# Утоление жажды, часть 2, глава 2

Виктор Чигир

Конец XVIII века. Высокогорное ущелье в самом сердце Кавказа. Здесь, в землях осетин, начнётся и закончится многолетняя вражда двух фамилий - Тмайновых и Церебовых. Кому суждено взять верх - не предугадать, ибо ненависть их друг к другу будет одинаково сокрушающей. ----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Это вторая глава второй части романа.

Виктор Чигир


УТОЛЕНИЕ ЖАЖДЫ


Часть вторая


2


- Отвар пьешь? - спросила Мади.

- Д-да, - ответил Аца с едва уловимой заминкой. Но Мади, как обычно, все заприметила и протянула недоверчиво:

- Че-естно?

- Умгу.

Они сидели с обратной стороны лишаистого валуна, прислонившись к нему спинами. Ноги их были вытянуты, они болтали туда-сюда носками чувяков. Иногда правый носок Ацы касался левого носочка Мади - как бы невзначай. На самом же деле и он и она прекрасно понимали, что ради этого робкого, вскользь, прикосновения они тут и сидят, откинувши головы и прищуренно глядя в небо. Глаза уже слезились, так долго они в него смотрели. А касаний насчитывалось всего-то тридцать два.

- Что-то не верится, - призналась Мади.

- Ты п-про ч-что? - спросил Аца.

- Про отвар.

- Д-да п-пью я его, п-пью, - сказал Аца, стараясь не хрипеть.

- Ни разу, небось, не приготовил, - с сомнением проговорила Мади. - Послушал, покивал да и забыл тотчас.

- Н-нет, - возразил Аца. - П-помню в-все. Ч-чеснок з-заливается м-м... м-медом...

- Измельченный, - ввернула Мади. - Обязательно измельченный.

- Д-да, из-з... м-мельченный. С-ставится на ог-гонь. П-потом остуж-жается. П-потом с-снова с-с... тавится...

- Я ведь не для себя, - сказала Мади.

- З-знаю, - отозвался Аца и примолк.

А и действительно, подумал он. Для меня же старается. Больно ей слышать эти хрипы и шипы - аж кривится... Так и быть, сегодня же приготовлю. Хотя толку от этого... Главное - меду отыскать. У тети Риммы такое добро долго не залеживается, с холодов никакого меда у нее не видал. Ладно, у бабы Ферузы спрошу. Она запасливая.

- Вчера мама опять бранила, - сообщила Мади.

Аца посмотрел на нее.

- И ч-что ты ей с-с... казала?

- Ничего.

- С-совсем н-ничего?

- Ну, сказала, что просто не торопилась. Что помногу отдыхала, когда обратно шла. Кувшин, сказала, тяжеленный.

- А она?

- Дохлячкой обозвала.

Аца глухо прыснул.

- Тебе смешно, да? - возмутилась Мади.

- Н-немножко.

- А мне вот нисколечко. И представить боюсь, что будет, ежели кто прознает. Это ж позор на весь аул.

- Ч-что тут п-позорного? - не согласился Аца. - М-мы п-просто с-сидим, р-раз... говариваем. Я к т-тебе оч-чень х-хорошо от-т... ношусь. В об-биду не д-дам и с-сам н-никогда не об-бижу.

Некоторое время Мади благодарно молчала. Потом сказала, как бы оправдываясь:

- Все равно. Не должно так быть, дурно это. Я тебе никто и ты мне никто, нельзя нам видеться. Тем более вот так - с глазу на глаз. А ведь ты вдобавок... - Тут она резко оборвала себя и отвернулась.

Аца нахмурился.

- К-кто?

Мади молчала, упорно глядя в сторону.

- Н-нет, ты д-договори, пож-жалуйста, - мягко попросил Аца. - Я в-вдобавок - к-кто? Т-тмайнов?

Мади жалобно покосилась на него.

- Ну, Т-тмайнов, - пробормотал Аца, - ну, и ч-что? Н-не п-побродяга же к-какой без роду-пле... м-мени.

Носки их чувяков вновь соприкоснулись, но ни он, ни она не заметили этого.

- Так ведь у вас война, - кротко оправдываясь, напомнила Мади. - Сколько себя помню, с Церебовыми воюете. Мужчины за одних вас и разглагольствуют. А женщины... Меня ведь с самого малолетства мама с бабкой наставляют - берегись, мол, этих безумцев, не ходи туда-то, не говори с тем-то, не обсуждай то-то. Все дети Пуса вами шуганы - вами и Церебовыми. Сбегать до отца на пастбище - ни-ни. На большой дороге поиграть - я те поиграю! А уж когда выстрелы хлопают...

- М-мы не без-зумцы, - возразил Аца, прослушав половину. - М-мы п-просто х-хотим с-спра... в-ведливости.

- Справедливости? - переспросила Мади.

- Д-да. Ее.

Мади помолчала.

- А-а... - начала было она, но осеклась.

- Ч-что? - спросил Аца. - С-скажи.

- А они? - тихо произнесла Мади. - Чего они хотят?

- К-кто?

- Ну, кровники ваши. Церебовы.

- Не з-знаю, - сказал Аца. - М-меня это не з-заботит.

Видно было, что Мади неловко о таком интересоваться, но она все же нашла в себе смелость и спросила:

- И вы не замиритесь?

- Н-нет, - ни секунды раздумывая, ответил Аца.

- Никогда-никогда?

- Н-никогда-ни... к-когда.

- И что же будет?

Аца пожал плечами.

- Они - с-сойдут, мы - ос-станемся.

Наступило молчание. Впервые за это речь зашла, прежде как-то получалось без Церебовых обходиться. Это надо же, а! - раздосадованно думал Аца, пялясь в одну точку. И здесь изловчились мне нагадить! Ну, и как мне теперь?.. Молчание затягивалось; Аца понимал, что оно непростое: еще немного, и все безвозвратно поменяется - не будет больше никаких встреч, робких прикосновений и вопросов о медовом отваре, а если даже и будет, то все станет иным, не таким чистым и светлым, как сейчас. И он лихорадочно отыскивал в себе нужные слова, чтобы на корню пресечь все это, а найдя - второпях выговорил:

- В п-первый раз, к-когда ты ш-шла ко мне з-з... наком-миться, ты з-знала, ч-что я Т-тмайнов?

- Нет, - сказала Мади.

- В-вот! - сказал Аца.

Мади вздохнула. И было в этом вздохе то, что успокоило Ацу. Снова все стало как раньше. Даже, кажется, лучше - полнее, что ли?

- Н-не д-думай о н-них с-совсем, - произнес он. - Это в-все т-так, п-пустое.

Мади пристально поглядела ему в лицо, и он увидел, как сильно ей хочется поверить ему.

- П-пустое, - убежденно повторил он и улыбнулся.

Мади как-то растерянно подхватила эту улыбку и отвела глаза.

- Ладно, - сказала она в сторону. - Пора мне.

- Уже? - огорчился Аца. - А с-спеть? Ты ж обещ-щала.

Мади обернулась. В глазах - лукавство.

- Когда это?

- В-вчера. И позав-вчера - т-тоже.

- Что-то не припоминаю. - Несомненно, ей была приятна эта его каждодневная просьба, но исполнять ее она почему-то не спешила.

- Ну, к-как так - не прип-поминаешь? - вконец огорчился Аца. - Я п-просил, ты с-сказала: к-как-нибудь п-позже. - Он повел перед собой раскрытыми ладонями. - "П-позже" н-наступило!

- Я говорила о другом "позже", не об этом, - выкрутилась Мади.

Аца засопел.

- С-скажи ч-честно: оно в-ведь н-никогда не н-наступит?

- Как знать! - Мади загадочно улыбнулась, но видя, до чего поскучнел Аца, примирительно добавила: - Ну, полно, не дуйся. Спою как-нибудь. Только не сегодня. Меня ж мама ждет - забыл?

- Ах д-да, - пробурчал Аца. - М-мама.

В глаза он эту женщину не видел, но она ему уже не нравилась.

- Ладно, - бодро сказала Мади и, подтянувши ноги, встала.

Аца сейчас же вскочил следом и по привычке предложил:

- Д-давай п-провожу.

Как он и ожидал, Мади не в шутку испугалась:

- Нет, что ты!

- Д-да п-подтруниваю я, - самодовольно отмахнулся Аца, хотя надежду не терял никогда.

- И не вздумай ходить за мной, как намедни, - предупредила Мади.

- Н-не буду.

- Обещаешь?

- Умгу.

- Нет, ты скажи! А то знаю я тебя.

- С-слово д-даю.

- Смотри! Я все еще сержусь.

- Н-не б-буду, н-не б-буду, ус-спокойся.

- Ну, хорошо.

Мади обошла валун и подняла кувшин. Пока они болтали, вода успела стечь с гладких медных боков, и теперь кувшин был совершенно сух. Утвердив его на плече, Мади посмотрела на Ацу.

- Завтра как - придешь?

- Д-да, - отозвался он. - К-конечно.

Тогда она кивнула и двинулась по тропинке, ведущей к Пусу. Аца вдруг понял, что терпеть не может эту тропинку: изо дня в день она бесчестно крала у него Мади, а если та ненароком задерживалась у источника, то всем своим уторенным видом напоминала, что пора, мол, обратно, домой, - и Мади напоминала и ему - но уже с издевкой... Думая об этом, Аца какое-то время глядел в спину девушке несчастными глазами. Потом не стерпел - окликнул:

- М-мади!

Она оглянулась. Язык тут же прилип к нёбу, слова застряли. Сглотнув, Аца просто мотнул головой: ничего, мол, я так. Мади улыбнулась, пожала плечиком и пошла себе дальше. Она давно привыкла к этой его выходке.

Вскоре ее рыжеватое платье затерялось среди густой неподвижной зелени, а Аца еще долго жевал губу и раздраженно ковырялся носком чувяка в какой-то норке. Ну глупость, глупость же несусветная! - жаловался он самому себе. Каждый раз одно и то же - не держится язык за зубами, и все. И не скажешь, не признаешься как есть: вот, мол, захотелось напоследок увидеть твое лицо, запомнить его хорошенько. Ведь до завтрашней-то встречи дотерпеть еще нужно. Как это время скоротать, за чем его скоротать, ума, ей-богу, Мади, не приложу...

А ведь она может и не прийти, мелькнуло в голове, и что-то внутри сейчас же похолодело. Захворает, положим. Или мама возьмет да и не отпустит - бранить ведь уже взялась. Не-ет, подумал он. Провожать и впрямь не след, тут Мади дело говорит. Позор не позор, но запретить запретят. Они родители, они могут... А еще у нее вроде бы старшие братья имеются. То ли двое, то ли все трое. Нет, все же двое. Третий - меньшой, сопливец покамест. Курман, что ли, зовут? Да, Курман. Кашляет, говорила, часто, оттого, небось, и любимый он у нее... Но двое старших точно не простят. Даже разбираться не станут, прирежут - и в реку. И плевать им, что ничего такого не было, честь сестры дороже. Ежели, скажем, какой-нибудь поганец с Мелой встречаться повадится, я так же поступлю... Наверное.

Он покрутил головой. Уагдибара опять нигде не оказалось.

- Фу-ты! - сказал он в сердцах и пошел по своей тропинке к зарослям.

Теперь он оставлял коня прямо на поляне, но здесь Уагдибару было почему-то не по душе - то ли трава горчила, то ли ревновал он Ацу к Мади. Ну ничего, думал Аца, озираясь на ходу. Вот отыщет себе кобылочку - погляжу я на него.

И вместе с тем он ни на секунду не переставал размышлять о Мади. Вспоминал, как они только что сидели, прислонившись к валуну, как болтали туда-сюда носками, как смотрели в небо. Он снова и снова возвращался к ее жестам и взглядам, а еще к тому, что она говорила. Ему нравилось все, что говорила она, и не нравилось все, что говорил он. Выпади такая возможность, он не раздумывая переиграл бы всю встречу - избавил бы Мади от грубостей, докучливых просьб и дурацких этих шуточек: давай, мол, провожу. Ну и от хрипоты, конечно. О эта хрипота! - мысленно простонал он. Уродует меня, и сильно. Бедная девочка! - обратился он к Мади с щемящей жалостью. Как же ты со мной, наверное, мучаешься! Попью, попью я твоего отвара, будь покойна... Но перво-наперво вот что сделаю. Перво-наперво я приучу себя открывать рот и разговаривать. При любом удобном случае. Не с людьми, так с собой. Не с собой, так просто, в пустоту. А?!

И восхитившись собственной придумке, он произнес нараспев:

- М-мади, М-мади, М-мади...

Ему понравилось. Он бодро, чуть ли не вприпрыжку вошел в заросли и огляделся. Уагдибара видно не было, но Аца ни капельки не рассердился.

- М-мади, М-мади, М-мади... - с удовольствием повторил он и двинулся дальше.

Как же все-таки приятно произносить ее имя! - думал он, вертя головой. Даже просто так. Даже про себя. Ма-ди... Но лучше, конечно, когда она слышит. И оборачивается. И смотрит так, как только она одна умеет. Интересно, лишь на меня так смотрит? Ну конечно, балда! Как же иначе? Это особенный взгляд, не для каждого. Его еще нужно заслужить, а заслуживши - беречь. Это непросто, но ты сумеешь. Ведь ежели не сумеешь, значит, не заслуживал его изначально. Значит, ошиблась она в тебе. Не к тому подошла. Не тому улыбнулась... Ну уж нет! - подумал он неожиданно твердо. С этим самым позором на весь аул надо что-то решать. И чем скорее, тем лучше... Вот прямо сегодня все и решу, пообещал он себе. Так решу, что ничего больше решать не придется.

- Д-да, - подтвердил он вслух и, наконец, увидел Уагдибара.

Конь пасся с обратной стороны зарослей, там, где Аца оставлял его раньше, когда еще тайком наблюдал за Мади. Заметивши Ацу, Уагдибар поднял голову, но не гугукнул, по обыкновению, а просто немного поглядел, прядая ушами, потом снова принялся щипать траву. Аца подошел, похлопал его по шее и спросил с ласковым упреком:

- Ну, ты ч-чего?

Не отвлекаясь от своего занятия, конь отодвинулся.

- А-а... - протянул Аца понимающе. - Н-никак не п-привыкнешь, ч-что раз-з... говариваю, да? Я т-тоже, д-друг-брат, я т-тоже... - Он сунул палец под главную подпругу, проверяя натяжку. - Н-но п-по-другому - н-никак, - извиняясь, объяснил он коню. - Я х-хочу б-быть с н-нею, и она в-вроде бы не п-прочь. А к-как, с-с... прашиваю я т-тебя, м-мне с н-нею б-быть, еж-жели б-безгласным ос-с... таваться?

Конь все хрупал.

- Н-не з-знаешь? - поинтересовался Аца. - В-вот то-то и оно. Т-так ч-что п-придется т-тебе, д-друг-брат, ее п-полюбить. Еж-жели ты и в с-самом д-деле м-мне д-друг-брат. Ты в-ведь д-друг и б-брат м-мне, а, Уаг-гдибар?

Тут до него дошло, что конь не знает и знать не может своего имени, ведь оно ни разу не произносилось вслух.

- Да-да, - кивая, сказал он коню. - Уаг-гдибар - это ты, это т-тебя т-так з-звать. Я н-нарек. В т-тот же д-день, к-когда д-дядя С-серго п-привел т-тебя. П-почему им-менно "Уаг-гдибар"? А то не з-знаешь! В-ведь ты и в-вправду Уаг-гдибар[1], п-прям-таки об-божаешь это д-дело. - Он погладил коня по гриве и протянул ласково: - Уагди-и-ибар.

Конь вдруг поднял голову и ткнулся губами ему в бок.

- Ч-что? - недоуменно спросил Аца и сейчас же вспомнил о сухаре, сунутом в карман как раз для такого случая. - А-а, уч-чуял! - сказал он с улыбкой. - В-все в-верно, д-для т-тебя п-припас. - Он извлек гостинец на свет и протянул Уагдибару. - К-кушай, к-кушай, мой х-хороший.

Конь с удовольствием захрустел. Нет, подумал Аца. Освоился уж. Нисколечко не смущает его моя говорливость. И Мади наверняка ему нравится. Даже очень. Как он ее тогда обфыркал, аж до слез рассмешил. Просто мешать нам не хочет, вот и уходит. Или трава там, на поляне, и впрямь какая-то не такая - источник-то необычный, солью отдает...

А с позором - сегодня же разберусь, подумал он, снова настраиваясь на решительный лад. Не ради людей разберусь и уж тем более не ради себя, - ради нее. И плевать на возражения. Ведь ежели Мади со мной, то нужно думать за двоих - и за себя и за нее. А ей о таком тревожиться вообще не след, - она девушка, и хлопоты у нее должны быть девичьи. Всякое-прочее - целиком на мне... Так-то, заключил он, ощущая наплыв небывалой убежденности. Вот это и станет моим первым по-настоящему мужским поступком. Он даже плечи расправил, столь сильно подействовала на него эта простая, в сущности, мысль.

- Ну, ч-что? - бойко спросил он у коня. - Ед-дем?

Уагдибар опять ткнулся в карман бешмета.

- Б-больше н-нету, - сказал Аца. - Но д-дома б-будет.

Он вдел ногу в стремя и залез в седло. Конь тут же принялся самостоятельно поворачиваться в нужную сторону, а Аца, расправляя перекрученные поводья, многообещающе приговаривал:

- Н-нарежу т-тебе в ясли м-моркови, яб-блок, п-поверх н-накидаю сух-харей, - п-похрупаешь вволю... Д-давай, д-друг-брат, - попросил он, разделавшись с поводьями. - Т-только р-резво!

Скакали, впрочем, недолго. Жара, заполнившая ущелье, оказалась не по-утреннему ощутимой, и как только поднялись на большую дорогу, стало окончательно ясно: не стоит оно того, и шагом вполне себе можно до Тиба добраться. Так и ехали - полегоньку, размеренно, держась обочья, где росла молодая мясистая лебеда, а значит, было помягче; хорошо еще, что солнце палило в спину. Надо бы завтра баклагу прихватить, подумалось мимолетом, затем Аца вспомнил о своем намерении упражняться в разговорах и повторил мысль вслух:

- Б-баклагу з-завтра п-прихвачу.

От звука его голоса конь беспокойно крутнул ушами. Аца понимал, до чего нелепо выглядит, но все же заставил себя раскрыть рот и пояснить:

- Это я не т-тебе, - раз-зговаривать п-приучаюсь. В-возьму, з-значит, б-баклагу, н-наполню в-водицей, и на об-братном п-пути н-никакая ж-жара м-мне б-будет не с-страшна. - Он помолчал. - И с т-тобой п-поделюсь, к-коли п-поп... росишь.

Ему сейчас же представилось, как он едет завтра, полудохлый и распотелый, по солнцепеку и, прикрыв горячие веки, неторопливо, с наслаждением потягивает из баклаги свежую родниковую воду, отчего нездоровая сухота внутри сменяется целительной прохладой и снова хочется жить... а Уагдибар поворачивает вдруг голову, косит на него карим глазом и заявляет с этаким снисходительным осуждением: "Про меня, случаем, не забыл?.." Аца не удержался - прыснул.

- А ч-что? - сказал он коню. - М-может, и в с-самом д-деле - в-вместе п-поучимся раз-з... говаривать? Я в-ведь с-совсем н-недавно н-начал, еще м-можешь н-нагнать. А еж-жели под... н-натужишься, то, н-наверное, и п-перегонишь. А, Уаг-гдибар?

Откровенно веселясь, он подождал какого-либо ответа, но конь только ушами прядал.

- Отм-малчиваешься? - сказал Аца. - Ну и л-ладно. Только я з-знаю: ты это н-нарочно, ум-мнее х-хочешь к-казаться - уг-гадал? П-признайся.

Тут недалеко впереди из-за поворота показалась арба, запряженная грязно-бурым волом. Аца, сощурившись, присмотрелся. Погонял вола незнакомый колченогий старик в полинялом зеленом бешмете и выгоревшей войлочной шапке с загнутыми спереди полями. На арбе позади него возвышалась, обильно свешиваясь с бортов, связанная в снопы солома. Расхлябанные колеса вопияли о свежем дегте.

- З-заговорить - не з-заговорить? - озабоченно пробубнил Аца. - Что с-скажешь, Уаг-гдибар?.. Л-ладно, - решил он, мгновенно все обдумав. - Поз-здороваюсь, а там в-видно б-будет.

И он стал дожидаться, когда съедется со стариком. Колесный скрип, приближаясь, становился все противней. Уагдибар, сгоняя с глаз мушек, мотнул головой, а сверху донесся едва слышный, похожий на крик о помощи ястребиный клекот.

- Ч-черт! - вырвалось у Ацы.

Оказывается, он волновался, и волнение это с каждой секундой росло. Не так-то просто, выходит, взять и поздороваться с незнакомцем - вдруг он что-то такое ляпнет в ответ? или спросит? или брезгливо смолчит? или вообще уничижительно рассмеется? Как потом с этим жить? Аца попытался было обругать себя за малодушие, но тут же нашел веское оправдание: все ж таки впервые на подобное отважился, можно и попотеть чуток. Ни много ни мало двенадцать зим молчал, привык уж, а отвыкать ой как нелегко... Так, все! - прикрикнул он на себя, потому как арба была уже совсем рядом. Нашел, отчего робеть!

И не без усилия растянув губы в подобие благожелательной улыбки, он выговорил, глядя на старика:

- М-мир т-тебе, ув-важаемый!

- Тебе того же, юноша! - приподняв голову и сощурившись от солнца, с готовностью отозвался старик. Потом цепкие, близко посаженные глазки его знакомо скользнули с лица Ацы чуть вверх и вправо, и сейчас же чья-то призрачная ладонь мягко и неприятно толкнула Ацу в грудь.

Прядь, понял он с какой-то обреченностью. И здесь она... Желание разговаривать пропало напрочь. Он готов был снова онеметь, на сей раз - навеки, лишь бы только не обмениваться с этим быстроглазым колченогом никакими словами. Но старик, придерживая свою животину, уже взялся за ярмо, глухо тренькнувшее боталом, а значит, беседы стало не избежать. Что ж, угрюмо подумал Аца. Сам виноват.

- Чей будешь такой молодчик? - поинтересовался старик.

Не останавливая коня, Аца сухо ответил:

- Т-тмайновых.

- Пха! - криво усмехнулся старик, обнаружив беззубый рот. - Так и знал! Чего только мне за этот твой клок не говорили... - Показывая на себе, он потрогал голову в том месте, где у Ацы была седоба. - Бедный, бедный мальчик, - прошамкал он сочувственно. - Эвона что она с людьми делает - вражда-то.

Принужденно выпрямившись в седле, Аца молчал и лишь легонько зажимал шенкелями бока Уагдибара, чтобы не вздумал остановиться. Старик спросил:

- А с горлом чего?

- Зас-студил.

- Это летом-то? Ну ты даешь!

Аца через силу ответил ухмылкой на ухмылку, а когда, наконец, проехал мимо старого пустослова, то едва сдержался - так и тянуло хлестнуть поводьями и пустить коня вскачь, подальше от этого срама. Сам виноват, повторял он про себя. Сам.

- А с Церебовыми как - не замирились покамест? - полюбопытствовал старик ему в спину.

- Не д-дождутся, - буркнул Аца.

- И правильно! - неожиданно поощрил старик. - Туда их растуда, расподлецов таких!

Аца натянул поводья и оглянулся с хмурым интересом. Старик, приподняв голову, смотрел на него. Непритворливо бодрый такой старик, давно и навсегда зачерствевший от нелегкой, впроголодь, жизни. Наверное, и я когда-нибудь таким заделаюсь, мельком подумал Аца, а вслух спросил:

- Ч-чем они т-тебе н-насолили?

- Жируют, вот чем, - проворчал старик. - Постыдились бы - не нас, простой люд, так всевышнего. Виданное ли это дело, когда одним - всё, а другим - от жилетки рукава?

Уже откровенно дивясь, Аца развернул коня и встал поперек дороги.

- Харуевых я, - важно представился старик. - Из Сатата. Слыхал?

- Н-нет.

Старик покивал с таким видом, будто подтвердились самые дурные его предположения.

- А ведь некогда я с твоими родичами соседствовал, - сказал он. - Три семьи у нас обитало - Турама, Бего и... этого... как его... Алибека. Хорошие были поры, спокойные... Как они там, кстати? Живы-здоровы?

- Б-бего д-два м-месяца к-как в з-земле, - сообщил Аца.

Старик потрясенно ахнул:

- В земле?!

- Да. Уб-били. И сын-новей т-тоже. В-всех ч-четверых з-зараз.

- Шакалье, ну шакалье церебовское, - произнес старик, качая головой. - Какого человека загубили, а!

Аца помолчал немного, потом добавил:

- Т-турам же и Алибек - ж-живы.

Старик воспрял:

- В сам-деле?

- Умгу.

- И на том спасибо. Хотя бы так. Передавай им, что ли, привет. Ото всех Харуевых. Передашь?

- П-передам.

- Ну и замечательно, - проговорил старик, - и замечательно...

На этом он замолк, раздумывая, видимо, о чем бы спросить еще. Аца вежливо ждал.

- А так, вообще, - подал голос старик, - как вы там?

- Н-не х-хуже д-других.

- Не хуже - это само собой. Но я не за то. Не тесно вам там, в Тибе, - всей фамилией-то?

- Г-грех ж-жаловаться.

- О! - одобрил старик. - Вот это верно. Лучше в тесноте, чем в земле, как Бего.

- Да, л-лучше... - спорить было трудно.

- Бего, Бего! - опечалено прошамкал старик и вдруг усмехнулся. - Негодяй такой, когда из Сатата бежал, ни с кем не простился. Взял в охапку семью, утварь, погрузил на арбу и умчался. Только его и видели. Ну да я, ежели мозгой пораскинуть, не в обиде. Ведь в тот именно день молодняк ваш в Тли наведался, задал им там... - Старик пожевал губами, раздумчиво глядя как бы и на Ацу, но в то же время куда-то сквозь него, вдаль. - Шальной, помню, выдался денек - гроза, град с голубиное яйцо и выстрелы до глубокой ночи. Весь Мамисон гремел, точно урусы с пушками явились. Поредили вы тогда этих богатин знатно, они и опомниться не успели. Вы, значит, кровников побили, а град - посевы... Впрочем, - сказал он, поймавши взгляд Ацы, - ты сопляк сопляком был, не помнишь, небось, ни черта.

- Отч-чего же? - пробубнил Аца. - П-помню.

- Ври больше! - благодушно отмахнулся старик и той же рукой хлопнул вола по спине: - Па-ашел!

Скотина, ожив, с безропотной натугой потянула за собой арбу.

- Ну ладно, Тмайнов, бывай! - попрощался старик и заколченожил рядом с волом, держа ладонь у того на ярме. Уи-ик, уи-ик, уи-ик - скрипели колеса на все ущелье.

Аца тоже собрался было ехать своей дорогой, но тут старик обернулся и крикнул, точно предупредил:

- А перед Церебовыми ни за что не роняйтесь! Понял?

Аца насупленно кивнул.

- Вся беднота на вас глядит! - прибавил старик и заковылял дальше.

Чхать нам на бедноту, подумал Аца. На нас наши мертвые глядят... Ему захотелось повторить это вслух, но помешало стеснение. Он вдруг осознал, что намеревается сначала окликнуть, а потом возразить пожилому человеку. А ведь таким надлежит не правды свои кривые навязывать, а выказывать всяческое почтение. И он просто смотрел вслед удаляющемуся старику, ожидая, когда тот не вытерпит и еще раз обернется - наверняка же просится на язык очередное замечаньице, тогда можно будет и самому высказаться, как бы между прочим. Но старик не оборачивался - колченожил себе, держа ладонь на ярме и следя за тем, чтобы вол не брал в сторону. И вскоре Аца плюнул на свою затею, отвел правый повод для разворота и тронулся.

Как ни странно, встречей он остался доволен. Невзирая на то что ему в очередной раз напомнили о пряди, а в вопросе поддержания беседы обнаружили просто возмутительную дремучесть, в общем все вышло неплохо, терпимо, можно сказать. Выручил сам Харуев: не окажись старик настолько словоохотлив, получилось бы, пожалуй, не так гладко. Да что там - скверно бы получилось, страдал бы сейчас, как всегда, покуда не наскучит. А так - краснеть почти и не за что. Не считая, конечно, треклятого волнения в самом начале. Это надо же, а! - подумал Аца с досадой. Трясся, как распоследний трусишка, даже вон ладони вспотели... Понявши это, он торопливо, стыдясь не пойми кого, вытер их о грудь. И ведь не пред толпой речь держал и не под пулями бегал. Как же это другим удается, интересно мне знать? Не может быть, чтоб все волновались. Или настолько хорошо притворяются? Да нет, дело тут, наверное, в привычке: как привыкну, так враз и перестану дергаться. А привыкнуть нужно. Необходимо. Иначе это не жизнь. Лучше тогда и вовсе не заговаривать.

Воздух меж тем так раскалился, что под веками защипало. Солнце било теперь прицельно в затылок, мозги раскисли, и Аца пожалел, что не надел шапку. Да и как об этом упомнить? - подумал он. Укладываешься на боковую - Мади перед глазами. Проснешься поутру - и тут она. И все спешишь, суетишься, боишься, как бы не опоздать. Хорошо еще, что вон штаны на мне, а то бы и без них запросто поперся...

И мама больше не снится, подумалось вдруг. Видимо, потому не снится, что наговор перестал повторять. Вообще, много чего я, оказывается, перестал. И много чего утратил. Но неужто ничего не приобрел - взамен-то? Нет, подумал он. Приобрел, конечно. Мади вот. А еще - заговорил. И вдову повидал; я ведь и не подозревал, насколько для меня это важно - в глаза ей заглянуть... Да уж, много чего изменилось. И много чего изменится. Но это не значит, что я кого-то или что-то предаю, ничего подобного. Мама всегда желала мне только добра. И все родичи - живые и мертвые - желают того же. И ежели мне и впрямь хорошо - а так оно и есть, - они должны радоваться, просто обязаны. В противном случае, на кой все это? Какая тогда, к свиньям собачьим, разница, кто чьих кровей?..

- Ф-фу, ну и ж-жарынь! - пожаловался он вслух и затем - коню: - Не д-доедем мы с т-тобой эт-таким м-манером, ум-моримся. Д-давай-ка, что ли, п-прибавим, а?

И они припустили рысью. Легче не стало, но появилось обманчивое ощущение, что солнце отдаляется.

Слева, в долине, мужчины и женщины, всего человек десять, убирали на вытянутом горбатистом поле яровую пшеницу. Полдела, считай, было сделано, пшеница позади жнецов лежала ровными, ласкающими глаз золотистыми валками. До Ацы долетали обрывки слаженной песни пополам с детским плачем. Плакал грудничок, оставленный поодаль в жиденькой тени под арбой. Сторожила его черно-белая собачонка со смешным обрубком заместо хвоста - виляя этим обрубком, она встревоженно обнюхивала запеленатого младенца, а с середины поля уже спешила к ним, приподнявши подол, молодая мать.

Аца отвернулся и слизнул с желобка над губой крупную каплю пота. Завтра точно баклагу захвачу, подумал он изнемогающе. И шапку тоже. Он еще раз покосился на жнецов - все как один были в войлочных шапках. Да, без шапки не обойтись...

- С-стало быть, реш-шено, - прохрипел он, чтобы отвлечься. - Б-баклага, ш-шапка, и об... г-говариваю с д-дядей С-серго к-касательно М-мади.

Он попробовал прикинуть, как будет вести этот разговор. Выходило тяжеловато. А если начистоту, то совсем никак. Может, солнцепек виноват? - предположил Аца. Одурел от духоты, вот и соображаю со скрипом... Прислушиваясь к своим ощущениям, он сосредоточил внимание на переносице. Да нет, не одурел. По крайней мере, не настолько... Тогда что же получается - не позволят? Ну да. И будут правы: нельзя, и все. Тут ведь и ежу ясно, что неумно, опасно и ля-ля-ля. Я и сам это прекрасно знаю и понимаю, а дядя Серго и подавно. Будь я на его месте, рассуждал бы, наверное, так же: глупость, глупит человек, надо остановить, вправить мозги, покамест не поздно... Но дело-то в том, что я могу представить себя на его месте, а он - уже нет. Ибо Мади есть Мади. Она одна, нет больше таких и не будет. А значит, не случалось с ним ничего подобного, не поймет он меня, не сумеет, даже если очень захочет. Так что не ему решать, а мне, мне одному... вернее, не одному, конечно, а... Словом, разберемся. Пусть только попробует не поддержать.

И все же обнадежить себя не получилось. Поэтому весь остаток пути он то и дело сдвигал брови, стискивал зубы и сурово выпячивал нижнюю губу, силясь привести душу и тело в надлежащий настрой, чтобы сразу, с первого же взгляда становилось ясно, что спорить с ним бесполезно и все уже решено, окончательно и бесповоротно. И неудивительно, что когда он добрался до заставы, великовозрастный остряк Ила встретил его в своей обычной шалопутной манере:

- Чего опять-то, Аца? - осведомился он с притворным огорчением. - Почему такой смурной?

- Нип-почему, - буркнул Аца, въезжая в щель меж раздвинутыми "рогатками".

- Нипочему, нипочему... - ворчливо передразнил Ила. - Я ж вижу. Где ты вообще околачивался?

- Г-где ок-колачивался, там уж п-пусто.

Все сторожевые под навесом невнимательно прислушивались к трепотне. Аца жутко смущался, Илу же это только подзадоривало:

- Что-то мне подсказывает, - проговорил он, обращаясь ко всем сразу, - неспроста, ой неспроста малой скрытничает, тайну нам тут разводит...

Аца нахохлился, изо всех сил пытаясь ничем не выдать себя, а Ила хитро продолжал:

- А ведь у меня на такое дело чутье, я все эти штучки нутром подмечаю. Правда, други-браты?

Те не отозвались.

- Во-от, - невозмутимо протянул Ила, как будто услышал дружное "да".

Получилось забавно. Кто-то лениво, точно стряхивая с себя дрему, прыснул, и тогда Аца, наморщившись, сказал устало:

- От-тлезь, Ил-ла. З-задрал.

Но Ила и не думал отлезать. Толкая скучающих товарищей локтями, он озорно воскликнул:

- О! Вот это уже на моем языке, это я понимаю! "Отлезь, Ила". А то всё-о... - и тут он выразительно умолк и выпучил глаза, изображая, надо полагать, Ацу, пораженного немостью.

Хохмочка дошла не вдруг. Сначала глухо и как-то вопрошающе пфекнул в усы Турам, стоящий справа от Илы. За ним, раскрыв рот и прижмурившись, затрясся в беззвучном полусмехе-полурыдании Баса, стоящий слева. А после - словно кто-то махнул рукой, давая добро, - загоготала вся застава. Бедный Уагдибар шарахнулся от неожиданности и едва не слетел в канаву.

- Ой, живо-о-от! - изнемогал здоровяк Аким, прорываясь сквозь дикий рев.

- Ворона тебе в глотку, Ила! - жалобно вопил Тимар. - Чувяк ты штопаный, неисправимый!

- А-а-а, не могу! - топоча на месте, визжал Баса.

- Всё-о-о! - стонал Турам, опускаясь на корточки, так как ноги его не держали. - Больше я с ним в сторожевые не иду!

Аца, сколько мог, сохранял на лице выражение сурового спокойствия. Но когда увидел, что виновник сего безумия стоит себе молча и с небрежным таким довольством оглядывает содеянное, то и его прорвало. Просто невозможно было удержаться. Ну, Ила, ну, подлец! - думал он, не без труда стараясь удержать коня на месте. Везде смешное отыщет!..

И тут он с поразительной ясностью осознал, что нисколечко не обижается на эту жестокую, в общем-то, шутку, напротив - он ей даже рад, и он обожает Илу за эту его легкомысленную дурашливость, когда сперва говоришь, а потом думаешь, да и то не всегда, и всех остальных он тоже, конечно же, обожает, заодно и так же сильно, как и Илу, - не потому что они носят ту же фамилию, что и он, а потому что смеются, потому что могут и готовы это делать, невзирая ни на какую вражду и прочие докуки... Любовно оглядывая раскрасневшихся, помолодевших от хохота родичей, Аца с гордостью подумал: вот это и есть Тмайновы, вот этого у нас и не отнять, и это в конце концов все и перевесит. Так что молитесь, посоветовал он Церебовым. Молитесь! Или дни считайте.

- Д-дядю С-серго не в-видали? - спросил он, первым взявши себя в руки.

- О-о-ой! - отдуваясь, протянул Баса. - У Болата, кажись... Ф-фу-у!.. Толкуют там об чем-то...

- У Б-болата? - Аца повернул и приподнял голову, приглядываясь к болатовской сакле. Там, на самом верху аула, у крылечка, и впрямь сидели двое. - Ага, - сказал он. - С-спасибо.

- Погодь, малой, - остановил Баса, видя, что Аца отъезжает.

Аца натянул поводья.

- Ты... это... - Баса кашлянул, - не сердись на нас. Мы ведь любя.

И сейчас же все охотно заподтверждали, не переставая, впрочем, лыбиться и пофыркивать:

- Да, да, любя.

- А то!

- И не думай.

- Я вообще не над тобой.

- З-знаю, - торопливо сказал им Аца. - З-знаю!

- Вот и хорошо, - кивнул Баса. - И главное - на Илу не того. Он такой, каким папа заделал, уж не исправить.

- А-а! - досадливо отмахнулся Аца. - К-как б-будто не п-понимаю!

- Да и без толку, скажу я вам, на меня "того", - самодовольно заявил вдруг Ила.

Все посмотрели на него. Продолжая лучиться самодовольством, Ила проговорил значительно:

- Кувшин об камень, камень об кувшин, - горе кувшину... - Он лукаво сощурился. - И кувшин здесь точно не я.

Некоторое время сторожевые переглядывались. Потом Баса сказал, обращаясь к Аце:

- А знаешь что, малой... - На этом он шумно засопел, силясь придержать улыбку за сжатыми губами, после чего торопливо, лишь бы не сорваться раньше времени, выдавил: - Забирай-ка ты этого засранца с собой, ну его к чертям совсем! - и, прыская, подтолкнул Илу в спину.

Утихнувшие было сторожевые опять зашлись в приступе бурного, сквозь слезы, хохота.

- Да пускай остается! - защищал Илу Тимар. - Тебе что, жалко?

- Нам верхние небось обзавидовались! - поддерживал Турам.

- Вон, вон отсюдова! - ревел Аким, обеими лапищами держась за многострадальное брюхо. - Здоровье дороже!

Мнения разделились. Одни хотели Илу непременно оставить, другие выпихивали его прочь из-под навеса. Ила же, вздернув брови, крутил туда-сюда кудлатой башкой и как бы подсчитывал "за" и "против". Он знал, что его тут любят и никуда не выгонят, но все равно делал вид, что всерьез озабочен исходом спора. Это только подливало масла в огонь.

Аца не стал дожидаться, чем все закончится, махнул рукой и поехал вверх по улице.

Тиб давно был на ногах. Вовсю дымила кузня Кучиевых; из мрака распахнутой воротины доносился слаженный стук двух молотков - малого отцовского и большого сыновьего. Там же, у кузни, уперев в колоду свежий белый брус, пыхтел, орудуя коротким топориком, столетний глава семейства горбун Леван. Судя по форме бруса, старик строгал топорище. Под ногами у него белела такая огромная куча стружек, что чувяки совсем исчезли из виду. Время от времени старик натужно разгибался, насколько позволяла больная спина, и просто дышал, подняв лицо и приоткрыв впалый рот. Наблюдать за этим было тягостно и как-то стыдно, Аца уже почти отвернулся, но сейчас же посмотрел опять. Мимо кузни деловито шла, неся перед собой лохань с мыльной водой, красавица Уара, невестка Левана. Увидев, как свекор сам себя мучает, она обронила ему на ходу что-то уважительно-попрекающее. Леван недобро зыркнул и замахнулся на невестку топориком, а когда та, расплескивая по дороге воду, убежала, раздраженно вытряхнул из сивой бороды стружки и возвратился к работе. Аца только головой покачал в восхищении.

Рядом с кучиевским двором, где располагалось общее гумно, стайка дебелых женщин подметала ток и о чем-то добродушно, но шумливо препиралась тонкими кликушными голосами. Бессменный гуменник Уархаг Кадзов, точно овен в кругу волчиц, переминался среди них с выражением смертной тоски на вытянутом костистом лице. В моменты, когда бабская распря приобретала наивозможный накал, он страдальчески кривился и все порывался уйти с гумна прочь. Но не уходил. Худосочный вол его, запряженный в диканю, скучал поодаль у каменного забора обок с высоченной скирдой жита.

По другую сторону улицы, в тени скалы, семейство Бадтиевых, расправивши у себя на столах отмокнувшие овечьи шкуры, снимало мездру широкими тупыми ножами. Работали все - и стар и млад. Слышались терпеливые наставления старших и ноющее роптание младших. А еще - хлесткие шлепки замакушин и уязвленные ахи. Пахло солоно и едко, у Ацы всегда щекотало в носу от этого духа. Вот и сейчас он сморщился, с трудом обуздывая желание чихнуть, и припустил коня, лишь бы поскорее миновать скорняков. Мездряной дух тут же сменился теплой навозной вонью, но к ней Аца был равнодушен.

На дороге в пыли купались куры вперемешку с гусями. Гусаки угрожающе шипели на надвигающегося Уагдибара, но как только он оказывался совсем близко, отскакивали, конечно. Местные псы злобно и упоенно гнали задами какую-то приблудившуюся шавку - меж саклей мелькало бесцветное облезлое тельце с поджатым хвостом и крохотной, опущенной к самой земле мордочкой. Тут и там в огородах можно было увидеть соломенные и войлочные шапки, поднимались и опускались тяпки, вспыхивало солнце на отточенном железе. Аца то и дело ловил на себе чужие - нетмайновские - взгляды, но виду не подавал, лишь челюсть выпячивал. Кукарекали кочеты из-за плетней. Мычали с выгона коровы, блеяли овцы. Жужжали слепни над свежими лепехами. Кто-то вжикал ножом по оселку. Кто-то кряхтел, ворочая тяжести. Негодующе звали кобеля: "Килкуш! Килкуш! Сюда, с-собачий сын!.." В центре аула на пятачке босоногие всклокоченные мальчишки оживленно спорили о чем-то, замахиваясь друг на дружку кулачками. Была там и тмайновская мелюзга. Двое сорванцов, один - соседский, другой - явно Тмайнов, ссорились особенно горласто. Аца замедлил коня, прислушиваясь.

- Я те сейчас по пузу заеду!

- Это я те сейчас по пузу заеду!

- Ну на, заедь, рискни! Рука отсохнет, как заедешь!

- А у тебя, думаешь, не отсохнет, как заедешь?

- Я - Тмайнов! И игру эту мы придумали, а значит, правила наши!

- Иди это тугоухой бабке рассказывай! Вы придумали - ха!

- А кто, кто?

- Ну уж точно не вы!

- Ну а кто? Скажи!

- Не знаю!

- Вот и не гугукай, коли не знаешь!

- Сам не гугукай!

- Щ-щям не гюгюкай! Захочу - вообще не пущу! С псиной своей шелудивой возиться будешь!

- Это у тебя она шелудивая! Моя твою, ежели хочешь знать, на раз порвет!

- Ня ряз парьвё-от! Да моя к твоей и подойти погнушается!

- Ну и катись с нею к воронам! А за Церебовых я все одно играть не стану!

- Что, за Тмайновых захотел, да?

- Я всегда-всегда за них был! А ты - за Церебовых несколько раз уж играл!

- Не играл, - помогал! Они продували! Два дня кряду! Вот и помог!

- Цере-ебов, Цере-ебов!

- Я-а?! А ну бери слова назад, морда!

- А то что?

- А то то!

- Играл, еще как играл! Все это знают!..

Вникнувши в суть спора, Аца некоторое время беспомощно хлопал глазами. Потом опомнился.

- Эй! - рявкнул он, натягивая поводья.

Ребятня немедленно смолкла и посмотрела на него. Мордашки у всех сделались испуганными. Это придало уверенности. Аца до упора сдвинул брови, ткнул пальцем в того тмайновского сорванца, которого только что уличили в симпатии к Церебовым, и скомандовал:

- Т-ты! Ну-ка, с-сюда п-подошел.

Пока мальчишка ковылял через пятачок, Аца лихорадочно пытался вспомнить его имя. Кажется, это был Мераб, один из сыновей Тимара. А может, и не Мераб вовсе, у Тимара их столько, что, наверное, сам, бедняга, путается. Но что именно Тимаров отпрыск - точно. Сколько ему? Зим десять, не больше. А болтлив, как сорока...

Мальчишка остановился в двух шагах от Уагдибара и мрачно засопел, не зная, куда девать глаза. Дети, особенно тмайновские, еще не свыклись с тем, что немой Аца заговорил. Они его всячески чурались и наверняка шушукались промеж собой, что, мол, без чародейства тут не обошлось. Впрочем, сейчас это было Аце только на руку.

- Ч-чего в-вы т-тут з-затеяли? - осведомился он, сурово глядя на мальчишку сверху вниз.

Тот все сопел.

- Ну! - поторопил Аца.

- Ничего не затеяли, - пробубнил мальчишка и беспокойно провел по губам тылом руки. Притихшая босоногая шатия у него за спиной ловила каждое слово.

- Н-ничего... - повторил Аца. - Н-не т-так оно в-выглядит.

- А что сразу я? - тихо, но с возмущением пробурчал мальчишка. - Это он задирается, я лишь отвечаю.

- От-твечает он... - повторил Аца. - Я за иг-гру. Что за иг-гра у в-вас т-такая?

Мальчишка так высоко повел плечом, будто вознамерился потереть об него щеку. Аца рассердился.

- Что за иг-гра, я с-с... прашиваю?

- А что такого? - пробубнил мальчишка.

- Ты м-мне т-тут не ч-чтокай! За к-каких т-таких Ц-церебовых иг-грать в-вздумали, у?

- Ни за каких.

- К-как это ни за к-каких? Я с-собственными уш-шами с-слышал!

- Так это ж не мы, - другие, - торопливо пояснил мальчишка. - Я с братьями всегда за наших. А что давеча помогал - не в счет это, они все одно продули.

- Я т-тебе с-сейчас по с-сраке п-продую! - пообещал Аца. - Так п-продую - с-седмицу на п-пузе с-спать б-будешь!

Мальчишка угрюмо шмыгнул носом.

- Н-нельзя в т-такое иг-грать, - сказал Аца, смягчаясь. - П-понимаешь? Н-нельзя. Не иг-гра это. У т-тебя м-мать в ч-черном х-ходит. У т-тебя с-сестра в ч-черном х-ходит. У т-тебя от-тец с-с... тольких б-братьев л-лишился. А ты - в Ц-церебовых иг-граешь!

- Так я ж против них всегда... - начал было мальчишка, но Аца, снова вспылив, резко перебил его:

- Это не иг-гра, н-неслух! З-заруби на н-носу: не иг-гра! И д-другим п-передай! Ещ-ще раз ув-вижу - п-пеняйте на с-себя, в-всем роз-зог в-всыплю! П-понял?.. П-понял, я с-спрашиваю?!

Мальчишка промямлил что-то недовольное.

- Ч-чего-чего? - переспросил Аца.

- Ничего.

- Г-говори, к-коли р-рот от-ткрыл.

- Ничего, - непримиримо, в нос повторил Тимаров отпрыск. Видно было, что он очень злится на себя за это вынужденное послушание, злится, что он такой маленький и тонкорукий, а его собеседник - такой несправедливо большой, почти взрослый, да вдобавок на коне. И конечно, он нисколечко не раскаивался и на все поучения плевать хотел с высокой горы.

Аца помолчал немного, затем сказал:

- Ну-ка, б-ближе п-подойди.

Мальчишка поднял на него недобрые смышленые глазки.

- На кой это?

- П-подошел, я сказал! - велел Аца.

Напряженно сопя, мальчишка сделал осторожный шажок. Аца свесился с седла и коротко замахнулся, норовя влепить сорванцу оплеуху. Готовый к этому, мальчишка отскочил.

- У-у, н-неслух! - сказал Аца.

- Лучше б ты немым оставался! - огрызнулся мальчишка и сейчас же вздрогнул, испугавшись, видимо, своих слов.

Аца, набычившись, стал молча разворачивать к нему коня, но сорванец уже вовсю сверкал пятками. Босоногая шатия на той стороне пятачка тоже бросилась врассыпную, некоторые заливисто смеялись на бегу.

- Поп-падитесь м-мне т-только... - вполголоса сказал им Аца и, сплюнув, поехал дальше.

Привычной обиды что-то не чувствовалось. Да и гнев, клокотавший в горле, оказался на удивление мимолетным и каким-то невзаправдашним. Это была такая забава: он делал вид, что немало разгневан на детей за их бестолковость, а дети делали вид, что всерьез опасаются обещанных розог. И все получали желаемое: он - мнимое ощущение собственного веса, взрослости, если угодно, а они - повод задарма побояться чего-то заведомо неопасного.

Только никакая это не забава, напомнил он себе. Мы и в самом деле враждуем с Церебовыми вот уж двенадцать зим. И кровь все это время льется самая что ни на есть настоящая - красная, теплая и родная. И горе у нас тоже настоящее, не в праздной скуке выдуманное. А они - играют. И ладно бы соседские, тут все понятно, но тмайновские! Как будто вражда их нисколечко не затрагивает. Как будто не у них в домах то и дело по мертвым плачут... Или, может, именно поэтому так и поступают? - предположил он вдруг. Может, они так защищаются - от мрака, от безнадеги, в которой вынуждены расти?.. Нет, нет, и думать не желаю! Ибо это уже и не бестолковость даже. Это дикость и наглость, и кончать с этим надо без колебаний. Дети, ага! Это с какой стороны поглядеть...

Навстречу - вся в черном - шла Мела. К груди она прижимала вместительный берестяной пестерь, внутри которого при каждом шаге булькало и дребезжало. Следом, виляя пушистым, как у белки, хвостом, семенила Чичи - чуяла собачьим своим чутьем, что рядом с этой девушкой не пропадет. Впрочем, запах из пестеря доносился и впрямь вкуснее не придумаешь - густой, дразнящий, аж слюнки текли.

- С-сторожевым н-несешь? - мягко поинтересовался Аца, когда Мела оказалась рядом.

- Им, - обронила она.

Аца не нашелся что добавить и просто кивнул - получилось как-то судорожно. Мела, смотря прямо перед собой, прошла мимо. Лишь Чичи задержалась на мгновение - подняла мордочку, нюхнула носок чувяка, торчащий из стремени, да и бросилась догонять девушку. Аца закусил губу. Несмотря на то что он обрел дар речи, с Мелой отношения остались натянутыми. А может, даже и ухудшись, ибо теперь приходилось заговаривать первым, иначе одна молчанка какая-то выходила. И победа в этом нелепом состязании всегда оставалась за Мелой. Почему-то.

- А-а! - расстроенно скривившись, протянул Аца и, дав коню шенкеля, свернул за угол елоевской сакли.

Небольшое куриное семейство, дремавшее в пыли прямо за поворотом, прыснуло в разные стороны с возмущенным квохтаньем. Лишь одна рыжеватого окраса дуреха замешкалась и тотчас получила копытом по гузке, отчего едва не научилась летать.

- Ну-ну! - тряхнув поводьями, предостерегающе сказал Аца коню. - Это я з-злой, не т-ты.

Подъехав к болатовскому двору, он спешился, намотал один повод на длинный прут, торчащий из плетня, и, напустивши на себя строгость, толкнул калитку.

Дядя Серго и Болат, сидевшие на лавочке, прервали беседу и стали глядеть, как он приближается. Выражения их лиц не сулили ничего хорошего. Интересно, почему? - мельком подумал Аца. Неужто опять я что-то натворил? Опять попреки выслушивай... Он угрюмо пнул камешек, попавшийся на пути, и вдруг понял, что не хочет заговаривать о Мади. Ну вот совсем не тянет. То есть тянет, конечно, и сильно, но все же не настолько, чтобы взять и выложить все, как на духу. По крайней мере, не при Болате. У этого ворчуна нрав крутой, не переспоришь. Только голос сорвешь.

Аца еще не подошел, а седобородый Болат, скривив запавшие, в морщинах, губы, уже осведомлялся с вялой стариковской важностью:

- Чего это мальчишка без оружия ездит?

Вопрос был обращен к дяде Серго. Тот, в свою очередь, перевел мрачный взгляд с Ацы на Уагдибара, не увидел, надо думать, нагалища на седле, помрачнел еще больше и спросил тяжелым тоном:

- Где ружье?

Аца не успел ответить - успел только рот открыть.

- И куда он у тебя каждое утро пропадает, интересно мне знать? - озабоченно прибавил Болат, а дядя Серго немедля перенаправил этот вопрос Аце:

- И где шатаешься все утро?

Аца остановился напротив лавки и заложил за спину руки, чтобы не мешали.

- Д-доброго з-з... доровья, - выговорил он, учтиво кивнув.

Родичи смерили его с головы до талии.

- Тебя спрашивают, где шатался? - донеслось от дяди Серго.

- Т-так, - уклончиво отозвался Аца.

- Та-а-ак! - с выразительным намеком повторил Болат, обращаясь все еще к племяннику.

Дядя Серго аж ноздри раздул.

- Что - так? Ну что - так? - сказал он Аце. - А ежели на скотов нарвешься - тогда как?

Аца показал глазами на кинжал, висящий на левом боку.

- И? Что? - покривившись, спросил дядя. - Смешить их думаешь, покуда от икоты не помрут?

- Н-нет.

- А что тогда?

Аца затруднился. А и в самом деле - что?

- Они на эту железяку и внимания не обратят, - сказал дядя. - Колени прострелят - и вся недолга.

Аца представил это и сглотнул. Болат весело пфекнул. Дядя Серго же, махнув рукой, неожиданно быстро оттаял:

- Ладно уж, - буркнул он дружелюбно. - Но чтобы в последний раз, понял?

- Умгу, - сурово промычал Аца.

- Умгу, умгу... Давай-ка, что ли, без этого. Надоело. Тебе разговаривать нужно. Как можно чаще. Иначе так до конца жизни и проумгукаешь.

- Это б-было в п-последний р-раз, д-дядя, - произнес Аца, стараясь, чтобы получилось как можно более почтительно. - От-тныне б-без оруж-жия - н-никуда.

Дядя Серго покивал.

- И вообще, кончай-ка пропадать по утрам, а? - сказал он, будто просил, хотя на самом деле требовал. - Не в том ты положении, чтоб шатуном разгуливать.

А вот тут можно и за Мади ввернуть, пронеслось в голове, но Аца вовремя придержал себя. Нет, неможно. Болат. Еще буркнет что-нибудь такое-этакое, а дядь Серго и поддакнет. Не задумается даже.

Помолчали, глядя друг на друга. Затем дядя поинтересовался:

- Как горло? Саднит еще?

- Н-нет, - соврал Аца. Тут он вспомнил обещание, данное Мади, и спросил: - У б-бабы Ф-ферузы, с-случаем, м-меда не з-завалялось?

Дядя выгнул бровь.

- Меда? Не знаю. Вроде должен быть... А что?

- Т-так...

- Словом, самолично пойдешь и спросишь. Ежели будет, угостит непременно. Ты у ней любимчик: посейчас не нарадуется, что заговорил.

Аца смущенно пожал плечами.

- А ежели вдруг не окажется, - вмешался Болат, - к нам приходи. У моей старухи точно найдется. Мед я и сам уважаю.

- Х-хорошо, - кивнув, сказал ему Аца. - С-спасибо з-заранее.

- Придержи его у себя, свое спасибо, - недовольно отозвался Болат. - Вот получишь обещанное, тогда и благодари. А так - угодничество одно. Не по-тмайновски. Чем скорее вытравишь это из себя, тем лучше. Не для тебя - для всей фамилии лучше, понимаешь?

- Умгу.

- Опять это "умгу", - проворчал дядя Серго.

- П-понимаю, - быстро поправился Аца.

- Вот и хорошо, - сказал Болат и, помедлив, неожиданно спросил: - Так куда ты все-таки ездишь каждое утро?

Несколько мучительно-долгих секунд Аца суетливо соображал: сказать или не нет? Потом, так и не решившись, проговорил, виляя:

- Да т-так. К-катаюсь т-туда-сюда, к-коня вот об-бъезжаю... - Он поскреб ногтем щеку. - К-кстати, в-встретил Х-харуева - с-старик т-такой, кол-л... ченогий.

- Харуев? - заинтересованно переспросил Болат.

- Да. Из С-сатата.

- И что он?

- За с-скотов с-с... правлялся.

- Вот как?

- Не з-замирились, м-мол, п-покамест?

Болат нахмурился:

- А ты?

- Не дож-ждутся, г-говорю.

- А он?

- Од-добрил. Оказ-зывается, не т-только у Т-тмайновых они п-поперек г-горла с-стоят.

- Положим, и мы не всем в радость, - проговорил Болат.

- Вражда, она вражда и есть, - заметил дядя Серго.

- Ничего, - сказал ему Болат. - Придет час - закончится. Мне уж этого не застать, а вот тебе с мальчиком - вполне... - Он посмотрел на Ацу. - Быть может, именно твоя рука и оборвет их род, а?..

Аца невольно подосанился, а Болат, не отводя от него колючего оценивающего взгляда, продолжал:

- Прав у тебя на это даже больше, чем у других. По сю пору мороз по спине ходит, как подумаю, ч т о тебе довелось пережить. Не всякий мальчонка такое выдюжит. А ты вот - смог, сохранился. Сам, наверное, не понимаешь - как. Я, впрочем, тоже не понимаю. И никто не понимает.

- Да что здесь понимать! - не согласился дядя Серго. - Тмайнов. Вот и весь сказ.

Болат покосился на племянника.

- Думаешь? Ну, может, и в этом дело... - Он помолчал. - В таком случае не повезло скотам с кровниками.

Дядя Серго одобрительно хохотнул. Аца - из вежливости - присоединился, хотя ничего забавного в этом не находил.

- А ведь тогда-то мы и стали величать их скотами, - произнес Болат, обращаясь к Аце. - В то утро, когда ты к нам явился. Как прознали, что они с твоей семьей сделали, так и прилипло к ним это слово. Скоты. По-иному уже и не выразишься - язык не повернется. До того еще как-то различали: это, мол, Абро, это Авдан... - Он вдруг брезгливо поморщился и сплюнул. Потом ненадолго прикрыл глаза, пережидая, наверное, вспышку нечаянной злобы. - Да-а-а, - протянул он со вздохом. - Жалко, жалко. Как же все-таки краток наш век: и не разбежишься толком. А так хочется узнать, почувствовать, как оно там будет - каково дышится на земле мамисонской без этих скотов.

Тут он умолк окончательно и снова прикрыл глаза. Веки у него были сухие, безресницые, почти прозрачные, в лиловатых прожилках. Чувствуя огромную неловкость, Аца осторожно покосился на дядю Серго. Тот тоже пребывал в растерянности - таращился в одну точку и беззвучно шевелил губами, будто грамотей, зубрящий катехизис. Впервые на их памяти Болат о старости заикнулся, до этого всегда бодрился.

Когда молчать дальше стало невозможно, Аца скромно произнес:

- Да в-все ты ув-видишь, Б-болат... - Он переступил с ноги на ногу. - П-правда в-ведь, д-дядь С-серго?

Дядя, наконец, очнулся:

- А то нет! - подтвердил он с воодушевлением. - Еще надышимся, не переживай. Так надышимся, что надоест нам это дело, попомни мои слова.

- И от-т... празднуем, - подхватил Аца.

- Во-во! - сказал дядя Серго, воодушевляясь еще больше. - Отпразднуем! Каждый день будем победу отмечать, точно в последний раз. И старшим как сидел за столом, так и будешь. А, Болат?

Болат медленно приподнял веки. Впалые губы его горестно кривились.

- Посижу, ага, - проворчал он. - Гляньте на меня, да повнимательней. Дряхлый, беззубый, ноги распухли... скоро землей запахну. Не-ет, переживут меня скоты, живучие оказались.

Возразить на это было нечего, вражда и в самом деле затянулась. Видя, как дядя Серго принялся старательно глядеть себе под ноги, Аца тоже опустил было глаза, но тут Болат, вероятно, опомнился и, стремясь увести беседу в иное русло, спросил:

- Ну, что еще говорил этот твой Харуев?

- Ещ-ще? - Аца охотно призадумался. - М-м-м... О п-прежних с-соседях с-с... правлялся. Об Ал-либеке, Б-бего и Т-тураме.

- Ах да! - сказал Болат. - Они ж сататские.

- Д-да. К-как уз-знал, что н-нет уже Б-бего, з-заубивался п-прям. Друж-жили, н-наверное.

- Это что же получается? - подал голос дядя Серго. - В Сатате покамест не знают, что у нас с Бего приключилось?

- И правильно делают, - небрежно отозвался Болат. - Пускай думают, что у Тмайновых все замечательно. Не то что у скотов.

- А ещ-ще п-привет с-слал, - добавил Аца. - Ал-либеку и Т-тураму.

Болат отмахнулся.

- Это тебе им надо передавать. Турам вроде на нижней, нет?

- З-зараза... - пробормотал Аца. - Из г-головы в-вылетело... - Он с сожалением глянул через плечо, на заставу, а дядя Серго сказал с несерьезным укором:

- Молодой еще, чтоб вылетало.

- Да они там ему все уши, небось, загадили своими подначками, - проворчал Болат. Он поглядел на Ацу. - Что, не так, скажешь?

Аца неуверенно заулыбался.

- Так! - буркнул Болат. - И не думай оправдывать, знаю я их. Этим пройдохам только волю дай.

- Да н-ничего т-такого не б-было, - сказал Аца, слабо отмахиваясь.

- А что тогда они там раскуражились? Досюда гогот долетал.

- Это в-все Ил-ла. Яз-зык без к-костей.

- Ила?! - Глаза Болата сверкнули. - Над тобой, что ли, подтрунивал? Опять?

- Да н-нет. Т-так, в общ-щем.

- В о-о-общем! - брюзгливо протянул Болат и повернулся к дяде Серго. - Нужно этому остря... - начал было он, но тут же смолк: раздались выстрелы.

П-пах! - почти одновременно ударило не меньше пяти ружей, и эхо, расправивши незримые крылья, радостным глашатаем разнесло этот звук по распадку.

Аца вздрогнул и завертел головой.

- Скоты, - до жути хладнокровно сообщил Болат, указывая на цветущий холм, возвышающийся над аулом справа.

Аца замер, сжался и, прищурившись, разглядел там, у самой гривки, серый клуб порохового дыма - ветер медленно сносил его в сторону, а с десяток вспугнутых грязно-белых овец, забавно крутя короткими хвостами, скакали прочь наискосок по крутому склону, рискуя в любой миг споткнуться, покатиться и переломать все кости.

- Не прошло и ста зим! - странным дрожащим голосом прокричал дядя Серго и всхохотнул.

Аца недоуменно посмотрел на него. Дядя уже был на ногах и улыбался - с недобрым каким-то нетерпением.

- Что таращишься? - заорал он, глядя на Ацу широко раскрытыми, диковатыми глазами. - За мной! Быстро!

И тут же грохнул еще один залп - нестройный, пожиже, на сей раз со стороны нижней заставы.

- Бегом, бегом! - ликующе повторил дядя, сорвался с места и, отдавив Аце ногу, бросился к калитке.

Аца, стараясь не хромать, кинулся следом - боль в обожженной стопе стремительно утягивалась в землю. Болат крикнул вдогонку что-то грубое, подсказывающее, но Аца не расслышал. Па-пах! - снова донеслось с заставы. Пах! - ответили им с холма. Перетрусивший Уагдибар длинно и неприятно заржал, поднялся, оборвав привязь, на дыбы и едва не зашиб дядю Серго, как раз в этот момент выскочившего на дорогу. "Оу! Оу!" - угрожающе возопил дядя, выставляя перед собой руки с растопыренными пальцами. Конь, опомнившись, утвердился на земле, а дядя, не опуская рук, опасливо обогнул его, крикнул Аце: "За мной! Ну!" - отвернулся и помчался вниз по улице. Ударили еще несколько выстрелов. Протиснувшись в растворенную калитку, Аца на бегу поймал Уагдибаров повод и, рявкая просяще "Ид-дем же, ид-дем!..", потянул коня за собой. Надо было укрыть его.

Он дотащил упирающегося коня до угла елоевской сакли, в непростреливаемое с холма место, и суетливо огляделся, ища, за что бы привязать. Не придумав ничего лучшего, он до упора вогнал повод в щель меж камней, из которых была выложена стена. Конь все рвался. Аца уничтожающе зыркнул на него, потом загнул торчащий конец повода, охватывая камень по выпирающей неровной закраине, дернул хорошенько и, натянув, принялся запихивать оставшийся хвостик в щель, пониже и поуже верхней. Он очень торопился, поэтому, когда все было сделано, пальцы оказались сплошь в заусеницах, на ранках быстро набухали мутные капли сукровицы. "А-а-а!" - гадливо сморщившись, прошипел Аца и еле сдержался, чтобы не замахнуться на коня дрожащей пятерней. Странно, но после этого шипа Уагдибар подуспокоился - кончил брыкаться, лишь вертел тревожно ушами да пофыркивал. Тогда Аца вскользь провел ладонью ему по переносью - крепись, мол, трусишка, - и побежал догонять дядю Серго. Напоследок сознание карябнула гаденькая мыслишка: а ведь можно остаться, переждать все обок с конем, - но Аца не позволил себе задуматься над этим всерьез.

Он несся, распялив рот, поднимая клубы вязкой пыли. Перепуганные куры, встречавшиеся на пути, с тупым стуком налетали грудками на плетни. Лаяли отовсюду псы. Соседские бабы, визжа, попрятав головы между вздернутыми локтями, спешили под родные крыши. С холма долбанули: пах! И чуть погодя добавили: па-пах! С заставы немедля отозвались - то ли дважды, то ли трижды, хотя, может, и больше. Аца не считал: не до того было. В ушах разлихим абреком свистел ветер, глаза заливал едкий пот, и Аца все боялся упустить дядю Серго из виду - обтянутая в светло-серый лен спина, щедро освещенная солнцем, дрожала и прыгала шагах в тридцати ниже по улице и не приближалась, сколько Аца ни старался. Он точно знал, куда дядя мчится, но все равно не желал отставать. И он бежал и бежал, не слыша под собой ног, а с холма все били и били прицельно по заставе, и застава в свою очередь из кожи вон лезла, чтобы не остаться в долгу.

Затем дядя резко свернул к себе во двор, не сбавляя скорости, пересек его и скрылся в сакле. Ацу захлестнуло вздорное дитячье отчаяние: отстал! Рыдая, он рванул из предпоследних сил, когда настал момент, сиганул наискосок через плетень, зацепился, конечно же, за какой-то прут - и упал, болюче приложившись локтем о каменистую землю. "Эм-м-м..." - промычал он страдающе и тут же закашлялся: в рот набилось пыли. В глаза тоже попало, и немало; чтобы держать их открытыми, пришлось натуго, по-ногайски, сощуриться и перетерпеть чудовищное жжение под веками. Завсегда у тебя так, подумал он с глубоким презрением к себе. Всякий раз что-то да не ладится. Непуть... Корчась от стыда, он утвердился на четвереньках и уже собрался было подняться, как вдруг земля в полуаршине от руки, глухо бахнув, взметнулась невысокой кривой струйкой, даже на лицо попало. Издавши ах, Аца отскочил. Потом задрал голову и глянул на холм. Ему показалось, что он увидел стрелявшего, вернее, его глаза - темные, резвые, вороватые. Церебовские. Нет, почудилось. Слишком далеко. Да и на кой им высовываться? Разлеглись, суки, на высоте и палят себе преспокойненько с подсошек. Ну ничего...

Он быстро встал и побежал. Еще одна земляная струйка взметнулась и опала чуть впереди и справа - остался только бледный пылевой чертик. Аца завороженно, рискуя свернуть шею, косил на него, пока не достиг крыльца. Нырнувши в спасительную полутьму сеней, он облегченно, с протяжным сиплым мыком выдохнул - и лишь тогда по-настоящему понял, до чего истосковался по воздуху. Он широко открыл рот и торопливо заработал грудью, стараясь надышаться наперед и вдосыть, ведь ничего еще не кончилось, все только начинается.

- Аца! - гаркнул дядя Серго из глубины сакли. - Сюда давай!

Вытирая на ходу глаза, Аца вбежал в горницу. Дядя стоял у стола и сноровистыми движениями заряжал ружье.

- Живой? - спросил он, на миг подняв лицо.

- Ж-живой, - ответил Аца и, наклонив голову, заглянул в соседнюю комнату.

- Девочки у мамы, - объяснил дядя.

- А-а, - сказал Аца, потом снял со стены свое ружье, подскочил к столу, на котором уже лежало все необходимое, и принялся за дело.

Для начала он извлек из кармашка дядиного чекменя газырь, зубами выдернул костяной колпачок, сплюнул и засыпал порох в дуло. Пальцы дрожали, как у пьянчужки, несколько драгоценных черных крупинок полетело на пол.

- Спокойней, спокойней, - заботливо проговорил дядя. - Отобьемся. Это они так - мудями трясут.

- З-знаю, - буркнул Аца.

- Вот и хорошо.

Аца швырнул пустой газырь на стол, приподнял ружье и несколько раз хлопнул по нему мякотью ладони. Потом выудил из мешочка скользкую от сала пулю, завернул в пыж и вогнал в дуло большим пальцем. Пуля зашла на полногтя и застряла. Аца отцепил шомпол и, поднатужившись, вбил эту стерву до упора. Закрепив шомпол на место, он перехватил ружье, поставил курок на полувзвод и через весь стол потянулся за натруской.

- Ну, готов? - бодро осведомился дядя Серго, кончивши с зарядкой.

- Н-нет.

- Давай, давай, не копайся! - прикрикнул дядя. - Не слышишь, что ли, как там бьют?

Снаружи и впрямь били вовсю. Дальние, с холма, выстрелы доносились чаще. Значит, заряжающих больше, подумал Аца. Всей фамилией, небось, приперлись.

- Не бзди, - успокоительно сказал дядя, подумав, вероятно, о том же. - Чья земля, того и сила.

Он прислонил ружье к стене и, борясь с перекрученными рукавами, стал надевать чекмень. Слышно было, как в газырях у него шуршат потревоженные пороха.

Аца между тем всыпал затравки на полку, плотно закрыл ее и на всякий случай осмотрел кремень. Вроде годится. Недавно свежей гранью повернул. Ладно, бог не выдаст... Он пошарил глазами по горнице, не увидел нигде своего чекменя и, цокнув, схватил со стола дядину газырницу. Дядя немедля поинтересовался:

- Что, за своим лень?

- Д-далеко, - буркнул Аца, перекидывая ремень газырницы через голову.

- Ну, тогда и пули не забудь.

Аца послушно взял тяжелый, насквозь просаленный мешочек и затолкал в карман.

- И пыжи, - напомнил дядя.

Аца собрал разбросанные по столу пыжи в горсть, подумал и протянул перед собой:

- Н-напополам?

- Незачем. Рядом будешь.

Дядя взял ружье в одну руку, натруску в другую, кинул краткий пытливый взгляд на Ацу и мотнул головой: за мной! Вместе они устремились к выходу. У порога припали к стене по сторонам двери и опасливо выглянули.

Перестрелка шла своим чередом. На холме уже не было видно ни одной животинки. Лишь медлительные серые клубы ползли по-над самой гривкой, черкали исподом траву, цеплялись за деревца, путались в кустарнике.

- Давай вон к арбе, - распорядился дядя и первым выскочил наружу.

Сосчитав до четырех, Аца рванул следом. Он мчался, низко пригнувшись, весь похолодев от предчувствия неотвратимой боли, но никто по нему так и не выстрелил. Только солнце горячо лизнуло и без того обожженный затылок, когда тень от сакли осталась позади. Он благополучно добежал до арбы, лежащей днищем кверху слева от ворот, и упал на колени рядом с дядей. Тот уже осторожно выглядывал поверх дощатого борта, запекшиеся губы его все шире растягивались в жутковатом оскале.

- Скоты-и-и... - протянул он с удовольствием, затем, не поворачиваясь, - Аце: - Ну-ка, разом.

Повторяя за дядей, Аца установил ружье на арбу, взвел курок, приложился и, отыскав мушкой место над свежим клубом дыма на холме, нажал на собачку. Кремень высек искру, в полке с ядовитым шипением вспыхнуло, и спустя мгновение, ощутимо отдавшись в плече, раздался выстрел.

Дядя ударил почти в то же время, крякнул и, повернувшись, прислонился спиной к арбе.

- Заряжаемся, - скомандовал он, и они принялись заряжаться.

Какой-то неопределенный промежуток времени Аца был целиком поглощен этим занятием. Дуло, как и полагается, засралось после первого же выстрела, пуля шла туже предыдущей, а металл около полки покрылся слоем копоти пополам с частицами пороховых зерен.

Вдруг дядя заорал:

- Э-это что еще?!

Аца вздрогнул и быстро поднял глаза, готовый извиняться. Но дядя, нахмурившись, смотрел куда-то в сторону. Аца проследил за его взглядом.

Недалеко слева, у ардасеновского хлева, притаилась стайка давешних сорванцов. Одни лежали на пузе, другие сидели на колене, третьи стояли во весь рост, раздвинув босые ноги. И все целились в холм из палок. А когда спускали воображаемые курки, то слюнявыми губами делали "пф!" При других обстоятельствах это выглядело бы даже забавно. Но сейчас от детей веяло самой настоящей жутью.

- Э! - зыкнул дядя Серго.

Сорванцы отвлеклись от игры.

- А ну-ка кыш оттуда! - заревел дядя. - Скрылись, и чтоб я вас не видел!.. Готов? - спросил он у Ацы.

Аца глядел, как дети нехотя удаляются. Тмайновские не просто уходили, а отступали, продолжая отстреливаться.

- Га-атов? - повторил дядя, возвысив голос.

- А? - сказал Аца. - Да... Да, г-готов. Д-дай т-только з-затравку в-всыплю.

- Ну, сыпь... Все?

- Все.

- Тогда бьем.

Они высунулись, приложились и ударили. Дядя снова крякнул и, прислонившись к арбе, с сожалением проговорил:

- Далековато. Надо бы ближе подобраться.

- М-может, на з-заставу? - предложил Аца.

Дядя прикинул.

- Не. Табуниться нельзя... - Он приподнялся и, выкрутив шею, выглянул. - Давай-ка вон у гумна засядем, а?

Аца тоже высунулся. На гумне уже никого не было - ни кликушных баб, ни гуменника, ни вола. Да, там будет в самый раз.

- Д-давай, - сказал он.

И они побежали, подгоняемые выстрелами, лаем и обыкновенным желанием отстоять свое. Нужно было пересечь центральный пятачок, затем обогнуть переполотый огородик Тедеевых, затем миновать вытянутый навес с общей, для празднеств, поленницей, дрова в которую дружные тибчане имели обыкновение запасать с ранней весны. От дикой тряски мешочек с пулями грузно стукал по бедру, и Аца все ждал, когда карман не выдержит и разойдется по швам. Это было неизбежно, как закат; выход Аца видел один-единственный: ничему не удивляться и просто быть готовым. Газырница за спиной тоже доставляла свою долю хлопот - билась о зад, о бока, надоедливо шуршала порохами, будто намеренно отвлекая. Разок с холма стрельнули, но, хвала всевышнему, обошлось - пуля звонко отскочила от какого-то неприметного, припорошенного пылью камня и тут же забылась. Соседские мужики, торчащие в дверях своих жилищ, провожали бегущих хриплыми матюгами, потрясали вслед ружьями, однако Аца видел и слышал одного дядю Серго. "Вперед, вперед!" - как на вола, покрикивал тот через плечо, на что Аца раздраженно отвечал: "Да т-тута я, т-тут!.."

Припавши плечами к невысокому, по пояс, каменному забору, огораживающему гумно, они, не сговариваясь, принялись заряжаться. Если бы не одна на двоих натруска, вышло б, наверное, одновременно, а так дяде опять пришлось чуток обождать.

Когда все было готово, они обменялись взглядами, кивнули, высунулись, приложились и дали залп. С холма отозвались запоздалым одиночным выстрелом, но к этому моменту они уже снова заряжались.

Сплевывая под ноги колпачок, Аца бессознательно глянул вбок, на заставу. На мгновение ему почудилось, будто там, под навесом, что-то справляют. Он даже брови поднял. Слышался оттуда залихватский свист, звон посуды, гортанный хохот, благодушное витиеватое сквернословие. И время от времени - выстрелы. Они-то и портили впечатление, хотя, если вдуматься, какое горское торжество обходится без старой доброй пальбы?.. Но тут в мельтешении азартно отстреливающихся родичей он разглядел Илу и с неприятным чувством понял, что все отнюдь не так ведренно, как может показаться.

Остряк Ила, безвольно вытянув ноги, сидел на земле в тени завала, в сторонке от остальных. Правой рукой он держал ружье, лежащее на коленях, а левой - судорожно зажимал простреленную шею. Алые ручейки текли меж побелевших пальцев, извилистыми струйками нисходили к голому локтю и капали на штаны. Штаны и весь перед бешмета пропитались кровью. Ила сидел, непривычно смирный, истекающий, и мелко качался взад-вперед, точно молился, а вокруг тут и там валялись в пыли деревянные ложки и перевернутые либо расколотые на черепки мисы из-под супа. И никто ему не помогал. Все были заняты. В темных пятнах пролитого супа виднелись четкие отпечатки ступней.

- З-зараза! - прошипел Аца.

- А? - спросил дядя Серго.

- Да в-вон! - Аца махнул рукой. - Ил-лу п-под... стрелили!

Дядя наклонился вперед, чтобы увидеть заслоненную Ацей заставу.

- Ничего, - помедлив, сказал он. - Коли ружья не выпустил - поживет еще.

Он уже распрямлял спину, как вдруг, дернувшись, выдохнул испуганно:

- Погодь! Это там с ними Мела, что ль?

Крайние слова он прокричал тоненькой фистулой.

Заранее обмирая, Аца глянул. Да, Мела, оказывается, все еще была на заставе. Свезло, так свезло, подумалось с досадой. Девушка как раз приблизилась к Иле, опустилась на корточки и попыталась зачем-то отобрать у него оружие. Хотя почему обязательно - зачем-то? Затем-то! Непоседливая эта Мела, бой-девка. Везде охота характер свой тмайновский показать - и где надо и где не надо. Тьфу, бесстыжая!.. Аца увидел, как она взялась обеими руками за ружье и потянула на себя. Рука Илы, держащая ружье, поднялась на уровень груди, но пальцы не разжались. Тогда Мела дернула ружье изо всех сил. Раненый даже не шелохнулся, лишь рука его напряглась, выпрямляясь, и снова расслабилась. Помедлив, Мела опустилась на колени, приблизила к раненому лицо и что-то, наверное, сказала. Услыхав это, Ила так рванул ружье, что девушка вынуждена была сдаться. Она поднялась, отряхивая подол, и тут к Иле подскочил громадный всклокоченный Аким - одним махом, не обратив внимания на сопротивление, вырвал ружье из сведенных пальцев и сейчас же смешался с остальными. Пах, пах, па-пах! - вразнобой ударили сторожевые по холму, и густой серый дым застлал их ощерившиеся лица.

- Вот же кар-р-рова! - в бессильной злобе процедил дядя Серго. - Ну, что она там забыла, а?

- Х-харч п-принесла, - сказал Аца.

- Харч! - передразнил дядя Серго. - Она этот харч... - Он на миг захлебнулся. - Она ее еще час назад должна была принести, так вас и не так!

Крича это, он продолжал заряжаться - не глядя, считай, безотчетно. Вот он всыпал затравки, закрыл полку и, взведя курок, нетерпеливо рявкнул:

- Ну?

- В-все п-почти, - сказал Аца, лихорадочно старавшийся не отстать. - Н-натруску т-только од-должи.

Дядя передал натруску. Аца всыпал затравки и, уже поворачиваясь к забору, проделал все остальное.

Они снова переглянулись, высунулись, приложились и спустили курки.

Но на сей раз скоты ждали их и ударили в ответ сразу из трех ружей. Одна пуля попала в забор, и выбитая каменная крошка обожгла Аце щеку. Вторая жужнула над головой и тут же смолкла, проглоченная землей... От третьей же, самой сволочной, дядя Серго резко вскрикнул и, схватившись за правое ухо, повалился в пыль, под забор. Лежа на боку, он глухо зарычал сквозь стиснутые зубы и как-то незаметно перешел на вой - длинный, лютый, разобиженный.

Некоторое время Аца, сжавшись, ошалело раскрывал и снова закрывал рот. Потом сделал над собой усилие и сказал:

- Ну-ка, п-покажь.

Но дядя уже пришел в себя - прекратил выть, сел, привалившись к забору, и осторожно отнял ладонь от головы. Верх уха был оторван, уродливый кровоточащий ошметок висел на тоненьком лоскутке кожи. Дядя, скривившись, нащупал его трясущимися пальцами и попробовал прилепить на место. Ошметок прилип было, но сейчас же отвалился и, повиснув, закачался, как аляповатая бабская подвеска. Тогда дядя озверело оторвал его и швырнул в пыль. Странного вишневого цвета кровь толчками выбивалась из раны.

- Н-надо бы т-того, п-перевязать, - неуверенно проговорил Аца.

Дядя не услышал. Или не захотел. С окаменевшим выражением на лице он принялся заряжаться.

- Ты ч-чего? - сказал Аца потрясенно. - П-перевязать, г-говорю. Н-надо. С-срочно. С-слышишь м-меня?

- Поубиваю, - ни к кому не обращаясь, прошипел дядя Серго. - Поубиваю, сук... - Он дважды выдохнул через раздутые ноздри и вдруг завопил, поднявши лицо: - Все-е-ех!..

Аца отшатнулся.

- Всех! - брызжа слюной, надрывался дядя. На шее и лбу у него вздулись зеленые вены. - До единого! Скотов! Нелюдей! Убивцев!.. До чего довели, а! Дочь за ружье берется!.. Ни одного! Ни одного говнюка не пощажу!..

Аца растерянно огляделся. Но помощи ждать было неоткуда. Тогда он облизал губы и, преодолевая себя, пододвинулся к дяде.

- Ну к-конечно, к-конечно, п-поубиваешь, - увещевающе заторопился он. - Но п-перво-н-наперво д-давай-ка п-перевяжемся, а?

Дядя вслепую оттолкнул его, но Аца не унимался:

- П-перевяжемся. Н-надо. Ин-наче ис-стечем.

- Чего-о? - округлив глаза, вопросил дядя. - Какой "перевяжемся", Ацик?! Нам отбиваться нужно! Отбиваться! Понимаешь?

- От-тобьемся, от-тобъемся... - бормотал Аца, силясь отобрать у дяди ружье. Тут он случайно поднял глаза и, забыв про ружье и про все остальное, закричал обрадованно: - Т-ты п-поглянь, п-поглянь! Н-наши!

- Что? - не понял дядя.

- Н-наши, г-говорю! В-вон! С-сбоку з-заходят! А?!

Справа по гривке прямиком к залегшим Церебовым бежали с полтора десятка Тмайновых. Бежали, хищно пригнувшись, на полусогнутых ногах, прижав к груди ружья, а увлекшиеся заставой кровники до сих пор их не видели. И не подозревали даже, скудоумы.

- Хе! - сказал дядя Серго вмиг ослабшим голосом. - Это с верхней... заставы. Хазби... Молодцы, парни. Скумекали...

Глаза у него сделались какими-то сонными, он весь скис, обмяк и вроде даже посерел.

- Пить хочу... - проговорил он замедленно. - Мочи нет как...

Отчаянно пытаясь сохранить остатки выдержки, Аца оторвал рукав от своего бешмета и попытался перевязать им дядину голову. Ничего не вышло: слишком куце - узел хрен завяжешь.

- З-зараза! - прошипел Аца и на секунду прикрыл глаза, соображая. - Т-так, - пробормотал он. - Т-так-так... Ага, п-придумал!

Помогая себе зубами, он разорвал рукав на два продольных лоскута и с довольным видом потряс ими у дяди перед лицом:

- А?! А г-говорили, Ац-ца т-тупой!

- Кто говорил? - вяло скривившись, осведомился дядя.

- Н-неважно... - Аца принялся старательно, внатяжку, обматывать ему голову первым лоскутом, держа наготове второй. - У м-меня в-ведь к т-тебе р-разговор, - сказал он, помедлив. - При Б-болате я, ч-честно, з-застеснялся о т-таком р-рас... пространяться. А с-сейчас, д-думаю, с-самое в-время...

- Никто за тебя такое не говорил, - ворчливо прервал дядя. - Никогда.

Аца озлился.

- Да з-забудь ты п-про это! - буркнул он, но дядя не услышал:

- Тупой... Скажешь тоже. Да я такому враз холку намну...

- Ж-жениться я х-хочу! - брякнул Аца, истратив терпение.

Какое-то время дядя продолжал ворчать - про зубы, ребра и намыленную шею. Потом резко смолк и вытаращил отупелые глаза.

- Чего-о?

- Ж-жениться, г-говорю, - повторил Аца, ужасно смутившись. - С-собрался в-вот. Я.

В полнейшем недоумении дядя Серго округлил рот, и, пока он переваривал услышанное, Аца быстро намотал второй лоскут поверх первого, а оставшийся кончик подоткнул под повязку.

- Ну в-вот! - сказал он, изображая чувство выполненного долга. - И н-никаких!

Справа на повязке быстро проступала кровь.

- Жениться, стало быть? - бесцветным голосом проговорил дядя.

- Умгу.

- Ты?

- Умгу.

- На девушке? - зачем-то уточнил дядя.

- Н-нет, ну а ч-что т-такого? - с несмелым возмущением пробубнил Аца, и в тот же момент по залегшим Церебовым ударили сбоку.

Торжествующе взревела застава. Даже соседи, и те поощрительно закричали, а собаки, услыхав этот всеобщий победный ор, наоборот - ненадолго утихли. А может, просто показалось.

Дядя Серго, ничего не замечая, сумрачно, исподлобья смотрел на Ацу.

- Оглядись, - сказал он. - Внима-а-ательно оглядись.

Аца покорно обвел глазами аул. Ревущие перекошенные лица, ружья, поднятые над головой, пороховые клубы, повторенные эхом выстрелы, вязкая пыль, зной, лай, вой, черные платья, Ила. И дети, целящиеся из палок.

- А теперь спроси себя: ты э т о г о для нее хочешь? - проговорил дядя.

Аца опустил глаза и тяжело, как усталый конь, вздохнул.

- Что молчишь? - осведомился дядя и, наклонив голову, попробовал заглянуть ему в лицо. - Воды в рот набрал? Этого или нет? Говори.

- Н-нет, - буркнул Аца под нос, - не эт-того.

- То-то, - сказал дядя. - Сам видишь, что затея зряшная.

- Ты не п-понял, - возразил Аца, разглядывая свои добела сжатые кулаки. - Я не в-выбирал т-такой с-судьбины. Это она в-выбрала м-меня. И т-тебя, к-кстати, т-тоже. И в-всех ос-с... тальных. Тут н-ничего не п-поделаешь... - Он поднял глаза и обнаружил, что дядя, слегка подавшись вперед, слушает его очень внимательно. Как умного. Это ободрило, и он закончил твердо и угрожающе: - Но это не з-значит, что она и в-впредь д-должна р-решать за м-меня или за т-тебя. Не д-дождется. Не на т-таковских н-напала.

Поджавши губы, дядя покивал с деланным восхищением.

- Суемудричаешь? Ну-ну... А подумал ли ты о том, захочет ли она за тебя?

- П-подумал.

- И?

- З-захочет.

- Что, прям вот спрашивал уже?

- Н-нет. Но я т-твердо з-знаю, что з-захочет.

Дядя помолчал, затем попробовал с другого боку:

- Да кто тебе ее отдаст? Какой такой родитель? Ты же Тмайнов.

- Не от-тдадут - в-выкраду! - решительно заявил Аца и рубанул ладонью воздух.

- Ты не женишься, - подытожил дядя Серго очень спокойно. - Только не сейчас. Не когда у нас такое.

- Я не с-с... прашивал у т-тебя с-соизволения, - произнес Аца, удивляя самого себя, но в то же время и гордясь немало. - И не с-советовался. Я п-просто с-сообщил. Ты им-меешь п-право з-знать. Ты ж мне от-тец, с-считай.

Дядя тоскливо закусил губу.


Примечания


1

Здесь: вольнолюб (Осет.).


24