Чернышов Михаил Владимирович: другие произведения.

Витрина социализма

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние конкурсы на ПродаМан
Открой свой Выход в нереальность
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Peклaмa
 Ваша оценка:


   Моя жизнь в ГДР
  
   13.08.2004 - 11.01.2005 Санкт-Петербург
  
   (ГДР - Германская демократическая республика, часть восточной Германии, оставшейся после Второй мировой войны под оккупацией Советского Союза, была присоединена к остальной Германии в 1989 году.)
   Символично, что писать эти воспоминания я начал 13.08.2004. Именно 13.08.1961 вокруг Западного Берлина (части Берлина, которая была передана после разгрома Германии во второй мировой войне под управление администрации западных стран) в считанные часы была построена бетонная стена, предназначенная для изоляции этой части западного мира от коммунистической восточной Германии.
  
  
   Эту краткую историческую справку, мне кажется, необходимо здесь привести, так как вокруг этого искусственного образования наворочено столько лжи и политической несуразицы, что человеку, незнакомому лично с этим историческим отрезком времени, очень трудно разобраться в существе и отделить "зёрна от плевел".
   Да, ГДР, действительно было искусственным государственным образованием, существование которого было возможно только благодаря размещению на его территории советских войск, причём в таких количествах, что трудно было найти десятка более-менее крупных городов, где бы не стояли танковые, пехотные или авиационные части. Здесь стоит заметить, что восстание в этой части Германии было лишь однажды, в 1952 году. Оно было подавлено с помощью советских танков. Впрочем, это было всего лишь выступление рабочих против повышения цен и увеличения норм выработки на производстве, другими словами уменьшения заработка. Расстрелять из танков такие демонстрации - это забава всех диктаторов, начиная с Наполеона, который впервые применил артиллерию для расстрела демонстраций на улицах Парижа, после чего карьера артиллерийского капитана пошла резко в гору.
   Так вот, восточные немцы с тех пор больше не выступали против советских войск. А ко времени моего пребывания на это благодатной земле отношения к советским войскам было очень спокойное не только со стороны нового молодого поколения. С ним всё понятно , они то родились в этой новой ситуации и ничего другого не знали, но даже старшее поколение смирилось с таким состоянием дел и относилось к советским войскам, как к вынужденной необходимости, затаив, конечно, глубоко внутри постоянную готовность сбросить это ярмо со своих плеч. Впрочем, как показало дальнейшее историческое развитие, делали они это в 1989 году исключительно мирными средствами, как и их предки в далёком 1952.
   С чего же начать мне моё повествование? Наверно, со слов благодарности Наташиной маме, моей тёще Кире Николаевне, светлую память которой я буду поминать буквально через неделю. Уже пять лет нет её, а судьба сложилась так, что только теперь я получил заказ поворошить свою память и невольно, но с добрыми чувствами вспомнинаю и о бабушке Кире. Да, именно благодаря ей судьба связала меня накрепко с ГДР и с восточнымии немцами, среди которых в то время у меня было много друзей. Время, жизненные обстоятельства и, особенно, границы мешают поддерживать сейчас эти отношения. То есть, политика и политики теперь разделяют нас, как когда-то в далёком 1983 году связали нас друг с другом.. Ведь именно политические решения предопределили тогда мою поездку в ГДР.
   После второй мировой войны под оккупацию Советского Союза попала большая территория восточной Европы, народы которой, конечно, с радостью встречали освободителей, советских солдат. Без радости, а зачастую, и с оружием в руках Советскую армию встречали только те народы, которые уже узнали, что такое Сталинская диктатура . Это народы Прибалтики и Западной Украины. Кстати, венгры или болгары являются такими же националистами, как и прибалты или бандеровцы, но они реально ещё не жили тогда под Советской властью, а она, к тому же, была гораздо меньшим злом, чем нацистская Германия. Забегая вперёд, приведу лишь один пример из жизни Германии времён Гитлера, поразивший меня потому, что слушал я его из уст непосредственного участника тех событий. Отец моего хорошего товарища по работе Jens'а рассказывал мне, как ему и всем другим простым смертным замеряли размеры черепа, чтобы подтвердить его "арийское" происхождение. (далее буду приводить все собственные имена в немецкой транскрипции, так как перевод этих имён на русский язык настолько не соответствует оригиналу в произношении ещё со времён Петра I, что иногда это можно воспринимать, как насмешку. Например, хорошо известный и почитаемый Генрих Гейне на самом деле - Хайнрихь Хайнэ. Русских букв мне, как видите, вполне хватило, чтобы передать правильно звучание на русский язык. Видимо, все эти искажения идут от переноса произношений имён собственных с древнегерманских диалектов, саксонского, тюрингского и других).
   Сразу же после войны началась идеологическая "обработка" народов восточной Европы. Одним из пунктов этой обработки было предоставление возможности получать высшее образование в институтах Советского Союза, где, по замыслу идеологов, студенты должны были получать кроме специального образования ещё и политическое, проникаясь любовью к советской системе. Существовало и второе направление этой идеологической работы, а именно, направление на обучение в страны восточной Европы советских студентов. Этот поток был в десятки раз тоньше, то есть, на десяток-другой студентов-иностранцев приходился один наш студент за границей. Это были, как правило, Польша, Венгрия, Болгария и ГДР. Позднее к ним присоединился и обмен аспирантами. Обмен этот был тоже "неравноправным". По моим подсчётам за все, приблизительно, тридцать лет существования этого обмена в ГДР защитили диссертации не более 50 человек. Так вот, одним из этих людей был и автор этих строк.
   Система отбора в студенты или аспиранты для обучения за границей ничем не отличалась от политической системы вообще. То есть, в первую очередь в расчёт принималась способность человека быть "представителем Советского Союза". Понятие это было очень субъективным. Действительно, как можно было гарантировать, что молодой человек или девушка оказавшись вдали от надсмотрищиков в лице ВЛКСМ (всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи) и КПСС (коммунистическая партия советского союза) не начнёт смотреть на мир открытыми глазами. И, самое главное, не начнёт делать выводы и производить адекватные действия. Всё это было очень рискованно, поэтому попадали за границу люди только по протекции, то есть за них должен был кто-то поручиться лично. Меня отправил в ГДР Роберт Евгеньевич Быков, хороший друг Киры Николаевны. Впрочем, мы с ним тоже были знакомы не только по служебным делам, встречались очень часто в доме у бабушки Киры, а так как первые два года совместной нашей жизни с моей женой Наташей, дочкой Киры Николаевны, мы проживали в одной квартире, то он знал меня очень хорошо. Надо заметить, что отправлял он меня в ГДР со спокойной душой, зная, кроме того, что он сам будет иметь возможность приезжать ко мне
   с проверкой. Уровень жизни в те времена (впрочем как и сейчас) в восточной Европе был гораздо выше, чем у нас в Советском Союзе., поэтому командировка туда считалась очень выгодной. Она оказалась очень выгодной и для меня, поэтому, конечно, я благодарен Быкову Р.Е. и по сей день.
   А начинался мой путь в ГДР очень непросто. После трёх лет работы на своей родной кафедре в качестве инженера я понял, что перспективы в научном плане у меня здесь нет. Надо сразу пояснить, что оставаться работать на кафедре после окончания института был смысл, только если в ближайшем будущем появлялась перспектива защитить кандидатскую диссертацию и работать в дальнейшем преподавателем. Сделать это на производстве или в НИИ было значительно труднее. Но зарплаты в учебных институтах для начинающих инженеров были значительно ниже, чем на производстве. Достаточно сказать, что в первый год работы я получал денег меньше, чем на последнем курсе института, когда у меня была возможность ещё и подрабатывать и поэтому эта дополнительная зарплата вместе с повышенной стипендией ( за отлично сданную сессию) составляла значительную сумму. Так вот, к маю 1981 года я понял, что так и останусь простым инженером, если не уйду со своей кафедры. А уйти было соввсем не просто. Во-первых, коллектив был "душевный", отношения у меня со всеми, в том числе и с заведующим кафедрой ("бог и царь" в те времена, маленький диктатор) были хорошие. Во-вторых, работа была интересная с изрядной долей романтики: радиолокация на кораблях - командировки на полигон в Крым, в Солнечную долину. где между делом мы очень неплохо отдыхали в летние месяцы. Всё это, конечно, может затянуть неокрепшую душу как наркотик. Плохого в этом ничего не было, но мой руководитель, непосредственный мой начальник не смог бы в дальнейшем помочь мне подготовить и защитить диссертацию. Сам я сделать это не смог бы, так как не дано мне это было тогда, я смог бы чего-нибудь добиться только под мудрым руководством, да и то в течение долгого времени. Надо сказать, что времени я всё-таки не терял и за эти три года сдал экзамены по иностранному языку и философии, так называемый кандидатский минимум, и написал пару статей на научные темы ( в соавторстве со своим руководителем).
   В мае 1981 года я перешёл на кафедру телевидения, заведующим которой был Быков Р.Е. Денег прибавилось немного, а вот отношения между сотрудниками в коллективе были гораздо хуже, чем на прежней кафедре. Они были более склочными и напряжёнными. Несмотря на это в коллективе я освоился довольно быстро и за год работы добился некоторых успехов, что дало возможность Быкову Р.Е. предложиить меня в качестве кандидата на учёбу в аспирантуре в ГДР. К тому времени у кафедры телевидения были уже налажены отношения с Высшей инженерной школой г.Дрездена (так назывался тамошний институт) и как раз в том году первый аспирант с кафедры защитил там диссертацию. Это был первый опыт в ЛЭТИ вообще, он прошёл удачно. Таким образом этот первый аспирант проложил дорогу мне, но нервотрёпки всё равно было достаточно. Помогло мне, а вернее моему завкафедрой то, что я ещё в годы учёбы в институте увлёкся немецким языком (откуда это пришло, сам не понимаю, видимо было "веление судьбы"). В семидесятые годы существовал в ЛЭТИ "Факультет общественных профессий", одним из направлений которого было обучение техническому переводу с иностранных языков. В свободное от учёбы время я закончил этот факультет, у меня был диплом, он и помог мне спустя десять лет. Дело было так: Окончательное решение о моей командировке решалось на заседании парткома ( орган партийной власти, который мог вмешиваться в любые дела администрации и оказывать влияние на решение любых вопросов производственной деятельности). На этом заседании мне задавали всякие дурацкие вопросы, пытаясь найти зацепку и не пустить меня в ГДР. Надо заметить, что к тому времени я уже "вылез на свет", был замечен как перспективный общественный деятель и меня хотели использовать именно в этом направлении, а заодно и испортить карьеру, так, между делом. Чтобы быть точным, следует пояснить ситуацию. В те времена уборкой урожая занимались не сельские жители, для этого их было очень мало, ведь техники не было в нужных количествах и нужного качества, а студенты. Для их руководства назначались преподаватели и научные сотрудники. Всё это я уже описывал в предыдущих главах. Здесь повторяю это подробно, так как именно этот "порядок" чуть было не испортил мою жизнь, повернув её в другом направлении. Дело в том, что за год до описываемых событий меня назначили комиссаром в такой отряд от нашего радиотехнического факультета. Это была политическая должность, в мою задачу входило идеологическое обеспечение этого сельскохозяйственного безобразия. Условия жизни были очень плохими, а студентов надо заставлять работать. Да и преподаватели, которые посылались руководителями в такие отряды, не должны были чувствовать себя перегруженными.Поэтому всё, что касалось досуга, было возложено на плечи комиссара. Моя кандидатура была предложена Быковым Р.Е., и я должен был проявить себя с самой лучшей стороны для того, чтобы ему было проще хаарактеризовать меня как достойного "представителя Советского Союза". Как он потом мне сказал, я показал себя даже лучше, чем он ожидал, но именно это чуть не испортило всё дело, так как меня уже хотели сделать на следующий год коммисаром не только факультета, но и всего института. На этом заседании парткома Быков произнёс речь в мою защиту, как будущего "научного светила" и закончил её убийственным с его точки зрения аргументом, наличием у меня диплома переводчика-референта немецкого языка. Аргумент сработал и путь в ГДР был мне открыт. Надо заметить, что к тому времени я уже полгода занимался индивидуально с преподавателем немецкого языка с кафедры иностранных языков нашего института. Эти занятия дали мне несравнимо больше знаний, чем те предыдущие курсы и диплом об их окончании. Но об этом никто даже не упомянул на этом заседании парткома, подтвердив ещё раз тезис о том, что ... " без бумажки ты букашка...".
   Ещё один существенный барьер, который мне помог преодолеть Быков - это заграждения КГБ (комитет госбезопасности). В советские времена все достижения науки и техники в первую очередь начинали работать на войну , ведь продолжалась гонка вооружений. Это происходило не только в нашей стране, но и во всех других, так как страх перед "всемирным коммунизмом" был очень высок. Страх этот был обоснованным, причём с обеих сторон, и причин .для него было достаточно. Так вот, радиолокация, которой я занимался на своей родной кафедре, была одним из самых "военных" направлений развития техники. Я уже упоминал о том, что мне пришлось ездить на военный полигон и участвовать в проведении испытаний. У меня был, так называемый, "допуск", причём не самый низкий. Это означало, что я обладаю сведениями, которые являются военной тайной. Таких людей за границу не пускали даже по туристической путёвке и даже в социалистические страны. Но, как оказалось, всё преодолимо и все правила оказываются неважными, когда в дело вмешиваются власть имущие. А таковым, хоть и в небольшой мере, был на тот момент и Быков Р.Е. Помню один позабавивший меня момент общения с проректором (заместителем ректора института) по режиму. Так назывался тогда представитель КГБ в учебном институте. Сижу я у него в кабинете, он звонит при мне начальнику первого отдела (так назывался отдел, работники которого следили за неразглашением военной тайны) и спрашивает, что сказал заведующий моей родной кафедры о том, можно ли отпустить меня в ГДР. И тут он продемонстрировал мне один из приёмов чекистов. До той поры я мог очень слабо слышать голос из телефонной трубки (слухом я тогда обладал отменным), а тут вдруг он прижал трубку очень сильно к уху и мне ничего не оставалось делать, несмотря на все потуги, хоть что-нибудь расслышать, как только по-прежнему делать безмятежное лицо. Вроде бы меня это не очень-то и интересует... Мне он, конечно, ничего конкретного не сказал, и мне оставалось только ждать решения в полном неведении. Но заведующий моей родной кафедры (царство ему небесное, он умер в начале этого года) не стал ссориться с Быковым Р.Е. И спустя какое-то время меня вызвали к проректору по работе с иностранными студентами и сообщили, что разрешение от КГБ на командировку получено.
   Итак, осенью 1983 года я начал интенсивно готовиться к поездке в ГДР. Все мои документы были посланы в Москву в Министерство высшего образования. Я ездил туда на комиссию, где всякие умные дяди спрашивали у меня, зачем я туда еду и нельзя ли мне не ехать. Смешно, как будто им самим не было известно, что конечно можно было и не ехать. Однако необходимость этой поездки в научном плане я убедительно отстаивал, что называется "...не моргнув глазом...". Короче говоря, спектакль закончился успешно и стало ясно, что если ничего кардинального не случится, то не миновать мне этой командировки.
   Мне стало грустно. Нет, конечно я хотел ехать и понимал, что это, скорее всего, единственный мой беспроигрышный шанс. Защититься здесь мне, наверно, было бы практически невозможно. Это понимала и Наташа, она поддерживала меня в этом решении, но именно её состояние и не давало мне радоваться в полной мере. Дело в том, что она была беременна, мы ожидали второго ребёнка и всё это должно было произойти в моё отсутствие. Вот это и вызывало у меня тоску, а у Наташи, наверно, даже страх перед неизвестным, хотя она мне говорила только о тоске и боязни неопределённости. В довершение всего в то же время Кира Николаевна должна была уехать в Москву на курсы повышения квалификации преподавателей. Это был один из утерянных теперь положительных моментов советской системы. Всех преподавателей и сотрудников высшей школы заставляли учиться всю жизнь. Всё правильно, ведь наука и техника не стоят на месте, а отследить все изменения бывает непросто, тем более, для работников периферийных институтов. Поэтому их регулярно отправляли на обучение в столичные институты или на стажировку на производство, на заводы и в научно-исследовательские институты (НИИ), которые были ближе ко всем новинкам, а некоторые из них они разрабатывали сами.
   Помогла нам тогда моя мать, бабушка Клава. Она приехала к нам из Ельца и пожила пару месяцев с конца октября 1983 года. А я уехал сначала в Москву, где прожил ещё три дня, ожидая документы и других аспирантов. а уже оттуда в Германию, в Дрезден. Было нас шесть человек, по одному из Ленинграда, Москвы, Минска, Саранска, Ташкента и Вильнюса. Девушка была только одна, но зато узбечка, она вместе с литовцем Витасом ехала в Ляйпциг, парень из Саранска оставался в Берлине, а мы втроём ехали в Дрезден, двое в Технический университет, а я - в Высшую инженерную школу. До Берлина мы ехали все вместе, а там уже наши пути расходились. Впереди было много времени и что ждало нас через три года, никто тогда не знал, Не буду забегать вперёд и я.
   За ночь мы пересекли на скором поезде "Москва-Берлин" просторы европейской части СССР и на следующее утро оказались в легендарном городе Бресте на границе с Польшей. Брестскую крепость из окна поезда не было видно, но пограничную речку Буг, перейдя которую немцы начали в 1941 году войну с СССР, я наблюдал с историческим трепетом. Надо сказать, что раньше за границу я не ездил и с пограничниками и таможенниками не встречался. В те времена советским гражданам требовалась выездная виза, то есть в паспорте ставился штамп о разрешении на выезд из страны. А вот въездной визы ни в одну социалистическую страну не требовалось. Везде нас впускали беспрепятственно. Проверка на советской стороне прошла довольно спокойно, хотя поволноваться мне пришлось, но только из-за собственного излишне возбуждённого состояния. Дело в том, что все государства устанавливают собственные совершенно бессмысленные с точки зрения человеческой логики правила. Были такие и у СССР. Вывозить разрешалось только 30 рублей. У меня же окзалось рублей на пять больше. У меня просто рука не поднималась выбросить их. И на вопрос таможенника, есть ли у меня лишние рубли я настолько судорожно ответил "нет", что он даже улыбнулся, но приставать ко мне не стал. В дальнейшем мне приходилось быть свидетелем снятия людей с поезда за контрабанду и попыток таможенников и пограничников продемонстрировать власть, а в тот рааз всё было мирно и спокойно.
   Всё было мне интересно и даже двухчасовая задержка на польской стороне, необходимая для замены вагонных колёсных тележек, не показалась мне утомительной. Это было ещё одно свидетельство исторической человеческой глупости. Хотя мировое человечество здесь непричём, а ошибки, как и теперь, совершали цари и правители стран. Надо же было совершить историческую глупость и сделать колею в тогдашней России шире всего на несколько сантиметров, чем во всей Европе. Теперь все поезда останавливаются на границе, локомотивы уходят назад, в Россию. а все вагоны поднимают подъёмниками, отсоединяют "русские" колесные тележки, подгоняют "европейские", опускают вагоны и поезд следует дальше. Проследовали дальше и мы, всё ближе подъезжая к цели нашего путешествия, немецкой границе. Польшу мы проезжали днём, останавливаясь в Варшаве и в Познани. Но на перрон нам не советовали выходить, так как отношение к советским людям со стороны поляков всегда было недружественным, а в том 1983 году ещё не остыли страсти после ввода в 1981 году военного положения в Польше, с помощью которого тогдашние польские и советские диктаторы пытались удержать свою власть. Им это удалось ещё на восемь лет до 1989 года.
   Поздно вечером мы прибыли в Берлин, практически не заметив польско-германскую границу. Прошли немецкие пограничники и не глядя проштамповали наши паспорта. В Берлине мы расстались с нашими согражданами, пересели на поезд и поехали втроём в Дрезден. Первое знакомство с железной дорогой в ГДР по нашей неопытности оказалось неприятным. Окзалось, что сели мы в вагон для курящих. Вот она свобода или жалкое её подобие... В вагоне стояли клубы дыма, а немцы сидели, дымили и ехали, как будто это было нормально. В чём дело, мы сообразили не сразу, а потом уже не стали переходить в другой вагон, тем более, что свободных мест почти не было. Два часа в пути, и мы в Дрездене. Встретили нас наши земляки, аспиранты, которые уже не первый год жили в Дрездене. Их было таи человек пять. Они повели нас к себе в общежитие, вместе с ними пошёл и я, хотя меня ждали в другом месте. но я даже не знал, где, потому что меня никто не встретил. Но расстраиваться было некогда, так как все мы очень устали, как-никак двое суток - в пути.
   Вспоминая сейчас те первые дни в ГДР, я думаю, что же являлось определяющим в моём нервном поведении, возбуждённом состоянии и моих поступках там, на чужой земле и среди чужого образа жизни. Наверно, всё-таки чужой язык. Как я уже говорил, полгода перед командировкой со мной индивидуально занималась языком преподавательница, мы пытались ходить и разговаривать на немецком. Так вот, приблизительно, половину всех речевых оборотов мне нужно было забыть, так как немцы так просто не говорили и не понимали, что я хочу. По моему мнению, это очень хороший результат, так как по-настоящему изучить язык можно только находясь среди носителей языка и в общении с ними. В этом плане мне повезло, так как у меня в общежитии, да и во всём институте не было ни одного соотечественника. Хорошо говорившие по-русски немцы, конечно, были - пара аспирантов, которые жили в Ленинграде, учились в ЛЭТИ и один эмигрант, преподаватель русского языка. Русский язык был обязательным для изучения в школах и в институтах. Он был очень труден для понимания, точно так же, как немецкий для русских школьников и студентов Вторым иностранным языком у них был, как и у нас, английский, французский или испанский. Английский язык для немцев уже тогда считался добровольно-обязательным. Каждый студент, независимо от успеваемости по основным предметам, имел хорошие оценки по английскому. Это было не очень сложно, так как оба эти языка относятся к одной группе, кроме того они имеют очень много похожих по написанию и произношению слов.
   На следующее утро меня снабдили самым необходимым - информацией о том, как мне добраться до своего института и я "поплыл". Эта ассоциация у меня воникла только что, потому что мой первый выход в город можно сравнить с плаванием в море в шторм, берег виден, а в голове шум и неуверенность в собственных силах. Хотя стоял тёплый октябрьский день, светило солнце, вежливые немцы и немки что-то говорили вокруг, но шёл я как в тумане. В моём институте немка, ответственная за мой приём очень обрадовалась моему появлению, она просто не знала, куда я пропал.и волновалась. Это было видно по её поведению. Что она говорила, я понял не до конца, но и расшифрованного хватило мне, чтобы сообразить, что она пытается свалить с больной головы на здоровую, обвинить в моём исчезновении меня самого. Выяснять обстоятельства мы не стали, она тут же организовала мне ректорскую машину, водитель которой не преминул мне указать на то, какой я в этой связи уважаемый человек. С юмором у немцев тоже всё в порядке. Мы съездили с ним в общежитие Технического университета за моими вещами и вот я уже в своей комнате и могу немного передохнуть от постоянного напряжения, вызванного желанием уловить смысл в словах , обращённых ко мне. Да, самое трудное было поначалу не столько сказать что-то самому, сколько понять, что же говорят мне. Эта проблема, видимо, возникает у всех, кто оказывается среди чужой речи.
   Общежитие, в котором мне предстояло провести последующие три года, представляло собой обычный жилой двенадцатиэтажный дом. Это было студенческое общежиитие, в котором жили и аспиранты. Находилось оно в пяти минутах пешком от здания института, это очень удобно. Поселили меня в самой большой комнате трёхкомнатной квартиры. В остальных двух жили немецкие аспиранты, Ralf и Uwe, причём первого их них назначили моим куратором. Он закончил институт год назад и уже отучился один год в аспирантуре, то есть был принят в неё сразу же по окончания института, что даже для институтов в ГДР не было характерно, а указывало на его высокий интеллект. Ralf был из Берлина, он часто уезжал туда на выходные. Он учился на той же кафедре, куда был командирован я, и рабочее место нам выделили в одной комнате. Таким образом, я мог обращаться к нему за помощью и дома, и на работе. Uwe уже заканчивал к тому времени аспирантуру, спустя пару месяцев он защитил диссертацию и переехал на квартиру, которую ему предложили на предприятии, где он устроился на работу. Он был родом из маленького городка в Erzgebirge (рудные горы), но остался жить в Дрездене, так как нашёл себе работу на одном из заводов. В Дрездене в то время было очень много НИИ и заводов, выпускающих электротехническую и электронную продукцию, поэтому найти себе соответствующее своей квалификации место было нетрудно.
   Надо сказать, что такие хорошие условия в общежитии были только у аспирантов, студенты жили по три-четыре человека в одной комнате и на всех был, естественно, только один туалет и одна ванна, причём санузел в новых домах в ГДР принято было делать совместным. Хотя во время моей учёбы в ЛЭТИ мы жили вшестером в огромной комнате, туалет находился этажом выше, а мылись мы в душе, который находился в подвале и которым пользовались все студенты, проживающие в общежитии. Вообще-то немецких аспирантов в советских институтах было мало как раз по причине несоответствия бытовых условий проживания в нашей стране стандартам, к которым они привыкли дома. И если студенты могли всё это переносить, в том числе, и потому, что молодёжи вообще свойственна неприхотливость и малые притензии к условиям жизни, то найти кандидата для прохождения аспирантуры в СССР было непросто, так как в этом возрасте молодые люди уже понимают разницу между хорошими и плохими бытовыми условиями. А в то время эта разница между ГДР и СССР была просто огромной
   Итак, в моём распоряжении была очень большая комната с лоджией. Это была гостиная в обычной трёхкомнатной квартире. В таких квартирах жила, как правило, молодая семья с одним ребёнком или с двумя маленькими одного пола. Сделать из гостиной жилую комнату было затруднительно по той причине, что она была сугубо смежной с кухней, то есть дверь из кухни выходила в гостиную. Это было, конечно, не очень приятно для меня и особенно для меня, так как я люблю поспать по утрам, а у немцев рабочий день начинается очень рано, в семь часов. И хотя проход в кухню был отгорожен шкафом, я иногда просыпался утром, когда кто-то из моих соседей шёл на кухню приготовить себе кофе. Вдобавок ко всему стенка между гостиной и кухней имела огромное сдвижное окно, через которое ко мне в комнату проникал свет (конечно сквозь занавеску). Предполагалось, что обеденный стол в гостиной должен стоять около окна и тогда хозяйке будет удобно подавать тарелки с пищей. Я часто бывал в дальнейшем в таких квартирах в гостях и, должен заметить, в этом есть рациональное зерно. Но мне это, конечно, не понравилось, однако делать был нечего, выбора у меня не было. Он появился спустя год, когда я переехал в двухкомнатную квартиру напротив, заняв отдельную комнату, но уже без лоджии.
   А пока я выходил на лоджию и любовался с высоты городом, который разительно отличался от всех виденных мною городов в СССР в лучшую сторону. В первую очередь, мне понравилась чистота и ухоженность улиц, широких или узких, в центре или на окраине - неважно. Везде лежал асфальт или брусчатка. Увидеть выбоины в асфальте можно было очень редко и очень непродолжительное время. Нам очень повезло с погодой, стояла тёплая солнечная осень с дневными и ночными температурами, которые у нас бывают только в конце августа. В качестве иллюстрации можно привести такой факт. Мы приехали в Дрезден 25-го октября. На следующий день я поселился в общежитие, а ещё через день ходил по всем отделам и оформлял документы на получение временного паспорта , студенческого билета и стипендии. Так вот, когда один из чиновников, кажется это был начальник учебного отдела, увидел в заполненной анкете дату моего рождения, он вышел из кабинета, сорвал огромную красную розу и подарил её мне под одобрительные возгласы присутствующих здесь же сотрудников. Так получилось, что оформлялся я в день своего рождения. Вокруг здания института цвели розы, и это - в конце октября. Потом мне рассказали, что это была заслуга садовника. Два длинных ряда розовых кустов каждый год радовали глаз сотрудников и студентов института. Подспорьем ему был, конечно, климат, ведь Дрезден находится на широте Киева, а кроме того, расположен в долине, в окружении невысоких, правда, гор, скорее даже холмов. Благодаря такому местоположению температура в городе всегда на два-три градуса выше, чем вокруг него.
   Конечно, чистота и красота города не определяется только климатической зоной. в которой он расположен, хотя это немаловажный фактор. Значительно больший вклад вносят городские власти. В ГДР, в том числе и в Дрездене, сделать это им было, конечно же, гораздо проще, чем, например, в Ленинграде. Ведь ГДР была "витриной" социализма. Эту страну посещало гораздо больше жителей "проклятого капитализма" , представителем которого была ФРГ (Западная Германия), чем любую другую страну "развитого социализма". Ведь зачастую по обе стороны границы жили прямые родственники. Разделёнными границей оказывались иногда даже родители и взрослые дети. Понятно, что родственники приезжали в ГДР и передвигались по этой стране свободно и могли видеть всё, а потому власти старались поддерживать ннфраструктуру в хорошем состоянии, выделяя для этого несравненно больше денег, чем в СССР. Сделать им это было проще объективно. Ведь самым большим "проглотом" бюджетых денег является армия и военная промышленность. Наверно, была в ГДР какая-то военная промышленность, не берусь судить, не знаю, но вот армии в том понимании, в каком она была в СССР, там точно не было. Существовали, конечно какие-то военные части, ездили военные машины, ходили даже солдаты в форме, очень напоминавшей форму вермахта времён второй мировой войны, как мы её знаем по фильмам на военную тематику. Но вот именно эти самые солдаты дают мне основание делать подобное утверждение, так как пьяные вопли этих молодых людей в форме были непременным атрибутом всех вокзалов воскресными вечерами. Дело в том, что по выходным большая часть "армии" разьезжалась по домам, а вечером в воскресенье они должны были вернуться в казарму для того, чтобы "служить" дальше. Самыми боеспособными частями в армии ГДР были пограничники. Я думаю, излишне говорить, что границу они должны были охранять только западную и, в основном, от своих же сограждан, которые постоянно пытались бежать в ФРГ. Кстати, служить в армии должны были все молодые люди, отсрочку для учёбы в высшиих учебных заведениях получали исключительно по здоровью. Поэтому почти все мои коллеги мужского пола были когда-то солдатами. По их воспоминаниям я и составлял, в том числе, своё мнение об армии ГДР.
   Ещё одним фактором, позволяющим поддерживать порядок на улицах немецких городов, являлась приверженность немцев к порядку и внутренняя дисциплинированность, воспитать которую, как мне кажется, невозможно. У немцев она просто в крови. Вот она-то и позволяла поддерживать порядок на улицах. Дело в том, что Дрезден состоит из центра города и ярко выраженных "окраин", застроенных в основном небольшими малоэтажными домами с двумя-тремя подъездами. Отопление в этих домах было печное, хотя всё было очень чисто, но в подвале этих домов у каждой квартиры было место для складирования брикетов бурого угля. Мне приходилось часто видеть, как в конце лета на тротуарах у таких домов лежат груды этих брикетов, и приличные люди занимаются такой пыльной работой, как сбрасывание их в подвал.
   Кроме того, жители этих домов должны были по определённому графику убирать тротуары перед своими подъездами. Рассказывали случаи, что когда какой-то прохожий упал зимним вечером из-за того, что тротуар был скользким , то ответственный за уборку в этот день должен был оплачивать пострадавшему лечение. Экспертиза признала, что упал этот несчастный потому, что снег успел заледенеть дожидаясь, пока его сметёт нерадивый дежурный. А то, что у этого "дежурного" могли быть какие-то свои дела, не было принято во внимание. Эта работа, кстати, оплачивалась. Но деньги не попадали прямо к жильцам, а собирались общественным комитетом и использовались в дальнейшем на совместные походы в ресторан на рождество или на выезд за город на прогулку. Люди в Германии очень открытые и общительные. На каждой квартирной двери обязательно висит табличка с именем жильцов.
   Я думаю о нашем городе... Можно жить годами на одной лестничной площадке и не знать, как зовут соседей. Но проводить совместно свободное время...? Нет , до этого не доходит никогда. Более-менее организованными являются люди, живущие в кооперативных квартирах Остальных организовать практически невозможно. Может быть потому, что не хватает лидеров. А немцы - очень общественная нация, легко поддающаяся влиянию лидера. К сожалению, как показала история, эта национальная черта характера может сослужить плохую службу. Мне повезло, время было мирное, и я увидел самые лучшие стороны этого народа.
   Хотя не могу сказать, что все они мне безоговорочно понравились. Шутка, но в ней есть доля правды. Представьте себе: рабочий день, половина седьмого утра, мои соседи по квартире проходят на кухню, чтобы приготовить себе кофе и будят мимоходом меня. Надо сказать, что я не люблю рано вставать, если нет для этого особой необходимости. А дело всё в том, что рабочий день у немцев начинается очень рано, в семь утра, но и заканчивается уже в четыре. Так вот все аспиранты и студенты уходили в институт к семи часам. Что они там делали спросонок, не знаю, так как я приходил туда к девяти, выспавшись и позавтракав дома. А немцы утром пьют только кофе или чай, а с девяти до десяти - у них завтрак. Они делают перерыв в работе, спускаются в кафе и завтракают уже, как следует. Конечно, такому распорядку способствовало то, что позавтракать в мензе (институтская столовая) можно было очень вкусно и недорого. Кстати сказать, кофе там вкусней, чем в России в самом лучшем ресторане. Все три года я остался верен своим привычкам и сам готовил себе кофе по утрам, хотя на работе после четырёх задерживался тоже редко. Надо отдать должное моему немецкому начальству, оно меня не трогало и не препятствовало моему индивидуальному распорядку дня. Когда было необходимо, приходилось и мне начинать рабочий день вместе со всеми, например, когда были совместные заседания или когда я в дальнейшем подрабатывал, ведя лабораторные занятия у студентов, и они начинались в семь утра. Ничего страшного не случалось, но привыкнуть к такому распорядку я не смог, да и не особенно хотел. Всё-таки, у каждого народа свои привычки.
   Есть у немцев ещё одна национальная особенность, к которой я привык, но не сразу. Это - очень громкое выражение своих чувств. Про пьяные вопли солдат здесь уже упоминалось. Но мы все, советские аспиранты, даже вздрагивали поначалу, когда, например, в вагоне поезда вдруг кто-то начинал очень громко гоготать (другого слова не придумаешь), выражая таким образом своё отношение к шутке. Потом привыкли. Даже сами немцы не очень одобряли такое поведение, но касалось это интелигентных немцев. В оправдание таких шумных типов нужно сказать, что такое поведение никогда не было агрессивным или вызывающим. То есть, если вы встретили поздним тёмным вечером на улице такую шумную компанию, то могли спокойно продолжать наслаждаться звёздым небом. Никто бы вас не задел даже словом. Это было одно из "достижений сооциализма" на немецкой земле. Молодые девушки могли спокойно возвращаться поздно вечером домой с дискотеки, и у родителей никогда не возникало вопроса, не опасно ли это? А ведь в Дрездене в то время было очень много иностранных студентов и рабочих, в том числе из Африки или с Ближнего Востока, так как бедные страны раплачивались за продукты оптики и электроники рабочей силой. Но, видимо, общий миролюбивый общественный климат влиял на всех настолько положительно, что даже молодые люди невысокого образовательного уровня вели себя в рамках "восточногерманской" морали. Забегая вперёд, следует сказать, что буквально через месяц после объединения в 1989 году ни одна мать не отпустила бы свою дочь погулять вечером одну. Это стало уже опасно, так как исчез миролюбивый настрой, появилась нервозность, обусловленная неизвестностью будущего. Иностранцы, арабы и вьетнамцы, сразу стали агрессивными. Страну стало не узнать за какие-то пару месяцев.
   А тогда, в далёком 1983-ем немцы жили как в сказке, но были постоянно недовольны своей жизнью, часто ворчали, всё им было не так: пища в столовой невкусная, трамваи ходят редко, атобусы не выдерживают расписания и т.д. Представьте себе, каждый год городское правительство на бюджетные деньги издавало расписание движения городского транспорта, включая пригородный железнодорожный. Оно представляло собой пухленькую книжку удобного формата. У меня с собой в моей сумке всегда была такая книжка и я все три года моего там пребывания носил её с собой. Это было очень удобно, можно было доехать до любого места без задержек и ожиданий, так как весь городской транспорт чётко придерживался распорядка, прописанного в этой книжице. Задержка была не больше, чем на минуту. При этом надо учесть, что транспорт ходил круглосуточно, то есть, даже ночью можно было при необходимости доехать на общественном транспорте в любую точку города. Но интервалы движения ночью были, конечно, очень большие. То есть, сделано всё было прагматично, но очень разумно. На пунктах пересечения трамваи и автобусы ждали транспорт с пересекаемой улицы, так что с пересадками у загостившихся горожан проблем тоже не было. Больше всего меня поразила не забота городских властей о людях, а сам подход к решению жизненных проблем, который был основан именно на том, что если что-то нужно людям, то это должно быть сделано, вплоть до мелочей. Как-то я спросил у одного немца, зачем стоят поручни на небольшом пороге у входа в аптеку? "Иначе пожилым людям было бы неудобно"... последовал ответ. Сказано это было естественно, даже немного надзидательно, приблизительно так, как мы объясняем что-то малым детям. Поэтому я, живущий в условиях "развитого социализма" в Ленинграде, где даже дороги в гололёд не посыпаются песком и страдают от этого именно пожилые люди, почувствовал даже некоторое раздражение. "Ну и что из того, что они пожилые"- думал я- "наши русские старики цепляются и ползут, если хотят выжить". Должен похвалить себя, я очень быстро понял все достоинства такого государства и очень быстро перестал раздражаться на такие тепличные условия. Это произошло ещё и потому, что я сам почуствовал на себе все достоинства такой системы. Мне не надо было стоять на остановках и ждать транспорта (если следить за расписанием), обед в мензе был вкусный и очень дешёвый (так как формально я был учащимся и имел студенческий билет), очередей не было (если заказываешь его накануне). Бытовые условия были хорошие (на ночь отключалась горячая вода - а зачем она ночью, если все законопослушные граждане должны ночью спать). Последний момент очень мне не нравился, так как я иногда засиживался у моих сограждан в их общежитии допоздна за болтовнёй и игрой в карты, а то и того хуже - за распитием спиртных напитков или пива по какому-нибудь поводу, а часто потому, что просто приходил к ним в гости. Поэтому, возвращаясь домой, вынужден был зачастую мыться чуть тёплой водой - сам виноват, не вписывался в систему. Через пару месяцев мне перестало нравиться общество моих сограждан из-за частых дружеских попоек и я перестал посещать их, вызвав тем самым упрёки в свой адрес по поводу "отрыва от коллектива". Но ничего не хотел с собой поделать, мне стало интересней проводить время с немцами.
   Основной принцип той государственной системы - планомерность и законопослушность. За это каждый гражданин получал от властей свою долю заботы. Это могло быть пособие на детей, премия или просто хороший заработок, могло быть моральное поощрение, благодарность или хвалебная статья в местной газете. Но самое главное, люди чувствовали себя защищёнными и уверенными в завтрашнем дне. Закончил школу - перед тобой место в учебном заведении, кому что нравится и кто на что способен. Получил образование - обязательно получишь работу в соответствии со своими желаниями и образованием. Вся государственная система стояла на страже этого порядка. Взятки за хорошее место или за ускорение очереди, неважно куда, были просто немыслимы. А зачем, когда всё и так хорошо. Надо заметить, что подобная избалованность государством сослужила через десяток лет плохую службу восточным немцам. Они, в массе своей, так и не могут до сих пор приспособиться к рыночным отношениям, которые свалились на их голову после объединения с Западной Германией. Кстати сказать, эта беззаботность раздражала всех советских граждан, кто приезжал в гости - ко мне или к моих коллегам. Даже моя жена, Наташа, женщина, добрее и ласковей которой найти невозможно, приехав ко мне в первый раз через год моего пребывания в Дрездене, раздражённо среагировала на слишком медлительную молодую немецкую мамочку с коляской, которая входила в автобус. "Ну что, не могла она что-ли взять ребёнка на руки, или просто пройти пешком?"- возбуждённо сказала она мне. Кто не видел посадку таких мамочек в транспорт, тому, конечно, не понять мою бедную жёнушку, которая оставила дома с дедой Колей и бабушкой Кирой восьмимесячного Андрюшу, нашего младшенького, прожив и помучившись с ним в одиночку без меня эти первые самые трудные месяцы. Посадка эта проходит без суеты, кто-то обязательно поможет загрузить коляску на специально подготовленные места на задней площадке, водитель не тронется с места, пока не увидит, что посадка окончательно завершена. Да..., много вы видели и видите сейчас молодых мамочек с детьми в колясках, которые куда-то передвигаются на общественном транспорте в любом городе СССР и теперь России? Надо сказать, что тогда я ответил Наташе теми словами о заботе государства о своих гражданах, которые я только что привёл здесь, и она меня поняла и стала смотреть на беззаботный (по нашим советским меркам) мир другими глазами, больше уже не раздражаясь на многочисленные проявления "избалованности" немецкого населения. А что могло быть лучше ? Делай как положено и будешь в достатке. Мой "куратор" Ralf после окончания аспирантуры и защиты диссертации уехал работать к себе домой, в Берлин, и спустя год получил прекрасную квартиру в центре, к тому времени он был женат и у них была дочка, поэтому и квартиру он получил трёхкомнатную. А всё потому. что ещё в школьные годы был поставлен родителями на очередь на получение жилья. Квартиры в ГДР также, как и в СССР, давали бесплатно, но, в отличие от нас, немцам не надо было долгие годы мучаться в очень плохих жилищных условиях, ожидая очереди.
   А теперь несколько слов относительно основного фундамента благополучной жизни - заработной платы. Точных данных о зарплатах у меня, конечно, нет, несмотря на очень близкие отношения с некоторыми представителями различных слоёв общества. Именно там я в первый раз познакомился с системой выдачи зарплат, которая не позволяет посторонним узнать конкретную сумму, получаемую работниками. Во-первых, наличными никто не получал, эти суммы переводились на счёт в банке. В ГДР уже тогда была очень хорошо развита система пластиковых карточек. Во-вторых, это, так называемые "брутто"-заработки, из которых вычитаются налоги и суммы этих вычетов уже тогда могли быть очень значительными. А так как эти налоги были разными у разных категорий трудящихся, то и точную сумму "нетто"-зарплаты рассчитать было невозможно. Налоговые послабления были очень дифференцированными. Особенно поощрялись молодые семьи с детьми, а также одинокие молодые мамочки, которые могли вообще ничего не платить в государственную казну В-третьих, спрашивать о заработках было просто неприлично, воспитанные люди себе это не позволяли. Я вспоминаю все места работы в СССР, где я трудился...Везде - одна общая ведомость, в которой при желании каждый мог узнать зарплату своего коллеги. Созданию здоровой обстановки в коллективе это не способствовало. А немцы тогда уже относились деликатно к личной жизни, но это не мешало им быть довольно общительными и отмечать все праздники вместе. Так вот, единственно о ком я знаю всё достоверно - это я сам. Эту информацию я раскрою здесь достоверно, и она поможет понять уровень жизни восточных немцев. Моя стипендия была равна 717 маркам ГДР. Курс к рублю был постоянным 1:3. то есть один рубль стоил 3 марки ГДР. Несложный пересчёт показывает, что я получал более 230 рублей, в то время это была зарплата доцента в столичных институтах СССР. Благодаря такому сравнению можно делать выводы о зарплатах работников институтов. а во всех странах Восточной Европы зарплаты работников на производстве всегда были выше, чем в учебных институтах. Но это только одна часть доходов, а именно, прямой доход. А ведь существовал ещё и косвенный доход в виде дотаций государства. Один из видов дотаций я уже упомянул. Это помощь семьям с детьми, которая осуществлялась не только в виде прямых денежных выплат на рождение детей (2.000 марок на ребёнка), но и глобально в виде дотаций заводам-производителям товаров для детей. Здесь мне опять проще привести в пример себя, так как это наиболее достоверная информация. Так вот, на свою стипендию и, в дальнейшем, на деньги, которые я получал от учебной деятельности и продажи тех вещей, которые я возил из СССР, я покупал одежду и обувь, в основном детскую, и возил домой не только для своих детей, но и для продажи. На эти деньги могли жить Наташа с детьми. А ведь она не работала два года, так как в феврале 1984 года родился Андрей и, кроме того, должна была выплачивать взносы за нашу кооперативную квартиру. А всё благодаря огромной разнице в ценах на детские товары в ГДР и в СССР. Конечно, нам очень помогали бабушка Кира и дедушка Коля, без них не было бы всё так хорошо, но факт остаётся фактом: политическая система, "витрина социализма" помогла нам "встать на ноги". Некоторые, прямолинейно мыслящие читатели могут подумать, что я очень благодарен той системе за это. Нет, никогда не хотел бы я возврата тех порядков, при которых не было никогда прямой зависимости между способностью людей и их общественным положением, а была полная правовая незащищённость и произвол со стороны властей. Это касалось, конечно, в очень незначительной мере и ГДР тоже, но я в определённой мере был защищён от всего неприятного, что было обычным на Родине, своим статусом, той самой Родиной и определённым. Вот это было одинаково везде в соцстранах: иностранцы всегда пользовались большими правами, чем свои граждане. Своих граждан советская страна в этом смысле не оставляла в покое и за рубежом. Мы должны были ежемесячно посещать партийные собрания в консульстве, причём присутствовать на них должны были и беспартийные. Стоить напомнить о том, что партия тогда была одна. Консульства находились не во всех городах, мы были приписаны к южному округу и должны были ездить в Camnitz (тогда Карл-Маркс-штадт). На этих собраниях кто-то из нас должен был делать политический доклад на тему, соответствующую царящим на тот момент настоениям политической, в основном старческо-моразматической элиты. Всё это проходило под руководством работника консульства (и КГБ одновременно). Затем мы уезжали к себе. Целый день проходил бессмысленно, а моим коллегам из Технического университета это стоило ещё и материальных затрат на проезд и питание. Мне же удалось с самого начала приучить моих институтских администраторов к тому, что это служебная командировка, вызванная политической необходимостью. Поэтому все мои затраты оплачивались, но мне приходилось каждый раз писать отчёт о проделанной работе. Писал я лаконично, но туманно. Однако это производило впечатление, и меня не трогали, выдавая денежные знаки, столь нужные мне для содержания на далёкой Родине моей семьи.
   Нет, конечно, сам я не бедствовал тоже. Однако это касалось, в основном питания, так как остальных затрат у меня практически не было. Оплата общежития была чисто символической. Посещал я, конечно, музеи, особенно Дрезденскую галерею, но входной билет для меня, как учащегося со студенческим билетом, был недорогим. Но первые месяцы всё моё время отнимала работа, вернее, подготовка к ней и занятия немецким языком. Вообще, первые два месяца я помню очень смутно - привыкание и акклиматизация проходили непросто. Хорошо запомнилось заседание кафедры, на котором решался вопрос о том, чем я буду заниматься. С переводом мне помогал немец, бывший студент ЛЭТИ, закончивший его пару лет назад и теперь работавший в Инженерной школе. На этом заседании я понял, что "спасение утопающих - дело рук самих утопающих". Это означало, что в научном плане никто мне помогать не будет, так как в своей области мы ушли немного дальше немецких коллег. И немудрено, военные разработки у нас финансировались гораздо лучше, чем у них. Занимался я тогда твердотельными телевизионными камерами, которые сейчас у всех на слуху, так как изготовление цифровых фотоаппаратов и видеокамер невозможно без них. А тогда это было новое слово в технике. Применялись они, в основном, для военных разработок и космических исследованией. В ЛЭТИ мне тоже никто не помогал в разработке темы диссертации, так как я был "отрезанный ломоть", научного руководителя у меня там не было. Так вот, я решил заниматься исследованием шумов в этих камерах, что на ту пору и, особенно, в ГДР имело очень удалённые перспективы в смысле промышленного использования результатов научных исследований. Тем не менее, тему эту мне после робких попыток разобраться, что это за "зверь", утвердили и назначили научного руководителя, заведующего кафедрой. Звали его доктор Freyer. Доктор - потому, что он к тому времени защитил уже две диссертации и был по советским меркам доктором технических наук, но совершенно в другой области, в производстве пластмасс. Неплохой руководитель, да? То есть, понять что-нибудь в моей работе он не мог, да и не пытался за все эти три года. А стал он заведующим кафедрой информатики (так называлось место моего временного пребывания) по назначению свыше. Как это могло произойти, непонятно, тайна сия покрыта мраком. Должен сказать, что взялся он мною руководить без боязни, надеясь на то, что я и сам сделаю всё, как надо. Тем более, что у меня был предшественник, аспирант с нашей кафедры телевидения, который защитился за год до моего прибытия в ГДР. Руководителем у него тоже был Dr.Freyer и ничего..., всё прошло хорошо, несмотря на то, что тема у моего предшественника была сугубо телевизионная, связанная с импульсным считыванием информации..То, что мой руководитель был заведующим кафедрой, то есть административным начальником, очень помогало при решении проблем, связанных с выделением мне рабочего места и с внешними связями. Да и вообще, человек он был неплохой с лёгким спокойным характером.
   На тот момент на кафедре было двое аспирантов:я и Ralf. Нам выделили огромную комнату на двоих чисто для теоретических изысканий. На нашей кафелре в Ленинграде в такой комнате сидели бы человек десять. В других комнатах кафедры люди тоже не теснились. Хотя комнаты были поменьше, чем у нас, но в каждой было только по два рабочих места. Такие были нормативы. Причём надо заметить, что это были места только для теоретической работы. То есть, рабочие места представляли собой удобные письменные столы и кресла. Если кому-то требовалось изготовить что-то практическое, например, макет или прибор, то для этого выделялись рабочие места в другом корпусе, где стояли удобные столы с паяльниками и приборами, необходимыми при настройке электронных схем. Работники нашей кафедры занимались, в основном, теоретическими изысканиями и учебной работой. А аспиранты вообще только этим. Считалось, что аспирантура - это обучение, по окончанию которого в качестве защиты диссертации учащиеся-аспиранты должны были представлять теоретическую разработку определённой темы, что-то наподобие защиты дипломного проекта в советских институтах. Первым, кто делал практический макет для подтверждения результатов теоретических расчётов, был мой предшественник, так как в наших институтах по техническим специальностям без практической части диссертации защититься было невозможно. Планировал такую работу и я, но до этого было ещё далеко.
   Ещё из тех первых месяцев запомнилась мне поездка в Саксонскую Швейцарию. Она представляет собой горный массив из песчанника, лежащий вдоль правого берега Эльбы. Начинается он километрах в двадцати от Дрездена и тянется до самой границы с Чехословакией, которая пролегает километрах в ста от Дрездена. Я уже говорил о том, что Ralf заботился о том, чтобы я не скучал. И вот через пару недель после моего приезда он пригласил меня съездить в воскресеье за город на природу. У него была подруга, студентка последнего курса, звали её Heike. Она была из Франкфурта-на-Одере, поэтому жила тоже в общежитии и даже на нашем этаже. Забегая далеко вперёд, в начало девяностых годов, когда наше доблестное к тому времени уже российское правительство разрушило всю экономику, всё разворовало и бросило клич о том, чтобы нашим неимущим пенсионерам помогал весь мир, немцы очень активно откликнулись на этот призыв. Heike присылала нам тогда всё, что ей казалось необходимым, прежде всего, сладости для детей, хотя я её никогда не просил. Да и не бедствовали мы тогда. Но душа у неё была добродетельная. Вот и тогда она не бросила Ralfa "в беде" и мы поехали на поезде втроём в Саксонскую Швейцарию. Я никогда не был в настоящей Швейцарии, но то, что я увидел сначала из окна поезда, а потом и вблизи во время прогулки, потрясло меня своей красотой и необычностью. Я уже побывал к тому времени на Кавказе, но горы из песчанника, отвесные и пологие, поросшие буковыми, сосновыми и дубовыми лесами, не походили на суровые гранитные громадины Кавказа. Желтоватый песчанник уже своим цветом создавал весёлое настроение. Нам, конечно, повезло с погодой. Сияло солнце и в его лучах радостно светились желтизной и горы, и осенняя листва буковых и дубовых лесов на крутых и пологих склонах. Этот горный массив из песчанника был когда-то дном всемирного океана, некоторые из гор были вулканами, и с их вершин в тот солнечный осенний день очень хорошо были видны пути стекания лавы. Именно на ней очень хорошо растёт бук, и жёлтые "потоки" буковых деревьев в обрамлении зелёных сосновых "берегов" создавали схематическую картину извержения вулкана. Конечно, всё это поведали мне Ralf и Heike. Эта поездка понравилась им тоже, о чём искренне сообщила мне Heike. Это и понятно, у неё был ведь и дополнительный стимул, она привязывала Ralfa всё тесней к себе. Характер у неё, надо заметить, был очень целеустремлённый, и через год они поженились. Вернее, через год они были только помолвлены. Это означало, что ещё год они должны были жить вместе как муж и жена, но по окончании этого года имели право расстаться по упрощённой процедуре. Такой вот своеобразный испытательный срок предстоит всем молодым парам. Это - яркий пример немецкой рациональности. Действительно, молодые люди могут и ошибиться, ведь только настоящая семейная жизнь с её повседневными заботами и бытовой неустроенностью (вначале быт ведь всегда неустроен) может проверить, будут ли молодые люди настоящей семьёй или расстанутся. Ralf и Heike не расстались, нашли хорошую работу в новой объединённой Германии в 1989 году, . Когда я был последний раз у них в гостях в их трёхкомнатной квартире в центре Берлина, они воспитывали уже двоих детей.
   А я после первых двух месяцев поехал на новогодние праздники к своим детям, один из которых. правда, ещё не родился, но ждать оставалось недолго. Именно поэтому я закупил на те первые небольшие деньги, что у меня скопились, куртки и обувь для Кирилла, подарки для Наташи и родителей, и очень счастливый поехал домой. Я уже упоминал о том, что в те времена советские граждане должны были иметь выездную визу. Это был штамп в паспорте с последней датой пересечения границы при выезде из СССР. Этот штамп нам проставили в консульстве, поворчав при этом на предмет того, что утомили их эти студенты и аспиранты и как было бы хорошо, если бы их всех тут (в ГДР) не было. Заевшиеся чиновники во все времена пытались создать себе наилучшие условия существования и процветания.
   Ездил я домой и обратно все эти три года на поезде. Билет на самолёт был для меня очень дорог. На поезде приходилось ехать 35 часов, из них 4 часа отнимала советско-польская граница с её колючей проволокой и заменой колёс. Из Дрездена в Ленинград прямые поезда не ходили, приходилось добираться сначала до Берлина, а уже оттуда на поезде Берлин-Ленинград можно было с очень ограниченным комфортом доехать до дома.Только на летний период к этому поезду прицепляли прямой вагон Ленинград-Дрезден, который потом отцепляли на польско-немецкой границе, где он стоял почти целый день, а потом местным поездом Франкфурт-Дрезден доставлялся в саксонскую столицу. Это было очень неудобно, но зато пассажирам с вещами не надо было мучаться с пересадками в Берлине. Этот вагон курсировал благодаря договору о сотрудничестве между Ленинградом и Дрезденом. Они были (формально остались и сейчас) городами-побратимами. Этот вагон мы называли "мечтой оккупанта" наряду с огромным фибровым чемоданом, которым пользовались исключительно офицеры, служившие в ГДР и их родственники. Чтобы понять происхождение этого "названия", достаточно было видеть, как загружались в этот вагон советские офицеры, отправлявшиеся в отпуск в СССР. Это была всегда действительно погрузка, а не простая посадка. Поезд в Ленинград ехал в те времена по следующему маршруту: Берлин-Франкфурт-на-Одере-(здесь чисто формальная граница)-Познань-Варшава-Белосток-(через полчаса пути - колючая проволока, которой нас встречала и провожала Родина) - Гродно-Вильнюс-Даугавпилс, а потом из окна можно было видеть только бескрайние неуютные поля и убогие деревеньки Псковской и Ленинградской областей. "Россия, нищая Россия, мне избы тощие твои..." и так далее по Блоку. Конечно, не только природные условия - причина того, что смотреть из окна вагона на окружающий ландшафт было гораздо приятней в Западной Белоруссии и Прибалтике, не говоря уже о Польше и ГДР.
   За эти годы у меня сложилась определённая традиция обязательного телефонного звонка из Вильнюса домой (поезд в 10 вечера делал там остановку и стоял 20 минут) и сообщать, чтобы утром меня ждали, буду точно, ведь граница уже позади.. В те времена не было мобильных телефонов и позвонить можно было только со стационарного телефона. Кроме того связь с домом из Германии была очень дорогой, особо не поговоришь. А из Вильнюса можно было позвонить уже всего только за 15 копеек в минуту, ведь это уже была страна советов (ещё одно название СССР). На следующее утро поезд прибывал на Варшавский вокзал и меня встречало хмурое промозглое утро. Когда я приезжал домой летом, то встречала меня, наверно, не только дождливая погода, но общее впечатление осталось именно таким. Виноват в этом не только Пётр I, который выбрал такое болотистое место для своей столицы, но больше грязь на перронах, недоброжелательность персонала, сутулые фигуры с наглыми лицами, зазывающие в свои грязные такси, и отсутствие метро. Приходилось с вещами идти до станции метро "Балтийская" пару сотен метров, что, конечно, усиливало общее негативное настроение. Отходил я душой только переступая порог дома, когда меня встречала Наташа. В тот первый раз она встречала меня уже будучи на седьмом месяце беременности. После двухмесячной разлуки радость встречи была особенно яркой. Хотя знание того, что встреча эта будет недолгой, омрачала встречу, постоянно наапоминая о себе. Ведь мне надо было за эти недолгие две недели сделать много дел не только дома, но и подготовиться для дальнейшей моей жизни в ГДР. В первую очередь, я съездил в институт, встретился со своим завкафедрой и доложил ему о состоянии дел. Интересовало это его мало, он считал, что своё дело уже сделал, теперь я сам должен был помогать себе. Затем на те небольшие свободные деньги, которые можно было забрать из семьи, я купил переносной телевизор и тепловентилятор, собираясь реализовать их с выгодой у немцев. Именно на эти товары был тогда дефицит в ГДР. Кроме того, походил по улицам и площадям, снимая на свой старенький фотоаппарат "Смена 8" сцены повседневной жизни и архитектурные шедевры Ленинграда, готовясь к докладам в доме "Германо-советской дружбы". Об этом "доме" - отдельный рассказ...
   Общества дружбы между народами - вещь, конечно, нужная. Эти общества действительно могут привнести свой положительный вклад в дело взаимопонимания между народами. Но так откровенно принудительно толкать друг друга в объятия, как это делали в ГДР... Становилось иногда даже неудобно на вечерах встречи, куда нас, советских аспирантов, командированных преподавателей и специалистов, тоже в обязательном порядке посылали. Происходило это так: В прекрасном доме, даже дворце (в Дрездене это и был чей-то бывший дворец) собирались работники какого-нибудь предприятия, и приглашались мы, советские граждане. Накрывались столы лёгкими, но довольно-таки "тяжёлыми" закусками. Поужинать можно было очень неплохо. Мы делали доклады, в основом, страноведческие. То есть, рассказывали о своём городе, своём институте. Сидели мы вместе за столом, беседовали, танцевали, заводили знакомства. Всё было очень мило, но мы то знали, что деньги на всё это выделяли не только из бюджета, но и собирали с этих милых немцев в виде взносов, заставляя их вступать в общество этой самой дружбы. Да и на эти встречи они иногда приходили против своего желания, хотя должен заметить, мы старались вовсю, чтобы расположить их к себе. И я не помню случая, чтобы мы расставались раздражёнными или неудовлетворёнными проведённым совместно временем. Вот для этих докладов я и делал снимки в тот хмурый январь 1984 года, который выдался настолько тёплым, как это иногда бывает у нас зимой, что за все эти дни ни разу не выглянуло солнце. Падал мокрый снег, было очень сыро и ветрено. Поэтому доклад я решил готовить не о красотах города, а о его проблемах, обусловленных климатическими и географическими условиями. Снял снегоуборочные машины, о которых немцы ничего не знали, так как снег там тает довольно быстро. Рассказал о домостроительстве на сваях, обусловленным болотистой почвой. Помню, что немцы, "сытые" по горло рассказами о шедеврах Росси, Растрелли и Кваренги, воспринимали мой доклад довольно живо. Не зря я тратил драгоценное время на прогулки по мокрым и скользким мостовым.
   Но две недели пролетели очень быстро. Уезжать я не хотел, хотя знал, что надо. Тоска безмерная..., Наташа оставалась одна с маленьким Кириллом и на седьмом месяце беременности. Только родители, добрый деда Коля и решительная бабушка Кира - не самая сильная поддержка! Но именно они и помогли нам выдержать и всё побороть. Кстати, они-то нисколько не горевали по поводу моего отъезда, во всяком случае внешне, настолько были уверены, что справятся со всеми трудностями. Как хорошо, когда есть такая поддержка, как плохо без родителей!
   Помню, что ехали мы втроём, я и ещё двое попутчиков, офицер и его жена, во всё огромном вагоне; январь - не время для поездок. А в Берлин ранним утром я прибыл и вообще в гордом одиночестве. Особенно заметным погодный контраст был в Дрездене, где я оказался уже ближе к полудню. Тепло, солнечно, почти весна. Стыдно признаться, но суета ежедневная и совершенно отличная от привычной советской обстановка быстро приглушила мою тоску и я успокоился, поверив в то, что всё действительно будет хорошо. Тем более, что время неумолимо шло вперёд, когда-то должна была кончиться моя командировка, а перспективы моей будущей диссертации были для меня самого очень и очень туманны. Помощи ждать было неоткуда, поэтому я потихоньку начал рисовать план будущей диссетрации в своей голове. Занятия немецким языком тоже отнимали время, но чувствовать себя в чужой языковой среде я стал значительно уверенней, в том числе, благодаря им.
   С этими курсами связана одна история, которая ещё раз подтверждает истину о том, что поддержка государством своих граждан ведёт к добросовестному выполнению этими гражданами государственных задач. Ведь привлечение в страну иностранных учащихся способствует притоку иностранной валюты или товаров, если оплата их обучения производится на бартерной основе. Так вот, преподавательница немецкого языка относилась к своим обязанностям настолько душевно, что даже пригласила однажды нас к себе домой, чтобы пообщаться в домашней обстановке. Более того, её муж тоже участвовал в этом "вечере дружбы", то есть мы были как бы гостями семьи. Было нас шесть человек из её группы: нас трое и трое сирийских аспирантов. На всех была приготовлена хорошая закуска, конечно мы принесли подарочки, как правило, это были сувениры, привезённые с собой или бутылка водки, которая воспринималась как национальная российская особенность. Потом мы узнали, что все чеки на продукты и напитки предъявлялись в бухгалтерию и оплачивались из бюджета университета, как средства на поддержку процесса обучения. Конечно, вечер тот прошёл очень душевно и помог в какой-то степени познаванию не только языка, но и национальных особенностей немецкого народа. Немецким языком мы должны были заниматься в обязательном порядке, он входил в программу обучения аспирантов. Хотя аспирантура - это скорее очень тяжёлая с неопределённой перспективой работа, а не учёба. Но тем не менее в конце марта 1984 года мы сдавали экзамен на знание немецкого языка, после чего нам выдали документ об окончании этих обязательных курсов. Дальше мы должны были изучать язык самостоятельно. Конечно, нам приходилось делать это ежедневно, общаться же надо: с коллегами, с продавцами в магазине. Но приходилось уделять специальное время именно изучению языка, его грамматике и произношению. Мне в этом очень сильно помогло телевидение. В то время на телевидении ГДР была программа по изучению русского языка, которая занимала много времени в эфире. Вот этой программой я и пользовался, применяя её, правда, в "зеркальном порядке". В рамках этой программы показывали много советских фильмов с субтитрами на немецком. Помню, мне приходилось иногда даже уходить пораньше с работы, так как эти фильмы показывали днём, ведь передача была учебной.
   Праздники - ещё одна возможость наблюдать характер нации и состояние общества. Был и в ГДР обязательный государственный праздник типа советского 7-го ноября и отмечался он 7-го октября - день образования ГДР в 1949 году. Но праздновался он намного скромнее советского, хотя всё было увешано государственными флагами и плакатами. Но кроме того были праздники. связанные с христианством, рождество, пасха и троица. Ничего подобного в СССР не было, так как церковь и вся христианская идеология находились под негласным запретом. А в ГДР это были государственные праздники с объявлением выходных дней и организацией увеселительных мероприятий городской администрацией. Самый широко отмечаемый католической и протестанской церквями праздник - это рождество, в то время как в православной религии таким праздником считается пасха. Связано это с противостоянием церквей, различным их подходом к трактовке библейских историй, а фактически - с волюнтаристским решением какого-то императора, царя, патриарха и т.д. С тем, какое у них было тогда самочувствие, не испортил ли кто из ближних настроение, не пересолил ли повар пищу и т.д. Как бы там ни было, каждый год в конце ноября на главной площади всех городов и городков выстраивался Strizelmarkt - рождественский базар со всей присущей атрибутикой: украшенной и освещённой ёлкой посередине, продажей ёлочных игрушек, глинтвейна, вкусностей и сладостей. Среди них особняком стоял рождественский кекс - Stollen. Назвав его кексом я немного обидел саксонцев, так как кексов у них было невиданное множество, а Stollen - это особая выпечка, оригинальная рецептура которой возникла именно в Саксонии, в Дрездене. В дальнейшем я покупал Stollen в разных городах: Берлине, Ганновере, Карлсруэ. Нигде он не имел такого своеобразного ни с чем несравнимого вкуса, как купленный в Дрездене Кстати, купить Stollen можно было только на рождество, именно в этот предпразничный период с конца ноября по 24-ое декабря. Меня всегда поражала эта особенность; как по договору, а вернее по сговору, Stollen исчезал со всех прилавков даже в самых маленьких городах сразу же после рождества. Мистика какая-то! Следствием такого верного отношения к традициям является тот факт, что даже у меня, хоть и "адаптированного", но всё-таки иностранца, вкус Stollen'а навсегда связан именно с рождеством, с предпразничным ажиотажем в магазинах и на площадях. Поставки товаров в этот период происходят почти ежедневно. Впечатление такое, что люди весь год ждали команды, а потом кидались покупать всё нужное, а иногда, и не всегда нужное к зиме, к столу, для подарков родным и близким. Я всегда пользовался этой особенностью и закупал все вещи домой именно перед рождеством.
   Немного раньше рождественского ажиотажа начинался карнавальный. 11.11 в 11 часов 11 минут официально открывался карнавальный сезон, но своего пика он достигал только в феврале. А кульминацией была неделя перед великим постом со своими "знаменательными" днями. Тут тебе и Rosendonnerstag, и Aschenmittwoch. Это аналог того, что в православной религии называется масленичной неделей. Только у немцев непременным атрибутом являются пончики с джемовой начинкой, испечённые в кипящем масле, а не блины, как в России. А блины в Германии вообще неизвестны, хотя немцы всегда с удовольствием ели испечённые мною блины и признавали их кулинарную пригодность, но сами их никогда не пекли. Ничего не поделаешь - традиции и привычки! Так вот, о карнавалах - Fasching'ах. Это - те же самые молодёжные танцевальные вечера с переодеванием в карнавальные костюмы и, может быть, не стоило о них упоминать, но подготовка и проведение этих карнавалов отражает национальный характер немцев. Пошив костюмов - чуть ли не обязателен, а для детей - непременное условие, так как в школах всё проводится под руководством учителей и ...попробуй не впишись в общепринятую концепцию... Скандал - как минимум - обеспечен. А взрослые немцы веселятся на таких танцевальных вечерах, как дети, шумно и забыв всё на время. Наверно, есть и среди них люди, которые относятся спокойно к этим шумным мероприятиям. Но мне не повезло, я таких не встречал.
   Для меня в тот год карнавальный сезон был прерван в середине февраля. Шутка, так как я не являюсь любителем шумных танцевальных вечеров и был за всё время пребывания только пару раз на таких мероприятиях. Просто дело в том, что 17.02.1984 у меня родился сын, Андрей, и я уехал на две недели домой. Отпустили меня легко, так как личная жизнь для немцев всегда была на первом месте. Поэтому взаимопонимание с начальством по всем личным вопросам находилось очень легко. Но в консульство за визой мне пришлось всё-таки съездить, поэтому я опоздал на день и не успел забрать Наташу из роддома. Эти две недели пролетели как один день. Помню до сих пор хорошо, как мы придумывали имя Андрею и как я понял, что у него совсем другой характер, чем у старшего. Всё остальное было как в тумане, так как за это время я дал Наташе отдохнуть, стирал все пелёнки, гулял, вставал по ночам к ребёнку. Разве что грудью не кормил. Так что умаялся я за эти дни хорошо.Но разве можно было сравнить мои усилия с тем, что предстояло ей. Я ведь не мог остаться, так как визу мне дали только на 14 дней, по окончании которых я продолжил своё пребывание на дружественной в буквальном смысле этого слова земле.
   Это было действительно так. За эти годы я встретил только двух пожилых немцев, которых в шутку назвал "недобитыми фашистами" за то, что они в дружественной компании, естественно, после совместного "принятия на грудь" пытались предъявлять мне претензии по поводу существующего "статус кво". Но озлобленных или обиженных людей хватает среди любого народа. Не надо далеко ходить, достаточно привести в качестве примера мою мать, которая после посещения универсама в Дрездене сказала мне в состоянии крайнего возбуждения: "Так кто выиграл войну, мы или они?". Не надо забывать, что сказано это было в 1984 году, когда мясные и колбасные изделия в СССР можно было купить только в столицах, да и то ими можно было и отравиться, так как за качеством продуктов никто не следил. Провинция, то есть вся остальная страна уже начала о них забывать. А универсамы в ГДР выглядели двадцать лет назад чуть-чуть похуже, чем сейчас, в 2004 году, выглядят наши забитые мясными деликатесами универсамы. Это мясное изобилие в Kaufhalle (универсам) сыграло со мной злую шутку. В один солнечный день где-то в конце марта я вдруг почувствовал себя очень плохо: упадок сил, головокружение. Что со мной происходит я непонимал, но мой ссосед по квартире, Uwe Hinz, быстро поставил мне диагноз - BДrenkrankheit - авитаминоз. Когда я отлёживаясь в постели проанализировал состав продуктов питаания, которые я в основном потреблял на ужин, то оказалось, что это были мясные деликатесы, которые я запивал прекрасным немецким пивом. Спасли меня потом лук и лимон, так как со свежимми овощами у немцев тоже было плохо, а в яблоках к весне уже нет никаких витаминов. Остальные фрукты на магазинных полках тоже можно было очень редко встретить, почти как в Ленинграде в то время. Всё дело в том, что это была "гримасса социализма". Я помню с какой гордостью во всех средствах массовой информации говорилось о том, что ГДР может обходиться своим зерном, своим сахаром, своим бурым углём и многим остальным, ну а уж газ и нефть получать от "старшего брата" - это совсем не зазорно. Как потом оказалось, сами высоко- и среднепоставленные партийные работники получали всё-таки экзотические фрукты и овощи, а вот простой народ должен был обходиться своими силами.
   Несколько слов о том, как питался этот "простой" народ. Каких-то особых отличий от рациона питания российской семьи в Германии не было. Те же мясные блюда, тот же картофель и мучные изделия, те же овощи. Конечно, надо учитывать, что всего этого у обычного советского человека не было или не было в достаточном количестве и асссортименте. Но были у немцев и особенности, которые мы не знали. Основной особенностью было наличие в рационе сырого мяса. Обычным образом приготовленный фарш, три разновидности которого я помню, и двумя из них я сам питался. Это - Schabenfleisch и Hackepeter. Особенно хорош был последний. Это просто пропущенное через мясорубку говяжье и свиное мясо с добавлением пряностей, репчатого лука, соли и куриного яйца. Заметьте, всё сырое. Конечно, в Ленинграде той поры, да и сегодня тоже, всё это невозможно есть по гигиеническим соображениям. Мясо может быть несвежим, а яйца - больными. Я всегда был очень осторожным к пище, но сама обстановка располагала тогда к тому, чтобы я "потерял бдительность" и спокойно употреблял в пищу сырое мясо и яйца, и ни разу не испытал даже дискомфорта, не говоря уже об отравлении. Таких случаев, кстати, просто не было. Сейчас всё по-другому. Даже там, в этом бывшем "оазисе социализма", доверять можно только себе! А ещё у немцев была та особенность, что они не употребляли в пищу гречневую крупу. В продаже гречки не было, хотя они знали, что это такое. А те из них, которые жили в СССР, питались ею, как и русские люди. Я привозил с собой пару пакетов гречки и для разнообразия варил гречневую кашу. Помню, один раз Heike зашла на кухню, увидела мою гречневую кашу и её даже передёрнуло. Оказывается, она ела во время поездки в СССР эту кашу, и ей она очень не понравилась. Капризуля!
   Про напитки сказать особо нечего, так как существенных отличий в ассортименте не было, а вот про качество - разговор особый! Во-первых Германия относится к странам, в которых пьют кофе. Поэтому кофе там очень вкусный, а чай они пить не привыкли, поэтому чай приготавливать немцы не умеют, и спросом он там не пользуется. Хотя в магазинах в обычном доступе были великолепные сорта индийского и китайского чая. Даже теперь, среди изобилия чайных сортов на наших магазинных полках я не могу отыскать тех сортов китайского чёрного чая, которые покупал и привозил в те годы из ГДР. Такого нежного аромата в сочетании с благородным цветом и вкусом, как у китайского чая или такой ненавязчивой терпкости в сочетании с бодрящим эффектом, как у индийского чая, не найти уже сегодня. А может эти сорта тоже ушли в небытиё, как и сама ГДР? Но вот пиво, особенно, один сорт, который признавали тогда даже в Западной Германии, а именно, Radeberger, существует и поныне, хотя, когда я пил его в 2002 году в Дрездене, оно не показалось мне таким вкусным, как тогда, в 80-тых годах прошлого века. Но тут, мне кажется, виной всему не саксонские пивовары. Должен заметить, что после возвращения в Ленинград, я долго не мог пить наше пиво и соглашусь с мнением одного немца, с которым вместе я работал в Ленинграде переводчиком в начале 90-ых годов. Он тогда сказал просто: "Это пиво делается не из солода". И только после того, как в середине 90-ых годов на наши пивзаводы пришли западные технологии и западное оборудование, пиво стали делать "из солода".Теперь ещё об одном алкогольном напитке, который упорно хотят сделать визитной карточкой русского народа наши алкоголики-чиновники (причём самые высокопоставленные). Думаю все уже догадались, о чём идёт речь. Конечно, это водка. В те годы, думаю, что и сегодня тоже, немецкую водку, проще говоря, шнапс, можно было пить только после "глубокой заморозки". В перый раз, когда такую бутылку, всю в инее, поставили на стол, я даже боялся пить, так как думал, что у меня заболит горло. Ничего, не заболело. Именно поэтому бутылка русской водки считалась тогда традициионным сувениром, так как её не обязательно было замораживать, она не была такой вонючей, как шнапс. Должен сознаться, грешен и я, привозил несколько раз такие сувениры, поддерживая невольно плохое мнение благопорядочных немцев о русских людях. Сам я не являюсь приверженцем этого напитка, поэтому мне больше нравится немецкий способ пить водку. Он кардинальным образом отличается от русского. Если русские пьют водку до и во-время еды, то немцы - только после еды, как лекарство для улучшения пищеварения. И, конечно, в очень малых количествах, используя эту "огненную воду" скорее как средство занять паузы между разговорами, а не наоборот. Вообще, культура употребления блюд и напитков определяется самой культурой народа, на которую большое влияние оказывает историческое развитие, в котором, в свою очереедь, большую роль играет религия.
   Поэтому отдельного внимания в моём повествованиии заслуживает положение церкви в ГДР. В Германии, особенно в восточной части сосуществуют две церкви, католическая и протестантская. Это естественно, так как протестанизм и сам его основатель, Мартин Лютер, появились на свет в Виттенберге, городе на Эльбе в центральной части Восточной Германии. Но в наши времена не может быть и речи о Варфоломеевской ночи. Более того, в одном маленькомм городке на границе с Польшей есть церковь, приютившая под своей крышей обе религии. Так и стоят в ней два алтаря, католический в одной части здания, протестанский - в другой. Церкви в Германии стоят открытыми целый день. Это, видимо, одна из особенностей западной церкви, так как в России православные церкви закрыты и открываются только "в рабочее время". Помню, я как-то днём хотел войти в церковь Ильи Пророка, что на Ржевке, дверь оказалась закрытой. В ГДР в церковь можно было зайти в любое время дня; ночи - не знаю, ночами я не бродил по улицам. А вот днём я любил иногда заходить в церковь и посидеть немного, отдохнуть на скамье. В западной церкви богослужения проводятся, когда прихожане сидят, а не мучаются, как в православной церкви по несколько часов на ногах. Особенно приятно было посидеть там в жару, так как внутри церкви было прохладно. Пару раз в такие моменты я попадал на тренировку органиста. Орган в церкви звучит по-другому, чем в концертном зале, более торжественно и проникновенно.
   Конечно, о притеснении обеих религий не могло быть и речи. Более того, существовала даже партия - христианско-демократический союз - защищавший интересы церкви и верующих. Хотя негласно и не особо навязчиво членов этой партии старались притеснять. Могу привести пример из собственного опыта. Мой хороший знакомый, звали его Volker, был членом этой партии, так как вся его семья и сам он были очень верующими католиками. Однако его послали в командировку в Ленинград, в ЛЭТИ для студенческой стажировки. Тогда это было поощрением и открывало в дальнейшем путь быстрого карьерного роста. Но когда он закончил институт и выразил желание поступить в аспирантуру, его вызвали на беседу, причём сделал это ведущий профессор кафедры, и предложили перейти в коммунистическую партию, что было спокойно и твёрдо отвергнуто. Всё это рассказывал мне сам Volker, так как мы с ним подружились и были знакомы семьями.
   В 1987 году мы с Наташей и Кириллом ездили к ним в гости, были в гостях у его родителей. Ещё раньше, в 1985 году, он свозил меня в к своим родителям в рудные горы, небольшой городок Aue, где всё просто пропитано традициями, и особенно, рождественскими. Ведь все традиционнные деревянные фигурки деда Мороза (Nikolaus), щелкунчика (Nußknaker), подсвечники и многие другие атрибуты рождественских праздников получили широкое распространение именно благодаря тому, что в прежние времена в этом шахтёрском регионе в зимние месяцы работы на шахтах прекращались. Поэтому, чтобы как-то выжить, шахтёры занимались рукоделием, а их жёны - плетением кружевов. Когда в тот раз я был в гостях у его родителей, то однажды вечером, когда мы вели беседу за праздничным столом, его мама продемонстрировала мне искусство плетения кружевов, сплетя за время нашей беседы салфеточку в виде сердечка. Милый подарочек, который прижился у меня и лежит в горке. Volker очень помог мне в дальнейшем, в начале 90-ых. К тому времени он уже ушёл из института и работал в фирме по производству медицинских приборов менеджером по продажам в странах Восточной Европы. Так вот для одного контракта для России требовалось перевести техническую документацию. Этот заказ он передал мне. Эта пара тысяч немецких марок, полученных мною за перевод, помогли мне в самые трудные годы. А половина этой суммы пошла немного позже на покупку гаража. От знакомства с Volker'ом осталось ещё одно своеобразное воспоминание. Однажды мы с Наташей были у него и его жены в гостях. Тогда они нас уже не стеснялись, знали хорошо и Наташу, так как жили пару недель у нас в Ленинграде. Оказывается католики перед принятием пищи читают молитву и берутся потом все вместе за руки и только потом с просветлёнными лицами приступают к трапезе. Его жена Renate не могла иметь детей, поэтому они взяли из детского дома на воспитание брошенных родителями детей-калек. Наше с ними знакомство было прервано неразберихой и суетой первых годов существования вновь объединившейся Германии и обвального повышения цен у нас в России. Жизнь простых людей в обеих странах стала настолько тяжёлой, что стало не до друзей и знакомых, разделённых тысячами километров. Помню, что я написал ему последнее письмо, но ответа уже не получил. К моменту прерывания наших с ним контактов они воспитывали уже троих таких детей. Это - пример настоящего католического милосердия и самопожертвования.
   Но это я забежал вперёд, а тогда весной 1984 года Volker пишет под моим руководством курсовую работу будучи студентом 3-го курса, а я сам уже написал для себя общую схему своей диссертации и даже начал производить обзор литературы и собирать макет телевизионной камеры. В конце лета плавное течение моей бурной жизни было прервано прибытием ко мне в гости моей мамы с Кириллом. Я поездил уже к тому времени по стране, побывал во многих знаменитых музеях, но в зоопарки мне ходить было недосуг. А тут пришлось, так как Кирилла это интересовало больше всего. Я не очень любил ходить в зоопарки, потому что мне было жалко зверей, выражения их тоскливых глаз за решёткой грязной и тесной клетки. Но то, что я увидел в Дрезденском зоопарке, изменило моё отношение к этим звериным тюрьмам. Большие участки земли, огороженные забором для каждой звериной семьи и совсем не подавленное настроение зверей. Но Дрезденскому зоопарку было далеко до Берлинского. Вот там звери действительно живут в условиях, максимально приближённых к естественным. Помню испуг моей мамы, которая увидев глаза волка в непосредственной близости от себя без всякой решётки, хотела быстренько увести оттуда Кирилла. Её испуг понятен, ведь она уже встречалась в молодости с этим зверем в заснеженных полях в окрестностях своей родной деревни. Но там не было рва с водой, отделявшего волчью площадку от прогулочных дорожек. А тут он был, да и вряд ли волки стали бы вплавь добираться до бабушки Клавы. Я думаю, кормили их там неплохо. Конечно, вопросы безопасности в немецких зоопарках стоят на первом месте, как и вообще вопросы охраны здоровья и труда. Нарушение техники безопасности на производстве просто немыслимо. А почему? Да потому же, почему были удобные поручни в городском транспорте, и убранные тротуары, почему никто не переходил на красный свет светофора и не ехал, если на пешеходном переходе - "зебре" - находились люди. Потому что всё, что написано в правилах и законах должно выполняться всеми и тогда всем будет хорошо. Кстати о "зебре". На моей памяти есть одно такое нарушение, когда автомобилист из Чехословакии наехал на пешеходов на переходе - "зебре". Чехи были частыми гостями в Дрездене. Казалось бы, всего-то каких-то 100 километров до границы, а психология уже совсем другая.
   В конце августа поехали и мы к своей границе, а вот с психологией родной столкнулись уже в Берлине в поезде Берлин-Москва (в тот раз я ехал домой через Москву). Причём столкнулись своеобразным образом, через восприятие немцев. Вернее молодой немки, школьницы. Было ей лет шестнадцать. Она ехала в Москву в гости к друзьям родителей вместе с нами в купе. Не знаю уж, что хотели её родители, может быть, пожалели денег на авиабилет? Как бы там ни было, помню её неподдельный ужас после того, как она в первый раз сходила в вагонный туалет. "Там...такая...грязь..." - этими словами её возмущение передать невозможно, надо было видеть её лицо. Туалеты - это , с точки зрения многих русских людей, не та тема, на которую следует обращать внимание. Ведь "главное, чтобы войны не было"! Люди моего поколения, привыкшие к грязи и вони во всех общественных туалетах, помнят этот слоган, который советская пропаганда распространяла во всех средствах массовой информации, оправдывая этим все издевательства над честью и достоинством обычного человека.
   Ещё немного об этой щепетильной теме: Много лет спустя в начале девяностых годов я работал переводчиком на многих предприятиях. Это было время, когда директора начали усиленно разворовывать всё, что можно было разворовать. Делали они это путём создания совместных предприятий с иностранцами. С немецкоговорящими коммерсантами я и работал. Им было трудно понять за время одного посещения, можно ли вкладывать деньги в то или иное предприятие. Они ходили не по цехам, там была такая допотопная техника, что смотреть было не на что. Они обращали внимание на чистоту, в том числе, и в туалетах. Как они мне объясняли, именно отношение дирекции к работникам определяет, получится ли что-нибудь хорошее из этого предприятия. Наивные иностранцы! У них это действительно было так. Ещё им не нравилось, что они не замечали уважения работников к своим директорам. А за что было уважать работникам своих директоров? За нищенскую зарплату, опасные условия труда, несъедобную пищу в заводских столовых и грязь в бытовых помещениях? Потому ничего тогда и не получилось, и "запад нам не помог". А хотел он этого искренне, я сам тому свидетель и непосредственный участник этой акции - попытки взращивания на нашей почве западного благополучия.
   А с нашей точки зрения, пассажиров поезда "Берлин-Москва" далёкого 1984 года всё было благополучно. Довольный Кирилл, довольная бабушка Клава, довольный я. Тем, что довольны они. Наша попутчица...? А куда ей было деться, не с поезда же сходить? Тем более, что мимо окон проносились просторы Польши. Для немцев, надо заметить, не самый лучший вариант. А к полудню показалась и родная колючая проволока, а там и Брестская крепость проплыла мимо суровым напоминанием. В тот раз встреча с брестской таможней запомнилась мне одним вопросом-ответом, достойным пера Жванецкого. Я уже упоминал о том, что на советской границе всех пассажиров проверяли сначала пограничники с простановкой в паспорте штампа о пересечениии границы и обыском всех купе, затем таможенники, в бригаду которых входил и санитарный врач. Эта женщина спросила у нас, не везём ли мы с собой колбасу. Слышал я о таких случаях, когда эта колбаса отбиралась и "выбрасывалась в пропасть", как опасный продукт, который может вызвать отравление советских людей. ( Травиться они должны были своей родной колбасой, если бы смогли её купить). Так вот, не успел я открыть рот, чтобы сказать "нет", как услышал искренне возмущённый ответ бабушки Клавы встречным вопросом: "Кто же возит колбасу в Москву?". Бедная моя мать, уже отвыкшая к тому времени нормально питаться и привыкшая к тому, что колбасу можно везти только из Москвы, даже представить себе не могла обратное. Немая сцена (я не успел сказать ни слова) закончилась, таможенница скрылась из глаз, а я не мог даже рассмеяться, настолько мне было жалко свою мать. Конечно, была у меня в чемодане парочка палок твёрдо-копчёной колбасы, вкус которой, мы в Ленинграде к тому времени уже забыли. Я это делал каждый раз, вёз что-нибудь вкусное с собой. Конечно, проблему питания это не могло решить, но ощущение небольшого праздника было всегда. Да, до того момента, когда мы смогли нормально питаться (если были деньги), оставалось долгих восемь лет. Восточные немцы, кстати, возили к себе из туристических или командировочных поездок в СССР обогревательные электроприборы и переносные цветные телевизоры. На это дефицит был уже у них. Делал это и я, всегда привозил по заказу один или два тепловентилятора, меняя таким образом рубли на столь нужные мне марки по выгодному курсу.
   В Москве наши с бабушкой Клавой пути разошлись, она поехала в Елец, а мы с Кириллом в Ленинград, где нас ждали Наташа и полугодовалый Андрей. Почему все счастливые жизненные моменты проходят очень быстро?. Почему никогда не повторяются? Из этих первых настоящих летних каникул не помню ничего. На дачу не ездили, так как ребёнок был ещё маленький, а своей дачи у нас тогда не было. Осталось только ощущение счастливо проведённого времени, хотя, конечно, все трудные и неприятные моменты "счастливого" детства, как-то стирка и уход за ребёнком, я опять взял на себя, чтобы дать Наташе хоть немного отдохнуть. Но получилось взять не всё, так как Андрюша уже понимал разницу между своими и чужими и доверять какому-то незнакомому дяде (он ведь видел меня в первый раз) полный уход за собой не захотел, хотя играл с удовольствием.
   И вот я снова в Дрездене. Спустя год я уже освоил все нюансы жизни, привык к образу немецкого мышления, а с языком стало совсем хорошо. Понимал я всё внятно произнесённое и сказать мог тоже уже всё, чтобы меня поняли. Пора было браться за дело как следует, тем более, что оставалось всего два года , за которые я должен был написать диссертацию и защитить её. Когда я сейчас пытаюсь вспомнить что-нибудь интересное из этой области моей жизни там, то на ум приходит разве что поездка на завод телевизионной техники в Берлин и беседа с работниками предприятия, на котором мы брали приборы с зарядовой связью для моих экспериментов. Всё остальное ничем не отличается от работы в СССР, за исключением, конечно, условий работы. Но о них я уже рассказывал. На завод в Берлин я ездил со своим заведующим кафедрой - он же мой научный руководитель. Начальник отдела выдал нам две матрицы приборов, представляющих собой небольшие микросхемы, в рамках процесса поддержки научных разработок. Мой начальник поехал домоой, а я - в гости к соотечественнику, аспиранту из Саранска. Звали его Гена, он был аспирантом в Берлинском университете. Занимался он германистикой, изучением немецкого языка, то есть филологическими изысканиями. Лоботряс он был редкостный. К слову сказать, диссертацию он так и не защитил. Наверно, это был единственный такой случай за всё время. И требовалось-то от него всего-ничего, сиди в библиотеках и расширяй область познания какого-нибудь суффикса в глаголах действия. Эту тему я придумал прямо сейчас, но именно подобными вопросами и занимаются филологи. Им не надо ничего паять, собирать макеты, рассчитывать схемы. Не опаздывай на консультации с профессором и всё. Но именно это он и не делал. Потом он нам жаловался, что во всём виноват именно профессор - его научный руководитель. То он назначал встречу очень рано, а Гена накануне очень долго играл в карты и проспал, то переносил время бесед, а Гена никак не мог перестроиться и изменить свои планы. А, по большому счёту, он был очень неорганизован, а это самая большая помеха для нормальной жизни среди немцев. В конце нашего трёхлетнего срока пребывания он начал уже обвинять в своей неудаче именно немцев, мол они не поняли его русский разгильдяйский характер. Так и прожил человек напрасно три года, веселился, развлекался, занимался немного спекуляцией. Ему одна негритянка, тоже аспирантка из какой-то африканской страны возила джинсы из Западного Берлина, а он ими приторговывал. К слову сказать, мы тоже покупали у него джинсы, в ГДР тогда это тоже был большой дефицит. А в Западном Беерлине они были в свободной продаже, как и во всём остальном мире. Но поехать в западную часть города мы не могли, нам была нужна въездная виза, оформить которую для нас было невозможно.
   Стена, разделяющая город на две части, представляла собой бетонный забор, иногда белый, иногда серый. Она разделяла город как-то неровно, иногда представляла собой длинные прямые участки, а иногда кривые дуги. Река Шпрее, протекающая через Берлин. тоже была границей, но стена перед ней всё равно стояла. Возникала она иногда совершенно неожиданно для одинокого путника, который не знал города и просто бродил в поисках магазина или кафе, где можно было перекусить.Помню впечатление от встречи со стеной. Один раз я шёл голодный и усталый после посещения магазинов в поисках выхода на главную улицу и просто потерял ориентацию, заблудился. Внезапно начал замечать, что люди мне больше не встречаются и иду я как будто в тупик, хотя путь представлял собой обычную улицу со старыми не очень опрятными домами. И, вдруг, после очередного поворота я увидел метрах в пятидесяти впереди стену и больше ничего. Мне стало жутко, ведь наслышаны мы были много о том, что бывает с теми, кто пытается бежать на Запад через эту стену. Я повернул назад, и долго ещё неприятное ощущение не покидало меня, хотя не нарушил я ничего и даже не видел никого вблизи этой стены. Просто эта стена своей бессмысленностью подавляла настроение. Увидев её перед собой, нельзя было понять, что же последует дальше. Видимо, происходило это ещё и потому, что была она сплошной и высокой и разглядеть за ней можно было только верхние этажи высотных домов Западного Берлина на некотором удалении. Воспоминанием об этой стене остался у меня маленький кусочек серого бетона. Его подарил мне Ralf много позже, когда я был у них в гостях, а стену уже разобрали и разбили на мелкие кусочки. Кто знает, может быть кусочек бетона, лежащий в моём столе, как раз из той части этого нелепого сооружения, которая напугала меня в те далёкие годы....
   Вообще, о Берлине у меня осталось не очень хорошее впечатление в основном потому, что ездил я туда по делам и за покупками. А это предполагает много пеших "прогулок" и магазинной суеты, от которой я сильно уставал. Но делал я это вынужденно, так как столичные магазины были лучше дрезденских, там можно было купить и дефицитные кроссовки и детские куртки. А мне приходилось этим заниматься постоянно, чтобы обеспечить семью. Был среди нас один аспирант, грузин Кокишвили из Тбилисского университета. Этому "папенькому" сынку (отец у него был преподавателем этого университета) вечно не хватало денег по другой причине, он их прогуливал в барах и ресторанах (естественно не один). Помню его раздражённую тираду по поводу того, что мы закупаем хорошие вещи и отвозим их домой. Ему наши заботы были непонятны. Надо заметить, что приблительно 30% нашего аспирантского коллектива в ГДР занимали грузины. Один защищался и уезжал. На смену ему приезжал следующий. Коррупция! Это слово тогда применялось только в приложении к "больному" капиталистическому обществу.
   Лучше дрезденского был и транспорт в Берлине. Такая разветвлённая и удобная транспортная сеть, особенно, в центре города - мечта любого горожанина. Метро, городская железная дорога, автобусы и трамваи имели остановки "на каждом углу". Но немцы всё равно жаловались, что вся эта сеть устроена нерационально, так как стена, разделившая город, разделила и городские маршруты, особенно, городской железной дороги и метро. Образовались тупики, из-за которых добираться до каких-то районов приходилось с пересадками. А вот архитектура Берлина представляла собой жалкое зрелище. Конечно, центральные улицы были застроены "сталинскими" домами с высокими потолками и соответствующим внешним видом. Ведь центр Берлина был полностью разрушен во время войны. А вот на окраинах, где бои были не такими ожесточёнными, так и остались стоять старые дома с некрасивыми фасадами и неудобным для проживания интерьером. Строились и новые "спальные" районы со всеми недостатками, присущими и нашим "спальным" районам. Помню, как в суровую зиму 1985 года там встали все трамваи, потому что замерзли двери. Они перестали открываться. И весь удалённый район "Marzan" оказался отрезанным от внешнего мира. Хотя автомобилей у восточных немцев уже тогда было очень много, но их имела не каждая семья. До работы по-прежнему многие добирались на общественном транспорте.
   Дрезден в этом отношении напоминал Берлин. Его центральная часть была полностью разбомблена англо-американской авиацией 13 февраля 1945 года в ходе массированного налёта. Погибло около 25-ти тысяч горожан. Этот эпизод описан в романе "Бойня N5" известного американского писателя Курта Воннегута, который, оказывается, тоже воевал в составе американских войск и видел разбомбленный Дрезден. Окраины, где находилось очень много домов богатых людей, не были тронуты. Поэтому центр города - это сплошные "сталинские" дома, а на окраиинах можно и сейчас увидеть иногда настоящее произведение аррхитектурного искусства, в которых располагались в пору существования ГДР пансионы и виллы работников театра и кино. Особую прелесть городу придаёт долина Эльбы, которая пересекает город и делит его на две части: старую и новую. Деление это условное, просто новая часть более гористая и жить в этой части города люди стали несколько позже. Прелесть долины Эльбы заключается в том, что река одета в гранитные набережные только в центре города, а ближе к окраинам её с одной стороны отделяет от жилых кварталов широкая, зелёная не только летом луговина. Другой берег более возвышенный и поросший деревьями благородных сортов, в том числе дубами и буками.. Эта луговина и противоположный заросший берег являются излюбленным местом прогулок и отдыха для горожан. Климат в Дрездене мягкий благодаря тому, что город лежит в долине и окружён небольшимии холмами, защищающими его от ветров. Благодаря этому трава по берегам реки почти всегда зелёная. Редкое исключение - снежный покров зимой. Но ему отведено немного дней в году, Так и не успев полежать, снег стаивает. Исключения редки, но одну такую аномалию мне довелось увидеть. Это был 1985 год, когда почти месяц на дорогах лежали сугробы и трещали морозы до - 20 градусов Вот тогда на улицах Дрездена и появились диковинные для немцев машины - снегоуборочные. Их прислали из СССР, так как своих у немцев не было, они им были ни к чему. Тогда то я и наблюдал картину, которую редко увидишь у нас:немцы ( и не только дети) останавливались и смотрели, как эти "чудеса техники", неказистые и аляповатые, ворочая локтями, запихивали снег на конвейер и сбрасывали его с обратной стороны в кузова не лишённых внимания дизайнеров ГДР-овские грузовички IFA.
   Та аномально холодная для ГДР зима запомнилась ещё одним событием, не имеющим прямого отношения к теплолюбивым немцам. За день до моего отъезда в Дрезден после зимних каникул умерла бабушка Аня. Как я уже говорил, остаться я не мог, так как у меня кончалась выездная виза. Это было ещё одно горе, которое Наташа должна была переживать одна. Она уехала к родителям, а я остался один с Андреем в нашей квартире на Авангардной. Малышу было тогда 11 месяцев. Он ещё больше начал понимать разницу между своими и чужими. Я был для него по-прежнему чужой, хотя играл он со мной с удовольствием, но когда мы остались одни, он начал плакать, бегая по квартире в поисках кого-нибудь родного. Кирилл в этот момент был в школе. А мне и утешать его было некогда, так как надо было готовить ему обед. И вот помню, вожусь я на кухне, громко приговаривая при этом слова утешения, а Андрюша весь в слезах и полном отчаянии носится по комнатам, забегая время от времени и на кухню, где гремлю посудой я ( между прочим, уже в 11 месяцев неплохо бегал). В один такой момент забегает он на кухню, уже только хныкая (слёзы кончились), смотрит на меня и, вдруг, показывая на меня пальцем произносит: "баба". Не подумайте ничего плохого, не обиделся и я, хотя мужскими мои занятия в этот момент назвать было нельзя. Просто "баба" - это было слово, которым он называл Наташу. Да, да, первым словом, которое он начал осмысленно произносить, было не "мама", а "баба". После этой идентификации меня, как замены мамы, Андрюша совершенно успокоился и спокойно дал себя покормить "чужому дяде". Но когда пришёл из школы Кирилл, он радостно кинулся к нему на шею, чем несказанно удивил последнего, как оказалось, очень родного человека. Наташа приехала домой под вечер, а на следующий день я уехал, оставив свою семью ещё на полгода.
   Это был решающий для меня год, так как уже к лету, то есть за полтора года до окончания аспирантуры, уже стало понятно, что защита состоится. К тому времени у меня было опубликовано две научных статьи в немецких журналах (конечно, в соавторстве с моим руководителем) и подана заявка на изобретение, за которую я получил премию в размере месячной стипендии (профессорской зарплаты в СССР). Это было нечто отличное от советской системы. Ведь у нас за поданную и даже принятую к рассмотрению заявку денег не платили. А правительство ГДР поощряло таким образом развитие науки. Не знаю судьбу своего изобретения, может быть оно где-то работает и приносит деньги. У меня остался на руках маленький листочек - решение о приёме этой заявки к рассмотрению, как напоминание о трудных, но счастливых временах. Потому что понимать. что ты что-то можешь сделать и принести тем самым пользу обществу, не говоря уже о своей семье - это и есть одна их немногих радостей в жизни.
   Весной этого года к моему "научному багажу" прибавилась ещё одна единица "клади", я выступил с докладом на научной конференции в Leipzig'е. Авторов у этого доклада было много, в том числе и мой заведующий кафедрой Быков Р.Е., который воспользовался этой возможностью для служебной командировки в ГДР. Самое интересное, что он опоздал на день из-за того, что отсылал свой доклад в контрольные органы для проверки отсутствия секретных данных. Такой порядок был тогда, наверно, не изменился и сейчас. Так что, когда он приехал, я этот доклад уже прочитал на конференции, не спрашивая никакого разрешения и поступал так все эти и последующиее годы. Забегая вперёд, скажу, что один раз я тоже пытался быть законопослушным и отнёс свой доклад в такой контрольный орган. Было это в 1989 году, я работал тогда уже в Институте киноинженеров и решил съездить в Берлин, в технический центр киностудии DEFA с докладом. Причём напросился туда сам. Для немцев та тема, которой я занимался, была интересна. Правильней будет сказать, что она была интересна директору этого центра, так как он, видимо, надеялся на свои командировки в наш институт. Так что, у этого партнёрства могли быть перспективы. Но осенью того же года самой ГДР пришёл конец, пришёл конец и нашим дружеским связям. Так вот, доклад свой я на проверку даже не сдал, так как бюрократическая волокита при приёме моего доклада отбила у меня всякую охоту быть законопослушным. Тем более, что в 1989 году в воздухе уже повеяло "The Wind of Ghange", как пели "Skorpions", началась "перестройка". А тогда, в 1985 году, когда я выступал с докладом на конференции медицинской направленности в Leipzig'е, мне в голову не приходило никаких законопослушных мыслей, так как в ГДР цензура была намного намного проще и касалась только чисто политических областей жизни.
   В этот 1985 год год меня посетили с дружественным визитом три делегации. Самой первой, весной, приехала на пару недель моя сестра Лена. С её визитом связан один конфуз, вызванный отказом чуда советской фототехники, фотоаппаратом "Зенит". Все снимки, которые я делал ей на память, оказались сняты на один кадр. Самое интересное, что подобных казусов с этим аппаратом больше никогда не случалось. Этот аппарат, кстати, очень ценили немцы. А уж они понимали толк в фототехнике. Затем, в начале лета приехала Наташа. Бабушка Кира отпустила её с тем условием, что я приглашу и её. Смешная бабушка Кира, я пригласил бы её и так! Но она очень любила порядок, относилась ко всем делам, свзанным с учёбой, а уж тем более, с аспирантурой, очень серьёзно. Она считала, что будет мне мешать писать мою диссертацию. если приедет на пару недель. А так она, вроде бы, заработала этот свой приезд, отпустив ко мне Наташу. Не повезло только Андрею. Он был ещё очень мал, чтобы приехать ко мне. А тот симбиоз из достоинств социализма и капитализма больше уже нигде не увидишь. Хотя в ходе короткого визита это всё равно невозможно было понять. Взять, например, возможность обходиться без наличных денег. К тому времени я уже больше года пользовался своеобразной пластиковой карточкой, которой не имелось тогда в СССР. Хотя пластиковой карточки в сегодняшнем виде не было. Был небольшой блокнотик с отрывными листочками бумаги с водяными знаками. На этих листочках я писал данные своего паспорта (немецкий Außweis - свои данные и сумму, на которую производились покупки. Потом эти заполненные и подписанные мною бумажки отсылались в банк, где лежали мои деньги и куда переводилась моя стипендиия. Это был очень удобно, но работала эта система только на территории ГДР. Более того, иностранцам такие карточки не выдавали, опасались обмана. Меня тоже проверили один раз. Это было во время приезда бабушки Киры с Кириллом в тот год в августе месяце. Было это в Берлине. Мы опаздывали на поезд в Дрезден. А тут отдал я, как обычно, заполненный листочек, а продавщица ушла куда-то и заставила нас ждать минут пять. Как оказалось, она звонила в отделение банка, в Дрезден и узнавала, есть ли у меня на счету деньги. Потом она пришла и долго извинялась за задержку. Оказалось, её подозрение вызвало написание мною слова vier через f, вот так - fier. Видимо, я очень устал от посещения Берлина (ведь мы опять ездили с Кириллом в зоопарк). Почему возможность пользоваться "пластиковой" карточкой предоставили мне, не знаю. Все аспиранты этому тоже удивлялись. У меня была, правда, непродолжительная беседа со служителем банка. Я хорошо помню его удивлённое лицо, когда он разговаривал со мной, как будто с китайским императором. Говорящая собака, видимо, вызвала бы у него меньше удивления, чем русский аспирант, объясняющий в банке по-немецки желание пользоваться безналичным расчётом. Выражение его лица я помню до сих пор. Короче говоря, мне просто повезло. Благодаря этому везению, я смог доставить удовольствие Наташе в тот визит. Ей очень нравилось ходить по магазинам и всё выбирать и, особенно, как я потом за всё это расплачивался росчерком пера, как герой фильмов по произведениям Драйзера, подписывающий чек золотым пером. Уезжая из ГДР я захватил с собой остатки последнего такого блокнотика, как напоминание о том незабываемом времени. За три года, проведённых в ГДР, я получал раза три такие блокнотики, так как они имели обыкновение кончаться. Особенно быстро это происходило в счастливое время красткосрочных приездов моих родных.
   Закончилось лето 1985 года визитом бабушки Киры с Кириллом, который, как я уже сказал, опять потащил меня к зверям. А бабушка Кира в это время сходила в знаменитые Берлинские музеи, Bodemuseeum и Pergamonmuseum, в которых выставлены "трофеи" археологических раскопок на Ближнем Востоке, в Египте, в Месопотамии, в том числе и "золото Шлимана", то есть ракопок на месте легендарной Трои. Волей судьбы, а вернее правителей четырёх стран-победителей, эти музеи остались в советской зоне Берлина. Я сам посоветовал бабушке Кире сходить туда, так как был в этих музеях раньше. Меня больше всего поразила египетская мумия, как говорилось в пояснении, жены какого-то фараона. Но не сама она, а висящий рядом реконструированный портрет этой молодой женщины. Она была такая красивая...Конечно, не мумия! Жила три тысячи лет назад, радовалась жизни... Прошло так много времени, а жизнь всё продолжается, но уже без неё.
   А моя жизнь в ГДР продолжилась уже после летних каникул, проведённых в Ленинграде, а большей частью в Рощино, где мы снимали дачу. Дело в том, что то лето было очень тёплым, купаться можно было даже в конце августа. Что мы и делали в прекрасном озере с песчаным пляжем. С той поры остались фотографии: конец августа, голенький полуторагодовалый Андрюша, бегающий по песку и забегающий в озеро, так как вода была очень тёплая. Счастливое время, уезжать не хотелось. Тем более, что ехать мне в тот раз пришлось через Москву, заезжать с отчётом в министерство образования, которое формально и посылало нас в командировку. Министерские чиновники, как и работники консульства относились к нам, как к дополнительной нагрузке, которая мешает им безмятежно заниматься своими делами и благополучно дожидаться дня зарплаты. В Брест поезд пришёл в тот раз поздно ночью, пришлось просыпаться, выходить из купе, пока его обыскивали пограничники. потом отвечать на дурацкие вопросы таможенника, с которым в тот раз случился казус. Дело в том, что колёса на Брестской границе меняют на советской стороне из-за своего рвния, в отличие от Гродно, где колёса меняют польские рабочие. И длится это процесс около двух часов. Так вот, наш таможенник из-за своего рвения не успел во-время выйти из вагона и пострадал. Вагон подняли, а так как была ночь, то его "забыли", никто не побеспокоился о том, чтобы принести лестницу и вызволить его из "плена". А вагон ведь поднимают высоко и прыгать можно было только с риском чего-нибудь себе вывихнуть. Пассажиры, которым он уже поставил печать в декларацию, то есть формально отпустил за границу, погасили свет, закрыли двери купе и собрались продолжить сон. Не тут то было! Этот молодой "страж экономической безопасности" начал бегать по вагону, всех будить и приговаривать при этом:"Тут граница, а все спят!". Кончилось тем, что после пары таких побудок он куда-то пропал, видимо, всё-таки спрыгнул и ушёл.
   Осень 1985 года выдалась очень тёплой, некоторые сентябрьские дни были настолько жаркими, что казалось, вернулось лето. В один из таких рабочих дней весь коллектив кафедры выехал "на природу". Не было с нами, кажется. одного или двух человек, которые отсутствовали по уважительным причинам, проводили учебные занятия. А все остальные после обеда в мензе собрались у входа в институт и на общественном транспорте поехали на окраину города. Там высадились и пешком, беседуя на разные темы, отправились по живописным окрестностям неведомо куда. Неведомо это было не только мне, хотя никто особенно и не распрашивал, что нам предстоит, так как все доверяли организатору, одному из наших коллег. А так как всё проводилось за счёт профсоюзной организации, то и возражать было грешно. Тут надо заметить, что профсоюзы в ГДР, как и в СССР, были чисто номинальными организациями, никакие права работающих они не защищали, но в их распоряжение предоставлялись из бюджета определённые суммы денег, которые они и использовали на отдых и спорт. Благодаря такой системе коллектив сплачивался, так как в обычное рабочее время кроме соседей по комнате неделями никого и увидеть было невозможно. Такая уж специфика работы у преподавателей и научных сотрудников институтов. А тут - все вместе в свободной обстановке, на природе с хорошим обедом в ресторане после довольно продолжительной прогулки. В такие моменты, как я замечал, даже немцы и немки становились более мягкими, исчезала чопорность, они становились похожими на "нормальных" людей. Да, всё-таки должен заметить, была заметна разница в поведении в рабочей обстановке и на отдыхе. Конечно, более приятное впечатление у меня осталось от моих коллег во-время таких прогулок. Всё-таки, они меня стеснялись немного, за исключением разве что, моего руководителя. так как мы были более близко знакомы. Мы с Наташей во время её приезда ходили в гости к моему руководителю, общались с его домашними, женой и дочкой. А вот остальные относились ко мне более официально. А во-время прогулок и, особенно, в ресторане во-время обеда, после пары бокалов пива разговоры были более откровенными, вопросы были более конкретными и касались политики тоже, что в рабочей обстановке не допускалось никогда. А во-время описываемого мною выезда на природу я даже заслужил аплодисменты, после того, как произнёс ( конечно тоже после "принятия на грудь") тост в честь неформальной дружбы между народами. Что бы не говорили, а именно между простыми людьми и возможна эта самая дружба, а уж ни в коем случае между чиновниками, которые в основном и провозглашают её с высокой трибуны и экранов телевизоров.
   В ту же осень я столкнулся с ещё одной областью жизни в ГДР, с медицинским обслуживанием. Перед самым отъездом из Ленинграда у меня случился Hexenschuß - прострелило спину. Я узнал, что у меня остеохондроз. После каникул в тот раз я ехал с больной спиной, поэтому после прибытия в Дрезден, я сразу же обратился к врачу, который назначил мне физиотерапевтические процедуры и какие-то таблетки. Приятным сюрпризом оказалось то, что все лекарства и процедуры по рецепту врача - бесплатны. Но этот факт имеет и свою отрицательную сторону, которая заключается в том, что люди, особенно пожилые, обращаются к врачу по самому пустяковому поводу. Поэтому в поликлиниках в то время были очереди, как и в Советском Союзе. В аптеках очередей не было, потому что аптек было очень много. Они встречались на каждом шагу и не напрасно, так как немецкая нация является до сих пор "чемпионом" по потреблению лекарств и витаминов в таблетках. Должен заметить, что эти лекарства были действительно качественными. Многие из них в СССР в свободную продажу не поступали. Мне пришлось в этом убедиться самому. Связано это с моим вторичныым обращением к врачу за время моего пребывания в ГДР. Дело в том, что у меня заболело колено. Я не понимал, что с ним происходит, поэтому обратился к хирургу. В Дрездене в то время жители тоже должны были обращаться в поликлинику по месту жительства. Мне повезло, так как моё студенческое общежитие было приписано к поликлинике Медицинской Академии, которая находилась недалеко. Хорошо помню врача. Это был молодой человек невысокого роста. Исследовал он меня так, как будто я был королевской особой. Причём в его распоряжении был только рентгеновский аппарат, ведь томографы были тогда большой редкостью не только в социалистических странах. Мне никогда в жизни больше не пришлось испытать такого внимательного отношения к своей особе со стороны врача. Он не только установил правильный диагноз, но с помощью своих вопросов и моих ответов объяснил и мне, и себе, где и как это произошло. Исходным пунктом было моё пренебрежительное отношение к собственному здоровью во время моих тренировок по каратэ года за три до описываемых событий. Там, при падениях на колени я и заложил основы будущего зааболевания. Хорош был не только диагноз, но и средство лечения. Это был всего-навсего электрофорез, но раствор, который при этом применялся, был особенным, хотя и общедоступным в ГДР. И тут я должен вернуться к тому, с чего начал. Дело в том, что когда лет через восемь (на столько хватило тогда лечения этим чудо-раствором (Hystamin)) у меня опять заболело колено, то я пошёл в свою родную поликлинику прямо к врачу-фиизиотерапевту, объяснил ему, что со мной и какое мне надо лечение. Но в ответ улыбчивый и добрый старикашка сказал мне, что такого раствора у них никогда не было и нет. Он сам о нём, конечно, знал, но прописал мне другое средство, которого хватило всего лишь на полгода. С тех пор мне приходится регулярно следить за своими коленями и заниматься самолечением с помощью корня лопуха, настоенного на спирту. Так что, я очень хорошо понимаю немцев, которые вполне доверяют своим врачам и, чуть что, бегут в аптеку.
   Так, с проблемами и заботами, радостями по поводу приближающегося завершения работы и переживаниями по поводу получающихся результатов прошёл 1985 год, пролетели зимние каникулы и наступила весна 1986 года. На эти три весенних месяца я превратился в писателя, так как уже почти ничего не делал, а только сидел и писал диссертацию, оформлял результаты и пытался получить связный рассказ о том, чем я тут занимался. Мне очень помог второй мой коллега, сотрудник кафедры, который в тот момент тоже писал диссертацию, Holger Schaffrat. Он мало что понимал в моей работе, но его задача заключалась в редакционной правке моего немецкого языка. Ведь даже через три года, несмотря на то, что я свободно говорил по-немецки, некоторые выражения у меня звучали коряво. Я понимал это и поэтому обратился за помощью к Holger'у. К тому времени мы были с ним дружны и вне рабочего времени. Я ходил к нему в гости, был знаком с его женой, а его маленький сынишка очень любил со мной играть. Дело было в том, что я, конечно, скучал по своим детям и поэтому был очень добр к нему, а дети это чувствуют. Holger, кроме того, был скалолазом, не альпинистом, а именно скалолазом. В Саксонии для этого были прекрасные возможности благодаря нахождению недалеко от Дрездена Саксонской Швейцарии, горного массива из песчанника, о котором я уже упоминал ранее. Этот окаменевший песчанник имел множество трещин и впадин. Так вот, скалолазы забираются на скалы цепляясь руками за эти впадины и трещины в отличие от альпинистов, которые "рубят ступени". Скалолазы используют ударный инструмент только при первом восхождении на какую-нибудь скалу, на которой ещё "никто не бывал".Они забивают через каждые три метра крюк, к которому крепится страховочный фал. Всё-таки это спорт, и несчастных случаев все стараются избежать, хотя они всё-таки случаются даже в сверхдисциплинированной Германии. Помню, однажды Holger пришёл на работу с ободранными руками и ходил так недели две, пока они не зажили. "Сорвался"- скупо ответил он на мой вопрос. Был он спокойный и неразговорчивый. Возил он и меня пару раз на прогулки в "дикие" места Саксонской Швейцарии, где редко ступает нога обычного туриста. На гору я, правда, не забирался, но как это делается, он мне показывал. Вот к нему я и обратился за помощью, так как мой куратор Ralf к тому времени уже защитился и уехал в Берлин. В знак благодарности Holger'у за его помощь я написал в послесловии к дисертации, где обычно пишут "благодарения" научному руководителю и заведующему кафедрой ещё и его фамилию, чем несказанно его удивил. Но было видно, что ему это понравилось...Сразу после объединения Германии Holger бросил университет и научную работу и перешёл работать в одну из западно-германских фирм, которые ринулись завоёвывать открывшийся рынок восточных земель Германии. Там ему сразу предложили хороший заработок и служебную машину, что было невозможно здесь, в университете. Такой жизненный путь после объединения выбрали многие молодые научные сотрудники ГДР.
   Тогда же я на собственном опыте убедился в том, что немцы больше заработанных денег ценят возможность отдохнуть. Дело был так: я договорился с секретаршей нашей кафедры о том, что она напечатает мне мою диссертацию на машинке. Компьютеров тогда не было, а работу нужно было представлять только в машинописном виде. Но напечатав только треть текста и получив деньги, она заявила, что устаёт и отказалась от работы, хотя я ей заплатил бы столько, сколько она сама назначила, выхода у меня не было, так как печатать на немецком, да ещё и на пишущей машинке - чего до этого я никогда не делал - казалось мне очень трудным и неблагодарным занятием. Тогда я поступил по-русски, достал с помощью друзей пишущую машинку и напечатал оставшийся текст сам, сэкономив тем самым немалые деньги и поняв верность пословицы о том, что "глаза боятся - руки делают". Правда, больше ничего из оформительских работ, кроме графиков, делать мне своими руками не пришлось. В институте была прекрасная мастерская, к тому же, доступная. То есть, я написал служебную записку, мой руководитель подписал её, и мне бесплатно скопировали 6 экземпляров работы, переплели их и всё это в кратчайшие сроки. До защиты было ещё два летних месяца, а у меня всё было уже готово, оставалось только написать и отрепетировать доклад.
   В это последнее лето ко мне приехали Наташа с Кириллом. Они пробыли у меня почти три недели, так как времени у меня было достаточно. Кроме того, Андрей был уже достаточно взрослым ребёнком, поэтому бабушка Кира могла отпустить Наташу надолго. Мы поездили по стране, были в Потсдаме, в королевском дворце Фридриха II, съездили в Leipzig и, конечно, вдоволь покупались и позагорали, так как лето было очень жарким и солнечным. Об этих поездках Кирилл написал отчёт, проиллюстрировав его стихами и открытками. За этот отчёт он получил от своей учительницы не только оценку "пять", но даже и надпись "молодец", что вообще-то было нетипичным для его занудливой и привередливой учительницы начальных классов. Походили мы и по музеям, съездили в Саксонскую Швейцарию.
   Но всё когда-нибудь кончается, подходила к концу и моя командировка в ГДР. Кульминацией была, конечно, моя защита, которая состоялась 12 сентября 1986 года. Я вернулся после летних каникул дня за три до защиты, заставив немного поволноваться моего руководителя. Он почему-то считал, что я перед защитой должен неделю консультироваться с ним, а, по сути объяснять ему смысл того, что я там написал. Ведь сам он в этом понимал немного. У меня самого волнения особого не было, настолько всё шло по плану, что, казалось, не должно быть никаких помех. Но они появились, причём с той стороны, с которой я их совсем не ожидал. Для того, чтобы понять сущность проблемы, придётся вернуться на два года назад в февраль 1984 года. Тогда, в начале моей жизни в ГДР ведущий профессор кафедры Heissrath пытался привлечь меня к работе по переводу на немецкий язык статьи моего заведующего кафедрой Быкова Р.Е. с целью её издания здесь, в Дрездене, в качестве учебного пособия для студентов. В немецком издании этой работы Heissrath должен был стать соавтором. В этой статье были описаны области применения телевизионной техники в медицине, причём медицинской тематики там было больше, чем телевизионной. Кроме того, она имела большой объём, это была скорее небольшая брошюра. Так вот, этот хитрый профессор Heissrath решил использовать меня в качестве переводчика. Об оплате этого нелёгкого труда или хотя бы об упоминании моего имени в качестве соавтора речи, конечно, не шло. Вообще-то, это было естественно в те времена, использовать труд студентов и аспирантов, но делали это, как правило, или непосредственные научные руководители работ, или просто руководители, например, заведующие кафедр, расплачиваясь косвенным образом. Так, например, научные руководители находили хороших оппонентов для защиты и хорошие места дальнейшей работы. Ну а с заведующими кафедрами вообще никто не спорил, так как от них зависели и хорошие зарплаты, и продвижение по службе. В данном же случае я должен был делать эту работу просто из тех соображений, что я нахожусь тут, якобы, под его покровительством, так как он являлся ведущим профессором кафедры, ездил в командировки в Ленинград, в ЛЭТИ, и вообще развивал бурную деятельность, по сути ничего из себя не представляя в научном смысле, так как был назначенцем и принимал активное участие в общественной жизни, будучи членом правящей партии ГДР. Как потом оказалось, у них был конфликт с моим научным руководителем и тогдашним заведующим кафедрой. Кстати, после объединения Германии он вынужден был уйти из института, в то время как мой научный руководитель остался там работать. Но это всё политические интриги, а тогда в 1984 году я всё-таки попытался переводить этот "труд" с помощью моего будущего товарища Volrker'а , о котором я уже упоминал. Мы с ним и познакомились во время перевода этой статьи. Volker'у деваться было некуда, так как Heissrath был тогда руководителем его курсовой работы, в качестве которой и должна была засчитаться работа по переводу этой статьи. Мой немецкий был тогда не такого уровня, чтобы я мог свободно переводить научные работы да ещё и на медицинскую тематику. Volker был мне тоже слабым помощником. Студент 3-го курса, только начинающий научную деятельность.... Что тут с него взять! Да и своих проблем у меня было тогда, в начале, очень много. Короче говоря, попробовав переводить пару раз эту статью и поняв, что больше ничего мне не удастся сделать, так как эта работа отнимала очень много времени, я отказался, причём решительно и бесповоротно. Хорошо помню кислую мину на лице профессора Heissrath'а и какие-то слова, точный смысл которых я тогда не совсем понял. Теперь же, во время защиты, он вдруг начал задавать каверзные вопросы, ответ на которые я находил с трудом. Видно было, что он готовился к моему докладу, изучая мою диссертацию. Вообще-то, надо заметить, что в любой научной работе, даже технической направленности, можно найти недостатки. Можно, например, сказать, что результаты недостаточно хороши или неверны. Причём все эти утверждения имеют субъективный характер и вес их определяется лицом, произносящим критические замечания. Тут следует сказать, что в ГДР при защите диссертации ставили оценку по пятибальной системе, в отличие от защиты в СССР, где оценка была двоичной, то есть, защитил или не защитил. И оценка эта складывалась из трёх составляющих: сама работа, доклад и ответ на вопросы. Так вот за ответы на вопросы мне поставили "3" по настоянию профессора Heissrath'а. Таким образом, общая оценка оказалась не отличной, а "только" хорошей. Смех, да и только, потому что когда в СССР потом мне выдали нормальный диплом кандидата наук, то он был совершенно нормальный без каких-либо оценок. Помню, мой научный руководитель Freyer, успокаивал меня, приводя как раз эти аргументы о том, что эта моя "тройка" за ответы на вопросы нигде не будет видна. Его утешения были приятны, хотя всё это я знал заранее, поэтому в душе, конечно, "уколы" злопамятного профессора меня не очень и тронули. Осталось только неприятное воспоминание о мелочной человеческой природе и о том, какие низменные чувства, оказывается, могут быть у людей. Ведь мы с ним общались эти два года и общались без всякой неприязни, а он , оказывается, "хранил камень за пазухой". Да..., "век живи, век учись"..., а ... "чужая душа" - всё равно "потёмки"! Случай этот является ещё одним подтверждением того факта, что нет плохих или хороших наций, а есть плохие или хорошие люди среди любого народа.
   Вот так, с небольшим приключением прошла моя защита. Оставалось только ждать самого диплома и можно было прощаться со своей "второй Родиной". Изготовление диплома немного затянулось, но я этот процесс не торопил, так как до конца срока командировки у меня оставалось ещё полтора месяца. За это время я организовал встречу нашей кафедры в ресторане, на которой было много весёлых выступлений, было выпито много спиртного и сказано много тостов. Должен сказать, что пришли в ресторан не все, но каждый, кто не мог, обязательно подходил ко мне, поздравлял и предупреждал, что не придёт. Такая вот вежливость, пересекающаяся с практичностью. Ведь я должен был знать, на сколько человек заказывать праздничный ужин. В оставшееся время я объездил страну, те её места, где ещё не успел побывать за три года и съездил, наконец, в Прагу, о которой остались самые восторженные воспоминания. Прага сильно отличается от восточногерманских городов благодаря тому, что её не бомбили ни русские, ни американцы во время второй мировой войны, поэтому там хорошо сохранилась прекрасная старинная, в том числе и средневековая архитектура.
   31 октября 1986 года я пересёк родную, всю в колючей проволоке, границу в направлении к дому. Причём пересёк опять с небольшим напоминанием о советском маразме. Обычно, когда я ездил на каникулы, у меня в паспорте стояла советская виза на обратный выезд, которую мы получали в консульстве. А тут ничего подобного не было. Это сбило с толку пограничника, проверяющего мой паспорт. Он позвал своего начальника, тот спросил у меня, почему нет обратной визы. На что я ему совершенно резонно заявил, что еду домой окончательно. Тогда он, всё ещё сомневаясь в правильности своих действий (это было по видно по знаку вопроса в его глазах) поставил мне штамп и отпустил с миром к своей семье, к своему дому. Тот факт, что меня не хотели пускать домой, позабавил мою жену, Наташу, которая смеясь сказала, что я настолько стал похож на немца, что меня даже домой пускать не хотели. Как она была права! Я потрепал себе много нервов, пока наконец месяцев через пять привык наконец снова к суровой советской действительности, подтвердив тем самым тезис о том, что быстро человек привыкает только к хорошему. Как я привыкал к плохому - рассказ уже в следующей главе.
  
  
  
  
   40
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) А.Анжело, "Императрица за 7 дней"(Любовное фэнтези) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) Eo-one "Что доктор прописал"(Киберпанк) Л.Хард "Игры с шейхом"(Любовное фэнтези) Д.Максим "Новые маги. Друид"(Киберпанк) К.Демина "Одинокий некромант желает познакомиться"(Любовное фэнтези) Т.Осипова "Коррида"(Антиутопия) П.Лашина "Ребята нашего двора"(Научная фантастика) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"