живо откликнулся на ее участие ко мне, но и сам - так, как никогда ранее, - почувствовал в себе нечто такое, чего никогда не испытывал к другим людям - ни к взрослым, ни к детям. Я не понял природу этой волны, толкнувшей меня к Лене почти в одно и то же время, что и ее ко мне. Но если этот ребенок вел себя совершенно естественно, прильнув к моему телу, то я почувствовал себя при этом неловко. Рядом стояли ее родители. Я не видел их лиц, но заранее ощутил - по меньшей мере - удивление, с которым они наблюдали за нашим столь необычным знакомством. Ее отец пошутил в том роде, что я не случайно приглянулся дочери, т.к. никто не может устоять перед моим обаянием. Я ничего умнее не нашел сказать, что сам неустойчив, когда вижу прелестное дитя. Дитя мило, кокетливо ухмыльнулось, всем видом показывая, ее ничуть не удивила моя неустойчивость. А того, что она сама рванулась ко мне, не было - всем нам это просто приснилось. Взрослым вечно кажется, будто дети обожают их и вешаются им на шею. Чтобы избежать возможных недоразумений, Лена сообщила отцу, его друг может стать и ее другом, если он не станет кривляться, как остальные взрослые, изображающих из себя слишком умных. Если напишет для нее сказку (из чего я заключил о предварительном разговоре с отцом, знающим о предмете моих писаний), и сам прочтет ей, когда снова придет в гости, но чтобы не очень важничал, т.к. она сама пишет сказки и, если сочтет меня достойным их, прочтет одну или две. Обо мне говорила в третьем лице, но мило при том улыбалась, глядя глаза в глаза, что свидетельствовало об ее желании втянуть меня в свою игру - заговор. Я сделал вид, что ничего такого не заметил, но обещал написать специально для Лены сказку и вступить с ней в соревновательный процесс. Лена сказала, так и быть напишет сказку для меня, но, скорее всего, уступит в соревновании, т.к. она не волшебник - только учится. Хотя и новый знакомый, судя по всему, не волшебник, но обладает большим опытом по этой части. Но у нее все еще впереди и дальше увидим, кто из нас двоих лучший сказочник.

Ленины родители работали много и трудно, поэтому не находили достаточно времени для дочери. И радовались моим визитам, нашей дружбе. Тому, что их дочь с каждым разом все больше привязывается ко мне, их другу, задает замысловатые вопросы, получает неформальные ответы - пусть не сразу. А им слишком некогда, чтобы рыться в справочных изданиях, искать нужные источники и лишать дочь радости познания всего того, что ее интересует и на что она не может получить ответ в школе - у ровесников или учителей. Я стал ее наставником и другом одновременно, испытывая приятные чувства оттого, что есть человечек, которому я интересен - и сам по себе, и - главное - своим творчеством. До сих пор у меня фактически не было ни читателя, ни слушателя, если не считать небольшой книжки и нескольких рассказиков, напечатанных в детских журналах. Я не слишком расстраивался и - чтобы впредь не испытывать пустые иллюзии - писал для себя, лишь изредка читая свои вещи знакомым, не претендуя на их похвалы. Конечно, мне как автору хотелось получать хорошие отзывы, но меньше всего - неискренние...

И потому меня не могла не радовать живая реакция дочери моего друга, которая далеко не все написанное мной принимала с одобрением, став, таким образом, в одном лице и слушателем, и читателем, и критиком. Я воспринимал критику, но в нашем споре чаще всего мне удавалось защитить свою позицию. Но иногда я соглашался с ребенком и вносил изменения, предлагаемые Леной или выработанные нами обоими. Она становилась соавтором моих рассказов, чем очень гордилась. Не менее острой дискуссии подвергались ее сочинения. Их ожидала та же судьба. Такое сотворчество являлось одновременно игрой, в которой участвовал взрослый и ребенок, каждый из которых порой менял роли. Я - во всяком случае - часто чувствовал себя тем ребенком, которым когда-то ощущал себя лишь в воображении. Мне явно импонировало соучастие Лены в моих рассказах, некоторые из них мы разыгрывали в лицах, привлекая, когда нам не хватало исполнителей, ее родителей. Правда, те, по мнению дочери, недостаточно хорошо играли свои роли. Но она прощала их, если они старались. В тех случаях, когда она ругала родителей за формальное отношение к делу, я ссылался на то, что отведенные им роли так слабо написаны автором или авторами, что лучше сыграть их не смогут даже самые заслуженные артисты. И тогда начиналось яростное обсуждение рассказа, иногда автору доставалось на орехи, но в итоге все заканчивалось мирным чаепитием...

Между тем Лена с каждым днем все больше хорошела, Она знала себе цену и постоянно заигрывала со мной, порой ставя в тупик. Мне не хотелось ее обижать, обрывая некоторые намеки на любовь ко мне. Я воспринимал их как игру девочки во взрослую жизнь - не больше того, но все же боялся слишком сильного втягивания в нее, поскольку этот ребенок всегда был не по годам самостоятелен и умен. Кроме того, я учитывал, в каком достатке Лена жила, что она могла позволить себе любой каприз, включая игру в любовь к взрослому человеку. Естественно, мне и в голову не приходило, что девочка может сколько-нибудь серьезно увлечься мужчиной как женщина. И, тем более - что я сам увлекусь ею. Хотя иногда какие-то смутные сигналы, исходящие от Лены, достигали моей души, наполняя ее необычным, доселе неиспытанным теплом. И это новое зарождающееся чувство я боялся вспугнуть, понимая всю его абсурдность. Только того мне и не хватало, как влюбиться в маленькую девочку! Не говоря уже о том, что эта девочка - дочь моего единственного друга, чьим полным доверием я всегда пользовался. Поэтому я приписывал своему чувству нечто иное - благодарность, вызванную отзывчивостью самой Лены и ее родителей, отклик на нашу дружбу, Лениным участием в моем бесхитростном творчестве... Все что угодно, только не любовь...

Серьезно задуматься на эту тему меня заставил недвусмысленный разговор между мной и Леной - уже четырнадцатилетней девочкой - девушкой. Суть его свелась, как мне сначала показалось, к дурашливому выяснению Леной, есть ли у меня женщины, почему мужчины (и я не исключение) позволяют себе менять любовниц (она питалась разными слухами и подслушанным разговором родителей). Я расценил начало беседы как игру, хотя с каждым новым словом Лены стал внимательнее следить за ответами на ее вопросы. И растерялся тогда, когда она совершенно серьезно объяснилась мне в любви. Я не столько воспринял чувство маленькой женщины (такие предощущения испытывал и раньше, но мало им верил), сколько ощутил в себе сигналы ответного чувства, которому противостояли мой разум и совесть. Наверное, я выглядел полным идиотом, застигнутый врасплох собственным открытием любви к Лене, внезапным озарением и жутким страхом. Ощущение, близкое тому, как если бы я не совладал с собственной страстью и, воспользовавшись ее детской невинностью, уже сполна ответил на незрелое и - должно быть - совершенно неосознанное чувство Лены, которое, исходя из объективных предпосылок, рассматривал чисто спонтанным, случайным. Она много читала и знала, не могла не думать о любви и придумала любовь к единственному взрослому мужчине, с которым давно знакома и которому могла довериться без особого страха...

Я лепетал полный вздор, отвечая на множество вопросов касательно своей жизни, ее малого возраста и того, что в недалеком будущем она полюбит по-настоящему человека, близкого по возрасту и среде. Я уже и не помню, что говорил, мечтая лишь об одном, чтобы поскорее закончить этот нелепый разговор, в который по собственной вине всем пятилетним ходом наших встреч втянул несовершеннолетнего ребенка. Ведь я должен понимать, что прошедшие пять лет для меня и для нее - разные по продолжительности годы. Она взрослеет, как же я это не заметил?! И пока я мучился подобного рода вопросами, не заметил, как Лена почти как взрослая женщина, не давая мне опомниться, длительным поцелуем в губы окончательно поставила все точки над i. Я настолько был ошарашен, что не только не воспрепятствовал ее поцелую, но непроизвольно способствовал ему, так как позволил слишком много для девочки ее лет - она невероятным образом сумела засунуть свой язык в мой рот. И в еще большей степени достигла подтверждения моей любви к ней, хотя я вел себя безукоризненно, никак не реагируя на действия Лены. Отшвырнуть ее от себя у меня не хватило ни воли, ни желания. Потрясение любовью можно сравнить с шоком. Все же до этого мгновения я сомневался, колебался, даже уверял себя в том, что никакого чувства, похожего на любовь, не испытываю к этой славной девчушке. Она просто нравилась мне своим веселым нравом, отзывчивостью и... Она не остановилась на поцелуе, задрала подол своего платьица - без того коротенького, и, обхватив руками спинку стула, на котором я сидел, взгромоздилась на меня и стала елозить, конечно, не специально, чтобы меня возбудить, а ради забавы и розыгрыша. Я, будучи достаточно умудренным жизненным опытом мужчиной, бывал в разных переделках и всегда контролировал свои реакции, когда моим женщинам приходило в голову играть на моих чувствах или чувственности. И тем более удивился тому, что на этот раз - на почти безвинное поведение маленькой женщины - ощутил острое желание, боясь его обнаружить. Только того и не хватало, чтобы ребенок почувствовал свою силу надо мной в такой деликатной сфере. Я испытывал двойственные чувства. С одной стороны, удовольствие, от которого не хотелось немедленно избавляться, несмотря на двусмысленность ситуации (двусмысленной потому, что я достаточно хорошо знал Лену, чтобы заподозрить ее в какой-либо извращенности и намеренности проверять меня). С другой стороны, я не имел никакого права пренебрегать ее доверчивостью, и не должен был позволять ей подобного рода вольности, иначе они могли завести нас обоих - в свете нашей необычной любви - слишком далеко. Вот уж никак не думал, что могут возникнуть основания для предъявления мне обвинений в совращении маленькой девочки. Прежде всего, ее родителями, чьим полным доверием я до сих пор пользовался. Как это ни ужасно, я вдруг понял, что не просто влюбился в нее, а любил. А то, что до сих пор и даже сейчас - после Лениного страстного поцелуя, - могу ее не желать, хотя, к крайнему сожалению, желаю, нисколько не облегчает безнадежного положения.

Мне меньше всего улыбалась роль набоковского Гумбольдта, к которому я никогда не питал особых симпатий - хотя бы по той простой причине, что он не сумел совладать с собой. Такой характер противоречил принципам моего детского учения, помогающего мне жить. Я принял решение немедленно сократить визиты в дом своего друга и как можно реже видеться наедине с Леной. Иначе я погублю всех нас. А пока довольно распускаться, надо, приняв правила игры Лены, избавить ее от моих колен. Я встал, приподняв Лену вверх, и осторожно поставил перед собой...

Уже дома в результате анализа я частично успокоился. Пришел к мало утешительному выводу относительно своей частной жизни, сводившейся к случайным, ничем не обязывающим связям: я не только ни разу по-настоящему не был влюблен (так чтобы до потери сознания), но даже не испытывал ни к кому из своих - в прошлом - женщин сильного влечения. И потому, скорее всего, нуждаясь в свои двадцать девять лет в любви, влюбился в четырнадцатилетнего подростка. Это дико и совершенно не отвечает моей в целом достаточно бесстрастной натуре, воспитанной в атмосфере, требующей от меня, прежде всего, если не расчета, чуждого мне, то осознания каждого своего поступка и определенной холодности. Видимо, думал я, эта холодность, навязанная мне обстоятельствами жизни и самовоспитанием, в сочетании с веселым нравом, парадоксальным образом, вызванным теми же причинами, дала сбой. Я впервые задумался над жизнью матери, переосмыслил ее. Почему я исключал возможность с ее стороны любви к моему отцу и даже отчиму? Лишь потому, что она пила и чаще всего щедро делилась собой с разными мужчинами? Что из того? Она еще больше могла жаждать любви оттого, что ее никто никогда по-настоящему не любил. Жажда любви - пожалуй, одно из немногих подлинных человеческих качеств - независимо от пола, рода занятий, интеллекта, национальности людей. Неутоленная жажда любви - едва ли не главное несчастье большинства из нас. Я и раньше остро сознавал это, еще в детдоме. Тогда я больше всего нуждался в материнской любви. Повзрослев - в любви женщины. И разве я мог себе представить, что стану грезить о любви девочки, даже если она сама любит меня. Такое не может быть потому, что не может быть никогда!

Я и в самом деле добился того, что, нанося редкие визиты в Ленин дом, мало времени находился с ней наедине. Она неохотно приняла такой мой демарш, дулась на меня, чем возбудила во мне подозрения, действительно ли она так влюблена в меня. Если бы она на самом деле любила, показала б мне это куда более ощутимо. И что странно, такое ее почти индифферентное отношение усыпило мою бдительность и - главное - мою к ней любовь. Вот и говорите после всего этого о любви. Я был в ней столь же опытен, что Лена. Увы, я не знал любви, хотя желал. Вот и возомнил. Совершенно диким образом. Нашел в кого влюбляться. Полный кретин! Примерно так я подводил итоги этой любви...

И то, с какой легкостью я отрекся от такой любви, позволило мне через несколько месяцев после недавней смуты (а как иначе обозначить нашу любовь?) не только согласиться, но даже обрадоваться предложению родителей Лены поехать с ними вместе в прекрасный райский уголок, как назвал место под Выборгом, ее отец. Оно действительно оказалось раем на земле. Почти первобытная природа - и это в наше время! Тишина, озеро, лес, отсутствие людей, грибы, ягоды, рыбалка - о чем еще можно мечтать?! Как тут не разделить радость с друзьями! Если учесть к тому же, что заканчивался мой двухнедельный отпуск, который не отличался ничем примечательным.

Едва мы сели в машину моего друга, как Лена вспомнила о былом и положила мою руку себе на колени (мы сидели с ней на заднем сиденье). Чтобы не начинать все сначала и предотвратить дальнейшие шаги в том же направлении, я резко забрал свою руку назад и посмотрел на Лену так, что она смутилась и тихо извинилась за свой непроизвольный проступок. Затем быстро пришла в себя и, как ни в чем не бывало, заговорила со мной на темы, меньше всего имеющие отношение к нам обоим. Язычок у нее хорошо подвешен, нрав - веселый, так что соскучиться с ней мог только детоненавистник, хотя такое слово отсутствует в нашем словаре, или тупица, или скучнейший тип.

Прибыв на место, первым делом бросились в озеро. Родители Лены нас опередили. На Лене был роскошный купальник, обтягивающий ее во многом сформировавшуюся фигуру, в которой я не видел ни одного изъяна. Она явно испытывала щенячий восторг от всего - от себя, не в последнюю очередь. Лишь на меня смотрела снисходительно, давая понять, что я мало соответствую ее представлениям о мужской красоте. Я и в самом деле имел вполне заурядную внешность. Но никаких комплексов по этому поводу не испытывал, так что несколько высокомерный Ленин взгляд в мою сторону, скорее, позабавил, чем расстроил меня. Я ж, со своей стороны, воздал должное ее хорошей фигуре и купальнику, в котором она выглядит на все сто. Она обрадовалась такому банальному комплименту и уже менее взыскательно обмерила меня с ног до головы, сказав, что и я для своего возраста вполне ничего себе.

- Вот только, ты не обидишься? Или о таких вещах женщине не принято говорить мужчине? Но ведь мы друзья, не так ли? ( Я кивнул, мол, говори) Мы договорились говорить друг другу правду, и ничего, кроме правды... Тебе не кажется, что плавки тебе тесны? Или у некоторых мужчин, подобных тебе, такая мода, чтобы привлекать женщин? (Она вызывающе смотрела на мои плавки, ожидая, чем и как я отвечу.)

-Ты совсем глупенькая девочка...( Она обиделась, не дала мне договорить.)

- Может быть, я и дура, но... чем ходить в таких плавках, так лучше купаться совсем без них. Вот! (она надулась и покраснела, поняв, что сказала совсем уж не то).

- Проехали. Давай лучше пойдем в воду. Попробуем догнать их, вон, куда они заплыли.

- А ты плавать-то вообще умеешь? (Она все еще задиралась)

- Не хуже тебя (я ей в тон).

- Сейчас проверим.

И мы, наконец, вошли в воду. Она (настоящий ребенок) изо всех сил старалась плыть впереди меня. Я решил не устраивать состязание вперегонки и замедлил ход, позволяя ей не отставать.

- Мужчина называется! Не можешь перегнать женщину.

- У нас разные весовые категории.

- Вот именно. Тебе с твоим весом плыть легче.

- Напротив. И не забывай о моем преклонном возрасте.

- Я забыла. Тогда беру свои слова назад... Родители уже возвращаются. А мы только-только начали купаться.

- Ничего, мы еще свое возьмем. Нам некуда спешить.

- Ты плохо знаешь моего отца. Он любит порядок. У нас много дел. Нужно разобрать вещи, набрать хворост, разжечь костер, приготовить шашлык...

- Тогда нам придется следовать расписанию дня, поскольку нас взяли с собой.

- Это тебя... Извини, кажется, я веду себя, как несносная девчонка. Каждый раз пытаюсь больно тебя задеть. Ты не заслужил, я сама виновата в том, что ты с некоторых пор перестал обращать на меня внимание. Поделом мне, нечего объясняться в любви и лезть со своими поцелуями. (Мы плыли назад.) Я непростительно вела и даже сейчас веду себя с тобой, прости меня, пожалуйста... ( Мне показалось, еще немного, она расплачется. Словами тут ничем помочь уже было нельзя. Я близко подплыл к ней и по-дружески обнял ее под водой. Она мгновенно оценила мой жест и - как бы в отместку за то, что дала себе слабину, легко шлепнула меня чуть ниже спины, глядя мне глаза в глаза. Я ответил ей в том же роде.)

- Ты сам совсем еще ребенок, Витя. Наверное, за то я тебя и полюбила когда-то.

- Подросла и разлюбила. Я ж тебе говорил...

- Да, разлюбила! А ты что хотел услышать?

- Все мужчины хотят слышать одно. Что их любят.

- Женщины еще больше этого хотят. Но мужчинам не дано такое понять. Они черствы и глухи. Не зря говорят, что вам от нас только одно надо (мы уже выходили из воды).

- Глупости. (Я решил сойти со скользкой тропы, но лишь усложнил разговор.) Всем нам друг от друга, независимо от пола и возраста, прежде всего, нужно взаимопонимание и любовь.

- Не все, однако, это понимают. Ты сам...

- Есть некоторые ограничения, не позволяющие всем нам распускаться.

- Если любишь, никаких ограничений не должно быть.

- Ты упрощаешь. Со временем поймешь, насколько это не так.

- Просто ты никого не любишь. Я имею в виду женщин. Тебе не повезло. Слишком легко они тебе даются. И ты не желаешь усложнять себе жизнь.

- Мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз, хорошо? Не станем портить друг другу настроение в такой прекрасный день.

- Как скажешь. Тем более, что родители призывают нас к порядку. Они уже разворачивают палатку.

- Да, бездельничать они никому не позволят.

- Нам надо переодеться и приняться за работу. (Она взяла с земли второй купальник и теребила его в руках.) А ты во что переоденешься?

- Я не такой предусмотрительный, как ты. Другие плавки - в машине. Пойду за ними.

-Иди и не оборачивайся, я сменю купальник.

- Слушаюсь и повинуюсь, госпожа.

- А то еще ослепнешь!

- Раньше времени.

- Вообще ослепнешь. Что стоишь, иди. Нечего на меня глазеть!

-Я опять тебя чем-то обидел? Тогда прошу прощенья.

- Какой же ты толстокожий! Ладно, проехали. Катись отсюда. ( У нее глаза на мокром месте. Такая смена настроения - я понимал ее причины - вызвала мое беспокойство.)

- Мы еще поговорим. Я пошел. Скоро встретимся.

- Куда мы здесь друг от друга денемся...

Когда через много лет я вкратце напомнил Лене этот наш разговор, она ничего особого в памяти не удержала. Видимо, сработало вытеснение - своего рода самозащита, слишком болезненным выглядел для нее этот эпизод. Наверное, я вел себя тогда не лучшим образом, не позволяя ей надеяться на улучшение наших отношений....

Мы развернули палатки, предоставленные хозяином того места, где проходил наш отдых, перенесли в них свои вещи, проделали все необходимые приготовления для того, чтобы вкусно поесть, и разбежались по своим местам. Мне повезло больше всех - я получил в пользование отдельную палатку, в которой с комфортом разместился. И сразу же заснул, будучи не слишком сильно задет недавними переживаниями. Но избавиться от них целиком не удалось, чему свидетельство - сон, который я увидел ночью и запомнил фрагментарно.

Своего рода сад Эдема - сплошь и рядом яблони, чья листва едва видна, настолько на них много яблок. Мальчик и девочка - подростки лет пятнадцати, внешне похожие на Лену и меня в том же самом возрасте, не замечающие собственной наготы. Вместе играют, плещутся в озере - точь-в-точь таком же, как наше озеро, устраивают "кучу малу", носятся друг за другом, кувыркаются и ведут бесконечные разговоры на серьезные темы, которые я не запомнил. Но при этом ничто не мешает им развлекаться и получать удовольствие от жизни в раю, от своей молодости и ничем не омраченных планов на будущее. Питаются плодами сада, в том числе яблоками. Им позволена любая еда - за исключением яблок с одного дерева. Где-то на заднем плане, словно в картине, радуются жизни " каждой твари по паре". Одним словом, мирная и счастливая жизнь.

Однако такая жизнь вскоре наскучила девочке. Ей не хватает остроты ощущений. Единственное, что ей не позволено, манит ее. Она уговаривает мальчика сорвать хотя бы одно яблоко с той самой запретной яблони, но мальчик не желает нарушить закон и отказывается. Девочка ссорится с мальчиком, и - на зло - срывает запретный плод. Она уговаривает мальчика съесть сорванное яблоко, желая разделить вину поровну. Мальчик соглашается, и как только откусывает яблоко, смотрит на девочку совсем другими глазами, замечает ее наготу и ощущает неотчетливое желание, какого никогда не знал раньше. Девочка, в свою очередь, замечает перемену в мальчике и смутно догадывается, чем она вызвана. Она срывает еще одно яблоко, мгновенно съедает его, после чего соблазняет мальчика, и они предаются " первородному греху" ( именно такая интерпретация греха во сне). Их примеру следуют другие твари - они трясут яблоню до тех пор, пока на ней не остается ни одного плода, поедают их, а затем совокупляются. Познавшие таким образом жизнь как плотское наслаждение, все они изгоняются из рая. Местом их обитания становится Земля, где они сразу же сталкиваются со всеми тяготами жизни...

Где-то в пятом часу утра я проснулся в поту и безотчетном страхе. Спать больше не хотелось. Я решил, лучшее избавление от "изгнания из рая" - земной рай, в моем случае - озеро, в чьих водах я быстро избавлюсь от наваждения своего сна. Действительно, довольно холодная вода, стоило мне в нее погрузиться, дала искупление от греха - предупреждения во сне. Искупить и искупать (искупаться) - разные по значению слова оказались - в моем случае - близкими по смыслу, словно купанием я смывал свои грехи. Впрочем, вся эта трактовка пришла мне в голову значительно позднее: когда я понял, что не внял своему предупредительному сну, нарушив земной закон...

Когда я уже заплыл достаточно далеко и возвращался назад, в пронзительной тишине раннего утра услышал всплески воды и увидел плывущую ко мне Лену. Опасаясь того, что она заплывет слишком далеко и холодная вода вызовет у нее судорогу, ускорил движения. Я увидел, что Лена без купальника лишь тогда, когда она, отдыхая, перевернулась на спину - именно в это время я оказался вблизи ее. Что там говорить, я испытал некоторый шок, хотя не мог не оценить ее потрясающей красоты в лучах восходящего солнца. Трудно было оторвать взгляд от безупречной формы девичьих грудок - холмиков, увенчанных вишенками - сосками, загорелого живота и его низа, на которых сверкали капельки воды. Если она хотела поразить меня, ей это удалось сполна, хотя, казалось бы, прошлое знакомство с женщинами не давало особого повода для удивления. Все-таки кое-что я успел повидать на своем веку. Лена между тем не испытывала никакого смущения, настолько естественно выглядела ее нагота, как нагота девочки из моего сна до познания запретного плода. И хотя я для формы изрек моральное суждение, не мог порицать Лену, дарящую мне себя. Она получала удовольствие от всего сразу - и - не в последнюю очередь - от высшего удовлетворения, восторга, восхищения, которое прочла в моих глазах, сколько бы я ни старался это скрыть. Видимо, исходящие от нее токи любви к жизни, частицей которой был и я, достигли меня, и вместо осуждения ее поступка, я высказал совсем иное суждение, выражающее восхищение ее красотой. Но тут же вспомнил о ее родителях, и богатого воображения не потребовалось, чтобы представить, какими глазами они увидят свою нагую дочь рядом со мной. Поэтому я все же пробормотал нечто касательно ее родителей, которые могут проснуться. Она с ходу отвергла подобное предположение как невозможное, так как они спят, и никакой пушкой их не разбудишь еще несколько часов. К тому же все они, включая ее, в отличие от некоторых, как дети природы купаются здесь без всякой одежды. И если бы не я, то вчера сбросили с себя все до нитки. Я не слишком-то поверил ей, но, странным образом, успокоился и снова подтвердил свой восторг.

Привыкнув к тому, что я до сих пор сдерживал все ее порывы, Лена никак не ждала от меня подобной реакции. Она хотела что-то сказать, но захлебнулась, наглотавшись воды, и на моих глазах ...пошла на дно. Я решил, это ее очередной финт, но тут же испугался, что она может утонуть. И, нырнув, вовремя успел подхватить ее снизу, вытащив на поверхность воды. Я мог уже ее отпустить, но, во-первых, не желал вступать в противоречие с собственным желанием касаться ее нагого тела, а, во-вторых, боялся, что она еще не успела отдышаться, придти в себя и может снова пойти на дно. Впрочем, я в любом случае опоздал, так как она бросилась мне на шею, повисла на ней, обхватив меня обеими ногами, и так плотно прижалась к моему телу, что вызвала в одно и то же время желание и страх. Я никогда не забывал, но в этот момент особенно осознал то, что ей нет даже пятнадцати лет, а я скоро перевалю через тридцатилетний рубеж. Лена же тем временем покрывала поцелуями мое лицо, шею и грудь, цепко держась за меня скрещенными ногами и руками. Она уже давно поняла, что если я еще и не люблю, то желаю ее, а, значит, по ее наивным представлениям, отсюда и до любви недалеко. А, быть может, она просто отдавалась своему чувству, нисколько не задумываясь о разных смыслах. Будь она старше и не дочерью моего друга, я, не колеблясь ни минуты, овладел ею тут же, в воде, не сходя с места, настолько остро желал ее. Она почувствовала, я попался на крючок, еще минута, не смогу с него сорваться. И... завела разговор о мужском и женском равноправии. Я, занятый совсем другими мыслями, не понял, к чему она клонит, и догадался лишь тогда, когда она освободила одну руку и двинулась ею вниз по моей спине.

- Кроме этих, ты еще захватил другие плавки?

- Есть еще две штуки, а что?

- Тогда без них можно обойтись, тем более что они никому не нужны. (Она предприняла робкую попытку освободить меня от плавок).

- Ты с ума сошла. У меня пока крыша не поехала. (Я резко освободился от нее.)

- Тебе должно быть стыдно. Ты - настоящий мужской шовинист.

- Теперь я понял, какой смысл ты вкладываешь в равноправие полов. Слишком примитивный, так скажем.

- А ты - обыкновенный трус. Чего испугался? Можно подумать, сам не желаешь того же, что я. Я не слепая.

- Ты - глупая и взбалмошная девчонка.

- Сам ты с причудами. Я только то имела в виду, что тебе самому станет приятнее без одежды. А не то, что ты подумал.

- В какое положение меня ставишь, сама подумай?

- В хорошее положение. Я всего лишь хотела выпустить тебя из клетки - на волю. ( Я заметил, что она дрожит.)

- Ты, по-моему, замерзла. Вода холодная.

- Так согрей меня. Не бойся, я не стану покушаться на тебя, не очень-то хотелось видеть тебя голым. Удовольствие небольшое.

- Золотые слова... Плывем назад, для начала хватит. Весь день еще впереди. Накупаемся вволю.

- А как насчет согревания? ( Она снова ухватилась за мой торс, прижавшись ко мне.)

- Тебя отшлепать мало.

- Так за чем же дело встало? Отшлепай (она взяла мою руку и положила ее на свою попку). Шлепай, шлепай!

- Как-нибудь в следующий раз. Поплыли к берегу. Ты впереди, а то еще утонешь, а я не замечу.

- Я не думала, что ты такой трусишка. Ладно, пусть будет по-твоему...

Когда мы вышли на берег, Лена пропустила меня вперед и шла за мной следом. Я, не оборачиваясь, спросил, что она надумала. Она стала напрашиваться ко мне в гости. Я сказал, чтобы немедленно шла к себе.

- Ты совсем не хочешь побыть со мной?

- У меня нет никаких прав на тебя. Вот если б мы были примерно одного возраста...

- Забудь о разнице лет между нами. Пожалуйста, позволь мне хотя бы пол часика провести с тобой, согреться. Видишь, я совсем окоченела. У тебя есть полотенце?

- Есть.

Мы вошли в мою палатку. Я протянул ей полотенце. Она прижалась ко мне.

- Вытри меня, пожалуйста. Не бойся...

- Я не боюсь. ( Меня стала пробирать дрожь.)

- Вот так. И тут - тут... Мне приятно, а тебе?

- И мне...

- Сними плавки - они совсем мокрые.

- Такая темень, не могу найти другие плавки, куда-то подевались. (Я нес такую ахинею, что самому было смешно. Держусь за плавки, как последнее прибежище... негодяя, подумал я. Не то, конечно, но очень близко к тому. Можно подумать, мне четырнадцать лет, а ей тридцать. Она ничего не боится - она любит меня. А я?...)

- Не знаю, как тебе, мне твои плавки без надобности. (Она сделала очередную попытку снять их с меня, но я воспротивился этому.)

- Дурачок, ты у меня совсем дурачок. (Стала вытирать мое тело до пояса, я чувствовал, как тепло растекается по всему организму.) - Тебе хорошо?

- Да. Очень. Спасибо.

- Тогда пойдем дальше. Ты весь дрожишь.

- Не надо... Я сам.

- Как хочешь (обиженным тоном), бери свои вторые плавки, раз не можешь без них обойтись. (Она откуда-то извлекла их и протянула мне.) Мы теряем время. Переоденься, я тебя жду... Как ребенок. Стесняешься? Я отвернусь - не гляжу на тебя.

Я снял мокрые плавки и потянулся за сухими, которые она положила рядом с собой, но тут же схватила их. Она повернулась и глядела на меня, ничуть не смущаясь... Я никогда не стеснялся своего вида перед женщинами, но перед ребенком чувствовал себя неуютно. Чтобы еще больше не выдавать желание, быстро лег на живот под одеяло. Лена тут же поместилась рядом и стала гладить и целовать мое тело. Больше я выдержать не мог и набросился на нее. Она испугалась.

- Мы только полежим, поласкаемся, хорошо.

- Хорошо...

Мы отдали все свои силы, целуясь, обнимаясь, ласкаясь... Через какое-то время она отпрянула от меня, застонав от сладкой боли. А потом снова захотела, чтобы я ласкал ее... Мы предаваясь любви, лишь не идя до конца...

- Хочешь, я сделаю с тобой то же, что ты со мной? Мужчины это любят.

- Все-то ты знаешь. Любопытно, откуда?

- От верблюда. Видела в кино...

- Насмотрелась разной ерунды, испорченная девчонка...

(Она положила голову на мое бедро.)

- По нему можно измерять пульс...

(Я перевернулся на живот. Она два раза шлепнула меня по заду. Я отстранился.

- Интересно, ты меня шлепал, а мне нельзя?

(Я боялся разрядиться раньше времени.)

- Ответь мне!

- Я просто боюсь... Как бы тебе это сказать...

- Не мучайся. Разве ты не заметил, что я - еще раньше тебя?

- Ты довольна?

- Очень! Мне никогда не было так замечательно! Ты мой самый любимый человек на свете. А сам хотя бы немножко любишь меня?

- Я тебя люблю, иначе б никогда не позволил себе такое.

-Но с другими женщинами позволял больше.

- С другими все обстояло иначе. Много хуже. Я их не любил...

Она перевернула меня на спину...

- Тебе не противно?

- Нет. Напротив. Он - мой приятель. Мы с ним заодно. Он никогда не лжет...

( В самый последний момент я успел вырваться.)

- Напрасно... Ты очень устал?

- Есть немного...

- Ты, наверное, хотел большего? Прости, я пока не готова.

- Я сам не готов. Мне и без того хорошо. Я тебе очень благодарен.

- А я тебе. Ты даже не представляешь, как много дал мне сегодня. Я навсегда запомню этот день. Лишь бы он имел продолжение. Мы ведь будем вместе, правда?

- Разумеется. Мне никто, кроме тебя не нужен.

- Я снова приду к тебе ночью, хорошо?

- Мы очень рискуем, милая. Нам следует проявлять большую осторожность.

- Я понимаю. Они не узнают, не бойся... Хватит на сегодня? Или ты еще хочешь?

- Если только сама желаешь моих ласок, тогда...

- Наверное, нельзя так тебя изматывать, раз мы не можем по-настоящему...

- И твои родители могут проснуться, а тебя нет.

- Нет. И вдруг нате вам. Я появляюсь у них на глазах голой. Испугался?... Я купалась - только и всего...

- Ты совсем еще дитя.

- Маленький ребеночек, сейчас убедишься...

- Что ты собираешься делать?

- Не мешай мне, убери руки.

-Сразу видно, не наигралась в свои куколки.

- Такой куколки у меня еще не было.

-Сразу видно. Откуда у тебя такая фантазия?

- Маркеса читал? Он подсказал... Не помнишь? " Сто лет одиночества".

- Вот что значит раннее чтение - оно приносит детям только вред.

- Детям - возможно. А взрослым дядькам - только пользу. Доказательство, что называется, налицо. Кое-кто, такой жалкий и вялый, восстал духом и готов к бою.

- Ты с ума сошла. Больно!

- Немножко перегнула... Сейчас ослаблю узелок...

- Порочная девчонка!

- Жуть какая! И все из-за тебя.

- А я-то здесь причем? Я - ни с какой стороны.

- Надо было давно пойти мне навстречу.

- Мне и сейчас могут припаять срок.

- И правильно сделают. Когда выйдешь, я как раз подрасту, тогда ты от меня никуда не денешься. Так и быть, я буду носить тебе передачи. А за взятку мне разрешат с тобой полежать...

- Глупенькая, тебя родители запрут на замок.

-Им со мной не справиться... Мне самой с собой не совладать... И тебе - с собой, да? Ты же хочешь меня, я вижу!

- После всех твоих манипуляций... Мы не вправе...

- Это такая ерунда, любимый. Что нам мешает? Дурацкая мораль, закон?

- Я и так перешел все допустимые границы.

- Уже не перешел. Зря я старалась. Наш приятель - с тобой заодно, тебе удалось его приструнить. Ладно, чему не бывать, тому не бывать...

- Не горюй. Все еще у нас впереди.

- Ты уверен?

- Надеюсь. Если ты, став старше, не влюбишься в какого-нибудь парня и не выкинешь меня из головы.

- Я не выкину. Я не для того полюбила тебя сто лет тому назад, чтобы через тысячу забыть.

- Жизнь покажет.

- Главное, чтобы ты меня любил.

- Я бесконечно тебя люблю. Даже сердце останавливается...

- Может быть, перед расставанием искупаемся?

- Самое время...

- Тогда пошли.

- Нет. Иди одна. Нам только того не хватало, чтобы нас обоих, в чем мать родила, засекли.

- Теперь мне уже ничего и никого не страшно. Родителей - меньше всего. Придется им смириться, если только ты не передумаешь...

- Как же я передумаю, когда без памяти тебя люблю.

- Теперь я спокойна. Могу оставить тебя. Я сегодня же снова приду к тебе. И мы будем любить друга по-настоящему. Так и запомни!.. Я пошла в воду...

- А я - потом, когда ты вернешься к себе. Береженого Бог бережет...

Мы обнялись в последний раз. Так я подумал, не вкладывая в эти короткие слова зловещий смысл... И не ошибся. Во всяком случае, по моей вине мы стали близки всего лишь однажды, через целых четыре года.

До меня дошло, наконец, что так дальше продолжаться не может. Я понял, что не в состоянии взвалить столь большую ответственность за нас обоих на свои плечи. В первую очередь, за Лену. Но как после всего того, что у нас произошло, объяснить ей все, я не знал...

К счастью для меня, днем зарядил дождь, погода испортилась, Виктор вспомнил о делах, посоветовался со мной, и мы решили вернуться в город. Лена расстроилась больше всех. А я радовался тому, что получил время для обдумывания, что делать дальше с нашей любовью...

После долгих и мучительных размышлений я счел такую любовь невозможной. Я даже не дал себе труда объясниться с Леной, так как испытывал непомерную вину перед ней. Все мои обещания полетели в тартарары. Я презирал себя за все сразу - и за свою любовь к маленькой девочке, и за то, что позволил себе заниматься с ней любовью, хотя мы не дошли до конца, и за то, что не смею глядеть ей в глаза после того, как стал избегать ее общества...

Исчезнув из Лениной жизни, очень скоро я понял, что лишился важнейшего куска собственной жизни. Я находился в состоянии прострации, словно после тяжелой нервной болезни. Никто не мог заменить мне Лену, сколько я ни убеждал себя в том, что впадаю в маразм, постоянно прокручивая в своей больной голове одни и те же навязчивые мысли и видения, напрямую связанные с любовью к ребенку. Но я принял решение если не забыть ее, что оказалось невозможным, то запретить себе эту любовь, которую окрестил запретной любовью, будто бы тем самым облегчал нахождение пути из безвыходного положения, в котором оказался по собственной вине...

Дома между матерью и отчимом постоянно вспыхивали ссоры, они втягивали в них меня, пытаясь перетянуть на свою сторону. Мать с годами перестала следить за собой, раздражалась по любому поводу, придиралась к отчиму по пустякам, ее, видимо, связывала с ним только постель. А он уже пресытился ею, ему хотелось чего-нибудь новенького, он изменял матери, благо встречались молодые одинокие женщины, которым выбирать мужчин не приходилось. Отчим внешне выглядел вполне прилично и, очевидно, как любовник их устраивал. Но уже через несколько дней он неизменно возвращался к матери понурый и виноватый. Она устраивала ему очередной скандал, заканчивающийся примирением ночью.

Меня мать задевала нечасто, так как видела во мне своего союзника (я не вмешивался в их отношения). А когда она все же надоедала мне своими придирками по мелочам, я тихо и мирно покидал ее дом. Всегда находилось место куда уйти. Мать настолько привыкла к моей "придури", что смотрела на нее снисходительно. Она искренне считала, ее взрослому сыну нужен повод, чтобы уйти к очередной бабе ("все мужики одним дерьмом мазаны", переиначила она известное выражение), а когда эта баба засядет в его печенках, вернется домой, как миленький. Так она рассматривала возвращение блудного сына. Я оставлял мать при ее мнении. Деньги на жизнь я оставлял матери неизменно, независимо от того, где пропадал, оставляя себе минимум и никак не комментируя свои приходы и возвращения. Конечно, я не мог позволить себе жить за чужой счет и подрабатывал, как придется, чтобы иметь дополнительный заработок. Так что, уходя из дома, я не находился на содержании своих немногочисленных женщин или двоих приятелей - таких же холостяков, как я, мало приспособленных к жизни, но неунывающих и стойких характером. Они тепло принимали меня у себя, радовались нашему взаимному общению, но, к сожалению, любили выпить и отличались крайней неразборчивостью в отношениях с женщинами, которые пользовались их слабостями, потакая им и тем самым на какое-то время закрепляя их за собой Я, в отличие от них, в этом отношении был достаточно требователен к себе, чужд беспорядочному образу жизни и не любил спиртное, чем огорчал приятелей, но они смирились с моими " недостатками" - и на Солнце есть пятна, мир не без урода и.т.д. Нас объединяла взаимная терпимость и давнее уважение. Мы вышли почти из одной и той же среды, и с детства хранили верность друг другу при всей разнице между нами...

Чтобы избавиться от наваждения любви к Лене, я попытался переключить свое внимание на какую-нибудь женщину, способную хотя бы частично и на время вытеснить из меня мою девочку. Но из этого самообмана ничего не выходило, мой организм не поддавался таким уловкам разума. Я стал искать убежища у приятелей, но они, как сговорились, в это время крутили романы, я был лишним на их празднике жизни. И даже будучи в отдельные вечера свободными от любовных утех, приятели не знали, как себя вести с тем угрюмым типом, в которого я превратился. Не зная причин моего состояния и тактично не желая выпытывать, что со мной происходит, они терялись, чувствовали себя не в своей привычной тарелке, а хлебать суп из новой - неизведанной они не привыкли. Да и я очень скоро понял, что не только я - такой не нужен приятелям, но и они - неизменные - мне. Поэтому не стал надоедать им своими визитами и звонками, что было встречено с пониманием. (Позднее они признались: чувствуя неловкость оттого, что не знают, чем мне помочь, пришли к банальному выводу - время лечит и не такие болезни, как любовь, - оба поняли, какая у меня напасть.) И хотя все свободное время я старался пропадать где угодно, лишь бы не дома, возвращаться туда и постоянно выслушивать "родительские" разборки мне смертельно надоело - хотелось перевести дух. И так же как в поле вызревают злаки, так же и я созревал для того, чтобы изменить свое существование, которое в нынешнем виде не только подавляло меня, но и противоречило системе ценностей, вошедшей, выспренно говоря, в мою кровь и плоть...

Так я мыкался больше месяца, находясь в непривычном для себя подвешенном состоянии и тоске по едва изведанной впервые любви, которую я запретил не только себе. Мало того, что я мучился сам, я испытывал угрызения совести за предательство. Лена наверняка не понимала, почему я так внезапно ее бросил, а если догадывалась о причинах, то объясняла его моей трусостью. Что может быть хуже для мужчины, чем предательство и трусость?!...

С будущей женой меня свел чистый случай - наше первое знакомство произошло в театре. Она пришла в последний момент, когда я разместился в своем кресле. По ошибке она решила, что я сел на ее место и показала свой билет. Я, не глядя в него и ничего не говоря, пересел в свободное кресло - в том же ряду. В антракте она обнаружила ошибку, извинилась передо мной, у нас завязался разговор. Я сказал, что рассматриваю любую случайность как закономерность, а данный случай как доброе предзнаменование, которое не хотел бы упускать. После спектакля я проводил ее домой и договорился о новой встрече, желая закрепить знакомство.

Впрочем, я не слишком-то рассчитывал на быстрый успех с новой знакомой, я даже толком не знал, с кем она живет или живет одна (спрашивать не хотел, это могло выглядеть навязыванием себя). Меня просто потянуло к ней, я сильно нуждался в ком-то, кто позволил бы мне отвлечь свои мысли от Лены, которая не выходила у меня и из головы, и из сердца. Я презирал себя, обзывал последними словами, терзался, и во сне, и наяву видел себя с моей девочкой, которую я предал, исходя из требований дурацкой морали и предубеждения. Чтобы окончательно не помешаться рассудком, я не мог больше оставаться сам с собой. И вдруг сама судьба дарит мне счастливый билет - возможное обладание понравившейся мне женщиной, такой милой, спокойной, умной, интересным собеседником. И, кажется, я нравлюсь ей то же, иначе б она послала меня к чертовой матери, хотя воспитание могло не позволить. Воспитание воспитанием, но сослаться на любую ерунду и отказаться от нового свидания проще простого...

Мы встретились и не раз. Я не форсировал события, вел себя с ней, чуть ли не по-дружески, завоевал ее доверие. В конце концов, как это бывает в 999 из 1000 случаев, когда после очередной нашей встречи я проводил ее домой, она пригласила меня на чашечку чая...

От предыдущих моих женщин она отличалась большим умом, знанием жизни, целеустремленностью и завидной женственностью, которая, в первую очередь, и захватила мое воображение, отвлекая от Лены. Мне понравилась в ней какая-то особая - доверчивая откровенность, мне было легко говорить с ней на самые трудные темы, так как она поведала мне о себе достаточно много, чтобы я узнал ее лучше. Я же больше слушал, чем говорил, а умение слушать ценится женщинами очень высоко. Я не спешил раскрывать свои " тайны" хотя бы потому, что в своей жизни сталкивался с непониманием - и что еще хуже - с нежеланием людей вникать в чужие проблемы. Моя будущая жена с необыкновенной легкостью - так, словно мы с ней давние подружки, - рассказала о том, что в данное время у нее никого нет, последнего любовника она выгнала взашей, так как он оказался редкой скотиной, и вообще она не может похвастаться особым везением на людей - мужчин особенно. "Все мы, видимо, эгоисты, более того - эгоцентристы". Я не стал спорить, ожидая продолжения. Не дождался, и в подтверждение доказательства правдивости ее слов начал ее целовать. Она не сопротивлялась...

Она не разочаровала меня, ни с одной женщиной до нее я не испытывал такого полного наслаждения, о чем немедленно сообщил ей, поняв приятность для нее такой фигуры речи. Она, в свою очередь, осталась довольна мною, о чем свидетельствовали ее междометия, действия и движения. Одним словом, мы пришлись друг другу ко двору - и, к счастью, не только в постели, где она поразила меня приятной изобретательностью и нестандартным поведением... Той же ночью я получил дополнительную информацию о своей новой любовнице. До меня она знала нескольких мужчин, но либо она не подходила им, либо они - ей. Замуж она хотела выйти только по любви, не зарываясь в требованиях к своему будущему избраннику. Ей не нужен богатый, красивый, необычно одаренный талантом в какой-либо деятельности и сексе муж. Человеку, которого она полюбит, простительны недостатки. Из чего, находясь в состоянии эйфории и на вершине блаженства от только что испытанного удовольствия, я сделал вывод, что, скорее всего, гожусь ей в мужья. Во всяком случае, могу рассчитывать на такую "синекуру", где в качестве высокой платы за скромный труд получу должность ее супруга, если все же приложу для этого некоторые старания. Через некоторое время я снова их приложил, мои акции на ее рынке услуг стали котироваться еще выше. Одним словом, в качестве мужа я ей подошел. Но чтобы сохранить лицо свободного человека и укрепить свои позиции, обезопасив себя в будущем мерами предосторожности, суть которых сводилась к обновлению полученной от нее ночью базы данных (нельзя же верить всему, что говорят влюбленные, паря в облаках любви), я сделал вид, что ее откровения относятся к абстрактному мужчине, а не персонально - ко мне. Утренним часам так же не следует особенно доверять, если можете с особым старанием, прилежанием использовать прилив новых сил. Базу данных лучше всего обновлять в дневное время, когда, как правило, отсутствуют посторонние влияния и никакие спамы не занесут вирусы в ваши отношения с партнершей.

Моя любовница правильно истолковала мою несколько пассивную реакцию на ее достаточно прозрачные намеки и дала мне достаточно много времени для проведения дальнейшей рекогносцировки... Прежде чем жениться на ком-либо, я должен был окончательно убедиться в необходимости перемены своей участи - изменения статуса, перехода из одного качества - свободного человека в другое - обремененного определенными обязательствами. Что касается супружеских, обусловленных одной постелью, я хоть в тот же день мог пойти под венец, так как не видел для себя в этом отношении лучшего объекта любви. Но, увы, супружеским долгом семейная жизнь не ограничивается. И тут следует проявлять осторожность. Поспешишь - людей насмешишь? Я и не спешил. Чем поспешствовал углублению чувств ко мне моей будущей жены. Она медленно, но целенаправленно вела меня к алтарю. Я, как бык перед бойней, не упирался, в то же самое время не делал никаких предложений. И лишь примерно через год, не утратив своего чувственного начала в наших отношениях, согласующегося с ее чувством, нашедшим подтверждение в самых мелких деталях, я попросил ее руки. Она дала согласие. Я понимал, лучшей жены не найду, как никогда ранее ощущая себя с ней в своей тарелке, точнее - в одной тарелке. Нам было хорошо и комфортно и днем, и ночью, мы ладили друг с другом, нашли и не потеряли за год общий язык, не прилагая для этого больших стараний. Она проявила себя с самого начала нашего знакомства хорошей хозяйкой и обещала, не давая никаких обещаний, стать хорошей женой и матерью моего ребенка. И главное - она вызволила меня из тупика, в котором я находился из-за любви к девочке, чуть ли не вдвое младше меня. Женитьба решала основную мою проблему. Мне по-прежнему не хватало щенячьей, ребячьей любви Лены, ее наивных, неумелых движений, ее стонов и содроганий, полной искренности в самом сокровенном. Но я сделал все возможное и невозможное, чтобы выкорчевать из себя любовь к Лене. Я устранял, как наивно полагал, потребность в Лене вообще и в частности - сексуальную фиксацию на ней, делающую невозможной иную форму жизни. Чувственные отношения с будущей женой ввели меня в заблуждение, но подмена ею Лены, в конечном счете, не получилась. Я не предполагал тогда, что, женясь не на Лене, а на любой другой женщине, открываю в дальнейшем путь для образования невротического симптома, ведущего к разрыву с женой...

Моя жизнь вне родного дома существенно отличалась от домашней. Иногда мне казалось, еще немного, дома меня погребут пучины скандалов, ругани, драк, семейных сцен. Находиться в такой безобразной атмосфере с каждым днем становилось все тошней и тошней. Я уже давно готов был бежать из этого дома - не на несколько дней, а навсегда.

Все благоприятствовало моей женитьбе, хотя внутренней потребности в ней я не испытывал. Напротив, всем своим существом стремился к Лене. И очень часто, находясь в объятиях будущей жены, знающей толк в любви и обнаруживающей в ней новые краски, я невольно сравнивал их с любовью неопытной девочки, действующей по одному наитию, чисто подсознательно. Физическое наслаждение, доставляемое последней любовницей, не шло ни в какое сравнение - было выше, но кратковременно, тогда как, достигнутое ласками Лены, оставалось в моей памяти и до сих пор сохранилось в ней как неповторимое... Я знал других женщин, которые, так или иначе, доставляли мне немалое удовольствие в постели. А Лена дала мне ни с чем несравнимое чувство радости, которое рождает одна любовь. И это чувство было тем более глубоким и памятным, что исходило не от зрелой женщины, даже не от девушки, впервые дарившей себя мужчине, а от совсем юной девочки. Ее страсть была наполнена особой искренностью и подлинностью, девственной чистотой...

Моя будущая жена не прятала меня от своих знакомых, тактично не навязывая их. И пожелала быть представленной моим друзьям и приятелям. С приятелями они взаимно обошлись с прохладцей, а с друзьями - родителями Лены - душа в душу. Виктор с женой радовались за меня и не скрывали это. Лена, присутствующая при этом знакомстве, вела себя сдержанно и не проявляла своих чувств, глядя на мою любовницу сверху вниз, благо ее рост позволял подобное буквально. Но когда я на миг оказался с ней наедине, она с ненавистью процедила сквозь зубы: " Предатель!" Я почувствовал себя последним подонком (прошло около года после той памятной поездки, мы виделись с Леной крайне редко, она уже поняла, что я даже не ушел, а трусливо сбежал из ее жизни, едва в ней появился).

Мою свадьбу, к неудовольствию родителей, Лена проигнорировала. Они так и не поняли истинную причину ее охлаждения ко мне, оправдывая его быстрым взрослением дочери и моим редким появлением в их доме. Она, по словам друга, просто отвыкла от общения со мной, а если даже ревновала к жене, то - подобно всем женщинам, независимо от их возраста, внимание с которых мужчины переключают на других женщин. Родители прощали дочери куда более серьезные проступки. Что еще ждать от нынешней молодежи, особенно от подростков переходного возраста? Моя жена понимающе кивала и поддакивала, разделяя подобное мнение. Ей чужой ребенок неинтересен, тем более что свой у нас пока не получался (приняв принципиальное решение вступить в брак, мы не предпринимали никаких мер защитного характера против деторождения). Моя жена хотела родить. И потому что просто хотела иметь ребенка. И потому что, будучи моложе меня всего на три года, понимала, пора рожать - чем скорее, тем лучше. И потому что любила меня. Какая женщина не желает ребенка от любимого мужчины?! Я ж не слишком жаждал обзаводиться детьми, понимая отцовскую ответственность (моя работа не способствовала взваливанию на свои плечи вытекающих из нового семейного статуса тягот). Но, исходя из интересов жены, тактично не затрагивающей болезненную тему, я проверился на предмет способности иметь детей, получил утвердительный ответ и успокоился. Коль скоро проблема не во мне, а, скорее всего, в жене, она, в первую очередь, и должна ее решать. В конце концов, если лечение, к которому ей придется прибегнуть, не поможет, мы можем взять в будущем на воспитание чужого ребенка, и он станет нашим. Я считал такой шаг уместным и полезным, вспоминая про свое детство. Когда супруги берут в семью неродного ребенка, все стороны только приобретают, хотя, к крайнему сожалению, нередки исключения. Поскольку жена не говорила о ребенке, сам я эту тему не будировал. Наша совместная жизнь и без того протекала достаточно счастливо. Мы здоровы, сыты, одеты, жили в собственной квартире и насыщенной культурной жизнью (оба любили театр, музыку, живопись, старались не пропускать интересные спектакли, концерты, выставки), у нас были друзья, знакомые - не замыкались только на себе. Нас не слишком смущала невозможность из-за недостатка средств совершать вояжи заграницу. Сам Пушкин не ездил за пределы империи... Я был вполне удовлетворен семейной жизнью. Жена любила меня, радовала вниманием, заботой, невзыскательностью, спокойным нравом, способностью принимать жизнь такой, какая она есть (даже отсутствие ребенка, о котором она мечтала, не стало особенной трагедией). Мы не пресытились друг другом, хотя с годами многое из того, что было раньше в новинку, стало привычным. В первую очередь, это касалось секса. Но мы все еще доставляли друг другу удовлетворение в постели, хотя говорить о переходе количества в качество не приходилось - и то, и другое, увы, шло на убыль. Видимо, такова супружеская жизнь - даже тех, кто живет во взаимной любви. А я, если по-своему и любил жену, то совсем не так, как Лену, - она часто снилась мне, и я просыпался в поту, настолько физически явственно ощущал ее присутствие - совсем не обязательно в интимной близости. Иногда вторая реальность - сны - живее реальности первой, настоящей. Выражение "спишь и видишь" имеет более глубокий смысл, чем он представляется на первый взгляд. Я по-прежнему не переставал думать о своей девочке, которая с каждым днем хорошела все больше и больше, отдаляясь от меня все дальше и дальше.

Будучи женаты, мы изредка приходили к друзьям, а иногда - они к нам. Наши жены, как ни странно, при всей разности их интересов, вкусов, привычек, характеров и темпераментов, сразу привязались друг к другу. Редкость наших встреч с друзьями объяснялось тем, что я каждый раз находил предлог, чтобы от них уклоняться. Мне было физически (не только душевно) больно приходить туда, где я встретил свою первую и последнюю любовь, к тому же не успев насладиться ею. Кроме того, я не хотел бередить старые раны - Ленины и свои. Впрочем, Лена всегда знала о наших визитах и, как правило, уходила из дома, не считая нужным оправдываться перед кем бы то ни было. Мою жену не удивляло ее отсутствие, так как она имела весьма отдаленное представление об отношениях между нами - мной и Леной, и то, со слов родителей, выставляющих меня знатоком детских душ и блестящим воспитателем юной девицы. Так что выходило, моей жене сильно повезло с мужем, учитывая возможное пополнение нашего семейства в будущем ...

Иногда я все же видел Лену. Она прибегала домой и убегала из него, а иногда даже садилась с нами за стол, при этом держала себя в руках. Так и в последний наш визит Лена никуда не ушла, и сначала не подавала вида, что мое присутствие рядом с ней вызывает у нее какие-либо эмоции. Скорее всего, думал я, она уже давно забыла меня и не потому только, что поставила на мне крест из-за моей женитьбы, а элементарно просто разлюбила - мало ли что она испытывала ко мне ребенком.

Она сидела напротив меня умопомрачительно прекрасная, недосягаемая, недостижимая. Трудно поверить, что каких-то четыре года тому назад нас обоих переполняла страстная любовь и я мог обладать ею. Я боялся глядеть на нее, чтобы не выдать свои чувства.

"Уже после того, как мы оба отдали Богу души, Лена, вспомнив Маркеса " Сто лет одиночества", сняла с головы ленточку, державшую волосы, и сделала так, что я сразу восстановился. Дурак, еще сопротивлялся вначале, что это ей такое вздумалось, не наигралась в куклы, с этим не шутят. Однако еще больше захотел ее, и на этот раз она уже не останавливала меня, но я испугался - дал задний ход"... Мои беспорядочные мысли прервала моя жена, задав вопрос, который я не расслышал.

- Что с тобой, дорогой? Ушел в себя, а мы, между тем, говорим о тебе.

-Обо мне?...

-Я рассказывала о новых твоих рассказах, напечатанных тобой на компьютере.

-И что?

- Лена говорит...

- Я сказала (Лена - с вызовом), что в детстве ты был (с упором на последнем слове) моим наставником и другом, даже специально писал для меня рассказы и читал их мне.

- Было дело. Давно и неправда.

- Давно. Но, правда!

- Ты даже редактировала мои тексты и вносила в них изменения.

- Становилась соавтором твоих произведений (с иронией на последнем слове). Ты по-прежнему мучаешься с детскими рассказами?

- Нет, он в последнее время работает над взрослой прозой (жена).

-Жаль. Я бы с удовольствием почитала его новую детскую прозу, если доросла до нее.

-Дерзкая девчонка. Всегда была такой. Простим ее (отец).

- Баловали ее, вот она и распустилась...(мать).

- Если и распустилась, то в очень красивый цветок...(моя жена).

- Благодарю за комплимент. Вы очень любезны. Виктору повезло, что у него такая обходительная жена. И что не менее важно - обаятельная и привлекательная. До вас он приводил к нам одних уродин.

-Что ты придумываешь, Лена?! Никого Витя сюда не приводил. Фантазерка! (отец).

- Ах, да! Простите великодушно, я перепутала его с другим мужчиной, но очень похожим на нашего общего друга. Очень, очень похож!

- Лена, уймись! Твои шутки и не остроумны, и не уместны. Тебе изменяет вкус (мать).

-Еще раз простите, я мало соответствую вашему изысканному обществу.

- Иногда на нашу дочку находит, ее трудно остановить...( мать).

-Ничего, я сама в ее возрасте...(моя жена).

- Видите, не одна я такая! Спасибо, вы понимаете молодежь... Да, Виктор, как ты относишься к тому, чтобы дать мне прочесть свой последний... шедевр?

- Сначала надо до него дорасти, повременим пока.

-Жаль. Каждый раз приходится ждать. Вам так не приходилось? (к моей жене).

-Леночка, ты даже себе не представляешь все преимущества своего замечательного возраста. Я бы охотно вернулась назад...

- Чтобы подождать Виктора? А вдруг не дождались бы его? Все равно бы хотели вернуть мое преимущество?

- Лена, прекрати дерзить! Что это нашло на тебя сегодня? (отец).

-Если чем-то обидела наших гостей, прошу у всех прощения. Сама не знаю, отчего с моего языка срываются не совсем подходящие к случаю слова. Раньше он вел себя учтивей. Виктор, подтверди!

- Его всегда отличала смелость.

- Это такой эзопов язык?

-Отчего ж. Смелость суждений - присущая тебе черта. Это не порок.

- Любопытно. А тебе лично когда-нибудь с моими пороками приходилось встречаться? Говори откровенно, здесь все свои. Я не обижусь, критику приму к сведению, исправлюсь, мой бывший наставник. (Я почувствовал, в любой момент она может сорваться еще больше, и тогда нам с ней мало не покажется.)

-Тебя уже поздно наставлять. Ты сама кого угодно можешь наставить. ( Я с ужасом подумал, что говорю прямо противоположное тому, что должен сказать.)

-Пожалуй, наш разговор никому из присутствующих не интересен (взгляд в сторону моей жены). Продолжим нашу содержательную беседу, если не возражаешь, тете - а - тете? (подмигивая мне) Вы ему позволите? (к жене).

(Я, вместо того, чтобы смутиться, ощутил в себе робкую надежду, что не все еще, быть может, в моей жизни потеряно.)

- Пожалуй, я встречусь с тобой и продолжу прерванный три, даже четыре года назад воспитательный процесс, если уже не поздно (дурачась).

- Тебе никогда не поздно, мой учитель. Но есть одно маленькое условие...(Жена переводила глаза то на Лену, то на меня, ощутив нечто похожее на беспокойство, хотя никогда раньше не отличалась ревностью, да и заподозрить меня в чем-то серьезном по отношению к столь молоденькой девушке - немыслимо.) Ты дашь мне прочитать свои рассказы, а, если не жалко бумаги и картриджа, сделай для меня экземпляр и подари к дню рождения. Помнишь, когда я родилась и сколько мне исполнится лет?

- Как не помнить?! Такая незабываемая дата. смеясь).

-Заранее приглашаю вас (реверанс в сторону меня и жены) на свой юбилей. Родители, вы не возражаете

- Наконец отметишь свое рождение не только с молодежью (мать).

(В последние годы Лена отказывалась отмечать свой праздник с взрослыми людьми, возможно, из-за нежелания встречаться со мной. Наши подарки мы передавали через родителей, а поздравляли по телефону.)

-Мне не терпится поскорее получить эти рассказы.

- Чтобы не оставить от них камня на камне.

- Угадал. Ты же достаточно хорошо знаешь меня (с упором). Или уже забыл - за давностью лет?

(В глазах жены вспыхнуло беспокойство, на сей раз уже более явное.)

-Такое не забывается... Автор всегда желает..., чтобы его вещи только хвалили, особенно дети. (Меня несло дальше, я уже не мог остановиться,)

-Повзрослев, я еще лучше поняла, что никто из взрослых не может превзойти нас, детей, в подлинности своих...оценок, нам неведомы притворство и ложь, потому мы менее искусны в проявлении некоторых ...вещей.

- Именно поэтому я придавал значение твоим замечаниям. И до сих пор не утратил интерес к твоим суждениям, мой давний критик.

- Принято. В следующий ваш визит не забудь принести свои рассказы - хотя бы на диске.

-Что вы думаете? Лена не пощадит Виктора - уж такая она у нас. Режет правду-матку. Витя привык, говорил когда-то, что ее критика закаляет характер, хотя ему грех жаловаться на него, не правда ли? (жена Виктора моей жене).

-Характер у моего мужа лишь на первый взгляд твердый. Ему не помешает большая стойкость.

-Физическая или нравственная? (Лена).

-Может быть, довольно обсуждать меня. Я того не заслуживаю. Поговорим лучше о чем-нибудь другом.

- Например, о ... сексе. Мне, молодой девушке, интересно услышать хоть что-нибудь от умудренных опытом людей (глядя на мою жену).

-Прекрати, Лена. Ты уже переходишь все границы нормального поведения. (мать).

- Нынешняя молодежь знает о сексе больше нас, стариков (отец).

- Кто как. Мой парень, например, ничего не знает. Хотя изо всех силенок старается доказать обратное. Правда, я не могу судить объективно, так как не с кем особенно (с упором на последнем слове) сравнивать.

-Свои взаимоотношения со своим другом оставь при себе. Нас они нисколько не интересуют (отец).

- Говори за себя одного. Для Виктора - моего первого наставника и учителя жизни они могут оказаться занимательными. ( Моя жена уставилась на меня, не скрывая своего возмущения.)

-Лена, детские фантазии на сексуальные темы чужды и мне.

-Извини, Витя, я нисколько не фантазирую. Понимаю, тебе странно слышать о том, что я недавно завела любовника. Хотя поздновато для моего возраста, если хотите знать. Но мне не слишком повезло с ним. Он не так хорош, смею предположить, как некоторые (бросая взгляд в мою сторону).

- Совершенно несносная девчонка. Лишь бы нас разозлить, позоришь себя и своего друга. (отец)

- Какого именно? Моего любовника или Виктора - бывшего... друга? Можешь, папа, мне не верить, это твое дело. Вот Виктор поверил, по его глазам вижу, хотя утверждает, будто я фантазирую. Витя, ты не привык врать, признайся, что поверил мне?

- Меня на пушку не возьмешь. Не верю. Если бы у тебя был близкий человек, ты не афишировала любовную связь с ним. К слову сказать, знаешь, кто заводит себе любовника?

- Неудачно выразилась, извините. Но факт остается фактом. У меня есть любовник. Он любит меня, готов даже жениться, ждет, когда мне исполнится восемнадцать лет.

- Заводятся блохи...( мать).

- Проехали, мама (с раздражением). И ты думаешь, что у меня никого нет?

- Почему? Я видела твоего молодого человека - очень славный мальчик. Одобряю твой выбор. Друзья всем нужны.

- Ладно, вас не проймешь. То, что я хотела сказать, сказала. Это главное.

-Лена, такими вещами не шутят. И если ... в любом случае их не предают гласности, походя (отец с беспокойством).

-Я не шучу. Что касается гласности, некоторые проигнорировали гласность, и только в самом конце сообщили о своей женитьбе. Я, со своей стороны, ни от кого не желаю скрывать, что стала... женщиной (на глазах слезы).

- Хорошо, хорошо... Это не самая большая беда. Все мы когда-то были молоды (мать).

-Вы не были молоды, вы всегда были старые. Все вы! (плача).

- Простите, кажется, мы не совсем вовремя пришли к вам...( моя жена).

- Это я во всем виновата, испортила вечер, простите меня, пожалуйста. Не сердитесь, я сегодня не в духе... Приходите снова... Витя, не забудь про рассказы. Ты же знаешь, я люблю...их читать...

Моя жена после ухода из Лениного дома вела себя идеально, не задавала мне никаких вопросов и тем более не устраивала сцен. Она всегда умела держать себя в руках, хорошо понимая вред, который может причинить нашему браку всякое выяснение отношений между нами. Я чувствовал свою вину перед ней за все то, что ей пришлось выслушать от Лены. Жена не терпела насмешек над собой. Намеки Лены - избалованной девчонки - на неромантическое общение между нами оскорбило жену не меньше, чем, если бы такая связь имела место, и она узнала о ней от других людей. Я понимал, она оскорблена, как банально говорится, в самых лучших своих чувствах - в своей любви ко мне. Я поставил себя на ее место, иногда мне это удавалось. И почувствовал себя оплеванным. Какая-то смазливая и порочная девчонка имела наглость... И тут же я вспомнил, кто она, эта девчонка. Если кто-то кому-то первым нанес крайнее унижение, это был я сам. Именно я попрал любовь совсем юной девочки. Признавшись ей в своей любви, заверив в прочности своего чувства и верности, я в тот же день обрадоваться обрушившемуся ливню, поддержал ее отца уехать в город и трусливо сбежал. Мало того, я даже не объяснился с Леной - после нашей любовной лихорадки, - какой же я подлец! И не удивительно, что Лена лишь через столько лет напомнила мне, что я из себя представляю. Моя жена пострадала из-за меня. Моя жалость к ней - сплошное лицемерие. Напрасно я всю свою жизнь презирал лицемерие в других людях и оберегал себя от них. За что боролся, на то и напоролся. Я, негодяй, сочувствую жене, а сам только недавно играл в поддавки с Леной, фактически поддакивал ей, провоцируя ее на дальнейшие оскорбления. Я нуждался в них, чтобы частично смыть с себя грязь. И в то же самое время испытывал надежду, что Лена все еще любит меня, пусть презирает, ненавидит, но продолжает любить, и тогда все еще можно вернуть назад... Моя жена стала жертвой моей слабохарактерности, мои попытки с самого детства преодолеть себя закончились провалом. Какого черта я ломал себя? Выходит, стал весельчаком и балагуром с единственной целью, чтобы жить легко, не утруждать себя лишними заботами и тревогами, вырваться из детдомовского рабства и катиться, как перекати поле.... Ни фига не получилось. Страх запятнать свое честное имя, опозорить Лену и опозориться самому поломал мне жизнь. И может поломать жизнь другого человека, который любит меня, и будет страдать, если я брошу ее. И не просто брошу, а оставлю ради девчонки, оскорбившей ее любовь...

Молчание давило на меня, я искал слова оправдания. Не в свой адрес - я их не заслужил, в адрес Лены, которую я предал. Лучше бы я молчал дальше. Жалкий лепет, который я нес, защищая Лену и одновременно стараясь как-то смягчить удар, нанесенный Леной моей жене, лишний раз продемонстрировал последней, что мое рыло (не рыльце) в пуху. Жена держалась стойко, не подавала вида, что я - впервые в нашей совместной жизни - предал ее. Осознание этого помешало мне не только найти нужные слова, но и линию поведения. Врать я не умел и не хотел. Вечер, мало сказать, не удался. И закончился так же. Я даже не пытался хотя бы в постели, хотя бы немного исправить положение. Что-то сломалось во мне в этот вечер, я чувствовал себя опустошенным. Изображать хотя бы подобие страсти казалось мне кощунством, все во мне сопротивлялось самой простой человечности, мое презрение к самому себе распространилось на жену, хотя я прекрасно понимал, она сама - жертва. И только Лена, несмотря на ее недостойное поведение, оставалась в стороне. Больше того, я не только понимал, но и разделял ее образ действий, что еще больше заставляло меня ощущать свою вину. Ни я, ни жена долго не могли заснуть. Мы не проронили ни одного слова, лежали молча, не прикасаясь друг к другу. И я, и она все понимали и не желали ложных встречных слов и движений. Если она могла еще надеяться, что я останусь с ней ("не с этой же девчонкой, с которой он, кажется, как это не дико, имел какие-то личные отношения, но на него не похоже, чтобы посмел тронуть эту дурочку, распустившуюся, с одной стороны, в дивный цветок, а с другой - в распущенную девку, охмуряющую моего мужа, который, как все мужики, словно индюк, распушил хвост (или это вовсе не индюк, впрочем, какая разница), и масляными глазами смотрел на нее, предвкушая блаженство, меня он уже не хочет, я стала - и не вчера - ему безразлична, он спит со мной больше по обязанности или из банальной похоти, поскольку рядом с ним лежу я, все же женщина. Дошло до того, что эта девица настолько целиком вытеснила меня, что он не испытывает ко мне даже самого грубого влечения, а, если испытывает - отвернулся, мерзавец, поди знай, что он испытывает, быть может, так даже лучше, у него не стоит, вообще уже не стоит и не встанет, нет, я точно свихнулась умом, он не заслуживает того, чтобы я о нем думала, даже если хочу его так, как уже давно не хотела"...). Очень часто меня стали донимать совершенно идиотские мысли - не свои, чужие, словно нам дано предугадать их - эти потемки... И под влиянием этих не своих мыслей я повернулся к жене и стал целовать ее - в слезах - лицо, она уже не могла сдержаться и рыдала, волна ее страдания наконец достигла не только моего сознания, а всего существа, я уже желал ее и ... Но она, гордячка, отвергла меня. Она слишком сильно ненавидела фальшь. На этот раз она ошиблась. Хотя... Я достаточно быстро успокоился, даже где-то внутри меня появилось гадкое чувство обиды, я еще понимал - она, в сущности, права, даже ошибаясь, - но мои мысли уже переключились на Лену и непогасшее еще желание к другой женщине переросло в желание к моей девочке, впрочем, оно никуда не исчезало, лишь трансформировалось раньше. Моя жена чисто интуитивно это, видимо, угадала и, желая меня, не позволила себе еще большее унижение... Поди угадай, что на самом деле с ней происходило, если даже происходившее с собой я едва понимал...Жена уже спала, посапывала во сне, а я думал о том, как отвоевать Лену снова, если только я правильно истолковал ее знак - и не один. Но, скорее всего, она просто насмехалась надо мной, а я, дурень, возомнил невесть что. Невозможно, чтобы такая девушка любила меня, могла простить мое предательство. Это нонсенс - такая любовь с ее стороны. Куда большая бессмыслица, нелепость, недоразумение, чем моя любовь к ней -к совсем еще ребенку сто лет тому назад, если не тысячу. И все же я должен сделать попытку. Попытка - не пытка ( все время в башку лезут одни глупости, писатель называется). Нет, пытка, настоящее истязание - даже только думать о ней. И сладкая мука одновременно. Написанные мной рассказы ничего не скажут ей обо мне, ничего! Она смеялась, они ей не нужны, не интересны. Не надо было соглашаться давать их ей. Но теперь поздно. Придется дать, черт с ними. Хуже не будет, хуже - некуда. Я попал в такой переплет, что никогда не выберусь из него...

Дурак, думал я о себе в третьем лице (так мне было легче перенести позор и унижение), очень скоро она даст тебе пинка под зад и будет права. У нее есть любовник. Не достигнув восемнадцати лет, она отдалась молокососу, а ты в свое время пускал слюни, изнемогал от желания, но сначала держался за свои штаны - плавки, а потом, когда она не только решилась идти до конца, но прямо сказала об этом, ты, придурок, не посмел, наложил в штаны, лежа с ней голым, млея от ее детских проделок, изворачиваясь, как змея (ты и есть настоящая змея - змея подколодная, ничем не лучше того садиста в детдоме, издевающегося над тобой; ты вероломно сбежал от своей любимой девочки после всего того, что у вас было и еще больше могло быть, если б не твоя трусость и ложно понятое чувство долга)...

Но как бы то ни было - пусть она с позором прогонит меня - я должен использовать единственный шанс, который она, возможно, дала мне. Надо написать новый - такой рассказ. который скажет ей о моей любви к ней, если она захочет меня понять и - главное - сохранила хотя бы частицу той - прежней любви ко мне. Почти всю ночь я мучился с сюжетом этого рассказа. Довольно быстро найдя идею, никак не мог ее реализовать, и заснул, в сущности, так ничего не придумав...

....Его сюжет ("сюжет небольшого рассказа") сводился к тому, что пятнадцатилетний мальчик из хорошей семьи, принадлежащей к "среднему классу", два-три раза в неделю дополнительно занимается изучением английского языка с тридцатилетней учительницей, живущей в отдаленном районе - далеко от его дома, расположенного в центре города. Родители мальчика финансируют учебу, не слишком заботясь о том, как хорошо продвигается обучение сына. Вечно занятые делами и собой, они редко бывают дома и еще реже видят приходящую к их сыну учительницу. Та, несмотря на то, что хороша собой и нравится мужчинам, не замужем, так как до сих пор не знает настоящей любви, более того, не испытала самой простой - физической, что ее не слишком сильно тяготит. Она считает себя бесстрастной женщиной, коль скоро ни один мужчина как мужчина ее не заинтересовал, тогда как приятельницы того же возраста, что она, постоянно меняют любовников и даже подсовывают ей понапрасну вполне симпатичных приятелей своих любовников. Будучи уверена в том, что эти мужчины знакомятся с ней с одной целью, хотя это не всегда так, она никогда не оставалась с ними наедине, чтобы не попадать впросак. В конце концов, ее оставили в покое, чему она только рада, хотя в душе переживает свое одиночество, особенно беспокоится за будущее. Кроме того, она хочет иметь ребенка, но только от любимого мужчины, на худой конец - от того, кто ей хотя бы понравится и кому понравится она сама. Хорошие дети, искренне считает она, иначе не рождаются...

Она не замечает, ученик засматривается на нее, стараясь не показать вида, что с каждым новым занятием все больше влюбляется в "англичанку". Он настолько поглощен своей детской страстью, что совершенно неожиданно для нее начинает достигать успехов в ее предмете, чего не было раньше, хотя они занимаются уже больше года. Учительница относит такую удачу за свой счет, гордясь собой, так как меньше всего желает незаслуженно получать немалые деньги за учебу мальчика. Когда она убеждается в том, что мальчик способен - пусть не достаточно хорошо - говорить на английском языке без того, чтобы пользоваться родным - русским, она просит его рассказать ей что-нибудь о себе. И мальчик решается на чужом языке поведать ей о своей любви. Но волнуется и постоянно сбивается, путает слова, поэтому она не может ничего толком понять. Учительница заявляет ему, чтобы он не спешил - прежде чем выразить свою мысль, обдумал и перевел ее в английские слова. Они сидят рядом, впритык, мальчик испытывает такое влечение, что еще больше путается и замолкает. Учительница разочарована, ей казалось, ее ученик в состоянии лучше выразить себя, и осторожно, чтобы не обидеть ребенка, говорит ему: " Ты не волнуйся, у тебя все получится. Главное - очень хотеть, чтобы вышло. И выйдет". Он краснеет от смущения, истолковывая ее слова так, как ему хочется, но, неглупый мальчик, он понимает, какой смысл вложила в свою фразу учительница, злится на нее, и еще больше на себя, чем на нее, в результате надолго замолкает.

-Что с тобой, Сережа? Если ты устал, продолжим в следующий раз. Возможно, я несколько поторопилась с таким сложным заданием...

- Нет, напротив. Я могу. Давайте попробуем еще раз. Пожалуйста...

- Что ж. Только не торопись.

- Я постараюсь. Я могу говорить правду?

- Если тебе легче рассказывать о себе правду, почему бы и нет. А если желаешь немного пофантазировать на вольную тему, можешь посочинять.

- Нет уж! Я не стану лгать. Вы только, пожалуйста, не перебивайте меня, дайте сказать все, что я хочу, что могу...

- Хорошо, Сережа, я слушаю тебя, даже не стану поправлять тебя...

И Сережа сбивчиво, но достаточно понятно рассказывает учительнице, что полюбил ее, понимает, насколько не достоин любви такой очаровательной, красивой, умной, приятной, сексуальной женщины и к тому же замечательного человека... Учительница слушает мальчика и не верит ему, она думает, он просто сочиняет, выдумывает, играет словами - дурачится, смеется над ней. Но его смущенный, потерянный вид, покрасневшее от волнения лицо, невероятно сбивчивая речь, уже кое-какое знание мальчика, неспособного так лгать, издеваться над другим человеком, заставляют ее отнестись к монологу мальчика всерьез. Она все еще сомневается, но сказать ему, что не верит ему, что он слишком молод, чтобы говорить о любви - даже на чужом языке - не своей ровеснице, а женщине в годах, она не хочет, боясь его обидеть. И когда он замолкает, ожидая ответа, она начинает говорить по-русски, но тут же переходит на английский, чтобы так легче было им обоим понять, в какое положение они ставят друг друга. Она уже сама волнуется оттого, что мальчик может неверно понять ее, она меньше всего хочет оскорбить его первое чувство (если только оно - не плод фантазии или - что еще хуже - намеренной лжи, издевка над бедной училкой сынка богатых родителей, которые платят ей огромные для нее деньги, даже не интересуясь у нее, каковы успехи сына...). И тут она с ужасом замечает, что не просто думает, а говорит ему то, что думает, а он слушает и даже понимает смысл ее слов, которые доходят до его сознания и вызывают возмущение, гнев влюбленного, которому не верят. Он со злостью, так несвойственной до той поры вежливому мальчику, заставляет ее замолчать и уже на родном языке объясняется в своей любви.

- Ваше дело, верить мне или не верить. Вы - первая женщина, кого я люблю. Люблю страстно, безумно. Я хочу вас, понимая всю безысходность своей любви, всю ее безнадежность. Меня - сосунка - вы полюбить не можете, у вас наверняка есть любимый мужчина, а то и муж. Я нужен вам, как, как... Извините меня, я так люблю вас, что не нахожу нужных слов для того, чтобы выразить свою любовь не только на английском, но и на русском языке. Я только один раз ...

Мальчик целует учительницу в губы и не может от нее оторваться. Она чувствует вкус его поцелуя, он волнует ее, она злится на себя, что позволяет себе совращать ребенка... До него доходит, что в своей страсти он зашел не так уж далеко, не вызвав в своей первой женщине отвращения, даже, похоже, чудесным образом, нравится ей, и неумело пытается пойти дальше. Учительница останавливает его, просит извинить за то, что не поняла его, что они по всем параметрам друг другу не пара даже для того, чтобы позволить себе самые маленькие нежности, что он, если еще не встретил свою первую любовь, то скоро непременно встретит - равную себе и по возрасту, и по социальному положению...

- Вы любите кого-нибудь? Это все, что меня интересует. Скажите правду. Я пойму и не стану приставать к вам...

- У меня никого нет. Но это ничего не значит, ничего не меняет.

- Спасибо, что не солгали... Я вам совсем не нравлюсь?

- Ты - очень славный мальчик, Сережа. Такие, как ты, не могут не нравиться твоим ровесницам.

- Мне нет до них дела. Я вас люблю! Мне никто больше не нужен. Я вас спрашиваю, вас, нравлюсь ли я вам хотя бы чуть-чуть?

- У меня нет права говорить с тобой на эту тему. Я не для того здесь, твои родители платят мне большие деньги...

- Плевать мне на их деньги! Я вам совсем не нравлюсь, так и скажите! И мы продолжим обучение, словно между нами ничего не было.

- Между нами, Сережа, ничего не было, и быть не может.

- Разумеется, если вы не захотите.

- Не пойми меня превратно, Сережа. Давай абстрагируемся от моих чувств, примем во внимание только твои...

- Это не разговор. Я хочу знать, что вы испытываете ко мне. Я же честен с вами, признался вам в любви, даже сказал, что хочу вас, сгораю от страсти...

- Потерпи немного. Позволь мне сказать то, что я должна сказать. Я с пониманием отношусь к твоему чувству, благодарна за него, более того, признаюсь, никто еще в моей жизни не говорил мне о своей любви, а, если говорил, то не любил, либо притворялся, либо обманывался сам. И я, со своей стороны, никого не любила и не люблю...

- И не сможете полюбить меня, так как я вас недостоин.

- Дай мне договорить. Я же тебя выслушала до конца...

- Я ничего еще не успел сказать вам.

- Не нужно было набрасываться на меня. Ты меня застиг врасплох. Так нельзя...

- Я не знаю, как можно. Я вас люблю и веду себя сообразно своей любви.

- Невредно занять противоположную сторону, поинтересоваться ее мнением на этот счет.

- Вы сами смеетесь над своими словами. Противоположная сторона, как вы сказали, может очень просто дать понять, разделяет она те же чувства или не разделяет. Яснее ясного, не так ли?!

- Ты совсем еще ребенок, как все у тебя просто...

- Оставьте! Это у вас все просто, так как вы не нуждаетесь во мне. Это я навязываюсь вам, а вы не хотите меня обидеть тем, что отвергаете мое чувство.

-Я его не отвергаю. Я пытаюсь объяснить тебе, что настоящее чувство много глубже того, что ты испытываешь сейчас.

- Вы намекаете на мое желание? Да, я повторяю, страстно хочу вас. И раньше хотел, и сейчас, и завтра, и послезавтра, всю жизнь буду вас желать - так люблю. Разве это постыдно - обладать любимой женщиной?

- Нет, разумеется, но прежде следует разобраться как в своем чувстве, так и в чувстве предмета своей любви.

- Опять вы... Я в своем чувстве разобрался давным - давно...

- Допустим, хотя это сомнительно. А в моем чувстве?

- Хотите знать правду? Я допускаю и ваше чувство ко мне, хотя не уверен в нем. Я слишком сильно люблю вас, чтобы не допускать невозможное. Иначе я должен отказаться от своей любви, но это совсем, абсолютно невозможно. Как же мне в таком случае быть?

- У меня нет ответа на такой трудный вопрос. Я никогда с подобным не сталкивалась. Конкретно... Абстрактно говорить проще.

- Пусть абстрактно.

- Можно любить и не познать любовь, так мне кажется.

- То есть вы призываете меня любить вас безнадежно?

- Я призываю тебя думать не только о себе.

- Вы так ничего и не поняли. Я не могу вас не любить. Я не могу вас любить заочно, только в глубине души. Вы вся - без остатка - нужны мне, неужели это трудно понять?

- В тебе говорит страсть - не самый лучший советчик в любви. Она пройдет, ей на смену придет другая страсть, затем третья и так будет продолжаться многажды.

- На каком основании вы сделали такое заключение? Кажется, я не давал вам повода так судить меня. Это знаете, почему вы пришли к такому выводу? Потому что я нужен вам, как прошлогодний снег. Простите меня, я не стану больше надоедать вам со своими дурацкими признаниями, оставлю вас в покое, и вы спокойно продолжите урок английского языка, который, к сожалению, более доступен мне, чем вы...

Мальчик едва сдерживал слезы. Учительница подошла к нему, обняла. Он прильнул к ней и навзрыд заплакал. Учительница, так и не зная подлинной причины его страдания, позволила мальчику любить себя. И не пожалела о том. Они клялись друг другу в любви, она обещала любить его дальше, даже дождаться, когда он подрастет, если сам не перестанет ее любить.

Но следующее их свидание не состоялось. Она позвонила его отцу, и под каким-то предлогом отказалась продолжить занятия. Мальчику нашли другую учительницу английского языка, в котором он преуспел настолько, что поступил и продолжил учебу в Оксфорде. Учительница, чуть ли не сразу после того, как рассталась с Сережей, благополучно вышла замуж за человека, который, как оказалось, давно ее любил и не знал, как признаться ей в своем чувстве, наконец, признался, сделал ей предложение, она, не долго думая, дала свое согласие, и в срок родила сына, похожего на Сережу. Сам он по-прежнему был предан своей первой и единственной любви. Слишком молодой, чтобы вступать в брак не по любви, он поддерживал с женщинами интимные отношения, легко сходясь и расходясь с ними по собственной или их инициативе...

На летние каникулы он, как правило, возвращался домой. И как-то гуляя в Павловске, встретил свою бывшую учительницу с мужем и двухлетним ребенком в открытой коляске. Она объяснила мужу, что занималась с Сережей несколько лет тому назад и, возможно, не зря потратила на него время. Муж других, кроме русского, языков не знал, но любезно предложил Сереже воспользоваться случаем и попрактиковаться в английском. Сережа на прекрасном английском языке, едва ли не превосходящем английский учительницы, сообщил ей, что по-прежнему любит ее и готов хоть завтра на ней жениться. Единственно, что его останавливает, это учеба в Англии. Но когда он получит высшее образование и навсегда вернется домой, то женится на ней, если она того пожелает, и признает... своего сына.

"Не станешь же ты отрицать, что ребенок от меня?" Она не отрицала, но ничего Сереже не обещала. Лишь призналась ему в том, что помнит тот день, благодарна ему за любовь и сама любит его, сознавая всю бесперспективность этой любви. Они обменялись номерами телефонов своих мобильников, Сережа сказал, что никогда не оставит ее в покое, пусть так и знает... А пока, если она по каким-либо причинам, в которые он не намерен вдаваться, не может развестись с мужем, он - с горечью - позволяет ей дожидаться его возвращения, находясь в браке. После чего юноша по-английски попрощался с ними и своим ребенком, с удивлением взиравшим на чужого дядю. Муж сказал жене несколько одобрительных слов про симпатичного и вежливого молодого человека, который столь деликатен, что не забыл свою старую учительницу. Жена не обиделась на мужа за "старую". Она чувствовала себя как никогда молодой и счастливой. Значит, не все еще потеряно в моей жизни, подумала она, улыбаясь и одновременно жалея мужа. Она и его по-своему любила и была благодарна ему за его любовь...

Такой вот рассказ. Моя жена, с которой мы помирились, не ссорясь, пожелала увидеть, что я пишу, но знала мою привычку не показывать "полуфабрикат" и не мешала мне. На всякий случай я присвоил своему рассказу ничего не говорящий файл, хотя был уверен в том, что жена не станет из любопытства или более другой серьезной причины разыскивать то, над чем я трудился с большими интервалами во времени целый месяц. Закончив рассказ, я так и не показал ей его, дав другой - написанный много раньше, который она не читала. По ее лицу трудно было узнать, какого мнения она о "новом" моем произведении, она его не комментировала. Достаточно частое явление. Нередко она вообще не интересовалась тем, что я писал...

Диск с рассказами, включая самый последний, я передал Лене, когда мы встретились с нею в родительском доме. На этот раз она вела себя тихо, видимо, поняла, что явно переборщила в прошлый раз. Моя жена никак не показывала ни ей, ни ее родителям, что обижена на Лену, вечер прошел без каких-либо проблем.

Уже на следующий день Лена позвонила мне на работу и выказала желание "дать свое суждение" о моих рассказах, особенно на рассказ о любви мальчика и учительницы, который нашла особенно любопытным... Я назначил ей встречу в кафе, мы встретились, я заказал мороженое и шампанское.

Еще никогда в жизни я не испытывал такого волнения. Решалась моя жизнь, целиком находящаяся в руках Лены. Я знал только одно. Если она все еще любит меня, во что я верил лишь потому, что хотел верить, если она согласится стать моей (кем угодно - женой, любовницей на миг, на час, на год, навсегда) я немедленно пойду на все, вплоть до развода с женой. Обманывать ее, делить с другой женщиной я не мог. И не потому, что считался с правилами хорошего поведения - мне было не до них, - а потому, что не хотел изменять собственной природе. Такая ложь была мне противна. Я принимал во внимание многие вещи, понимая многозначность жизненных ситуаций, обстоятельств, но не допускал однозначной лжи. Скорее всего, именно это меня и погубило.

Мне очень трудно вспоминать все события, происшедшие после встречи с Леной в кафе. Сначала все складывалось для меня хорошо. Мы не теряли даром время, не прикидывались чужими друг другу людьми. Я даже не успел толком покаяться в собственном грехе, что предал ее под Выборгом, трусливо сбежав с поля нашей любви. Что женился без любви, лишь бы забыть Лену, что это даже частично удалось, но она, как заноза, застряла в моем сердце, и я так и не сумел, как ни старался, ее забыть. Что по-прежнему люблю ее, люблю больше, чем любит жизнь человек, приговоренный к смерти... Лена сама слишком сильно любила меня, чтобы мучить меня моим покаянием, она видела раскаявшегося грешника, блудного сына, страстно мечтавшего вернуться домой. И пусть этому блудному сыну значительно больше лет, чем его матери (моя девочка приобрела для меня в последнее время обе ипостаси - применительно к обыденной жизни, не религиозной, - замены матери, предавшей меня в малолетстве, которую я так и не знал по-настоящему, и любимой женщины, которую предал я сам). Нечто подобное я пытался сказать ей, но она не захотела терзать меня, так как ее любовь не допускала истязания любимого человека. Кроме того, эта девочка-девушка была мудрее меня, она не желала терять время - мы и без того слишком много его потеряли. Она хотела как можно скорее наверстать упущенные годы, хотя я с прежней тупостью не представлял себе, как мы могли любить друг друга в эти годы. У меня хватило ума не говорить об этом, для Лениной любви такой проблемы, словно не существовало, ее любовь, в отличие от моей, была безоглядной. Я потому и смог жить без нее, что слишком часто останавливался и оглядывался. Мое безрадостное детство - точнее сказать, отсутствие детства - не могло не сказаться на моем характере и образе жизни. Только Ленина любовь могла спасти меня и спасала...

Встреча в кафе стала для меня глотком свободы от лжи, в которой я жил в последнее время. Мы встретились здесь меньше всего для того, чтобы обсуждать мои жалкие рассказы. Рассказ о любви мальчика и женщины дал повод говорить о главном - о том, что наша любовь не исчезла, что она существует, и стала еще более зрелой после всех испытаний, о которых мы старались забыть, чтобы не омрачать наши чувства. Но именно одно из новых испытаний стало почти сразу же камнем преткновения между нами.

Лена спешила, она заранее запаслась ключом от чужой квартиры, чтобы, наконец, заняться со мной отложенной на столько лет любовью. Любой мужчина на моем месте немедленно бы с благодарностью откликнулся на такой жест любви. А я, я продолжал упрямо гнуть свою линию. Мне было не по себе, что опять не я, а она опередила меня в проявлении любви (я даже не подумал о том, что такая наша любовь в тот же вечер возможна, даже в самых смелых своих мечтах не представляя подобного счастья). Кроме того - и это главное - я не хотел обмана, той самой лжи, на которой меня словно заколодило. Моя жена и без того давно сомневалась в моей привязанности (не любви даже) к ней - еще раньше той встречи в доме Лены, где она слишком откровенно дала понять, что я повязан с ней, Леной, чем-то таким, чего моя жена не знает. Наверное, так еще легче жить - не обманывать. "Какой я честный, какой он честный" - все, включая меня самого, говорят обо мне. Но чего стоит такая честность? Три копейки в базарный день! Это не честность, это ложь во спасение самого себя, это очередная трусость, бег от подлинной честности, это и есть настоящая ложь - такая честность. Подсознательно я ощущал, что таким фиговым листочком прикрываю собственную наготу, но стыдился ее. Вот и тогда, когда Лена сделала все для того, чтобы мы смогли в тот же день обладать друг другом, я дал задний ход, заявив, что не хотел бы таким путем - скрытно, прячась, обманывая наших близких - мою жену, ее родителей - начинать нашу совместную жизнь. Будто я много раньше уже не обманул ее родителей, позволив себе близость с Леной (не обладал ею только из страха, трусости, глупости, чего угодно, только не из желания избежать лжи). И жену я фактически уже обманывал, пойдя на свидание с Леной, желая ее любви. Так что я был не прав - как ни погляди, не прав...

Лена смирилась с неизбежным - человек, которого она любит, - трус. Она любила меня такого, какой я есть. Мы страстно желали друг друга. Но вместо того, чтобы делиться этой страстью в нормальных условиях, мы прятались в какой-то парадной, где я, неуверенный в том, что до меня у нее уже был мужчина, не взял ее (впоследствии я получил тому подтверждение, она не придумала любовника). Все-таки чудовищно лишать любимую девушку девственности в случайно открытой грязной парадной, боясь посторонних, несмотря на второй час ночи, когда все нормальные люди спят в своих постелях, на худой конец - в чужих, когда я сам отказался воспользоваться ключом, добытым Леной...

Мы очень долго не могли и не хотели расстаться, доводя друг друга до крайней степени возбуждения, до потери самообладания - полного исступления, изнурения. Забыли про все - про время, родителей Лены, мою жену Я уже жалел о том, что отказался от Лениного предложения провести ночь вместе в квартире, предоставленной Лене неважно кем...

Я поймал какую-то " не спящую" машину, сначала доставил Лену домой, после чего доехал до собственного дома. Хорошо, что хватило денег и не пришлось торговаться с водителем, подрабатывающим частным извозом таких, как я. Жена не спала, она встретила меня молча, сказала, чтобы я сам разогрел себе еду, если голоден, и, не глядя на меня, ушла спать... Каково мне было ложиться в общую нашу постель - мы спали вместе, хотя могли спать врозь. Она продолжала надеяться на то, что я не оставлю ее. Она готова была простить мне все. Чувствуя свою вину перед ней, я прижался к ней, она не отстранилась и позволила себя обнять. Я хотел, чтобы она простила меня за все то, что ей предстоит выдержать из-за меня. Она простила...

Еще раньше мы с Леной договорились о том, что предупредим наших родных о своей любви. Я хотел выждать для этого более подходящее время, словно оно могло существовать. Лена сначала заявила, что сообщит родителям без промедления, а потом согласилась со мной, что лучше пока повременить. Но огорошила родителей, едва посередине ночи приехала домой. Они стали ее расспрашивать, где и с кем она гуляла так поздно, она выложила им все, хотя и не сразу. О реакции родителей говорить излишне... Они настояли на общей нашей встрече, желая предотвратить дальнейшее развитие событий по нежелательному для них сценарию...

Лена утром сообщила мне, что поставила родителей в известность о нашем решении вступить в брак (хотя мы его еще не принимали). Я не стал ждать, пока моя жена узнает от родителей Лены даже больше того, о чем мы договорились, и сказал ей о своей любви к Лене и возможном разводе, поскольку не в моих правилах вести двойную жизнь. Мне самому было противно себя слушать - сплошное лицемерие, которое я так презирал. Жена вновь продемонстрировала мне исключительную стойкость характера и не стала обвинять меня во всех тяжких, даже не припомнила того, что я с необыкновенной легкостью, как могла бы сказать после того, что она услышала от меня, перешел от одних (Лениных) объятий в другие (ее, жены). И что - так вполне можно было подумать - удовлетворил несбывшуюся страсть к Лене с женой. Я лишний раз убедился в том, какая умница и железная леди моя жена. Только об одном я не подумал в то время - что причина того - ее любовь ко мне, нежелание обострять наши и без того вконец распадавшиеся отношения и толика надежды их сохранить, невзирая на мою измену - настоящую и будущие. Она была готова и дальше жертвовать своей гордостью ради меня, не заслуживающего ее любви...

Все ради того же она пошла на крайне болезненную для ее самолюбия встречу, навязанную родителями Лены. Лена встретила это предложение в штыки, заявив мне, что вся эта возня ничего, кроме ругани и взаимных оскорблений, не даст. В принципе я был согласен с ней, но считал, от нас не убудет, если таким компромиссом хоть как-то смягчим неразрешимую в положительном для всех сторон аспекте ситуацию. Лена опасалась того, что я поддамся жалости и состраданию к супруге, не выдержу стыда перед другом и капитулирую. Я гарантировал ей максимальную стойкость, лишь слегка пожурил за излишнюю спешку в принятии решения о нашей скорой женитьбе. Зачем дразнить гусей раньше времени?! Она не сразу, но согласилась со мной, что несколько поторопилась, главное - чтобы мы с ней были вместе, и уже никогда больше не расставались...Под моим нажимом она согласилась участвовать "в этом позорище", но выставила условие, что перед "судилищем" мы встретимся с ней в любом более или менее приличном месте - не типа парадной - и предадимся, наконец, нашей любви. Я не стал упираться, хотя меньше всего хотел связывать нашу любовь с любыми условиями, коль скоро мы отказались от каких угодно условностей...

Когда я пришел к приятелю за ключом от его квартиры, он обратил внимание на то, что я сам не свой, выгляжу необычно нервным. Чтобы он не приставал ко мне с вопросами, я пожаловался на бессонницу, тем более что мои слова не противоречили истине. Последние дни я плохо спал, у меня побаливало сердце, чего почти никогда не наблюдалось раньше. Я приписал это естественному волнению, переживаниям, связанным с предстоящим разрывом с женой и друзьями. Приятель вытащил из ящика стола пакетик с порошком. "Если не сможешь заснуть, снотворное быстро поможет справиться с этой проблемой". Он понимающе хмыкнул, не так легко дается, наверное, измена жене, если верный муж просит ключ от квартиры. Я не ставил его в известность, с какой целью этот ключ мне потребовался. И так ясно. Приятель вообще-то не страдал излишним любопытством, но тут не устоял против соблазна подколоть "женатика". "Принимать данный порошок - сильно действующее лекарство от бессонницы, его принимать в маленькой дозировке, чуть-чуть, иначе можно проспать целые сутки, а мне квартира нужна уже днем. Не все могут приходить вечером, как к некоторым счастливчикам". Я принял совет как шутку в его стиле, взял порошок, но пользоваться им не собирался, тем более в такой вечер...

Днем я отпросился с работы, заранее, как мог, прибрал квартиру, купил все необходимое, и встретил Лену с цветами. Она не скрывала своего волнения, равно как и я. Мы оба походили на влюбленных, которые никогда не встречались наедине друг с другом, и, наконец, дождались своего часа, предвосхищая нечто такое, что уже никогда больше не повторится в их жизни. Поначалу все у нас складывалось прекрасно и так бы продолжалось, если б она через некоторое время - после легкого ужина - не заявила мне, что забыла сообщить мне еще об одном условии, с которым я должен непременно согласиться, иначе она тут же уйдет. Не столько такая фигура речи, сколько самое условие, мало сказать, не пришлось мне по душе, но, скрепя сердце, я его принял. Оно состояло в том, что мы не покинем эту квартиру до утра - жить, так жить, любить, так любить, не глядя на часы. И нечего заранее предупреждать родителей и мою жену - пусть привыкают и не ставят палки в колеса нашей любви. Я счел все это не просто ребячеством, а желанием Лены подчинить меня самого, не дать мне достойно выйти из супружества, а ей проучить родителей, чтобы им неповадно было впредь вмешиваться в ее жизнь. Тем самым становилась излишней сама процедура совместного "совещания" на тему запретной любви между нами. "Мы должны с самого начала отрезать пути к отступлению, сжечь все мосты", - сказала Лена торжественным голосом, словно речь шла о требующем особой отваги и жертвоприношения штурме неприступной крепости. Я понял, кого она имела в виду под словом "мы", что не вызвало у меня энтузиазма, но я и это проглотил. Моя девочка, как молодая необъезженная кобылка, закусила удила и даже готова была сбросить седока, лишь бы проявить свой норов. Упрямство - черта ее характера, с которым я знаком не понаслышке, и все же не ожидал того, что столкнусь с ним сам так скоро и при обстоятельствах, требующих от нас обоих особенной чуткости. Но я не забыл, как поступил с Леной несколько лет тому назад. Так она брала реванш, возможно, не очень сознавая это. Я решил не акцентировать ее внимание на всех этих неприятных моментах. Когда-нибудь мы посмеемся над тем, каким частоколом условий оговаривали нашу первую брачную ночь (здесь слово "мы" приобретало несколько иной смысл, чем в первом случае). Я слишком долго мечтал о нашей полной и безусловной близости, мне стоило немалых усилий преодолеть в себе нагромождения разных табу, правил, требований морали, установок, которые можно выразить одним словом " нельзя!". Поэтому я не противоречил Лене и беспрекословно подчинился ей. Но, видимо, линия поведения, избранная Леной и с горечью принятая мной, отразилась на моем настроении и состоянии. У меня и без того было неважное самочувствие, которое я скрыл, не желая откладывать наше свидание и опасаясь превратного толкования Леной любых ссылок на мое малейшее нездоровье.

Не о чем говорить. Я не оправдал Лениных надежд. Видимо, она рассчитывала на то, что я превзойду ее любовника, наличие которого теперь не подлежало сомнению. Не скажу, чтобы данное обстоятельство меня сильно расстроило (я не претендовал на право первой ночи), но старый разговор и особенно сравнение нас - пусть даже в мою пользу - теперь, в самое неподходящее для этого время, усилили дискомфорт. Создавалось ощущение, будто он находится рядом, держит свечку и наблюдает за нами, чтобы по реакциям Лены определить свое будущее место в ее жизни. Мне тогда было не до особых раздумий, чем обусловлено столь странное поведение Лены, которая шаг за шагом создавала препятствия нашей любви, но все это отразилось на мне...

Пришлось призвать на помощь весь свой опыт, чтобы реабилитироваться. Довольно скоро это удалось, я с большим пылом занялся любовью, но не почувствовал с ее стороны особой заинтересованности продолжить дело, в которое я вкладывал столько азарта. Я слишком сильно любил ее, чтобы не считаться с нею. Кроме того, почувствовал себя уязвленным. Мы не стали обманывать друг друга и пожелали друг другу спокойной ночи, чтобы утром, если удастся, оказаться более удачливыми. Но я не мог заснуть, мне мешало самое присутствие Лены, беспокойство, сомнения и боли в сердце. Чтобы успокоиться, я нашел снотворное, принял примерно четверть пакетика и запил водой. И лишь потом вспомнил предостережение приятеля относительно дозировки, которую я превысил. Что ж, подумал я, засыпая, как-нибудь проснусь - в крайнем случае, Лена разбудит.

Однако проснулся сам - и раньше Лены. Хотя чувствовал себя неважно. Часы показывали начало десятого утра. Я приготовил завтрак, принес его на подносе, поместил на одеяло, под которым безмятежным сном спала Лена. От моих поцелуев она пробудилась, и мы позавтракали. Затем я отнес поднос с посудой на кухню, и едва вернулся в комнату, как она, откинув одеяло, прекрасная в своей юной наготе, бросилась мне на шею, срывая с меня все, что, по ее словам, не украшало меня. Нам было так хорошо, что я забыл про все. Лена, наконец, получила удовольствие в полном объеме, выказав его воплем восторга и стонами. Я был счастлив и спросил, как она нашла меня на этот раз. Она не преминула объявить мне о своей бесконечной любви, что я - самый замечательный любовник, которого можно вообразить. Я, в свою очередь, заявил, что не смел даже мечтать о такой потрясающей девушке, превратившейся за последние годы из бутона розы в роскошную орхидею, что все во мне поет, когда я нахожусь рядом с ней, и обладание ею - самое высокое наслаждение, которое я когда-либо испытывал в своей жизни.

Лена на такое банальное признание отреагировала неожиданно: "Вечером, однако, ты почему-то оказался не в самой лучшей форме. Я даже подумала, не подменили ли тебя за то самое время, что я превращалась в цветок, по словам твоей жены, или - с твоей поправкой - в цветущую орхидею. У меня сложилось впечатление, будто мы супруги с многолетним стажем. А я тебя не разочаровала?". Меня не то что шокировало подобное заявление, сделанное совершенно серьезным тоном, но оно так резко контрастировало с последними ее словами и поведением, что я только пожал плечами. Лена сообразила, что нанесла мне удар ниже пояса (почти буквально), что-то непонятное буркнула и опять залезла под одеяло. Не в ее правилах - признавать свою вину, она лишний раз демонстрировала свое доминирование в нашем только-только складывающемся союзе. Мол, если я не гожусь тебе такая, еще не поздно, вали к жене, пусть она подлаживается под тебя. Ты у меня не первый и не последний. Таких, как ты, тысячи... Вроде бы я не навязывался ей ни в любовники, ни тем более в мужья, она сама поставила всех на уши своим гонором, когда от нас требовалась максимальная щепетильность, добилась от меня этой встречи, с которой по тем же причинам следовало повременить, я пошел ей навстречу во всех ее требованиях. Даже согласился провести с ней не только вечер, как договаривались вначале, но и ночь, что правомерно вызовет еще большее негодование и возмущение ее родителей, которые справедливо сочтут такой шаг провокацией. Что на нее нашло, почему она ведет себя со всеми нами так заносчиво и грубо, не считаясь ни с кем, в том числе со мной? И если даже я не смог ее удовлетворить, называя вещи своими именами, то куда подевалась женская деликатность, или она никогда не существовала? Прелестное дитя, даже в своей испорченности, покорило меня когда-то и побудило послать в тартарары все свои принципы, что бы о них ни говорить. Теперь выясняется, этот ребенок превратился в молодую внешне очаровательную женщину -сатира, которой, сладострастие заменяет чувство. Похоже, она не видит разницы между любовью и сексом. И когда говорит о любви, думает о том, сколько оргазмов за ночь доставит ей любовник. Становятся понятны ее оскорбления в адрес жены, двусмысленные намеки в мою сторону, публичное поливание грязью прежнего любовника, не устроившего ее в постели. Можно себе представить, как она обложила парня, который, быть может, именно с ней стал впервые мужчиной и уже потому не сумел дать ей больше...

Она ставила мне условие за условием, добивалась их выполнения - казалось, можно только радоваться. И нате вам, человек, на которого она поставила, оказался в постели таким же жалким валетом, как первый или последний, какая разница, любовник. Король (именно таким она видела меня) оказался гол! Она уже не верит в то, что положение поправимо (не хватает собственного опыта), не желает, чтобы ее постигло очередное разочарование, и потому - в ту же ночь - под предлогом усталости отказывает мне в себе. И только выспавшись, получив завтрак в постель, она, как королева, позволяет своему фавориту показать мастер-класс, от нее не убудет, можно попробовать снова и, уже затем дать ему отставку или оставить при дворе. После провального дебюта любовник общими стараниями как будто доказывает свою состоятельность, но жрица любви не хочет забыть его неудачу - тем более что она произошла в самый ответственный день, назначенный ею для своего торжества. Получив, наконец, желаемое, она отпускает несколько лестных слов в адрес любовника, но, чтобы впредь ему неповадно было недозволенное поведение в постели, профилактики ради, дает ему нагоняй. Примерно так я расценил происшедшие с нами события и пришел к выводу, что потерпел полное фиаско в своей любви...

Я был раздосадован, с огромным трудом сдержал свое раздражение, чтобы не высказать Лене все, что думаю о ней теперь. Хватило выдержки и ума. Я - мужчина, к тому же она, что ни говори, все еще девчонка, избалованная и эгоистичная, привыкшая к тому, что до сих пор ей позволялось почти все, что она желала. И - надо отдать должное этой стервочке - она хорошо умеет пользоваться своими внешними данными и сильным характером, чтобы подчинять всех вокруг. Вот и я оказался у ног этой вздорной, сумасбродной, неуравновешенной девчонки, она повелевает - я беру под козырек. Самое ужасное - я люблю и желаю ее, но одно из двух -либо я попадаю в полное ее рабство, что неизбежно кончится моим изгнанием из ее рая-ада, либо беру над ней верх - каким образом, сам не знаю. Ясно, после такого моего афронта (в ее глазах) мне следует пойти на риск разрыва с ней и посмотреть, как она это воспримет. И, если я значу для Лены больше, чем ублажающий ее плоть любовник, она задумается над своим поведением. Конечно, горбатого только могила исправит, но на любого человека есть управа, и строптивую можно укротить, что известно со времен Шекспира. Странное дело, такие направленные в нужную сторону мысли наполнили меня некоторым благодушием, позволившим мне совершенно спокойно, не повышая голоса, сказать Лене то, что нужно. Она в этот момент вылезла, наконец, из постели и гарцевала обнаженной передо мной так, словно соблазняла меня (видимо, единственное извинение, на которое сподобилась). Я проявил необходимую выдержку, не глядя в сторону Лены, как бы игнорируя ее, когда держал свою речь. Мои слова возымели действие. Если чем и хороши экспансивные женщины (у меня была одна такая, правда, эту любовницу я не любил, так что мне не составляло слишком большого труда держать ее на поводке), так тем, что они, желая править всем миром, управляемы сами. Манипулировать ими непросто, но возможно, если в щадящем режиме, не слишком сильно затрагивая самолюбие, существенно задеть их интересы. Воплощать в действительность подобную рискованную операцию с Леной мне еще не приходилось. Но сейчас настал именно такой случай, когда я должен был дать понять, чем в дальнейшем грозит ее бесцеремонное поведение, если она желает сохранить меня - хотя бы в ближайшей перспективе (теперь я еще меньше торопился строить с ней отношения на долговременной основе, следовало, как следует, убедиться в их полноценности и надежности). Короче, я заявил, что после нашей нынешней встречи пришел к заключению, что нам необходимо забыть друг друга, не ломать каждому из нас и близких жизнь. Очень хорошо, что хотя бы сейчас нам обоим стало ясно, как день, ничего путного между нами быть не может. Это вытекает, к примеру, из складывающихся между нами чисто сексуальных отношений. Я уже не молод, становлюсь только старше, ожидать от меня в постели (и не только в ней) многого не приходится, в чем она сама на собственном опыте убедилась. С ее горячей кровью ей нужен молодой мужчина, обладающий превосходным мужским здоровьем, который многократно за ночь доставит то удовлетворение, которое, к глубокому сожалению, я обеспечить не могу. Я и раньше был в этом отношении так себе, а сейчас тем более. Меня вполне устраивает моя жена, чьи требования ко мне не слишком высоки. Так что сегодня вечером, кажется, мы собираемся не зря. Жаль только, что по собственной дурости я теряю друзей. С женой, надеюсь, помирюсь, она простит мне мой адюльтер...

Лена во время моего монолога застыла, как статуя. Прекрасная обнаженная женщина в камне. Я хотел произвести впечатление своими словами - это вполне удалось. Когда она пришла в себя, ничего лучше не придумала, как наброситься на меня с поцелуями и ласками, угрожающими свести к нулю весь мой замысел.

- Ты так ничего и не поняла! Я бросаться словами не привык...(в это самое время она проверяла мою боеготовность, которая, к счастью для меня, пока не давала ей особых надежд на примирение, что побудило ее к более изощренным шагам по соблазнению меня).

- Ты - настоящая нимфоманка!... Прекрати немедленно, я не хочу...

- Ты сам - нимфоман!

- Дурочка, мужчины не страдают нимфоманией, могла бы знать, коль скоро с самого детства читаешь соответствующую литературу.

- Мужчины, может быть, и не страдают, а такие испорченные мальчики, как ты, развращающие маленьких девочек, страдают.

- Даю тебе последний урок. Нимфомания - болезнь только одних женщин, которые по причине разных расстройств испытывают повышенное половое влечение...

- Из-за каких, интересно, расстройств наблюдается повышенное половое влечение у мужчин? О присутствующих не говорим, поскольку они в очередной раз могут обидеться... Впрочем, кажется, кое-какое расстройство можно без увеличительного стекла наблюдать и у присутствующих. Настоящий нимфоман!...

Спорить с Леной всегда было трудно. Она, как правило, брала верх над оппонентом, если не логикой, то благодаря чисто женским приемам. Один из них был использован и сейчас, как я ни старался ему противостоять. Задуманная мной операция с треском провалилась, что она немедленно постаралась зафиксировать.

- Надеюсь, теперь берешь свои слова назад? Или все еще дуешься на меня, как кот на сметану? Так говорят?

- Понятия не имею. Не думай, что ты снова взяла верх надо мной...

- Взяла. Кто из нас сверху?

- Лишнее доказательство, кто ты. Я прав.

- Что-то я не заметила, чтобы ты возражал. Лишь сначала - и то больше для вида... Пока ты будешь меня хотеть, ничего у тебя не выйдет - я твоя, ты - мой. Так и заруби себе на носу и на нашем общем приятеле. Считай, он полностью реабилитировал тебя передо мной. Я выдаю вам обоим индульгенцию - отпускаю вчерашний грех, скажи ему спасибо, На этот раз твоя нимфоманка ничего не перепутала?... Да, забыла спросить тебя, знатока не только женщин, но и женских болезней, какими такими расстройствами они вызываются? Не излишне знать их и мне, нимфоманке. ( Я не стал отвечать сразу по двум причинам. Во-первых, не ручался за точность формулировок, а, во-вторых, не хотелось ее обижать. Все-таки я считал себя в некотором роде джентльменом... Не стал я больше касаться и темы дальнейших наших взаимоотношений. Положился на русский авось, который как-нибудь сам собой нас вывезет. Телега пущена, она покатилась под откос. В конце концов, она сама остановится. Или разобьется ...)

Так или иначе, я обещал Лене не чинить ей никаких препятствий в отстаивании наших с ней интересов на вечернем "соборе". Она, со своей стороны, взяла на себя обязательство - пусть не добровольное - не вести себя по-хамски с моей женой, что бы она ни говорила. Одно то, что Лена не оспаривала возложенную на нее обязанность, в какой-то мере успокоило меня, дав надежду, что она поддастся дальнейшей " дрессировке", если я лучше стану держать ее под контролем. (Но не так, как власть контролирует зависящих от нее чиновников...) Кроме того, и это главное - желание Лены продолжить борьбу за наши с ней права свидетельствовало о любви ко мне, иначе не было никакого резона доводить, чуть ли не до инфаркта, своих родителей. Не для того же она пошла на конфликт с ними, чтобы отомстить мне за старые грехи, насолить моей жене и развести нас. При всех своих недостатках она все же не тянула на подобную подлянку.

Перед тем как придти в ее дом, где наметили общее сборище, я почувствовал себя так скверно, что самое время было отменить его. Но мне не хотелось срывать встречу по многим причинам сразу. Одна из них - нежелание оттягивать неприятную, весьма болезненную для всех дискуссию, которая после нашей с Леной ночевки должна была накалить ее до предела. (Хотя, с другой стороны, такая отсрочка вносила элемент привыкания к нашему сумасбродству и несколько смягчала климат споров.) Говорить о своем недомогании я не хотел, не желая - по моральным причинам - сочувствия со стороны жены, ставшей больше чем кто-либо другой жертвой моего поведения...

Я почти совсем не запомнил того, что происходило на этом собрании. На нем физическое мое состояние настолько ухудшилось, что очень сильно заболело сердце. Просить валерьянку у хозяев в сложившейся ситуации выглядело лицедейством, я решил перетерпеть. До меня доходили не столько сами споры, в которых преобладали самые громкие по силе крики матери Лены (сама Лена большей частью ушла в глухую защиту, моя жена говорила мало), сколько звуки и отзвуки этих споров. Я почти сжался в своем кресле в клубок, и даже если бы захотел вступить в общую дискуссию, сделать это не смог - почти ничего не слыша из-за сильной боли в области сердца и нежелания участвовать в "диспуте" глухих. Моего сознания хватило на то, чтобы понять, вся эта шумиха - пустая трата времени, от нее ничего не зависит. Никто не сможет помочь мне преодолеть боль...

Очнулся я уже в больнице. Рядом со мной сидела жена. Никого, кроме нее, ко мне не пускали. Лена, как выяснилось позже, многие часы впустую просиживала в вестибюле больницы, на нее пропуск не спускали. Моя жена проходила мимо, не замечая ее. Лена, обуздав собственную гордыню, пыталась хоть что-то больше, чем в справочном бюро, узнать у нее про мое состояние, но ничего не добивалась. Когда я пришел в себя, лечащий врач сообщил мне, что незадолго перед тем у меня обнаружили врожденный порок сердца, видимо, не выдержавшего сильных физических или психических нагрузок, перенесенных мной в последние дни. Кроме того, результат самого первого анализа мочи показал довольно большое содержание в ней очень сильного препарата, который, скорее всего, мне противопоказан. Жена, по словам врача, ничего ему по данному поводу сообщить не смогла... Поскольку исследования до сих пор не прояснили картину, врач спросил у меня, что я принимал недавно - помимо обычной еды и питья. Названия лекарства я не знал. Приятеля в это дело втягивать не хотел. Жена - во второй день моего нахождения в больнице - узнала от врача про лекарство и укрепилась в мнении, пришедшем ей еще раньше, что в тот пресловутый вечер меня отравили - пусть ненамеренно. Кто? Естественно, Лена. Ведь именно она провела со мной последний вечер и ночь. Видимо, желая максимально повысить сексуальную потенцию любовника, дала мне какое - то новоиспеченное высокоэффективное средство, подсунув его в нужный момент, не задумываясь про его побочные действия (женская фантазия не знает границ, когда ревность - особенно, если имеет для этого основания, - застит глаза). Мне было не до того, чтобы осуждать жену за предположения, высказанные мне, едва я открыл глаза (она очень трогательно заботилась о муже - так, словно кто-то другой наставил ей рога совсем недавно). Я сказал, что принимал лекарство от бессонницы, которое получил от одного знакомого аптекаря, чье имя не стану называть из этических соображений. Чем лишний раз убедил жену в ее правоте - в ответ она лишь презрительно поджала губы. Возможно, до нее окончательно дошло тогда, что она меня теряет...

Когда врач сообщил мне о моей болезни и предупредил, насколько серьезные последствия она может иметь для меня даже в самое ближайшее время, я попросил его (даже дал расписку) никому, включая жену, не сообщать об этом, так как не желаю раньше времени волновать близких и знакомых. Позднее, когда ко мне стали пускать посторонних, он увидел Лену, пришедшую ко мне днем, в рабочие часы жены, и заявил: " С этой молодой и красивой девочкой, если только вы не состоите с ней в родственных отношениях, должны вести себя аккуратней, так как ваша дальнейшая жизнь во многом зависит от нагрузок, злоупотребления могут привести вас к преждевременной смерти, если вообще сумеете выйти отсюда живым". Я оценил правдивую шутку медика и обещал ему не умирать раньше времени.

Лена, как обычно, приняла глобальное решение за нас обоих, сообщив мне о нем уже во второе свое посещение. По ее плану, как только я выйду из больницы настолько живым, что смогу на своих двоих добраться до соответствующего заведения, подам на развод. А затем, перебравшись оттуда через некоторое время свободным, перейду дорогу вместе с ней и понятыми (свидетелями нашего преступления) в другое заведение. В нем мы оформим по всем правилам наш брак, пока я не передумал ее разлюбить или не выкинул какой-нибудь фортель, надумав остаться с женой лишь на том основании, что она ухаживала за мной и на пушечный выстрел не подпускала ее, Лену. Говорилось все это шутливым тоном, но я хорошо знал свою девочку. В том же духе я ей и ответил.

- Есть одно маленькое обстоятельство, о котором я узнал недавно. Дело в том, что у меня обнаружили врожденный порок сердца - и притом настолько серьезный, что могу выбраться отсюда ногами вперед. А если, наперекор врачам, выйду живым и не смогу обойтись без секса, то должен сдерживать свои порывы, если таковые сохранятся, - иначе мне крышка. Выбор у меня, как видишь, небогатый.

- Да, это, действительно, серьезный сдерживающий фактор. Зная тебя, легко догадаться, каких усилий будет стоить держать себя в узде. Если в этом отношении предпочтительна жизнь с женой, я - ради твоего долголетия - готова пожертвовать собой - своей любовью к тебе. Выбор у тебя, действительно, небогатый. Если все же ты предпочтешь жене меня, то обещаю - именно обещаю (добровольно, чего бы это мне, нимфоманке, ни стоило) беречь твое здоровье, если ты сам не пожелаешь им злоупотреблять. В последнем случае - я ничего обещать тебе не берусь. С нашим приятелем (она сунула руку под одеяло) мы как-нибудь договоримся, я уже... пользуюсь его твердой поддержкой.

Я еще не вышел из больницы. Но пока жив. И уже принял Ленино решение, подкрепленное в следующий визит ко мне. Ее бабушка хорошо знает меня (откуда, Господи?!) и предоставит в наше с Леной распоряжение комнату в своей огромной трехкомнатной квартире, где ей одной очень одиноко и уныло. Если мы примем это предложение, она обещала не вмешиваться в нашу жизнь даже в том случае, если муж поведет себя, на ее устаревший, консервативный взгляд, недостойно. Впрочем, еще лучше зная свою внучку, будущую мою жену, она полагает, что такое мало вероятно, скорее, не дай Бог, все выйдет наоборот. Но и в таком случае мужу не стоит рассчитывать на ее, бабушкину, поддержку. А что касается стариков - родителей, они, видно, забыли, что их дед, царствие ему небесное, был старше ее, своей жены, на целых двадцать лет. "Никуда им от вас не деться. Совет вам да любовь" - такие слова вместе с пожеланием быстрейшего выздоровления передала мне с Леной бабушка. Она закрыла своим телом амбразуру, из которой ее дочь с мужем вели огонь...по воробьям.

Мне просто ничего другого не остается, как выйти живым из больницы, пройти все неприятные и приятные разводно - брачные процедуры (именно в такой последовательности) и рисковать своей жизнью ровно столько времени, сколько отпустит мне Бог.

В глубоком детстве, кажется, ничто не представляло прямой угрозы моей жизни. Однако я задумался всерьез (и надолго) над тем, что может ждать меня в будущем. И записал в своем детском дневнике философский девиз, которому постараюсь остаться верным навсегда:

" Умирать не страшно. Страшно жить умирая"...