# Мурат

Виктор Чигир

Невесёлая история человека с тяжёлой судьбой и опасливой надеждой всё поменять.

МУРАТ


Мурата подселили к нам в конце августа. Он был худощав, высок и смугл, а глубокие складки возле рта выражали недовольство. Мы как-то не сразу заметили, что его очень тяготило то, что спать ему приходилось у выхода. Тогда еще никто не знал, что он бывший зек. Мы видели просто немолодого человека, который давно научился отличать приходящее от всего остального и который очень редко дергался по пустякам. Он вел медлительную молчаливую жизнь, но в глазах его читалась дерзкая высокомерность. Она-то и беспокоила нас первое время. Он небрежно косился каждый раз, когда кто-то проходил мимо, и всегда менял положение, если кто-то оказывался у него за спиной. Если его дружески трогали, он сначала заставлял себя не напрягаться и только потом что-то кратко отвечал. Говор у него был плавный, но твердый, с командирскими нотками убеждения. И если в комнате у нас затевался спор и Мурат невольно принимал в нем участие, его доводы мы всегда слушали в молчании. Он был мусульманин и верил, что на все воля Господа, а атеистов считал неразвитыми малышами и был убежден, что каждый из них рано или поздно повзрослеет и обратиться к вере. И когда наши споры затрагивали подобные вопросы, получалось так, что последнее слово всегда было за ним: наговоримся, накричимся, выдохнемся, Мурат угостит самого заядлого атеиста яблоком и, играя в пальцах сигаретой, направится к выходу, а выходя, с улыбкой бросит: "А кто, по-твоему, придумал яблоко?" Уйдет, а мы хохочем, будто рассказали нам пошлый анекдот. Всегда хохотали над этой его привычкой.

Но тогда мы еще не знали, что он бывший зек. И, наверное, не смеялись, если б знали. Это потом Челик случайно увидел у него татуировки на ногах. Мы сначала не поверили - подумали: что может знать турок о тюремных наколках, но потом увидели сами. На правом колене Мурат носил "розу ветров", а на лодыжках - маленькие паутины. И прятал он их как только мог: спал в носках, переодевался в уборной. И даже когда мы их углядели и прямо спросили, откуда они, все равно продолжал прятать.

Узнав, что он бывший зек, Андрей вдруг тоже заговорил о тюрьмах. У этого сына астраханского народа, оказывается, сидели чуть ли не все родственники: брат, двоюродный брат, дядя, тетя, муж сестры, их сын. Лишь отец давно вышел и теперь доживал век где-то под Астраханью. Андрей рассказывал вдохновенно, оживленно жестикулируя, но он был откровенно глуповат и даже если говорил что-то интересное, звучало это как обыкновенный бред. Так что почтительно прислушивался Мурат недолго. Вскоре он, как и мы, понял, что слушать Андрея занятие не очень благодарное, и как-то незаметно почтительность его сменилась снисходительностью.

Хотя стать приятелями они успели. Не раз их можно было видеть сидящими на одной кровати с блестящими от алкоголя глазами, доказывающими друг другу свои хромые правды.

- Да у тебя в Астрахани сидят одни браконьеры, - говорил Мурат.

- Да, - соглашался Андрей, - браконьеры. Прикинь, человека за убийство на шесть лет закрыли, а моего дядьку на восемь - за браконьерство!

- Ниче, - говорил Мурат. - Не хрен государственную дичь воровать.

- Рыба - не дичь, - возражал Андрей, показывая желтые, выдающиеся далеко вперед зубы. - И не воровал он, а семью кормил.

- Ага, - ухмылялся Мурат. - Шестьдесят кэ-гэ на пузо, да?

- А че? - улыбался Андрей смущенной улыбкой. - Подумаешь! Будто ее меньше станет.

- Вам волю дай, вы, блин, всю воду из Каспия по бутылкам растащите!

- Скажешь тоже!

Или:

- Ты не думай, - говорил он, сверкая глазами. - Баб на свете много, и тешиться одной - мелко. Ты что, мелочник?

- Ты ведь мусульманин, - говорил Андрей.

- И?

- Вам же...

- Что - вам же? Если к бабе серьезно будешь, она тебя изнутри съест, понимаешь?

- Да что я маленький, по-твоему!

- А что тогда разговоры такие заводишь?

- К слову пришлось.

- К слову... Если она знает, что ты без нее никуда, она всегда будет это учитывать, и дела до тебя ей мало будет. Не нужны им верные псы. Таких волки первым делом грызут.

- Бросила тебя, наверно? - спрашивал Андрей серьезно, на что Мурат злобно огрызался.

А иногда он, бывало, разгонялся и говорил один, не умолкая и никого вокруг не видя, и если удавалось не замечать пьяного поддакивания Андрея, можно было подумать, что Мурат беседует сам с собой. Забавно получалось:

- Ой, там мужик на своем "феррари" так обделался! Вот прикинь. Катишь ты по новому асфальту - солнце, деньги, да, ты убойный мужик, жизнь удалась, окошко открыто - локоть наружу, девка рядом сидит - коленки кверху, едешь потихоньку... в зеркало смотришь - а там кран несется, мля! Ты понимаешь - девяносто шел наш кран! Какие там первые действия, а? Я ж говорю, там мужик этот по всей дороге, как тушканчик: куда б деваться?! Такая махина на его бесценное "феррари"! И Метя мой - с тупой рожей: "О-о, "феррари"!" И на телефон снимает - друзьям показать, какой он "феррари" видел! Там мужик этот, я говорю, так деру дал, красный загорелся - плевать ему на красный!..

Редко на Мурата такое находило, конечно, но когда находило, смеялись мы от души. Можно было даже забыть, что он бывший зэк и что сидел за двойное убийство.

А убивал он в трезвом уме и со знанием дела. Однажды сел так с бутылкой конины в шесть вечера да часам к двенадцати все нам и выдал. Было все до жути просто. Мы как сидели, так и остались сидеть, а потом еще долго не могли заснуть.

- Друзья как друзья, - говорил он отстраненно, как бы сам для себя. - Не лучше и не хуже, чем у других. Выручали друг друга, когда надо было. И когда не надо было, тоже выручали. А как у Мети жена родила, а он в командировке мерз, я с Романычем ее и навещал. И цветы ей с Романычем носил. Тогда еще не было всех этих мобил, и с мужем Лизка месяц связаться не могла. А в роддоме - холодно, отопления нет, вот мы и воровали ей одеяла с дома. Моя очень ругалась. Не дружила она с Лизкой. Ну, бабы на то и бабы, чтобы ссориться по пустякам... Потом и Романыч жену нашел. Так что юбку даже самый нерадивый может найти. Каждой твари по паре, как говорится. И зажили по-семейному. Вместе выросли, вместе повзрослели, вместе старость встречали. Дети, жены, покупки, коммунальные. Планировали поженить сорванцов, чтоб уж наверняка. Сводили их специально, в летние лагеря возили...

Медленно так бормотал он историю своей жизни, иногда непроизвольно срываясь на резкость, и прерывалось это только шумным дыханием Андрея - тот сидел напряженно, похожий на битую дворнягу, и, казалось, ожидал нападения.

- Помню, поссорились мы с Романычем, - продолжал Мурат хрипло. - Из-за пустяка. Тогда все и началось: недоверие, шептания... Я ведь почти уверен, что так и было. Шептались с Метей друг о друге. А Метя по природе своей глупый... похож на нашего Андрюху. Глупый и безответственный. И вместо того чтобы помирить - наоборот... В общем, и с Метей поцапались. Потом и узнал, что Метькин сынуля мою Айну... А она что? Бабы на то и бабы. Им только нашептать приятностей - и готовы. А этот толстолоб, видно, не в отца пошел. Соблазнил, влюбил, показал, научил. В общем, деваться моей Айночке было некуда. А мы тут вдобавок не ваших кровей. У нас, знаете ли, даже в трусах при дочери появляться не принято. И что прикажете делать? Нет, дочь я пальцем не тронул, она у меня единственная. А свое чадо Метя так спрятал, что не найти, - увез и сдал кому-то в охранение. Поженить бы их, что ли?.. Хотя нет. И он, и я знали, что я скорее убью этого недоделыша, чем снова подпущу к Айне. Да и какая женитьба в их возрасте? Одной четырнадцать, другому - шестнадцать. А недоделыш и без этого за свои шестнадцать такого навидался, что я за свои сорок даже не нюхал. Чахнет у вас народ. Глаза огромные, зрачков не видно, кадыками пугаете. Девочке четырнадцать - сосет! Мальчику шестнадцать - взрослую хочет, чтобы умела! Тьфу!.. А с другой стороны моралисты поют и вещают об упадке, мля, культуры! И кому вещают? Избранным убогим, кому средства еще не позволили? А сами домой придут, а детки за стеночкой стонут. И плевать им на родителей - у них переходный возраст! "Ма, па, это мой новый парень, познакомьтесь", - и испарину со лба протирает! А родители-то - моралисты! Ну-у, раз возраст переходный, говорят, стоните на здоровье... И моя Айна туда же. И ест меня это изнутри, а наружу - только слезы. Кулаки сжимаю, а они мне: успокойся, дружище, все наладится. Я Айну на аборт, а она, дура, к бабушке с дедушкой от кровотечения. Я волосы на себе рву, а они мне лапы на плечи кладут и приговаривают: "Не надо, Мурат, не надо". А что "не надо", скажите? Я что, многого просил? Нет. И до сих пор не прошу. Дочь отняли, жене надо было только дождаться. А я ведь и не просил ждать, сама принялась месяцы считать. Зачем, скажите, дарила мне надежду целых четырнадцать месяцев? Чтобы больнее было оттолкнуть? Пускай! Я и это пережил. Даже интересно, что мы способны пережить. Кроме физической боли, когда тебя режут или, не знаю... жгут живьем, - да всё! Наверное. Я назло себе не умираю. Просто выпрямляюсь и иду дальше. Меня наизнанку выворачивает - ан нет! - пока кровь не пустят - живу. Назло. И их нужно было наказать. Назло. Потому что некому больше наказывать. И Метя, и Романыч - они ведь с самого начала все знали. И как там у Нели с этим начиналось, и как продолжалось. Им ведь просто нужно было все приостановить. Пускай все равно! Сами такими были. Да. Но понимать они ведь должны, что неправильно это, что не так это делается?.. Я ни о чем не жалею. Свое я отсидел. Топор мой - орудие палача.

Конец рассказа был внезапен. Мурат вдруг замолчал, опустил голову и надолго уставился в пол. Мы же, поняв, что продолжения не будет, молча разбрелись по койкам, но еще долго лежали и просто смотрели в темноту.

А вообще он людям нравился. Было в нем что-то. Чтобы понять, нравится тебе человек или нет, достаточно одного-единственного взгляда. Бросая взгляд на Мурата, волей-неволей симпатия к нему появлялась у каждого. Так бывает, если лицо у человека испито не распутной жизнью, а большими духовными страданиями. Это притягивает. Мурат многое пережил. Подобное всегда как-то по-особому проявляется в чертах лица, во взгляде. И несмотря на то что, помимо всего прочего, в глазах у него читалась и дерзость, и ненависть, и брезгливость, то, что притягивало людей, преобладало над всем остальным троекратно. И мы, пускай не сразу, но приняли Мурата за своего. И никто его не судил. Да и не боялся, если на то пошло. Чего тут бояться?

А ночлежка наша с каждым днем становилась все популярнее. Стали к нам не только бомжи да калымщики селиться, но и люди звеном повыше. Хозяин накопил, наконец, денег и отстроил половину нашего зверинца более-менее сносно. Кухня засверкала новой мебель и посудой, входная дверь стала железной, коридор от парадной до пожарного выхода покрылся свежим паркетом и, что самое приятное, не скрипел. Но особенно стало радостно за новый санузел. Засверкало там все, вытяжка гудеть начинала, как войдешь. Некоторых стаперов пришлось даже учить пользоваться жидким мылом. А Андрей так вообще, когда увидел, прибежал к нам - и, выпучив глаза, спрашивает: "А мне туда можно?" Мы его на смех как подняли, так до вечера и не опускали. Хотя задуматься тут было над чем.

Селиться к нам стали и заезжие туристы. По-русски ни гу-гу, а все прибывают и прибывают. Разноцветные все, надушенные. Пахло от них знатно, аж голова кружилась. Мы за их красавицами хвостиком по коридорам бегали, лишь бы принюхаться. Глазели на нас, как на медведей: дикари, мол, русские. Бочком в коридоре обходили, шептались друг с другом, будто б мы что-то понимаем. У них неважно, немец ты, француз, или вообще из Италии, - все разговоры строго на английском, так что не разберешь, кто из них кто. А иногда здоровались. Правда, как-то понарошку, через силу, но здоровались.

Так Мурат с ней и познакомился. Ее звали Клаудия Пенья, она была чилийка. Он столкнулся с ней на кухне рано утром, когда все еще дрыхли. Она сказала ему: "Хэллоу", а он ей: "Доброе утро", - и все бы тем и закончилось, если бы утро не было столь ранним и если бы их что-то стесняло. В комнату он вернулся только через два часа, когда все проснулись. Кружка остывшего чая у него в руке была полной. Он сел с ней на кровать и залпом выпил. А потом лег и проспал до обеда. Было утро выходного дня.

Андрей потом рассказывал, что они там только разговаривали. Мурат - по-русски, Клаудия - по-английски. Но мы не верили. Во-первых, такое даже представить сложно, а во-вторых - просто невозможно говорить таким макаром целых два часа. К тому же Андрею верить не приходилось. С чего это ему взбрело в голову проснуться, ни свет ни заря, и пойти искать своего друга?

Так или иначе, Мурат с ней сблизился. И они действительно как-то умудрялись общаться. Это случалось вечерами, сразу после ужина. Садились на диване в общей гостиной или прямо на кухне и беседовали.

- У нас тут так не делается, - втолковывал он ей, улыбаясь. - Нужно все время носить с собой паспорт, до-ку-мент.

Она хмыкала, кивала и тоже что-то быстро говорила.

Каким-то непонятным образом Мурату даже удавалось смешить ее. У нее был очень звонкий смех, от которого по спине пробегали мурашки. Смеясь, она прикрывала одной рукой рот, а другой хлопала Мурата по плечу. Мы косились на них и втихую завидовали. Иногда Мурат замечал наши взгляды и в его глазах вспыхивала злоба, хотя это быстро проходило. К тому моменту мы уже сдружились настолько, что могли подшучивать друг над другом по разным пустякам. Но насчет Клаудии язык у нас всегда держался за зубами.

Возвращаясь в комнату, он был весел и всегда что-то нам рассказывал. Иногда про нее, иногда вообще о чем-то постороннем. Мы, конечно, не подавали виду, но будь мы все прокляты, если не ждали рассказа только о ней!

Это было как лучик ослепительного света. Мы чувствовали себя пещерными жителями, которым впервые в жизни показали солнце. Даже ее имя - Клаудия Пенья, - даже оно светилось и пахло чем-то теплым и далеким. В нас разрасталась неподдельная тоска, душившая нас, когда мы слышали ее звонкий чилийский говорок. И все бы ничего, если б не Мурат. Он был одним из нас, но его допустили до этого света. Он говорил, что она родом из Копьяпо, и мы, понятия не имея, где это, жмурились от этого слова, как от блицвспышки. Нам было тоскливо, но мы тянулись к этому и даже - чего уж таить - малость ненавидели их.

Ей было лет под сорок, и волосы у нее были естественного черного цвета. Они курчавились и пахли чем-то резким, но приятным, отчего всегда хотелось либо чихнуть, либо мотнуть головой, как бы отгоняя наваждение. Мы - мотали головой, потому что чихать не позволяла гордость.

Еще она носила блузки светлых тонов и широкие темные юбки. Юбка, конечно, все скрывала, но о стройности ее ног мог догадаться и слепец. Как и все туристы, она смотрела на нас, как на нечто недостойное внимания, но нам было все равно. Она и на Мурата так смотрела, наверное, но он этого не замечал и все больше поглощался ею.

Через неделю его было не узнать. Он уже никого не замечал и беседовал с нами, казалось, только из необходимости, так, лишь бы удостовериться, что мы друг другу не чудимся. При Клаудии же менялся полностью: сутулости как не бывало, морщины разглаживались, а глаза начинали лучится добротой. Это было два совершенно разных Мурата. И какой из них настоящий, решать мы не брались.

Мы уже знали от него, что она разведена, имеет троих детей и держит овощную лавку у себя в Копьяпо, что приехала к нам "налаживать свое дело" и что здесь ей практически ничего не нравится, особенно дождливая погода. Такие мелочи Мурат рассказывал охотно, всегда с улыбкой на лице. Андрей считал, что приукрашивал многое Мурат, так как с улыбкой рассказывают только анекдоты, но и завидовал намного больше остальных. Даже больше Вовы, из-за которого все и получилось.

Вова жил с нами в одной комнате и занимал самое почетное место - у окна. Он был сыном блокадницы и жил здесь с мамой на птичьих правах. Его мать, встретившая войну маленькой девочкой, вместо платы прибиралась на кухне и в уборных, а он клал в пригороде асфальт и пил по выходным. Он был обаятелен и мог преподносить себя с выгодной стороны, хотя ничего весомого за этим, в общем-то, не стояло. Неподдельную важность ему придавало лишь то, что мать его была блокадницей. Но так как он упоминал об этом при любом удобном и не очень случае, важностью это вскоре быть перестало. Мы недолюбливали его.

Клаудия ему тоже понравилась. И так как было понятно, что общаться с "русскими варварами" она совсем не прочь, тоже за ней приударил. Его ухаживания остались для нас в тени, но результат очень скоро дал о себе знать - их стали видеть вместе за чаепитием, а иногда и в коридоре, где обычно люди просто расходятся. Он тоже научился смешить ее и иногда даже разыгрывал, отчего она хохотала до слез. Разок их даже видели в городе, гуляющими мимо витрин.

Мурат старался ничего не замечать. Его беседы с Клаудией продолжались, правда, той теплоты в них уже не было. Он как бы потух и теперь просто тлел. Мы чувствовали, как дым этого тления, едкий и плотный, распространяется вокруг, и это все больше нам не нравилось. "Таких людей нельзя обижать", - сказал как-то Челик на ломанном русском, и мы были полностью с ним согласны.

Мурата нельзя было обижать. Такие люди не умели прощать. Жизнь трепала их слишком долго, и они не могли не научиться бить в ответ. Есть такие. Они не могут по-другому. Со стороны может показаться, что им всегда больнее, чем остальным. Может, и так. Обжигаясь, они всегда кричат громче.

Выяснять отношения с Вовой Мурат тоже не спешил. Они как-то негласно решили не замечать друг друга. И если им случалось оказаться в одном коллективе, один из них либо молчал, либо просто уходил курить и не возвращался. Так продолжалось долго.

Потом Мурат принес кошку, и каким-то чудом ему удалось уговорить хозяина заселить ее к нам. На время Клаудия была забыта.

Это был большой черный кот, лохматый и хромой. Мурат рассказал, что спас его от двух собак, решивших загрызть его прямо на детской площадке. "Очень храбрый котище", - говорил Мурат с гордостью. История действительно была невероятная. По словам Мурата, кот и не думал бежать или лезть на дерево. Он шипел, выгибался дугой и прыгал на морды обидчикам. "Если бы бой был на равных, - говорил Мурат, - он бы вышел победителем". Кот слушал все это с ленивым достоинством, иногда чуть приоткрывая сонные глаза хищника, и всем своим видом показывал, что ему приятно слышать такое. Но особенно ему нравилось, когда вспоминалось, как он ударил собаку по морде и как она взвыла. "Как обожженная!" - говорил Мурат с азартом. Кот ухитрился не просто вдарить - вдарив, он вцепился когтями в собачью щеку и потянул к себе. Щека растянулась, как жевательная резинка, собака завыла, прижала голову к асфальту, а кот все не отпускал и, недобро блестя глазами, тянул, тянул на себя. И неизвестно, чем бы все закончилось, если б у собаки не оказалось подмоги. Вторая псина, как выдавалась возможность, кусала, толкала, бодала боевого кота - у того только шерсть летела. Он, как мог, отбивался, но силы были на исходе. И если б Мурат не отогнал озверевшую братию, рано или поздно одна из псин дотянулась бы до шеи кота, и все бы закончилось.

Теперь кот хромал, плохо спал и с трудом мог взобраться на кровать. Людей он сторонился. И если не оказывалось рядом Мурата, отсиживался под его кроватью до самого вечера. Хозяина в Мурате он признал сразу и очень волновался, если тот задерживался на работе. Это было самым настоящим доверием, на какое только способно животное. Их вечерние встречи нужно было видеть.

Когда Мурат возвращался, кот осторожно выглядывал из-под кровати и с надеждой смотрел вверх, на лицо хозяина - в настроении ли он. Если Мурат приветственно протягивал руки, кот, решаясь всего секунду, быстро, насколько позволяла хромота, бежал к нему навстречу. Мурат подхватывал покусанное ободранное тельце, прижимал к груди, а кот терся о хозяйскую рубашку и громко, натужно мурлыкал, словно что-то запоем рассказывая.

Имени у него не было, так как Мурат не смог ничего придумать, а мы вовремя не настояли. Мурат называл его просто: "Эй". Кот откликался и вроде бы даже был благодарен за такое прозвище. Вскоре он и на наше "Эй" стал откликаться. "Эй, - говорили мы, - давай пожуй, а то вообще раскис!" Так что, наверное, это и было его именем. Кот не возражал.

А разок наш Эй встречался с Клаудией. Он сразу понял, как хозяин относится к этой женщине и попытался приласкаться. Но у Клаудии оказалась аллергия на кошек, и кота пришлось унести обратно в комнату. Мурат сильно расстроился. А когда увидел злорадствующего Вову, не удержался и нарычал на нас. Сорвался. Андрей от неожиданности даже обиделся. А потом, сам не понимая смысла своего поступка, принял сторону Вовы, и вместе они принялись рычать на Мурата. В ответ Мурат сжал кулаки и нахмурился. Мы попытались утихомирить кричащих, но ничего не получилось. Наши руки отталкивали, нам затыкали рты, Челик даже получил пребольный тычок в грудь. Драка назревала на ровном месте. Мурат уже перешел на личности и просто ждал удобного момента для первого удара. А может, ждал, чтобы его ударили. В слово "дырявый" он вкладывал столько ненависти, что хватило бы на четверых. Мы не узнавали нашего Мурата. Лицо его исказила ненависть, он был страшен, но вызывал смутное ощущение сочувствия. Нам становилось стыдно, и мы все отчаянней порывались все это остановить. Но это только подливало масла в огонь.

Хорошо, что пришла Клаудия и все прекратила. Мы очень вовремя замолкли. Она даже не поняла, что случилось. А может, и поняла, только дурочку включила. Она поманила к себе Мурата, и он вышел в коридор. Дверь за ними закрылась, но мы всё слышали.

- Клаудия, я не знал, извини, я бы не принес его, - голос Мурата звучал виновато.

Она пролепетала что-то на своем, быстро-быстро, как бы оправдываясь; мы поняли только слово "аллергия".

- Ты не думай, я не специально.

- Но-но! - сказала она и опять быстро-быстро запела, а потом что-то спросила.

- Что? Не понял, - сказал он.

Она повторила.

- Грусть? - спросил Мурат. - Нет, все нормально, - и повторил: - нор-маль-но. Вот, видишь, у-у. - Тут он, наверное, фальшиво улыбнулся.

Она снова начала говорить, несколько раз звучало имя "Вова", - она произносила его с ударением на "а", нам даже не верилось, что это про нашего Вову. Мурат вздохнул. Она спросила что-то снова.

- Все хорошо, - сказал он. - Просто в голове все вверх тормашками.

- Тармащьками? - повторила Клаудия непонимающе.

- Ну помнишь, как тогда, когда дождь лил. Любимые фильмы, любимые города. Загадка, тайна... Плюм-плюм, плюм-плюм...

- А! - воскликнула она. - Тармащьками!

- Ага. Вот так же сейчас.

Она засмеялась. Потом спросила что-то, и Мурат сказал: "Нет". Она почти по-русски спросила: "Почему?" - на что он вздохнул и, наверное, пожал плечами. Она намеревалась еще что-то сказать, но Мурат перебил:

- Красиво ты сегодня выглядишь, - вздохнул, - как коза во время течки.

Это было так неожиданно, что кто-то из нас запищал от удовольствия. Мы схватились за животы и попадали кто куда. Смех распирал нас, но мы держались. А Мурат ласково продолжал:

- Дед всегда рассказывал. Козлы голову теряют, когда приходит время. Дерутся, бодаются. А что? Так и есть. А если коза вдобавок подстрижена да помыта. Понимаешь? Не то что козел - человек не устоит!..

У нас уже потекли слезы. Клаудия сказала на своем, что ничего не поняла. Она действительно не понимала, - Мурат говорил слишком ласково, чтобы можно было что-то заподозрить.

- Ты мне очень нравишься, - говорил он. - Я бы с тобой зажил, но мне еще дед сказал: кучерявых лучше не надо. А он в этом понимал. Вы ведь...

Здесь Вова не выдержал и вышел к ним. Оказывается, весело ему не было. Он взял Клаудию за руку и повел по коридору прочь. Клаудия не сопротивлялась, а Мурат не мешал. Когда они ушли, он зашел к нам и закрыл дверь. На лице его играла улыбка. Он был доволен собой, как человек, только что получивший первую зарплату на новом месте.

И тут нас прорвало. Мы хохотали, наверное, минут десять. Кот от греха подальше спрятался под кровать, Андрей забыл, что поругался с Муратом, а Мурат и не думал напоминать ему об этом.

- Ну, ты дал!

- Это ж надо!

- Как ты ее!

- Сука не захочет - кобель не вскочит, да?

- Пусть теперь гадает!

Это был вечер веселья. Андрея послали за выпивкой, Челика - за гостями, а гостей - за магнитофоном и кассетами. Все танцевали, пили, спорили. Люстра шаталась, половицы скрипели. Мурат звонил дружкам, но те отказывались от приглашения и звали его к себе. Он спрашивал, хочет ли кто-нибудь поехать, но мы мотали головами. Тогда он говорил: "Нет", клал трубку и набирал новый номер. Женщины много не пили, и это расстраивало. И что завтра рабочий день, тоже расстраивало. Мурат все порывался послушать одну песню, которую он когда-то слышал за стенкой, но не находил ее на записях среди принесенных кассет. Артем, хозяин кассет и магнитофона, дважды бегал к себе и тащил все, что было. Но и там нужной песни не находилось. Тогда Мурат сам принимался напевать: "Что-то там про дымку сигаре-ет! А мне плевать на белый све-ет! Ведь я лежу, и твои волосы... Что-то такое". - "Не-а, не было у меня такой", - говорил Артем. "Как не было? Было! Я сам слышал! Вспоминай. Дымка сигаре-ет! В твоих заро-оюсь волосах!" - "Да не было такой!" - сердился Артем. "Ну ставь тогда, что есть!" - махал рукой Мурат и Артем ставил Михаила Круга. Женщинам нравилось, когда Мурат приглашал их танцевать. Танцуя, он все время что-то им нашептывал, они улыбались. Одна спросила: "Где твоя чилийка?" - а он прошептал ей что-то, отчего она скисла и больше не танцевала.

Во второй раз, когда Андрей пошел за выпивкой, его побили. По его словам, верзилы на иномарке. Но это был треп, никто его не бил. Ему просто нужно было оправдаться за разбитую бутылку (наутро мы даже нашли ее осколки на лестницах).

Потом пришел Вова, очень тихий и неправдоподобно приветливый. Мурат старался не замечать его, но вскоре не выдержал и стал орать: "Что, доволен? Отдаю, не жалко!.. Дай только до рожи твоей дотянусь!" Их растащили и вручили дамам. Мурат снова принялся что-то нашептывать, а Вова - пить единалом.

Потом Челик травил анекдоты. С поправкой на его непередаваемый акцент нас просто сбивало с ног. Он знал десятки русских анекдотов, а главное, понимал их. Особенно у него удались про льва и обезьянку, а еще про золотую рыбку и три желания. Вова рассказал про самолет и трех парашютистов, а потом про пулеметчика в плену. Мурат рассказал про поручика Ржевского и хромого коня. Андрей попытался что-то промямлить - увы, ничего не получилось.

К полуночи, когда все стали расходиться, обнаружилось, что Мурата нет. Мы проверили всю ночлежку, но нигде его не нашли. Женщины тоже его не видели, а к Клаудии нас не пустил Вова. Кот испуганно моргал из-под кровати и время от времени призывно мяукал. "Гулять он пошел", - сообщилось нам недовольной вахтершей, и мы махнули рукой. Не бежать же на поиски посреди ночи?

Он пришел к утру. За окном было темно, по стеклам шуршала тихая морось, а мы пьяно сопели. Кот неуверенно мяукнул из-под кровати и услышал хриплое: "Эй, малыш". Сквозь сон мы поняли, что это Мурат. Кот проковылял до хозяина, Мурат поднял его на руки и поцеловал в мордочку, потом, не раздеваясь, улегся на кровать. От него несло перегаром, потом и анашой. Засыпая, он начал вполголоса разговаривать с котом, а потом негромко запел:


Огонь свечи бросает тени в полумрак,

А я лежу, в твоих зарывшись волосах...


Кот тихо мурлыкал, Андрею приснился кошмар, и он начал постанывать, а Мурат продолжал:

А я курю, и мне плевать на белый свет,

Пусть все померкнет в дымке сигарет.


Потом он затих, а мурлыканье кота не прекращалось до самого рассвета.

Вскоре Мурат сильно изменился. Он как бы ссохся и очерствел. Теперь сидевший человек узнавался сразу. Его речь стала резкой и неприятной. С ним уже не беседовали, а говорили, не интересовались делами, а спрашивали о них. Он мог без причины вставить какое-нибудь выраженьице на фене, или оскорбить якобы в шутку, или просто прогнать. Он портил людям настроение и был доволен собой.

К примеру, когда Андрей наконец-то нашел работу, Мурат его обсмеивать начал.

- Где Андрюха? - спрашивали его.

- Андрейке теперь не до нас, - отвечал он с напускной важностью. - Он теперь птица высокого полета, бизнесмен.

На самом деле Андрея просто пригласили расклеивать объявления. Ему было неудобно, но Мурат веселился.

- Смотрите! - говорил он предупреждающе. - Скоро дело в гору пойдет, вообще с пилочкой ходить будет!

Потом прибегал Андрей, пристыженный, мокрый до нитки, с хлюпающими туфлями, менял одежду, пил горячий чай и уходил, а Мурат молча давил довольную ухмылку.

- Что, турок, по турецкому времени живем? - спрашивал, когда бедный Челик просыпался после полудня, выжатый после ночной.

Для него это стало некой игрой - расковырять человека поглубже и посмотреть, что из этого выйдет.

Лишь к Вове он не лез и гордо молчал, когда видел его и Клаудию вместе. Только однажды не сдержался. Как-то услышал, как Вова пытается объяснить Клаудии, что для русского значит Блокада, и взорвался. Прибежал к нам в комнату, хлопнул дверью и начал:

- Блокада, мля! Единственное, что у них осталось. Единственное! Память о Блокаде и культурный фон. Всё! Нет. Просто: память о Блокаде. Ничего больше! Культурный фон - тьфу, мелкий запашок, как от освежителя. Клюют только япошки с фотоаппаратами. Что он понимает? Вымирают ваши блокадники! Не осталось. Те, кто остался, живут по ночлежкам. В долг живут. А питаются хуже, чем в сорок втором. А когда долг набегает слишком большой, пишут расписку, что все вернут, дают копию паспорта и уходят! В другую ночлежку, где долга нет! А сытые япошки в цветных майках помогают вещи спускать. А вещей так много, что приходится делать несколько рейсов, и после второго им всегда становится не до блокадников - мобильник звонит! Тогда блокадники сами тащат и приговаривают: "Это всё книги, это всё книги..." Что он понимает? Чем хвастается?

Андрей как-то выразился, что Мурат похож на человека, которому плюнули в лицо. Челик посоветовал ему держать язык за зубами.

Еще Мурат стал пропадать ночами. Уходил довольный, возвращался скучающий. Когда его не было, ему звонили женщины с прокуренными голосами и просили передать, что они его ищут. Мы записывали имена на бумажках: "Светлана", "Нонна", "Карина", "Ира".

Вся его одежда пропахла анашой, и запашок не выветривался. Кот поначалу отфыркивался и вырывался, если запах от хозяина был особенно сильным, а потом просто перестал подходить. Мурат только рукой махал.

Кот, кстати, вскоре заболел и постепенно начал сдавать. Сказывался бой с собаками. Теперь он даже хромать отказывался. Когда Мурата не было, мы задвигали миску с едой прямо под кровать, потому что к нам кот больше не вылезал. Ночами было слышно, как тяжело он дышит. Теперь повсюду валялись клочки черной шерсти и остатки непережеванной еды. Мурат звал его, когда после очередного похода пьяным лежал на кровати, но кот его больше не слушал.

- Эй! - хрипло говорил Мурат, опуская руку с кровати на пол. - Иди сюда.

Кот не отзывался, отчего всем становилось грустно.

- Ничего, - говорил Мурат устало. - Я еще свожу тебя к ветеринару.

Потом он засыпал и вскоре начинал храпеть. Под его храп и нас клонило в сон, но мы все же успевали увидеть, как кот высовывает исхудавшую мордочку из-под кровати и опасливо обнюхивает кисть хозяина, лежащую на полу ладонью кверху.

К середине сентября грянул сезон дождей, и у Мурата разболелись суставы. Его ночные походы тотчас прекратились, правда, женщины звонить не перестали. Мурат просил нас "отмазывать" его. Теперь перед сном он подолгу растирал стопы и колени и жаловался, что они у него мерзнут. Мы уже свет потушим и спим давно, а он все сидит и растирает, сустав за суставом, будто молится. Иногда прямо так и засыпал: склонится к стопам в позе лотоса и качается взад-вперед до самого утра, а под утро, когда Андрей его растолкает, невнятно пробурчит, как бы оправдываясь:

- Жизнь на бетоне со временем сказывается.

Вова, наверное, объяснил Клаудии, о чем говорил ей тогда Мурат, потому что теперь она открыто воротила от него нос. Мурат же делал вид, что ничего не изменилось: так же здоровался с ней, интересовался ее делами, но их разговоры стали скоротечными. Прощаясь, они приветливо друг другу улыбались, но расходились слишком быстро, будто избавлялись друг от друга.

Мурат приходил к нам с улыбкой на губах, но, как только дверь закрывалась, улыбка эта гасла. Он тихо звал кота, раз, другой, но кот не реагировал. Он пробовал затеять с нами ссору, но и этого не получалось. И тогда он начинал топить горе в разговорах. На время Андрей снова становился его лучшим другом, и они часами болтали о тюрьмах. Только и слышалось: "Двойки!", "Десятки!", "Восьмерки!", "Да ты!..", "Да я!.." Потом приходила трезвость, Мурат отталкивал Андрея и снова пытался с кем-нибудь поссориться. Спрашивал нас: "Где Вова?", но мы не говорили. Может, он просто делал вид, что не знает, но нам все равно было неудобно.

Вова ночевал у Клаудии. Это знала вся ночлежка. Они уединялись у нее и запирали дверь на ключ. Возвращался Вова только под утро, надевал обувь, подхватывал куртку и спешил на работу. Мурат еще спал.

Он очень много вечеров спрашивал: "Где Вова?" - и каждый раз мы отмалчивались. Наверное, он сам не хотел знать. Чувствовалась в этом вопросе некая фальшь. И не мы ее замечали, а он сам, потому и не допытывался до ответа. Мы пытались остаться в стороне, но, наверное, просто делали ему еще больнее.

А в один вечер все решилось. Клаудия сама зашла к нам. Вова спал после трудного рабочего дня, Мурат растирал суставы, Андрей штопал носки, а Челик читал турецкую прозу. Дверь вдруг приоткрылась, и в щелку мы увидели ее. Она была в белой ночнушке и в тапочках на босу ногу, лицо ее бледно светилось и выражало смущение, подталкивающее нас на пошлость.

В комнату она не вошла, и это создало напряжение. Мы притихли. Мурат затаил дыхание. А она тихо, невинно так позвала: "Вова" - с ударением на "а". Но Вова не проснулся. Тогда она позвала требовательней, но слишком тихо, чтобы быть услышанной. Мы молчали, не решаясь встретиться взглядом с Муратом. Мурат окаменел. Тишина стала слишком долгой, чтобы оставаться просто тишиной. Клаудия позвала Вову снова, и Андрей, не выдержав, встал и растолкал спящего.

- А! Что?

- Что-что... Иди, к тебе пришли.

Вова встал, косолапо прошаркал через всю комнату и вышел. Дверь за ним закрылась, и до нас долетели обрывки шепота. Потом все стихло. Назад Вова не вернулся.

Андрей закончил штопать носки, и Мурат тут же потушил свет. Мы были благодарны ему за это. Разговаривать совсем не хотелось. Улеглись и уснули. Мурат еще возился со своими суставами, но и он вскоре затих.

...А потом мы проснулись от удушья. Что-то едкое и горячее забиралось в ноздри и заставляло кашлять. Андрей кричал и звал на помощь, его тошнило. За дверью слышались беготня и ругань. За окном стояла ночь, и там, в ночи, что-то пылало. Багровые отсветы освещали наши лица. Челик первым побежал к двери и щелкнул выключателем - люстра не зажглась. Андрей раскрыл окно, и то, что не давало дышать, потянулось на улицу. Мы кинулись за воздухом к окну и увидели людей во дворе. Это были наши соседи. Их было человек десять - задрав головы, они кричали и махали нам руками. Все были в трусах. Из соседнего окна, где находилась кухня, бил огонь, жар от него обжигал нам лица. Дверь вдруг раскрылась, и в проеме появился Вова в одних трусах. "Вы еще здесь?" - его рык вывел нас из ступора. Не одеваясь, мы выскочили в коридор, заполненный дымом. Люди бежали к выходу. Отчаянно звали Сашу, Сергея, Эмму, Мигеля. Вова держал за руку Клаудию и пытался ее успокоить. Она плакала, пола ее белой ночнушки была опалена, кудрявые волосы стояли дыбом. Вова спросил нас, где Мурат, но мы не знали. Нас начали толкать, пришлось пошевеливаться. Клаудия спотыкалась. Мы наступали друг другу на пятки. Комнаты по правую сторону были в огне. Пламя вырывалось из проемов и обжигало плечи. Приходилось толкать людей в спины, чтобы не сгореть. Кто-то бежал в обратную сторону, его разворачивали. Кто-то падал, об него спотыкались. Вова искал маму, но те, кого удавалось догнать, не видели ее. Мы толкали Вову к выходу, а он все стонал на одной ноте: "Ма-а-а..." - и вертел головой. Потом Андрей увидел ее в проходной. Она, согнувшись, стояла у стены и кашляла, все оббегали ее. Вова подхватил маму на руки и кинулся вниз по лестнице. Теперь Клаудия держала его за плечо. Ее ночнушка порвалась до талии. Кто-то подвернул ногу, и Андрей вызвался помочь. На ступеньках тут и там валялся всевозможный мусор и осколки стекла; люди резали ноги. Дым уже заменял воздух, все кашляли, закрывали рты руками и спускались на ощупь. На первом этаже, у выхода, была чудовищная давка. Проем был узким, а выйти хотелось всем сразу. Толпа жутко орала. Старикам доставалось больше всех. Их давили и материли за медлительность. Кто-то пытался оградить их, но делал только хуже. Челика угораздило оказаться с краю, его пронесли по стенке до самого выхода, и, выйдя, он не удержался на ногах. Андрею повезло больше. Вова как-то смог уберечь маму, но сам качался, как пьяный. На улице он звал Клаудию. Она плакала в стороне от всех и не подходила. Вовина мама тоже плакала и без конца причитала: "Где ж нам теперь жить, Вовик? Где ж нам теперь жить?.."

Мы не могли надышаться. Ноги не держали нас. Ночлежка пылала, из некоторых окон валил черный дым, стекла лопались одно за другим, но это уже не волновало. Плач и слезы были куда важнее сейчас. Почти все люди вокруг ходили босыми. Кто-то успел вынести простыню и теперь зябко кутался в нее. Некоторые смеялись, особенно те, кто не пострадал в давке. На них косились. После быстрой переклички оказалось, что выбрались все. В толпе мы быстро нашли Мурата и не смогли не обняться с ним: живой! Он почему-то прятал глаза, а на вопрос, где был, когда все началось, холодно отмахнулся. Мы не понимали причины его спокойствия. Он поглядывал поверх нас в сторону Вовы и Клаудии и теребил в руках наполовину скуренную сигарету. Андрей попросил закурить, но Мурат сказал, что сигарета последняя. В следующий миг из пылающей ночлежки донесся протяжный кошачий мяв. В глазах Мурата появился животный испуг, он обронил сигарету, дернулся в сторону подъезда, но Андрей навалился на него всем весом и рывком свалил на асфальт. Люди шарахнулись от них. Мурат начал отчаянно вырываться, Андрей кричал: "Не надо, Мурат, не надо!", а тот, страдальчески вздернув брови, повторял, как испорченный механизм: "Забыл, забыл, забы-ыл!.."


1