Власов Сергей, Чижова Маргарита: другие произведения.

Прикосновения Зла

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние конкурсы на ПродаМан
Открой свой Выход в нереальность
Peклaмa
  • Аннотация:
    Роман завершен. Cum vitia present, paccat qui recte facit. Когда процветают пороки, страдает тот, кто живет честно. Однажды посеявший Зло будет вечно пожинать его плоды. Убийство императора Клавдия положило начало непримиримой борьбе за престол. Политики в белых тогах надели траурные ленты. Архигосы и легаты стягивают войска к столице. Фламины возносят молитвы отвернувшимся от людей Богам. Культисты новой веры - жестокие убийцы-паукопоклонники готовят восстание рабов... Каждый шаг в жизни - это выбор. Выбор между добром и злом, семьей и долгом, миром и войной. Сегодня цена ошибки - чужая жизнь, а завтра - могут отнять твою... Предупреждение: в книге присутствуют эротические сцены, описание пыток и убийств, упоминаются люди нетрадиционной сексуальной ориентации. Впечатлительных просим пройти мимо.

  Цикл 'Империя Зверей'.
  
  Книга первая. Прикосновения Зла.
  
  Меры веса, длины, времени, и некоторые термины в романе даны в привычных для русскоязычного читателя единицах. Авторы пытаются осветить ряд проблем, кажущихся им актуальными и злободневными, не претендуя на абсолютную историческую достоверность. Все совпадения с реально существующими людьми или событиями случайны, так как роман является лишь плодом авторской фантазии.
  
  Пролог.
  
  "...Обсуждая природу Зла, прежде иного, следует отметить, что оно есть осязаемая материя, как мы с вами или солнечный свет. Кроме того, надлежит помнить: Зло - не беспросветная тьма, пугающая невежественных дикарей - и даже не ее частица. Творящееся днем, оно также сильно, как и ночью, и последствия его неизменно ужасны. Заблуждаются полагающие, будто Зло ниспослано нам Богами, или демонами, или еще кем-либо: оно было всегда. Вне всякого сомнения, Боги милостивы, и люди, схожие с ними лицом и телом, все добры по рождению, но Зло проникает в души и копится внутри годами, отравляя даже светлейшие помыслы.
  Должно понимать, что более прочего, оно любит толпу, которую легко разъярить, словно раненого зверя, принудив в одно мгновение позабыть доброту и сострадание.
  Уподобляясь жидкому тягучему меду, Зло стекает с позолоченных вершин в низкие места: недаром в бедных кварталах, где человек быстро скатывается на дно жизни, оно, имея почти неограниченную власть, липнет к каждому, кого коснется, и к тем, кто сами, вольно или нечаянно, дотронутся до него.
  Даже человек истинно добрый и безупречный рано или поздно не устоит перед нападками Зла, которое вторгается не тотчас, а постепенно и скрытно. Иные недалекие философы называют этот процесс взрослением. Я же скажу вам следующее: того, кто осмелится проявить стойкость духа и воспротивиться Злу, оно или убивает, или вытесняет как можно дальше - за свои пределы - подобно реке, что исторгает из глубин и уносит прочь маленькую щепку. В пути ее швыряет на перекатах и может затянуть опасный водоворот, равно как и непокорного Злу, бегущего без оглядки, преследуют многочисленные напасти. Долгие скитания в поисках хотя бы временного убежища нередко приводят страдальца к гибели.
  Для него действительно волнующим становится вопрос: а возможно ли побороть Зло и как?
  Задумайтесь, по силам ли человеку одолеть солнечный свет? Если утаиться в темном подвале, он все равно будет литься на землю: алый утром и багровый по завершении дня..."
  (Отрывок из личных записей Руфа Второго,
  Плетущего Сети, Первого понтифекса ктенизидов .)
  
  Часть I. Поморец.
  Глава первая.
  Лучшие годы своей жизни я провел в разврате и пьянстве.
  Собственно, именно поэтому они и лучшие.
  (Генрих IV)
  
  Обвиняемый, худощавый пятнадцатилетний юноша, стоял перед осуждающим взором префекта вигилов города Таркса, достопочтенного Силана, низко свесив черноволосую голову и всем видом изображая смиренное раскаяние. Провинившийся был одет в дырявую серую хламиду и грубые башмаки из сыромятной кожи. Впрочем, теперь, без капюшона, он мало походил на уличного бродягу: волнистые пряди, разбросанные по узким плечам, испускали аромат дорогих благовоний, лицо подсудимого, которое тот намеренно прятал, выглядело свежим, чистым и без изъянов на коже. Под густой челкой озорно сверкали большие черные глаза. Хитрая улыбка то и дело скользила по тонким, плотно сжатым губам.
  Префект Силан, восседавший в резном деревянном кресле, повелительно махнул рукой, и два стражника в карминовых плащах, стукнув древками копий об пол, незамедлительно покинули кабинет. В небольшом, скромно обставленном помещении, остались трое - пожилой командир вигилов, обвиняемый и его пылающий праведным гневом отец. Не намереваясь более сдерживаться, последний встал рядом с Силаном, скрестил руки на груди и зычно спросил:
  - Как нам понимать твой поступок, Мэйо?
  Юноша хранил молчание.
  - Сейчас же ответствуй мне! Ты утрудил себя помыслить, чем может обернуться для всех нас эта глупая проделка?!
  - Я лишь хотел помочь советнику в его беде, - с подчеркнутым спокойствием отозвался юноша.
  - Что на сей раз? - грозно сдвинув брови, поинтересовался префект.
  Этот суровый лицом человек из бывших военных сохранил стать и выправку, хотя возрастом достиг шестого десятка и планировал вскоре уйти на заслуженную пенсию. Поверх стянутой широким поясом тоги он носил красный плащ простого кроя с витым серебряным кантом, перекидывая подол через согнутую в локте левую руку, как любили делать люди его поколения.
  Позади Силана возвышался громоздкий стол, за которым тот писал распоряжения, два обитых железом сундука, жаровня, масляный светильник и несколько кресел для знатных посетителей. На стене, в изогнутых держателях, был повешен длиннохвостый кнут с витой рукояткой - символ власти и справедливого суда. В углу располагалась искусно вытесанная из белого эбиссинского камня статуя богини правосудия Эфениды.
  Единственный сын и наследник сара Таркса, благородного Макрина из Дома Морган, стоял ближе к креслу префекта, чем полагалось любому другому подсудимому, на алом ковре, а не на серых плитах пола. Мэйо терпеливо ждал, когда шквал отцовской ярости поутихнет и можно будет наконец объясниться.
  - Неужели, мой добрый друг, известие об его очередной гнусной выходке еще не достигло твоих ушей? - искренне удивился сар. - Весь город судачит о ней с полудня!
  - Кратко доложили, - седой вигил сплел узловатые пальцы и его украшенные драгоценными камнями перстни глухо стукнулись друг об друга. - Я бы хотел услышать подробности.
  - Пускай похвалится, - Макрин зло глянул на сына. - Это ему удается превосходно!
  Ободренный юноша гордо расправил плечи и уставился на префекта с дерзким и самодовольным видом, мгновенно сменив маску кроткого агнца на вызывающий оскал молодого, сильного волка.
  - Говори, Мэйо, мы слушаем тебя, - строго потребовал Силан.
  - Советник Фирм отказался дать моему другу надлежащую плату, когда приплыл сюда из столицы на его корабле. Даже зесар в подобных случаях не скупится, а Фирму вздумалось возвести жадность выше закона. Раз советник настолько обеднел, что трясется над каждым медяком, я счел своим долгом помочь ему поправить дела.
  - Нарядившись бродягой и прося подаяние возле главных ворот! - вскипел Макрин. - Десяток молокососов нацепили таблички и собирали пожертвования для несчастного Фирма, высмеивая его на радость толпе! Вообрази лицо этого уважаемого во дворце человека, которому мой сын оказал столь радушный прием!
  - Касательно наряда, - с улыбкой промолвил Мэйо, - то будь мы в тогах - не получили бы и ломаной монетки, а так собрали больше, чем хотели...
  Возведя очи горе, Силан хранил молчание. Он опасался, что может лишиться должности раньше срока, если об оскорбительной проделке юнцов доложат зесару. Разозленный советник требовал суровой кары для повинных в злодеянии мальчишек, но не желал придавать делу широкую огласку. Сар Макрин еще надеялся спасти свою репутацию или хотя бы оградить сына от заслуженного наказания. В этой щекотливой ситуации префекту надлежало отыскать решение, которое удовлетворит всех.
  Не проходило и месяца, чтобы Мэйо не приволокли сюда для разбирательств. В начале года он выплеснул помои из окна борделя на местного сановника, ради забавы избившего какую-то шлюху. Позднее, узнав, что торговец тканями насмерть засек раба за поданный к столу остывший хлеб, сын Макрина купил полную телегу свежих лепешек, поджег ее и, промчавшись на полыхающей повозке через весь рынок, опрокинул содержимое на прилавок торгаша. Последний опалил руки, защищая товары от огня, и долго поносил обидчика на чем свет стоит. Юноша собственноручно распряг лошадь, уселся на нее верхом и весело кричал пострадавшему: 'По нраву тебе такой хлеб или подать погорячее?'
  Едва удалось замять тот скандал, как разразился новый. Смотритель порта закупил по низкой цене протухшую рыбу и распорядился кормить ею бедняков, трудившихся у причалов. Тем, кто осмелился зароптать, он велел вместо еды выдавать тумаков. Прошло три дня и смотритель исчез. Почти неделю вигилы и стража прочесывали город, пока случайно не обнаружили несчастного запертым в подвале полуразрушенного дома на восточной окраине. В тесном помещении стояла бочка с водой, а пол был, словно ковром, устлан протухшей рыбой. Когда вигилы вывели под руки чуть живого, перепачканного чешуей смотрителя, он, сверкая безумными очами, повторял лишь: 'Мэйо! Это дело рук Мэйо!'
  И вот новая история - на сей раз с советником зесара.
  Многие юноши из знатных и обеспеченных Домов, в силу возраста еще не поступившие на государственную службу, отличались неуемной тягой к дерзким выходкам. Они повсеместно учиняли драки, в пьяном угаре громили лавки, бесчестили девиц, но это не шло ни в какое сравнение с изощренными проказами Мэйо, одурманенного чувством полнейшей вседозволенности. Абсолютно не страшась кары и будто издеваясь над правосудием, он никак не ограничивал себя в выборе жертв и средств злодеяний.
  - Сколько я должен казне за этого негодника? - слегка успокоившись, деловито уточнил Макрин.
  С напускной усталостью потянувшись к столу, Силан взял какой-то потемневший от времени свиток, медленно развернул его и, даже не глядя в написанное, ответил:
  - За публичное оскорбление сановника такого статуса полагается выплатить двадцать золотых клавдиев.
  Снова против своей воли принимая участие в этой давно опостылевшей церемонии, Мэйо раздумывал, что было бы неплохо подменить свиток на другой - чистый или с нарисованной козьей задницей, а потом наблюдать, как старик, столь же важно раздувая щеки, будет торжественно произносить над ним вердикт.
  - Вот, прими, - сар отвязал от пояса пухлый кошель и положил на стол префекта, аккуратно прикрыв листом пергамента. - Там еще столько же за твое беспокойство. А теперь я забираю мерзавца домой.
   - Разумеется, в согласии с законом, перед лицом Эфениды, все обвинения с Мэйо из Дома Морган, благородного, перворожденного сына Макрина, сняты. Оправдательный приговор я подпишу и пришлю до заката.
  - Сердечно благодарю, - градоначальник быстрым и твердым шагом направился к выходу.
  Облаченный в лиловую тогу с пурпурной каймой он нестерпимо страдал от послеполуденной жары и всепроникающей городской пыли, а потому стремился поскорее вернуться на загородную виллу. Длинные волосы Макрина высеребрила ранняя седина. Прожитые годы наложили отпечаток на его некогда красивое, смуглое лицо, теперь исчерченное сетью неглубоких морщин. Он шел, выпрямив спину, показывая окружающим свою внутреннюю силу - властный, решительный, мужественный - отличный пример для подражания молодежи. Впрочем, Силан сомневался, что из Мэйо когда-нибудь получится достойный продолжатель дела отца. Юношу он мог описать тремя словами - несдержанный, неумеренный, неуважительный.
  - До скорой встречи, префект! - на прощание молодой человек одарил вигила ехидной усмешкой.
  Нагнав родителя в коридоре, Мэйо некоторое время держался за его спиной, словно тень.
  - Мне стыдно, что я так дурно воспитал сына, - сухо произнес Макрин.
  - Чем я заслужил эти обидные слова?
  - Не корчь из себя идиота. Ты отлично понимаешь, что вновь опозорил наш Дом.
  - Я хотел преподать Фирму урок.
  Сар остановился и в упор посмотрел на юношу:
  - Да кем ты себя возомнил? Судьей или богом?!
  - Ты учил меня, что нужно защищать слабых и бороться с несправедливостью, бросая вызов злу в любом его обличье!
  - Скажи, а разве справедливо, заставлять меня выплачивать огромные деньги за твою борьбу?! Нельзя найти более достойное занятие, нежели рядиться в оборванца и бегать от стражи? Скоро ты будешь представлен зесару в числе прочих Всадников, а затем, продвигаясь по службе, обретешь власть над судьбами многих людей. Мне страшно даже помыслить о подобном, потому что в твоей голове только ветер и морская пена. Ты ничего не понимаешь в жизни. Лучше бы у меня была еще одна дочь, чем такой сын.
  Он отвернулся и ускорил шаг. Мэйо не отставал, морща лоб в глубокой задумчивости. Со стороны могло показаться, что юношу опечалила неприятная беседа, однако это было не так - он с грустью вспоминал славные дни, проведенные в обществе любимой младшей сестры. Тихую, скромную девочку заставляли быть смиренной и покорной, как полагалось хорошо воспитанной невесте из знатной семьи. Не желая мириться с участью запертых в золотой клетке птиц, Мэйо похищал сестру с виллы, катал в колеснице и всячески баловал, чтобы Виола хоть на короткое время могла позабыть о горестях, почувствовала себя свободной и счастливой. Они болтали и смеялись так звонко, как умеют только живущие в мире волшебства и чудес дети. Все рухнуло в одночасье, два года назад: по достижении одиннадцатилетия Виолу отдали замуж и она уехала в Срединные земли, на родину супруга. Это событие переменило Мэйо, сделав жестким, отчаянным и коварным. Он пытался найти утешение в каверзных эскападах, разгульном пьянстве и оргиях, понемногу раздавая любовь каждой девушке, с которой коротал ночь, но уже никогда не испытывал такого сумасбродного всепоглощающего счастья, как с Виолой.
  По-своему истолковав длительное молчание сына, Макрин обратился к юноше более спокойным тоном:
  - Если ты еще не достаточно раскаялся в содеянном, то удели этому внимание, когда пойдешь за лектикой среди подстать одетых рабов. Дома я собственноручно тебя высеку перед тем, как отправить с поручением к Рхее.
  - Его не может отвезти кто-то другой? Обязательно мне тащиться к полуслепой сумасшедшей старухе?
  - Выбирай выражения, когда говоришь о двоюродной сестре своей матери! Сегодня я пригласил Фирма на ужин и не позволю тебе окончательно испортить отношения между нами.
   Раздвинув пурпурные занавеси, сар забрался в тяжелые крытые носилки и шесть крепких темнокожих невольников в мгновение ока подняли их над землей. По знаку ликторов процессия из охранников и рабов, окруживших лектику градоначальника, медленно направилась вверх по улице.
  Кивком головы поприветствовав надсмотрщика, Мэйо сноровисто протиснулся мимо чернокожих афаров, привезенных из-за моря, с самых южных окраин Империи, диких северян с морщинистыми лицами из страны льдов, и урожденных граждан, угодивших в рабство за долги или иные проступки. Все невольники были коротко острижены, имели клейма на правых плечах, металлические ошейники или серьги. Большинство носили коричневые и серые туники без поясов.
  В толпе, хмуро глядя под ноги, брел геллиец по имени Нереус, ровесник и единственный личный раб Мэйо. Юноше дозволялось облачаться в зеленое - любимый цвет островитян. Его серьга была не из железа или меди, а золотая, с насечками и орнаментом.
  Макрин подарил Нереуса сыну, когда ему исполнилось десять, и сейчас горько жалел об этом. В Империи невольников не считали людьми, обращались с ними как с вещами - покупали, выставляли на продажу, сдавали внаем, по прихоти украшали или калечили; их вынуждали беспрекословно исполнять все приказы хозяев, сносить оскорбления и истязания, полагая, будто шкуры рабов грубы и потому способны выдержать даже самую сильную боль. Провинности часто карались мученической смертью, так как цена за 'говорящий скот' была невысока.
  Светловолосый, хорошо воспитанный геллиец сначала верно служил юному поморцу, следуя за господином с обреченной покорностью, но уже спустя год отношения между ними резко переменились. Из прихоти и наперекор отцу, Мэйо стал позволять рабу такое, о чем другие невольники не смели даже подумать: Нереус мог входить к хозяину без стука в любое время дня и ночи, лежать с ним за одним столом, при разговоре не опускать взгляд в пол. Обладающий поистине несносным характером сын градоначальника никогда не бил островитянина и редко повышал на него голос.
  Еще через два года, после отъезда Виолы, Мэйо начал поверять Нереусу самое сокровенное, находя отдушину в их долгих беседах. Устав делать сыну замечания, Макрин закрывал глаза на его странную симпатию к геллийцу, решив, что она пройдет с возрастом. Сар не хотел признавать очевидное: Мэйо почти не расставался с Нереусом, который во всем помогал ему, непозволительная, противоестественная дружба между хозяином и невольником крепла день ото дня.
  Однажды Макрин припугнул сына, что понудит его избавиться от раба, и юноша тотчас предпринял ответные меры. Мэйо, в то время четырнадцати лет отроду, ночью сбежал из дома, прихватив с собой геллийца. Две недели их искали по всему Поморью, обшаривая самые удаленные закоулки провинции, но безрезультатно. Макрин не мог больше видеть слезы жены и готов был на что угодно, лишь бы вернуть наследника домой.
  Когда беглецов нашли, сар от всего сердца возблагодарил Богов за ниспосланную сыну смекалку. Привыкший к роскоши Мэйо не скитался по городам, точно бродяга, а прямиком отправился в дом Рхеи, и укрывался там, всего в двух днях пути от Таркса. Юноша обманул пожилую доверчивую женщину, убедив ее, что повелитель морей Вед приказал ему тайно жить в деревне до первых штормов.
  Разумеется, Нереус был одним из тех, кто утром собирал деньги для советника Фирма. Когда нагрянула стража, Мэйо велел ему бежать вместе с прочими ряженными - отпрысками благородных Домов Таркса и их невольниками, а сам преградил дорогу погоне.
  Юному поморцу никогда не составляло труда подговорить друзей на очередное бесстыдство, так как он не только организовывал подобные мероприятия, но и принимал в них самое активное участие, брал на себя ответственность и не разглашал имена сообщников. Макрин регулярно выслушивал тихие жалобы их достопочтенных родителей, которые не решались явно выражать недовольство и даже сочувствовали градоначальнику, считая нрав Мэйо неукротимым.
  Завидев островитянина неподалеку от лектики, поморец тотчас просиял улыбкой и, нагнав его, шутливо толкнул в спину:
  - Почему твои глаза не полны слез? Разве так скучают по боготворимому хозяину?
  От неожиданности геллиец потерял дар речи, но быстро оправился и бойко затараторил:
  - Хвала Веду, ты в добром здравии, мой господин!
  - И ты, как я вижу, тоже!
  - Отделался парой синяков, пока мы лезли через ограду храма. Что сказал отец?
  - Посулил выпороть и сослать в деревню, к полоумной гарпии.
  - Ты ведь возьмешь меня с собой? - преданно спросил Нереус.
  - Не знаю, стоит ли... - Мэйо вполне правдоподобно изобразил растерянность. - Там смертная скука, а ты привык к пирам и шуму улиц.
  Островитянин прижал ладонь ко рту, чтобы никто посторонний не заметил его улыбку:
  - Мой господин!
  - Твой господин желает есть и выпить. Проклятые ремни натерли ноги, а в этом драном мешке я пропотел не хуже, чем конь посыльного.
  Раб сочувственно вздохнул:
  - Умерь гордыню, повинись отцу. У него мягкое сердце. Посмотри, люди узнают тебя и оборачиваются. Для всех будет лучше, если ты поедешь в лектике.
  - За исключением несущих ее невольников! - громко фыркнул черноглазый юноша. - И просить прощения я не желаю.
  - Как писал мудрец Эррикос: 'Возлюби родителя в милости его, а в суровый час - стерпи его гнев'...
  - Избавь мои уши от проповедей нынешних философов. Лучше познать плеть, чем унижаться.
  - Плеть и есть унижение, - тихо заметил Нереус.
  - О! К ней мне не привыкать! Благодаря отцу, мы ведь почти сроднились с этой треклятой медузой...
  - Если пожелаешь, я лягу на лавку вместо тебя.
  - Тогда мне будет в сотню раз больнее. Кто виноват, тому и наказанье.
  - Обопрись на мое плечо, а то и вправду измотаешь себя до мыла.
  - Я не такой изнеженный слабак, как тебе видится!
  - После избей меня хоть до смерти за эти речи, господин, но теперь немотствуй и береги силы перед подъемом в гору. Когда б упрямство заменяло крылья, на нем ты обогнал бы ветер.
  В ответ на дерзость невольника Мэйо расхохотался, однако не внял его разумному предложению и продолжил болтать взахлеб, как будто вознамерился поскорее избавиться от переполнявших рот слов...
  
  Город Таркс был столицей одной из южных провинций Империи и крупным портом, расположившимся вдоль изогнутого дугой залива. На протяжении почти всего года здесь светило солнце и теплое море пенными языками лениво вылизывало песчаную отмель. Лишь зимой, когда с пологих, зеленых гор сползали тучи, становилось прохладнее, и неделями могли идти дожди.
  Теперь же, в середине лета, невысокие, одно- и двухэтажные обмазанные глиной дома, образовывающие изгибистые улочки, тонули в изумрудно-золотой листве виноградников. Широкие, залитые светом площади богатых кварталов соединялись друг с другом триумфальными арками и крытыми переходами, опиравшимися на многоярусные ряды колонн. Статуи и стелы, прославляющие богов, зесаров и героев, даже в полдень отбрасывали длинные тени. Среди цветущих кустарников журчали причудливые фонтаны.
  В кварталах победнее камень мостовой был склизким от нечистот. Лотки торговцев почти перекрывали и без того тесные переулки, а вместо соленого морского ветра ощущалось только жуткое зловоние.
  Нобили предпочитали селиться в загородных поместьях на склонах холмов, откуда можно было любоваться прекрасными видами побережья. Просторные виллы имели примерно одинаковую планировку: зимние спальни и столовые выходили на юг, к морю, летние - на север, чтобы копить драгоценную прохладу, окна библиотек смотрели на восток - это хоть немного предохраняло свитки от сырости. Дома опоясывали широкие колоннады для прогулок, мраморные лестницы уводили в тенистые аллеи садов с бассейнами, искусственными пещерами и водопадами.
  На первых этажах вилл находились приемные залы, рассчитанные на немалое количество гостей, и крытые веранды, а по-соседству - термы с мозаичным полом и расписанными стенами: тут могли встречаться изображения охот, праздничные мотивы, переданные яркими красками сцены из мифов и легенд. На втором этаже - покои членов семей, детские и молельные помещения.
  Позади домов знати возвышались всевозможные хозяйственные постройки: бараки для рабов, амбары, хлева, конюшни, загоны, сенники, кладовые, погреба, кузницы, а также круглые бани из тесанных камней, в которые невольников пускали только по праздникам.
  На виллах близ Таркса, как и во всем Поморье, преимущественно изготавливали вино, разводили овец, коз и лошадей. Скакуны, принадлежавшие Дому Морган, прославились своей резвостью далеко за пределами провинции. Их испытывали на ипподроме за восточной стеной города. По собственному желанию Мэйо не раз принимал участие в показательных выступлениях всадников, состязаниях верховых на скорость и гонках колесниц.
  Больше двух часов поднимаясь в гору пешком, рядом с отцовской лектикой, юноша многое отдал бы за возможность вскарабкаться на крепкую конскую спину. Нереус вновь подставил плечо хозяину, но тот непреклонно мотнул головой. Еще через треть часа показались ворота виллы, поспешно распахиваемые привратниками.
  Пока многолюдная процессия двигалась по саду, Мэйо не спускал глаз с надсмотрщиков. Те, словно предчувствуя недоброе, все время были настороже.
  - Ты готов, господин? - шепнул геллиец.
  - Направо, через обрыв, - тихо ответил молодой нобиль. - Катапульту к бою.
  Невольник быстро наклонился и поднял булыжник. Дождавшись удобного момента, островитянин метко запустил снаряд в спину идущего впереди надзирателя. Ошеломленный мужчина едва не упал и, развернувшись, свирепо гаркнул:
  - Кто это сделал?!
  - Он! - во все горло проорал Нереус, указывая рукой назад и в сторону.
  - Он, я тоже видел! - с жаром подтвердил Мэйо.
  - Что происходит? - донеслось откуда-то справа.
  Одни рабы продолжили двигаться, но многие остановились, испуганно косясь на мечущегося в поисках обидчика надсмотрщика.
  Поняв друг друга без слов, виновники беспорядка пригнулись, нырнули, будто в море, через заботливо подстриженные кусты, скатились на дно канавы и бросились наутек.
   - Славный выстрел! Теперь этим болванам нипочем за нами не угнаться! - развеселился поморец. - Ты хочешь есть?
  - До пищи ли сейчас? - просопел невольник, оглядываясь. - Ведь близится закат!
  - Я просто умираю от голода! Возьмем штурмом обоз, а после устремимся в лагерь союзника, пока враги не кинулись по следу, и командир, поклонник пыток розгами, не прибыл к месту казни!
  - А если не успеем, союзные войска отступят в крепость! - поддержал игру Нереус. - Тогда придется сдаться и с позором принять все уготованные муки!
  - Успеем! - заверил наследник сара. - Солнце высоко!
  Добежав до входа в летнюю кухню, юноши остановились, чтобы перевести дух. Мэйо сбросил на землю дырявые лохмотья и снял обувь, представ перед спутником в бесстыдной наготе:
  - Надеюсь, воины обоза встретят нас подобающе!
  - Твой отец, точнее - командир противника, будет в ярости! - запротестовал геллиец.
  - Я не горю желанием пробираться в крепость за тогой. Все мы родились без одежды, а значит, этот облик наиболее угоден Богам, - поморец распахнул дверь и юркнул внутрь.
  Еще не успев переступить порог, Нереус чуть не оглох от разноголосого женского визга. Кухарки метались по всему помещению, роняя кувшины, блюда и корзины. Мэйо одной рукой схватил печеную курицу, другой - смазливую темнокожую девчонку в полупрозрачном, почти не скрывающем ее прелестей одеянии.
  - Успокойтесь! Это молодой господин! - зычно крикнул островитянин.
  Вопли затихли, сменившись жалобными всхлипами. Девушка перестала сопротивляться, и Мэйо принялся с жаром целовать ее тонкую шею. Он провел ладонью по возбуждающе прекрасным изгибам тела черноволосой прелестницы, стыдливо отвернувшейся и вздрагивающей, но вынужденной безропотно принимать его настойчивые ласки.
  - Я не беру женщин силой и потому сделаю так, что ты сама неистово возжелаешь меня, - страстно выдохнул поморец в маленькое ушко, почти касаясь губами бронзовой серьги.
  - Господин, умоляю вас... - едва сдерживая слезы, пролепетала кухарка.
  - Увы, сейчас мне пора, - Мэйо ослабил хватку и она перепуганной пташкой выпорхнула из его объятий. - Дела вынуждают...
  Нереус взял со стола яблочный пирог и кувшин с разбавленным красным вином.
  Покинув кухню, юноши вернулись в сад. Они расположились в тенистой аллее, с жадностью набросившись на еду и пугая птиц веселыми, громкими возгласами. Насыщенный событиями день медленно подходил к концу.
  Утолив голод, Мэйо поднялся на ноги и тут же заметил вдалеке отца, идущего в окружении рослых невольников. Рухнув в траву, поморец тихо произнес:
  - Мертово племя, враги уже близко...
  - Я предупреждал, но ты не захотел слушать.
  - Еще не все потеряно. Пока жива надежда, отчаянью не отравить сердца. Скорей за мной, я чую сладкий дым над лагерем союзников.
  Стараясь не привлекать внимания, юноши крадучись устремились в центральную часть сада, где обычно любила отдыхать Пинна, супруга Макрина.
  Она и теперь сидела в деревянной беседке, слушая стихи, которые наизусть читала девушка-рабыня. Другие невольницы заплетали в косы подкрашенные толченым свинцом волосы госпожи и массировали ее изящные ступни. Стройная и гибкая, еще не утратившая чарующей привлекательности, в голубом, расшитом золотом платье, родительница Мэйо могла затмить мраморной красотой многих женщин гораздо моложе себя.
  Когда из кустов вдруг показался ее обнаженный сын в компании раба, Пинна удивленно изогнула тонкие брови, а смущенные невольницы мигом опустили взгляды.
  - Не помутился ли рассудком мой первенец, решив сюда явиться в столь непотребном виде? - с нотками недовольства произнесла жена сара.
  - Давно ли моя нагота смущает вас, матушка? - парировал Мэйо, неторопливо заходя в резную беседку.
  - Я помню тебя малюткой в колыбели, но сейчас вижу перед собой прелестного молодого мужчину, - она гордо улыбнулась и указала на лавку. - Присядь, поговорим немного. И твоему рабу позволю не стоять.
  Польщенный заботой госпожи Нереус подогнул ноги и покорно опустился возле ее кресла. Мэйо плюхнулся на скамью, притянув к себе на колени миловидную рабыню:
  - Вот наряд, который я носил бы, не снимая.
  - Ты снова огорчил отца.
  - Подумать только, как быстро расползаются слухи! - он ласково поглаживал крепкие бедра девушки, запустив ладонь между ними, и казался целиком поглощенным этим занятием.
  - Фирм получил по заслугам.
  - Ты правда так думаешь? - Мэйо на мгновение отвлекся от рабыни.
  - Да, но я хотела поговорить не об этом...
  Внезапное появление мужа вынудило Пинну замолчать на полуслове. Штормовой волной он ворвался в беседку, свирепо потрясая однохвостой плеткой:
  - Где же еще скрываться этому негодяю, как не под подолами мамаши?!
  - Этот негодяй - твой сын, - властно сказала Пинна, - И негоже бить его на глазах у рабов.
  - Ты знаешь, что он сотворил сегодня?!
  - Высмеял какого-то сановника? При дворе все занимаются тем же, но никого из них почему-то до сих пор не высекли.
  - Мне пришлось договариваться с Силаном, чтобы он не упоминал имя нашего Дома в связи с этим делом. Сорок золотых клавдиев, Пинна! И их потерю возместят мне сорок полос на шкуре гаденыша.
  - А почему не сто? Или двести? Лучше сразу запори его до смерти. Хочешь, чтобы мальчик провалялся в постели до самого Дня Веда?
  - Хочу, чтобы он начал наконец думать головой, а не яйцами! - Макрин снова повысил голос.
  - Все учителя и наставники хвалят Мэйо, - Пинна с нежностью посмотрела на супруга. - У него большие успехи в правоведении и политической риторике. Свободное время он уделяет естественным наукам, читает исторические трактаты и философские поэмы. Наш сын регулярно принимает участие в диспутах. А какие стихи он написал о восшествии на престол зесара Клавдия! Тебе не кажется, что ты слишком строг, и требуешь от мальчика как от взрослого мужа?
  - Взрослый муж не сидел бы тут с голым задом. Защищая его, ты поощряешь новые выходки. Клянусь трезубцем Веда, если он еще что-нибудь выкинет, то на месяц отправится грести навоз в конюшни!
  - Ты не посмеешь... - попробовала возразить Пинна.
  - Даю слово перед Богами и людьми! В моем доме нет места для городского посмешища! - Макрин помолчал, а потом сердито обратился к сыну. - Скажи спасибо своей доброй матери, щенок. Приказываю тебе удалиться к Рхее на неделю. Скоро День Веда, к нему изволь выучить 'Двенадцать гимнов Покровителю Морей' да без ошибок. На праздник соберется весь город. И ты тоже обязан присутствовать.
  Глаза Мэйо сузились от недовольства:
  - Предпочту подольше наслаждаться деревенской глушью, чем внимать заунывному вою разодетых пустобрехов, именующих себя жрецами. Только дурак поверит, что их мерзкие делишки доставляют удовольствие Богам.
  - Замолкни! - взъярился сар. - Не хватало еще прогневать Земледержца! Я объявил свою волю, а теперь убирайся прочь или дам распоряжение гнать тебя плетьми до ворот!
  Юноша снял с колен побледневшую от страха рабыню и легкой поступью подошел к родителю.
  - Я правильно понял, отец, ты хочешь, чтобы я запомнил гимны и принял участие в церемонии?
  Никто, кроме Нереуса, не заметил в тоне Мэйо высшей степени раздражения. Лицо молодого нобиля оставалось спокойным, но тело напряглось, как перед опасным прыжком, и руки сжались в кулаки. Островитянин съежился: за пять лет он еще не видел господина настолько разозленным и не понимал, почему на хозяина так повлияла, казалось бы, вполне обычная просьба главы семьи.
  - Да, - сухо ответил сар. - И, надеюсь, тебе хватит ума, выглядеть подобающе на празднике.
  - Обещаю, мой вид будет достоин самого Веда, - сквозь зубы процедил Мэйо.
  Жестом позвав Нереуса за собой, он быстрым шагом направился к дому. Невольник едва поспевал за господином. Они прошли половину аллеи, когда геллиец решился наконец задать беспокоящий его вопрос:
  - Что сделало тебя таким мрачным?
  - Лучше бы сегодня страдало мое тело, чем мучилась душа, - горько выдохнул Мэйо.
  - Запомнить гимны - сущий пустяк, на празднике хорошо накормят и...
  - Это не праздник, а настоящее безумие! - перебил его нобиль. - Раз в десятилетие толпа жрецов собирается на берегу и топит в море тридцать самых красивых девушек города. Я уже видел, как все происходило, и мечтал, чтобы Боги ослепили меня в тот миг!
  Раб содрогнулся от страшных слов хозяина:
  - Нельзя так говорить! Ты навлечешь на себя гнев Веда!
  - Серьезно? Думаешь, Бог подаривший нам соленую и чистую воды, рыб и прочих морских зверей, быстрых лошадей и высокие сосны, ждет, когда кучка разодетых в мантии уродов окрасит его море кровью? Боги добры и милосердны, Нереус, а все зло в этом мире - от людской глупости и жестокости.
  - Сошлись на внезапную болезнь, - посоветовал геллиец. - И у тебя будет уважительная причина, чтобы надолго остаться у тетки.
  - Нет, - твердо сказал Мэйо. - Я не нарушу данное отцу обещание. Есть одна любопытная идея, но понадобится твоя помощь.
  - Прикажи и я исполню.
  - Хм... А простой просьбы уже недостаточно?
  - Более чем, - кивнул островитянин. - Для тебя я сделаю все, что угодно, мой господин.
  
  Два дня изнурительного пути подошли к концу. Щурясь от яркого полуденного солнца, Мэйо спешился возле лестницы, ведущей к скромному, по его меркам, особняку Рхеи. Насквозь пропитавшийся дорожной пылью, мокрый от пота и чрезвычайно утомленный поморец предупредил спутников, что желает отдохнуть в терме, а затем вздремнуть до ужина.
  Передав свою лошадь и хозяйского коня местным рабам, Нереус обменялся парой фраз с охранниками, сопровождавшими Мэйо по приказу отца, и неторопливым шагом направился к морю. Островитянин хотел смыть грязь, понежиться на мягкой траве, в тени, пусть ненадолго, но предоставленным самому себе.
  Раздевшись, он залез в воду и поплыл вдоль пляжа, любуясь чудесным видом на изумрудные холмы, защищенный скалами берег, бирюзовое море и рыбацкое судно, скользящее вдалеке...
  Геллиец был родом из маленького провинциального городка Сармака, где жизнь текла спокойно и размеренно. Сельские умиротворяющие пейзажи напоминали юноше то беззаботное время, когда он, второй сын торговца пряностями Бальбы, исполнив поручения отца, убегал из дома, нырял в гребнистые волны и купался, пока от холода не начинали стучать зубы.
  Едва Нереусу минуло семь лет, Бальба скоропостижно скончался, и все его имущество отошло старшему сыну Фриксосу, недолюбливавшему брата. На ни в чем неповинного мальчика обрушились бесконечные придирки, упреки и побои. Спустя два года дела в лавке шли хуже некуда, у Фриксоса родился сын и, крупно задолжав торговцу пшеницей, молодой глава семьи принял решение избавиться от 'лишнего рта'. Ночью брат увел сонного Нереуса из дома и продал за пригоршню серебряных монет.
  На рассвете уже клейменого светловолосого мальчика с железной серьгой вывезли из Сармака в более крупный портовый город Старту. Там невольника выгодно сбыли капитану, занимавшемуся поставками рабов в Таркс и столицу Империи - Рон-Руан. Почти неделю Нереус просидел в клетке, ожидая своей участи. С первым попутным ветром его затолкали в до отказа набитый невольниками трюм и корабль взял курс на Поморье. Маленькому геллийцу оставалось только молить Богов о снисхождении. Он клялся Веду и Туросу, что будет послушным, трудолюбивым и преданным рабом, умоляя послать в хозяева человека, не лишенного сердца.
  На главном рынке в Тарксе шла бойкая торговля. Под рев толпы, невольников десятками водили по дощатому помосту. Нереус не понимал, как тут все устроено, и едва мог передвигаться от страха. Вскоре он узнал, что был куплен по приказу знатной женщины, ее личным представителем. Это стало началом знакомства островитянина с семейством Морган.
  Их вилла занимала площадь сопоставимую по размеру с половиной Сармака. Смотритель за домашними рабами объяснил геллийцу правила поведения, сменил его железную серьгу на бронзовую и отвел в комнату юного господина. Наглый, избалованный нобиль прыгал на кровати, безуспешно стараясь дотянуться до потолка.
  - Раб. Подарок вашего отца, - почтительно сказал раздосадованному мальчику смотритель.
  Худой, узкоплечий Мэйо обладал приятным лицом с тонкими, немного резковатыми чертами. Нереуса поразили его глаза: огромные, черные, как смоль, и внимательные, словно у взрослого, умудренного опытом человека. В них были пламя и лед, буря и тишина. Завороженный невольник позабыл, что ему настрого запрещалось поднимать взгляд от пола.
  - Тоже неплохо! - заявил Мэйо, бегло оценив геллийца. - Хотя я предпочел бы получить еще одну лошадь. Имя у него есть?
  - Любое, какое пожелаете, - согнулся в поклоне смотритель.
  - Ступай вон, баранья башка! - грозно топнул ногой именинник. - А ты, раб, иди сюда и назовись!
  - Нереус из Сармака, господин, - островитянин опустился на колени возле хозяйского ложа.
  - Если поможешь мне прыгнуть выше, наградой будет персик!
  - Для этого надо сложить подушки и толкнуться от них.
  - Покажи!
  Геллиец тотчас влез на шелковое одеяло. Он соорудил подобие трамплина, скатав валиком покрывало, и предложил Мэйо опробовать новшество. Разбежавшись, поморец соединил лодыжки и прыгнул с вытянутыми вверх руками. Кончики его средних пальцев на миг прижались к потолку. Завизжав от радости, нобиль соскочил с постели:
  - Персик твой! Нет, забирай весь поднос!
  Увидев пирамиду из фруктов и сладостей, Нереус растерялся. Такое богатство стоило на рынке огромных денег.
  - Я разрешаю! Ешь! - доброжелательно улыбнулся поморец, отбрасывая со лба непослушные, курчавые пряди...
  По прошествии нескольких лет Мэйо любил шутить, что познакомился с геллийцем через постель. Это подогревало и без того жаркие кривотолки и пошлые домыслы, которые вызывало особое положение Нереуса. Другие рабы завидовали его привилегиям, покровительству хозяина, красивой одежде. Островитянин старался не замечать мелких пакостей и бросаемых в спину оскорблений. Кинэд ... Это обидное прозвище стало его вторым клеймом.
  Лишь немногие из обитателей виллы знали правду. Молодой поморец был совершенно безразличен к мужской красоте, зато всякая девчонка со смазливым личиком вызывала у него пылкий интерес. Устав от любовных слияний с рабынями, Мэйо звал к себе Нереуса среди ночи, чтобы развлекаться болтовней, триктраком , эскаладой и прочими запрещенными в доме азартными играми. Напиваясь крепким вином, мальчишки по обыкновению укладывались спать с рассветом. Приходившие убирать комнату невольницы заставали их мирно сопящими под одеялом среди раскиданных стеклянных фишек, глиняных и каменных фигурок, досок из дерева и слоновой кости.
  Зимой, во время гроз, Мэйо страдал от ночных кошмаров. Нереус жег в курильнице успокоительные травы, поил хозяина целебными отварами и всячески пытался ободрить. В четырнадцать лет наследник сара пристрастился к опиуму и особым образом приготовленной горькой полыни, затуманивающей сознание. Геллиец боялся, что рано или поздно нобиль может случайно отравиться этим ядом, и оттого неотступно был возле господина, готовый в любую минуту придти ему на помощь.
  Собственное четырнадцатилетие Нереус ждал с неподдельным ужасом. По неписанному правилу домашних мальчиков-рабов в этом возрасте скопили. Утром, в назначенный день, дверь отведенной геллийцу коморки распахнулась от мощного пинка. Островитянин рывком поднялся с постели и смиренно замер, опустив ладони вдоль бедер. На пороге стоял Мэйо, сжимая большие клещи, которыми обкусывали лошадиные копыта.
  - У меня для тебя сюрприз! - хитро улыбаясь, заявил поморец.
  Раб побледнел, резонно предположив, что увлекавшийся медициной господин вознамерился лично провести эту жуткую операцию.
  - Давай, поворачивайся! - приказал нобиль.
  - Как ты... вы хотите... чтобы я повернулся? - в испуге прошептал Нереус.
  - Ухом ко мне, естественно! - рявкнул Мэйо. - Не в задницу же тебе ее вставлять!
   Геллиец, так и не поняв, что и куда хозяин планирует ему вставлять, испуганно застыл на месте.
  - Не дергайся, - предупредил брюнет, поднося клещи к голове невольника. - А то прихвачу лишнее.
  Он аккуратно перекусил покрытую патиной дужку и заменил бронзовую серьгу на золотую. Нереус удивленно ощупал подарок:
  - Господин, я не сделал для вас ничего выдающегося, чтобы заслужить такую честь...
  - Возможно, - легко согласился поморец. - Однако и не сделал мне ничего худого, чтобы быть изуродованным, ради соблюдения каких-то идиотских обычаев. Этот кусок металла защитит от нападок твои столь необходимые мужчине органы.
  - Отец не одобрит ваш поступок.
  - Совру, будто мы - любовники. Подобную весть он воспримет спокойнее, нежели правду. Идем наверх, хочу еще кое-что тебе преподнести.
  У дверей своей опочивальни Мэйо ненадолго задержался, пояснив Нереусу:
  - Отбываю с родителями на юбилей Силана. Вернемся после полуночи. Дождись меня тут.
  - Как прикажешь.
  Раб вошел в комнату следом за господином и обомлел. На широкой кровати возлежали три обнаженные девушки, стол ломился от яств и напитков.
  - Выберешь ту, что по вкусу, - заговорщицки произнес поморец. - Или оставь всех. За целый день сумеешь разобраться.
  Юный геллиец был выше нобиля, шире в плечах и крепко сложен. Чуть грубоватое лицо с выдающимися скулами, прямой нос и серо-зеленые глаза делали его похожим на воинственного спутника бога-стрелка Ириса. Девушки часто оказывали невольнику знаки внимания, но он не решался попробовать запретный плод.
  Возможно, это и подтолкнуло Мэйо к сводничеству. Он ясно давал понять рабу, что мнит мужскую невинность и воздержание скорее пороком, нежели добродетелью.
  - Ты дозволяешь мне... - островитянин густо покраснел. - На собственной постели...
  - Не мямли! На постели, столе и в креслах. Балкон также неплох. Можно одновременно выкрикивать с него непристойности, проходящим под окнами болванам. Но если чувствуешь стремление к изыскам, то взгромоздись на статую в углу. Не бойся, она надежно закреплена, я лично проверял с одной афаркой. Желаю от души повеселиться!
  По натуре скромный и застенчивый Нереус постепенно перенимал вальяжно-развязные манеры хозяина. Он был непредсказуем, как ветер или море. Непокорный, неподвластный давлению окружающих Мэйо, казалось, владел целым миром и попирал древнейшие устои с легкой улыбкой на губах.
  Оставаясь наедине с собой, как теперь в море, геллиец воображал, что ему тоже по силам управлять природой и людьми. Он надеялся однажды обрести свободу, вернуться в Сармак и отомстить брату за вероломное предательство, за боль от клейма и пробитого ржавым гвоздем уха, за горькие слезы отчаянья.
  Слух о приезде наследника сара разлетелся по окрестностям быстрее, чем предполагал Нереус. Возле оставленной на камне одежды его ожидала Ксантия, домашняя рабыня Рхеи. С этой веснушчатой девушкой невольник познакомился полтора года назад, когда взбалмошному поморцу вдруг заблагорассудилось сбежать из-под отцовской опеки.
  Юная прелестница смущенно теребила край хитона и поправляла заколки в аккуратно уложенных волосах. Геллиец призывно помахал ей рукой. Не раздумывая, Ксантия спустилась на сырой песок, позволяя волнам омыть деревянные подошвы сандалий.
  - Иди сюда! - крикнул Нереус, раскрывая ей объятья.
  - Нет, лучше ты вылезай.
  - Смелее!
  Поколебавшись, она уступила и вошла в море с грациозностью богини, точно повелевая водам нести себя к тому, кого так долго ждала. Без лишних слов геллиец устремился навстречу милой сердцу подруге и, задыхаясь от восторга, принялся целовать ее пухлые, влажные губы.
  - Твой господин ужасно своенравен, - Ксантия нежно провела ладонью по мокрым волосам островитянина. - Переступив порог, он требовал две амфоры вина, пятнадцать девушек и лучших благовоний. Я испугалась и сбежала через погреб.
  - Теперь ты под моей защитой.
  - А если он узнает, что мы поцеловались?
  - То мне несдобровать, - сказал Нереус с веселой обреченностью. - Придется вытерпеть сотни похабных шуток!
  - И все-таки, нам следует быть сдержаннее в чувствах... - тихо промолвила рабыня.
  - А я намеревался предложить обратное, - возразил геллиец. - Мой господин здесь на одну неделю и будет глупостью растратить ее понапрасну.
  Подхватив девушку на руки, островитянин понес ее к берегу, словно драгоценный дар Богов, наслаждаясь каждым мгновением и предвкушая минуты неземного блаженства, которыми осчастливливает уже испробованная им однажды любовная игра.
  
  Глава вторая.
  
  Любовь для праздного человека - занятие, для воина -
  развлечение, для государя - подводный камень.
  (Наполеон Бонапарт)
  
  На широком мысе, напоминавшем нос гигантского корабля, более восьмисот лет располагался город Рон-Руан, ныне столица молодой Империи. Согласно легендам, поселение возникло здесь еще в те времена, когда соседнее Поморье лежало на морском дне, а у смуглокожих 'рыболюдов', как порой именовали тамошних жителей, имелись жабры и перепонки между пальцами.
  Местность вокруг Рон-Руана называлась Итхаль. Обширная провинция мало чем отличалась от других земель на южной оконечности материка, но столица была настоящей жемчужиной, воспетой в трудах историков и поэтов, философов и путешественников.
  Если гостей восхищали шедевры архитектуры, смелые решения скульпторов и показное богатство, то жители города обращали внимание на определенные неудобства, связанные со значительной протяженностью кварталов и перенаселением.
  Укрываясь от ежедневного, всепроникающего шума, нобили и богатые квириты проживали в огороженных высокими заборами особняках на восточной, более других приподнятой над уровнем моря, окраине. Бедняки довольствовались комнатами в скромных, многоэтажных домах, образующих тесные и изогнутые улицы, на которых большую часть суток стоял невообразимый гвалт. Крики, грохот и толкотня начинались с рассветом и еще долго не стихали после заката.
  Знать имела право перемещаться по городу верхом, в повозках и лектиках, чувствуя себя относительно безопасно посреди находящейся в непрерывном движении толпы, остальные же, увязая по щиколотки в грязи, едва успевали уклоняться от чужих локтей, палок, бревен, бочонков и прочих внезапно возникающих малоприятных неожиданностей.
  Ночью дома и лавки замыкали на цепи, навешивали крепкие засовы, сажали под двери охранников-рабов, потому что в Рон-Руане испокон веков орудовали многочисленные и свирепые банды. Припозднившийся прохожий, освещавший путь масляным фонарем, рисковал не только кошелем, но и жизнью, если заранее не потрудился окружить себя хотя бы десятком крепких невольников.
  Помимо уличных потасовок, которые обычно заканчивались поножовщиной, не меньшую угрозу для людей представляли и такие досадные неприятности, как падение с крыш сорванной ветром черепицы или выкинутых из окон табуретов, горшков, и иных попавшихся под горячую руку хозяев предметов.
  Восточный район города отделяла массивная трехпролетная арка. За ней простиралась прямоугольная, окаймленная колоннадой площадь с мраморной статуей нынешнего зесара Клавдия посредине. Установленная на бронзовом постаменте скульптура изображала одетого в доспехи всадника средних лет, с развевающимся палудаментумом и устремленной к небу правой рукой.
  За Великой площадью был возведен ансамбль из трех других, меньшего размера - Храмовой, Форумной и Дворцовой. К последней примыкала центральная часть дворца - огромного, несимметричного сооружения. Из его портика вела парадная лестница, заканчивающаяся длинным коридором, в конце которого находился грандиозный тронный зал с куполообразным сводом.
  В левом крыле здания были термы, бассейны, крытые спортивные площадки, театральная сцена и библиотека. В особо охраняемом правом крыле целые этажи занимали покои Владыки и членов Правящего Дома. Кроме того, оно славилось уникальным восьмиугольным залом, украшенным сложными росписями. Фрески, каждая из которых представляла собой законченную картину, причудливо соединялись в единую композицию, прославляющую несомненные достоинства зесаров - ум, справедливость, умеренность, отвагу и прочие.
  В отделке дворца преобладал зеленый мрамор и золото. Стены покрывали узоры из драгоценных камней и перламутровых раковин. В потолках находились поворотные плиты, через которые слуги рассыпали свежие цветы, а также отверстия для окуривания помещений благовониями.
  Двери тронного зала украшали витиеватые барельефы с ониксами, стены и купол - рубиново-янтарная мозаика. Днем массивные алые портьеры раздвигались, открывая взорам собравшихся установленный на возвышении трон с мягкими подлокотниками и выполненной в форме поднятых крыльев спинкой. Когда зесар восседал на нем, казалось, что он парит над землей, подобный богу, расправившему золотые крылья.
  Церемонии в зале длились долго и напоминали священнодействие. Перед престолом стоял полукругом сонм мудрейших советников, за ними - верные телохранители зесара, в третьем ряду - представители благородных Домов, Всадники, члены Совета, жрецы и военачальники, в четвертом - менее знатные подданные, в пятом - вооруженная энсисами и копьями дворцовая стража. Перед властителем все застывали неподвижно, слегка понурив головы и опустив плечи. Советникам предписывалось держать руки, скрещенными на груди.
  Зесар появлялся из внутренних покоев в расшитом золотом и жемчугом платье, с блистающим драгоценными камнями венцом на голове. Его шею утяжеляла цепь из множества витых звеньев с вкраплениями янтаря, руки - восьмиконечный жезл-мерило, символ абсолютной власти.
  Однако эта нарочитая помпезность была только красивой ширмой. Судьбоносные для государства решения принимались зесаром в овальной комнате над северной галереей дворца. Маленькая и скромно обставленная - она казалась уютным островком в море вычурности и показного великолепия. Возможно поэтому, здесь так любил встречаться с доверенными людьми владыка Клавдий. Зимой его кресло пододвигали к треногой жаровне, летом - к увитому зеленью балкону. Гости рассаживались за круглым письменным столом.
  Клавдий унаследовал золотой жезл от отца немногим больше пятнадцати лет назад. Приняв бразды правления зрелым и деятельным мужчиной, Богоподобный претворил в жизнь несколько значимых реформ, поучаствовал в военных кампаниях против афаров, затеял перестройку общественных бань в Рон-Руане, но миновав полувековой рубеж разительно изменился как внешне, так и внутренне.
  Прежняя любовь к долгим поездкам и разгульной жизни ушла без следа. Все чаще на обрюзгшем, утратившем былую привлекательность лице владыки застывало выражение тревожной задумчивости. Некогда крепкое, а теперь полное и рыхлое тело в просторных одеждах казалось бесформенным, растекшимся пятном. Венец с золотыми листьями на полысевшем темени выглядел надетым не к месту, лишним предметом. Еще недавно резкий, молниеносный в суждениях правитель сейчас медленно говорил и туго соображал, словно после череды бессонных ночей. Это угнетало его молодого любовника Варрона, заставляя все чаще задумываться об истинной причине подобных перемен.
  Варрон был стройным, пропорционально сложенным шестнадцатилетним юношей. Его высокий лоб прикрывала темно-русая челка. Шапка пышных, блестящих от масла волос зрительно делала взысканца чуть выше. Глубоко посаженные, бледно-зеленые глаза смотрели мягко и печально. Прямой нос, узкий у переносицы, немного портили мясистые крылья и надменно вздернутый круглый кончик, свойственный людям резким, настойчивым и агрессивным. Пухлые губы - украшение небольшого, правильной формы рта - зачастую были плотно сжаты, точно их обладатель хранил некую тайну и боялся проговориться.
  Облаченный в белоснежную тогу без каких-либо знаков отличия, взмокший от пота Варрон бодрой поступью шел вверх по лестнице и каждый встречный кланялся ему. На первый взгляд, могло показаться, что юноша утомлен полуденным зноем и потому так спешит окунуться в прохладу северной галереи. Однако причины, вынудившие любовника зесара торопиться, были никак не связаны с погодой. Клавдий не приглашал Варрона на церемонии в тронный зал и не допускал в овальную комнату. Сегодня взысканец планировал нарушить заведенный порядок и явиться на государственный совет незваным, отлично понимая, что этот смелый поступок может стоить ему немилости и даже ссылки на родину, в Ликкию.
  Он рисковал всем, чего добивался годами, но не мог больше терпеть, не желал молчать и закрывать глаза на очевидные вещи. За десять лет, проведенных с Клавдием, Варрон застал расцвет могущества зесара, его 'золотую пору', и оттого столь болезненно воспринимал грядущий закат.
  Их знакомство с Богоподобным состоялось по воле случая: владыка направлялся в гости к сестре, через Предгорья, когда внезапный оползень вынудил его свернуть на более длинную дорогу и заночевать в имении небогатых, провинциальных нобилей.
  Отец семейства представил зесару трех сыновей, готовых на все, лишь бы вырваться из захолустья в столицу. Клавдий отдал предпочтение самому младшему - задумчивому, бледному мальчику с восхитительно искренними глазами.
  Варрон понимал, что ответив мужчине взаимностью, поднимет престиж Дома и обеспечит родню деньгами. Даже в таком юном возрасте ликкиец умел заботиться о тех, кто был ему по-настоящему дорог.
  Повелитель щедро осыпал любовника подарками и исполнял его капризы. Это приносило мальчику радость, но в тоже время - добавляло забот. Почуяв, что взысканец оказывает огромное влияние на зесара, сановники льстили и раболепствовали, ради одно замолвленного перед Богоподобным слова. Сам того не желая, Варрон все время находился в центре политических интриг, знал о противостояниях Домов, обладал властью вершить людские судьбы.
  Становясь старше, ликкиец учился с умом пользоваться имевшимися у него привилегиями. Он никому не позволял помыкать собой. Сплетники обвиняли юношу в исключительной меркантильности, не веря в то, что его чувства к стареющему зесару могут быть искренними. Варрон же не мыслил своей жизни без Клавдия и, устав от дворцовых дрязг, мечтал уехать с ним на юг Поморья, поселиться на красивой вилле, проводя дни в ласковой неге и наслаждении друг другом.
  Внутренне соглашаясь с молодым любовником, владыка все же боялся выпустить власть из рук: у него не было наследника, а потому надлежало передать жезл кому-либо из младших братьев или племянников. Клавдий медлил, постоянно откладывая это решение. Ему хотелось вручить мерило наидостойнейшему.
  Варрон не осуждал Богоподобного за вынужденное промедление, но бесконечные издевки дворцовых пересмешников, косые взгляды и колючие шепотки, бросаемые в спину, делали юношу все более подозрительным и нетерпимым. Даже обосновавшиеся во дворце братья, которые много лет пользовались добротой взысканца, охотно принимали подарки, просили о них, в тоже время завидовали Варрону и смеялись над его проблемами. Это обижало сильнее, чем тысяча лживых улыбок, заискиваний и не стоящих ничего поклонов местных сановников. В трудный час ликкийцу не на кого было положиться. Он мог рассчитывать только на себя и заступничество Богов.
  Покинув галерею, любовник зесара свернул в просторный коридор, где толпились отслужившие полгода Всадники. Благородные юноши лучших кровей, веселые, беззаботные, яркие личности, не сломленные однообразностью дворцового распорядка, навязанной дисциплиной и принуждающей к беспрекословному повиновению строгостью, разом обернулись и склонили головы. Варрон знал, что перед ним - опора государства: совсем скоро эти парни получат назначения и станут политиками, чиновниками, военными. У них было светлое детство, счастливая юность, которую сменит обеспеченная благами зрелость; у него - только бесконечные проблемы и неясные перспективы. Взысканец ощущал волны насмешливого презрения, исходящие от Всадников, и платил им высокомерной ненавистью.
  Вопреки ожиданиям ликкийца, в овальной комнате помимо Клавдия находился лишь понтифекс культа ктенизидов Руф. Итхалец по происхождению, ровесник зесара, он носил курчавую бороду средней длины и прямые светлые усы. Из-под высокой, надвинутой до бровей шапки выглядывали карие, широко посаженные глаза храмовника, в которых застыло надменное выражение, будто он знал все лучше других. Одеяние Плетущего Сети, как он просил себя именовать, состояло из кусков черной и красной материи, сшитых между собой и образующих единый многослойный наряд. В правой руке Руф держал посох с набалдашником в форме паука. Ничто так не раздражало Варрона, как монотонный стук этого жезла о мраморные плиты пола, когда культист перемещался по дворцу. Сейчас ктенизид сидел в кресле, обложившись подушками, и о чем-то негромко беседовал с Клавдием.
  Появление в комнате юноши стало полной неожиданностью для обоих мужчин. Руф презрительно поджал губы. С таким же недовольством он, вероятно, посмотрел бы на крысу, которая осмелилась приблизиться к обеденному столу. Клавдий выдавил приветливую улыбку, хотя, на самом деле, не был рад молодому любовнику - зесар всегда считал опасным подпускать к высокой политике незрелых юнцов. История знала множество примеров, когда попустительство и потакание амбициям молодежи имели весьма плачевные последствия для государства.
  - Ты что-то хотел, мой мальчик? - мягко спросил Клавдий.
  - Я пришел сюда говорить о судьбе девяти отправленных на юг легионов ! - Варрон встал перед мужчинами вполоборота, как подобало оратору, публично защищавшему свои суждения.
  - Любопытно, - усмехнулся Клавдий, поглаживая гладко выбритый подбородок. - И какое же мнение ты имеешь на этот счет?
  - Не знаю, кто именно посоветовал тебе, Богоподобный, бросить тридцать тысяч воинов против афарских племен, но я могу поименовать его лишь врагом Империи, - взволнованно ответил юноша. - Южный континент - это не только золото и чернокожие рабы, но и плохая вода, засушливый климат, а кроме прочего - страшные болезни. Я читал донесения архигоса Сурены. Он был опытным военачальником и я скорблю о его смерти. Он писал, что конница пустынных дикарей многочисленна, а их длинные стрелы, отравленные ядом, способны пробивать доспехи. Сурена несколько недель преследовал афаров по безводным степям у границ Эбиссинии. Он писал тебе, что там нет ничего, кроме белого известняка и селенита, блестящего в солнечных лучах, да песчаных дюн, образующих облака желтой пыли. Ни куста, ни реки, ни зеленого холма, только песок. Твои солдаты умирали сотнями без воды, от изнеможения и неизвестных нашим врачам хворей. Теряя мужество, они сходили с ума и видели страшные предзнаменования. Выжило лишь пять сотен, но и тех пленили дикари. Меньше десятка воинов смогли бежать и вернуться к форпостам, чтобы поведать о случившемся. И вот идет слух, будто ты намерен отправить туда еще шесть легионов. Я осмеливаюсь вопрошать, Богоподобный, от лица всех тех, кто как и я, не понимает глубины твоей мысли и величия цели - зачем ты посылаешь верных людей туда, где их подстерегает неминуемая гибель?
  - Богоподобный, - тихо и зловеще произнес Руф. - Позволь мне, как человеку, только что обвиненному этим юношей в измене государству, разъяснить некоторые простые истины.
  Озадаченный Клавдий подпер рукой щеку:
  - Разумеется. Признаюсь, я и предположить не мог, что его вдруг начнут волновать военные походы...
  - Меня заботят не походы! - разнервничавшийся Варрон, которому ни разу не доводилось выступать на публичных слушаниях, некстати перебил правителя. - А возможное восстание в легионах и гражданская война. Слишком много стало недовольных проводимой тобой политикой, так зачем же плодить новых?
  - Ты закончил? - холодно осведомился понтифекс.
  - Нет, - юноша хотел было назвать его 'старым пауком', но вовремя сдержался. - На севере, в стране нетающего снега, много диких кочевников-оленеводов. Пока их племена разрозненны, но когда-нибудь начнут объединяться против Империи. Ты, Богоподобный, своей безграничной милостью даровал им мир, позволил торговать с нами, однако может случиться и так, что, окрепнув, они примутся жечь наши форпосты и города. Анфипат Аквилии досточтимый Карпос и сар Тиер-а-Лога молодой Нъеррог неоднократно отмечали злобный, мстительный нрав таежных охотников, чей язык столь же непонятен, как и помыслы. Они никогда не забудут, что твой дед и отец вторгались в их земли. Почему бы не нанести сейчас последний, сокрушительный удар? Неужели бесславные смерти на юге предпочтительнее победоносных сражений на севере?
  - Ты наконец выговорился? - ледяным голосом спросил Руф. - Теперь же послушай меня. Все мы опечалены кончиной архигоса Сурены. Возможно, ты сожалеешь более других, так как получал от него знаки внимания...
  - Это ложь! - вскипел ликкиец.
  - Мы понимаем, тебе трудно уяснить, что здесь не веселая пирушка и не городской рынок, где в порядке вещей перекрикивать друг друга, но все же постарайся хранить молчание, пока выступаю с речью я или наш Богоподобный, - ктенизид важно пригладил усы. - Дикари севера также опасны для Аквилии и сопредельных земель, как для тебя анальный зуд. Он появился давно, немного раздражает, но с этим живут - зачастую долго и беззаботно. Оленеводы ненавидят друг друга и никогда, запомни - никогда, не встанут под одни знамена. Если не веришь мне - спроси у Карпоса или Нъеррога, они как раз находятся в Рон-Руане. Империи грозит зло куда более могущественное, чем ты, изнеживший бока на перинах, хотя бы можешь предположить. Если сейчас не отыскать способ его остановить, государство падет и страна превратится в руины. То, что нам нужно, находится у афаров, и мы добудем это любой ценой. Даже если все легионы погибнут среди песков, мы не прекратим поиски.
   - Жрецам свойственно рассуждать туманно, - не пожелал отступить глубоко оскорбленный Варрон. - Я говорил прямо и ты тоже говори прямо.
   - Только слепой не видит, а глупец - не осознает, что рядом с нами давно поселилось зло, - понтифекс выдержал многозначительную паузу. - Оно проникает в людей, сводит их с ума, вынуждая добровольно расставаться с жизнями. Зло лишает многих самого дорогого - возможности иметь потомство. Благородные Дома угасают один за другим. Мой соратник, эбиссинский мореход, рискуя собой, пробрался в самое сердце афарской земли, где среди ядовитых джунглей смог отыскать лекарство от этого чудовищного недуга. Богоподобный уже несколько месяцев принимает целебное снадобье и чувствует себя лучше. Мы не теряем надежды, что Владыка вскоре окончательно поправится и обретет долгожданного наследника.
  Варрон покачнулся, огорошенный и подавленный. Его руки безвольно повисли, а в глазах блеснули слезы. Юноша с трудом мог поверить, что все признания в любви, услышанные от Клавдия, клятвы верности и рассуждения о совместном будущем не стоят больше и плевка.
  - Это правда, Богоподобный? - дрожащим голосом поинтересовался взысканец.
  - Да, - кивнул зесар. - Я не беседовал с тобой об этой деликатной проблеме, потому что не хотел расстраивать. Мы по-прежнему близки, Варрон, но Империи нужен новый правитель - кровь моей крови. Ты не сможешь мне его подарить. Я лягу с женщиной, с разными женщинами, пока одна из них не понесет от меня. Пойми, среди моих родственников нет никого достойного золотого венца. Я сам воспитаю сына, а если не успею, это сделаешь ты.
  - Прошу... Богоподобный, - Варрон говорил, задыхаясь, его голос предательски обрывался. - Позволь мне... уйти сейчас...
  - Ступай. Я приду к тебе позже, - тяжело вздохнул Клавдий. - Нам с Руфом нужно еще многое обсудить.
  Понтифекс провожал юношу с таким лицом, словно смотрел на огорченного, готового вот-вот закатить истерику ребенка, внезапно лишившегося любимой игрушки. Впрочем, большинство во дворце считали зесарской куклой самого Варрона, к тому же изрядно потрепанной и до оскомины надоевшей. Одни полагали, будто Клавдий вскоре найдет себе мальчика помоложе. Другие, такие, как Руф - особо приближенные к владыке, знали, что его желания теперь касались совсем иных сфер.
  Варрон опрометью бежал по коридору... Поступать подобным образом было категорически нельзя. Любое его лишнее слово, неосмотрительный жест, даже нечаянная оплошность мигом становились у дворцовых сплетников вожделенным предметом обсуждения и злословия. Ликкиец находился под постоянным, пристальным надзором сотен любопытных глаз и не имел права на ошибку. Но сейчас все требования этикета стали взысканцу глубоко безразличны. Он бежал, не сдерживая текущих ручьями слез. Ему кланялись и это только приумножало боль...
  
  Восемь рабов несли крытую лектику понтифекса Руфа по улицам Рон-Руана. Впереди шли невольники, исполнявшие обязанности ликторов, за ними - облаченные в серебристые балахоны молодые культисты. Послушники пели гимны Пауку, не обращая внимания на привычный городской шум: крики зазывал, перепалки торговцев, восклицания бродяг-философов, выступавших на Форумной площади.
  Изредка какой-нибудь прохожий соединял восемь пальцев и воздевал руки над головой, приветствуя Плетущего Сети популярными среди паукопоклонников лозунгами:
  - Единый Бог, храни наши нити и отсекай лишние! Пришедший из тьмы, принесший свет!
  День близился к завершению, почти исчезли оранжевые и красные лучи солнца, вот-вот должны были рассеяться фиолетовые. Резким жестом Руф задернул неплотно прикрытые занавеси лектики, толи защищаясь от стремительно надвигающейся ночи, толи устав от вызывающе яркой уличной пестроты.
  Напротив понтифекса расположился высокий русоволосый эбиссинец лет тридцати, одетый по последней моде, бытовавшей в его родных местах: он носил несколько схенти , верхнее из которых было прозрачным и ниспадало до щиколоток, расшитый узорами кожаный передник и красный пояс-ленту со множеством разноцветных ниток бус. Мужчина, которого звали Та́цит, почти касался головой тканевого верха носилок. Вытянутое, аккуратно выбритое лицо с пустыми, чуть навыкате глазами и узкой полоской сомкнутых губ, своей холодностью и загадочностью напоминало каменную маску. Среди ктенизидов этого хмурого, немногословного, но удивительно проницательного человека именовали Восьмиглазым.
  Выходец из семьи мореходов, он рос на северной оконечности Афарского материка, в Эбиссинии, формально считавшейся не провинцией, а колонией Империи, и управляемой наместником зесара.
  Мать Тацита была знатного происхождения, отец - нет, поэтому ему, полукровке, пришлось с малых лет обучаться ремеслу кораблестроителя. Однако юноше быстро надоело скреплять кипарисовые доски медными гвоздями под белым жгучим солнцем. Эбиссинец сбежал из дома, примкнув к компании молодых золотоискателей и охотников за рабами.
  Сопровождаемые военными судами, торговые корабли вышли из Анейской дельты и поплыли вглубь малоизученного континента, к истокам полноводной реки Инты. Затем исследователи высадились в джунглях, у подножия старого вулкана, называемого местными дикарями Домом Бога.
  Отбиваясь от враждебно настроенных чернокожих, страдая от жары, гнуса и тропических лихорадок, имперцы добрались до подземных пещер, в которых, как уверяли плененные афары, были спрятаны несметные сокровища. Сложная сеть рукотворных тоннелей напоминала расположенный в пустыне, на западе Эбиссинии, храмовый комплекс, именуемый 'фогтарас', а также ирригационные системы, характерные для столицы колонии - Таира.
  Спускаясь в разветвленные подземные катакомбы, никто из отчаянных смельчаков и предположить не мог, что ждет их в этом царстве мрака и удушливой пыли. Шахты, имевшие причудливые многоярусные формы, в которых угадывались очертания террас, павильонов, бассейнов и мостов, стали убежищем для жутких мохноногих пауков размером со среднюю собаку. Дикари до зубовного стука боялись членистоногих, и немудрено ведь укус такого паука являлся смертельным для человека, а угодившего в умело замаскированные в стенах и полу пещер западни уже невозможно было спасти.
  Из сорока храбрецов, забравшихся в мрачные лабиринты, выжил лишь Тацит. Искусанный ужасными тварями, эбиссинец метался в бреду, видя и слыша то, что считалось недоступным простому смертному. Ему мерещился гигантский Паук, оплетающий сетью весь мир, пауки-стражи, охраняющие ее, пауки-приманки, помогавшие завлечь в ловушки более крупную жертву, пауки-охотники, разбегавшиеся по самым темным углам, и находящие добычу за пределами сети...
  Несколько недель чернокожие женщины племени Ши выхаживали истощенного, покрытого язвами Тацита, называя его Избранником. Он узнал свойства местных трав и кореньев, грибов с вогнутыми шляпками и горьких ягод, растущих на пожухлых кустах. Афарки доставляли чужеземцу все, о чем он просил, и открывали ему тайны местных ведунов.
  Окрепнув от ран, Тацит заметил, что все чувства его стали острее, тело наливалось непривычной силой, а интуиция, больше похожая на звериное чутье, помогала избегать опасностей. С тех пор он никогда и ничем не болел, даже обычными для этих мест лихорадкой и расстройством живота.
  Через три года эбиссинец выбрался из джунглей, прихватив с собой золото Ши, истолченные в порошок снадобья и эбонитовую статуэтку Паука. На самодельной лодке имперец смог доплыть до Таира. Отсюда караваны судов шли на север, к островной Геллии и мимо нее - в порты Поморья, Итхаля и Ликкии. Не долго думая, Тацит отправился прямиком в Рон-Руан.
  Побродив по незнакомому городу, молодой эбиссинец заглянул в храм Мерта, Бога Мертвых, которого в колонии чтили под именем Сент. Во время ночного бдения Тацит познакомился с умным и рассудительным жрецом Руфом. Паукопоклонник охотно рассказал ему о своих необычайных странствиях и предложил стать Плетущим Сети, Первым понтифексом ктенизидов.
  Вдохновленный услышанным, Руф оставил храм, чтобы проповедовать новое учение, которое быстро набирало популярность сначала в столице, а затем и в самых отдаленных частях Империи. Эбиссинец легко уступил другу пальму первенства, так как не стремился к славе Плетущего - он чувствовал, что пока один создает Сеть, прочим надлежит обеспечивать ее безопасность. Тацит целиком посвятил себя важной миссии: подготовке пауков-стражей или эмиссаров культа, и пауков-охотников - Ядовитых. Последние - люди разных социальных статусов, пола и возраста были объединены в этерию и являлись кем-то вроде наемных убийц. Перед ними ставилась задача отсекать лишние Нити: устранять неугодных - тех, на кого указывал Тацит. В отличие от эмиссаров, которые по своему усмотрению могли действовать явно или оставаться инкогнито, Ядовитые были обязаны скрывать принадлежность к этерии и отрицать ее существование.
  Тацит наделил эмиссаров правом действовать самостоятельно: искать среди культистов тех, кто не достаточно чтил Паука, нарушал его запреты, высказывал инакомыслие, роптал на понтифекса, а после - судить их и жестоко карать. Эмиссаров считали образцами справедливости, потому что от них нельзя было откупиться, как от государственных судей, за совершенные проступки богатый подвергался наказанию наравне с бедняком, вплоть до увечий и смерти.
  Со временем Руф стал вхож во дворец и смог подать прошение зесару о возведении храма Паука на Киренских холмах. Клавдий одобрил строительство, пригласив Плетущего Сети для личной беседы, чтобы обсудить детали. Смелые взгляды паукопоклонника произвели на владыку неизгладимое впечатление.
  Правитель, обычно прохладно относившийся к рассказам жрецов о Богах, неожиданно воспрянул духом. Истории о чудесных афарских лекарствах разожгли в сердце Клавдия давно угасшее пламя надежды: он мечтал о сыне, наследнике, который сохранит медленно разрушающуюся Империю.
  Отварами из выжимок растений и паучьих ядов Руф лечил тело зесара, мудрыми словами исцелял его душу. Под влиянием ктенизида владыка стал отказываться от привычного образа жизни: понтифекс яростно осуждал праздную лень, обжорство, неумеренность в питие, блуд и стяжательство. Клавдий посвящал все больше времени делам Империи, а не пиршествам и оргиям.
  Единственный, кто считал Руфа источником зла и норовил всячески досадить, был юный Варрон со своими, как казалось культисту, эгоистичными взглядами и ничтожными интересами.
  - Только представь! - лектика качнулась и Руф крепко сжал рукоять посоха. - Грязная подстилка полагает возможным иметь собственное мнение о внешней политике и безо всякого стеснения врывается на государственный совет, чтобы открыть мерзкий рот и выплеснуть поток никому не интересной чуши. На месте Клавдия, я незамедлительно выставил бы эту мужеподобную шлюху за дверь, но нет, он предпочел стерпеть очередную выходку наглого ликкийского сопляка. И мне пришлось вступить в спор, чтобы наконец указать кинэду его место!
  Тацит привычно молчал, он не любил много говорить. В глазах эбиссинца стоял немой вопрос, касающийся отнюдь не проблем с Варроном.
  - Хочешь узнать об отправке на юг легионов? - понтифекс без труда понял, чем озабочен собеседник. - Как мы и предполагали, архигос Сурена неправильно истолковал приказ. Шторм вынудил его высадиться на северном побережье, а не следовать вдоль восточного, как ты указал на карте. Разумеется, войско увязло в песках, и афары расправились с ними, словно со щенками. Клавдий готов выделить еще шесть легионов, но на этот раз я хочу, чтобы ты сопровождал их.
  Тацит кивнул. Он не горел желанием возвращаться в страшные джунгли, полные змей, пауков и вездесущих насекомых, но понимал всю необходимость такой поездки для их общего с Руфом дела.
  - У тебя есть месяц на подготовку, - продолжил понтифекс. - Возьмешь с собой все, что посчитаешь нужным, и дашь Джоуву необходимые распоряжения. Скоро прибудут очередные кандидаты во Всадники, среди них могут оказаться полезные нам люди.
   Эбиссинец пожал плечами. Воспитанный в аскетизме, он привык довольствоваться малым и мог без промедления снарядить корабль в Афарию. Упомянутый Руфом, легат первого легиона Джоув не нуждался в дополнительных указаниях, поскольку и без того хорошо справлялся со своими обязанностями.
  В сущности, Тацита ничего не держало в Рон-Руане, кроме разве что сына понтифекса, который рано остался без матери и находился под опекой эбиссинца, пока Плетущий Сети занимался политическими интригами. Семилетний мальчуган рос замкнутым и нелюдимым, служа послушником при храме Паука. Джэрд не выказывал особой привязанности ни к родителю, ни к его соратнику, ни к кому-либо еще. Он изучал животных, их повадки, пересаживал одних к другим и смотрел, как сильный расправляется со слабым. Тацит регулярно пополнял коллекцию мальчика, привозя ему то хищных птиц, то зубастых ящериц, то редких насекомых.
  - Можно не спешить, - помолчав немного, задумчиво сказал Руф. - Через три дня состоится большой праздник в честь Веда. Клавдий устраивает традиционный пир, на который приедут анфипаты и сары. Пока они развлекаются бездонным обжорством и винопитием, ты снова послужишь Пауку. Приди на заключительную часть торжества, когда все размякнут и потеряют бдительность. Я покажу несколько человек, которым, как мне кажется, давно пора обрезать Нити.
  Губы эбиссинца сомкнулись еще плотнее, хотя такое сложно было представить. Он и раньше не видел ничего зазорного в том, чтобы убить неугодного человека, а после встречи с гигантскими пауками вовсе перестал задумываться над ценностью чьей-либо жизни. Понтифекс частенько расчищал себе путь холодными, словно у мертвеца, руками Восьмиглазого.
  - Нужно отблагодарить анфипата Карпоса за содействие, - Руф глубоко вздохнул. - Он убедил Нъеррога открыть молельню в центральном квартале города. Теперь нодас Элиуд сможет покинуть виллу и продолжить свои исследования, не опасаясь давления со стороны влиятельного дяди. Я планирую отослать Джэрда в Тиер-а-Лог. Думаю, мальчику стоило бы поучиться у именитого ученого и философа. Когда ты вернешься из Афарии, навестишь тамошнего эмиссара, а заодно поглядишь, как устроится Джэрд на новом месте.
  Тацит на миг свел брови, и тотчас его лицо вновь сделалось непроницаемым. Эбиссинец знал о натянутых отношениях между Элиудом и саром Нъеррогом, приходившимся нодасу дядей. Восьмиглазый не был уверен, что в далекой северной провинции Джэрд будет также надежно защищен, как здесь, в столице. Тацит счел нужным направить туда два десятка лучших Ядовитых.
  Он еще не знал, да и не мог знать, что это решение окажется судьбоносным и для сына Руфа, и для всей Империи.
  
  В вечернюю пору на спортивных площадках дворца собиралось большое количество мужчин разных возрастов. Пока одни занимались гимнастикой и бегом, другие состязались в стрельбе из лука и метании диска. Здесь можно было увидеть борцов, колесничих, наездников, а также прочих любителей гармоничного развития тела и острых ощущений.
  Неподалеку от атлетов упражнялись в красноречии чтецы, играли музыканты, демонстрировали картины художники. Знатные люди прогуливались по аллеям, среди мраморных скульптур и фонтанов, увитых плюшем беседок и цветочных клумб.
  Варрон сидел на каменной скамье, подогнув ногу, и внимательно слушал молодого поэта, витиевато восхвалявшего прелести богини красоты Аэстиды. Краем глаза заметив в арке дворца пеструю толпу, ликкиец догадался, что вскоре на центральной аллее появится Клавдий. Так и случилось.
  Зесар шел впереди свиты, словно тяжелая военная гексера , ведущая за собой многовесельные суда меньшего размера и крошечные безмачтовые лодки. Эта шумная флотилия сперва причалила у площадки, занимаемой почитателями изобретенного в Геллии пентатлона , но владыка передумал и двинулся дальше.
  Варрон тотчас встал в полный рост. Он гордо расправил плечи, с решимостью глядя на золочено-алую полосу заката. Это был еще один вызов Богоподобному и тот, удалившись от придворных, направился прямиком к юному взысканцу.
  - Ты по-прежнему не в духе, мой мальчик? Скажи, чем мне тебя развеселить? - Клавдий взял любовника за руку и усадил на скамью рядом с собой.
  - Известием о том, что ты ответил мерзкому 'пауку' отказом и легионы останутся в провинциях.
  - О молнии и мрак! Я запрещаю тебе появляться на государственном совете, оскорблять понтифекса Руфа и произносить слово 'легион'. Сегодня было достаточно неприятных бесед, так не пора ли наконец сменить тон?
  - Если ты хочешь, просто вели мне смеяться, и я стану делать это даже сквозь слезы.
  Зесар крепко сжал ладонь Варрона:
  - Не воспринимай мою заботу о тебе как стремление унизить или заткнуть рот.
  - Философ Юстиус сказал: 'Ум человека обретает небывалую ясность, когда язык принуждают молчать'...
  - А чьи слова ты повторял в овальной комнате?
  Тень печали легла на лицо юноши:
  - Чтобы написать все имена не хватит и десятка свитков.
  - Велико же число моих врагов! - прищурился Клавдий.
  - Под началом архигоса Сурены были три легиона ликкийцев, два - поморцев, столько же - из Итхаля и Геллии. Ты хочешь забрать еще двадцать тысяч сыновей на войну с тем, что невозможно победить. А сколько вернется домой? Сколько семей наденут траур? Посмотри туда!
  Взысканец указал на молодого мужчину, красивого и грациозного, словно леопард. Блондин с мускулистым, блестящим от масла торсом, отвел назад руку и мощным броском послал копье в цель. Едва наконечник коснулся очерченной на деревянном круге метки, узкие губы атлета растянулись в довольной улыбке.
  - Сила и точность! - одобрительно воскликнул Клавдий. - Великолепно!
  - Да, но я хотел обратить внимание не на это, - вздохнул Варрон.
  - Еще один твой поклонник?
  - Он грезит не о мужских ласках, - сухо заметил ликкиец. - Ты не узнал Креона из Дома Литтов, племянника старшего казначея Олуса?
  - Без шлема он выглядит гораздо моложе. Декурион первого легиона, кажется? Джоув хорошо о нем отзывался.
  - Креон - один из восьми смельчаков, что сумели бежать из Афарского плена. Он сражался с пустынными кочевниками и населяющими джунгли дикарями, а еще со свирепыми и многочисленными хищными бестиями. Руф заблуждается или намеренно лжет тебе. Там нет никакого лекарства, а только зло, опасности и неизлечимые болезни.
  Клавдий в раздумьях наблюдал, как мальчик-раб поднес декуриону свинцовую чашу с вином:
  - Я дал слово понтифексу. Возглавит войско архигос Дариус. Если поход не увенчается успехом, клянусь тебе, что третьего не будет.
  - На пире в честь нового десятилетия Веда соберутся многие Дома. Это знаковое событие, которое можно использовать с толком. Провозгласи имя преемника и уедем отсюда.
  - Ты просишь о несбыточном.
  - Разве есть что-то непосильное для того, в чьих жилах течет кровь Богов?
  - Конечно, - медленно произнес владыка. - Даже Боги не могут всем угодить. Непременно останутся недовольные. Если желаешь заниматься политикой и посещать Советы, становись Всадником. Тебя внесут в соответствующие списки.
  - Нет, - скривил губы взысканец. - Лучше я убью старого ктенизида, который отравляет твой разум желчной паутиной из выдумок!
  Клавдий расхохотался:
  - Прекрати! У тебя слишком доброе сердце и светлая душа! Оставь мне быть суровым и беспощадным. Наслаждайся теми благами, что дает юность и не торопись примерять маску зрелого мужа, обремененного тысячами забот.
  - По-моему мнению, раз совершенное зло принесет меньше вреда, чем годы молчаливого потворства негодяям.
  - Горячий нрав - отец недальновидности, - снисходительно заметил владыка. - Тебе еще многому надлежит поучиться. Только впредь осторожнее выбирай наставников и не иди на поводу у мнительной толпы. Удел воинов - сражения, и глупо роптать на то, что в битвах гибнут люди. За щедрые посулы - золото, земли, привилегии - в Афарию устремятся тысячи. Даже так приглянувшийся тебе Креон вновь запихнет голову в черный муравейник. Согласен или будешь возражать?
  Варрон молчал. Солнце закатилось за горизонт и над дворцом медленно сгущалась тьма.
  
  Глава третья.
  
  Все бедствия людей происходят не столько от того, что они не сделали того,
  что нужно, сколько от того, что они делают то, чего не нужно делать.
  (Лев Николаевич Толстой)
  
  Килинийское море омывало берега Ликкии, Поморья, Итхаля, острова Геллии, присоединенного к Империи после длительной войны с поморцами, и расположенной на Афарском материке Эбиссинии. Жители этих провинций и многие выходцы из богатой колонии считали богом-покровителем Веда, Земледержца и Растителя. По поверьям он был родным братом Туроса - бога-творца, небесного владыки, и бога Мерта - хозяина подземного царства.
  Случалось, перед сильным штормом, что истово молящиеся моряки видели, будто мчит по волнам колесница, запряженная длинногривыми белыми конями, а в ней бородатый Небожитель с трезубцем, которым он и вызывал бурю, круша скалы и поднимая вихри до самых туч. Каждый знал, как яростен нрав этого бога, повелевающего буйной стихией, и с неумолимым гневом Вед преследовал тех, кто осмеливался его оскорбить. Вот почему к торжествам, устраиваемым в честь Хозяина Вод, имперцы готовились особенно тщательно, охотно принося ему щедрые жертвы.
  Пока во дворце Рон-Руана накрывали столы для вечернего пиршества зесара, жители Таркса в белых праздничных одеждах с сосновыми ветвями в руках пришли на берег залива. Люди стали собираться у моря еще утром, задолго до начала церемонии. В толпе распевали гимны, обнимались и смеялись над детворой, которая залезала в воду, чтобы обрызгать друг друга. Юноши и девушки танцевали на песке под нежные мелодии свирелей, воздевая и опуская руки, сходились и расступались, подражая волнам и прибою. Жрецы окуривали благовониями место будущего жертвоприношения.
  День выдался солнечным и спокойным. Небо отражалось в искрящейся глади воды, расчерченной белыми полосами пены. Просторное и по-особому тихое море напоминало заснувшего исполина, чье соленое дыхание едва уловимым ветерком долетало до пришедших поклониться древнему божеству поморцев.
  Макрин, его жена и личные рабы стояли на небольшом пригорке, с которого открывался грандиозный и завораживающий вид, позволявший по достоинству оценить не только красоту серо-зеленого моря, чистейшего неба над ним, но и размах грядущего празднества.
  Приветливо кивая знакомым, сар напряженно вглядывался в лица веселящихся людей, силясь отыскать родные черты:
  - Ты видишь его, Пинна?
  - Нет, мой драгоценный, - супруга градоначальника вдыхала аромат хвои, поднеся к кончику носа украшенную лентами сосновую веточку.
  - Каков паршивец! Вздумал опять поиздеваться надо мной!
  - Мне кажется, твои волнения напрасны, любимый. Мэйо не из тех, кто нарушает обещания. Он покинул виллу затемно, одетый в новую тогу, и сказал, что непременно поспеет сюда до полудня.
  - Хотя бы одетый! - Макрин поднял ладони в молитвенном жесте. - Возношу за это хвалу Богам!
  - Полагаю, он где-то поблизости, развлекается с друзьями и присоединиться к нам позже.
  - Его склонность к развлечениям мне слишком хорошо известна... - буркнул сар. - Уверен, что наш сын забыл и о приближающейся годовщине своей помолвки, и о необходимости послать подарки семье невесты.
  - Я хотела ему напомнить, но все не представлялось удобного случая, - Пинна поправила волосы, хотя они и без того были идеально уложены в высокую прическу. - Милый, позволь мне самой выбрать что-то по своему вкусу.
  - Да, пожалуй, так и поступим... - неохотно согласился Макрин. - Лучше обезопасить себя от очередного скандала. Кто знает, что может учинить Мэйо, при его весьма прохладном отношении к Литтам.
  - Мой дорогой, он презирает работорговцев, однако ты не пожелал принять это во внимание, когда давал согласие на помолвку.
  - То есть мне надлежало отказать богатейшей семье Империи только потому, что наш сын угодил под влияние геллийских философов-вольнодумцев и защищает нелепые идеи о снисходительном отношении к невольникам? Здесь, в Тарксе, он может поступать, как заблагорассудится: пусть наряжает своего раба, катает в лектике, спит с ним. Через год я отвезу Мэйо в столицу, а там из него быстро выбьют дурь железной дисциплиной, обучат военному делу и вложат в голову те идеалы, без которых немыслимо само существование государства.
  - Торговля невольниками - весьма прибыльное дело, - вкрадчиво произнесла Пинна. - Между тем, это не лучшее занятие для знатного Дома. И хотя юную Виду уже сейчас сравнивают с восхитительной Аэстидой, наш сын вряд ли сможет оценить ее красоту по достоинству. Девочка Литтов скромна, молчалива и застенчива, а таких Мэйо не водит к себе в спальню.
  Макрин нахмурился:
  - Разумеется, он предпочел бы обделенную умом блудницу, которая легко смирится с его постоянными пьянками, хамоватыми приятелями и многочисленными шлюхами. Кроме того, у Мэйо будет выбор: получив чин Всадника, он сможет остаться в легионе и без каких-либо последствий расторгнуть помолвку. Один из сыновей Литтов, Креон, в двадцать лет стал декурионом и служит во дворце. Это достойный пример молодого человека, подающего большие надежды.
  - Существует много других способов принести благо стране, чем проливать кровь дикарей и окончить дни в песках Афарии или снежных пустошах Севера. Хочу напомнить тебе, мой желанный, знаменитое высказывание Плутара: 'Наилучшие лошади получаются из самых диких жеребят, укрощенных с умом и терпением'.
  - Нашему сыну несказанно повезет, окажись его невеста почитательницей столь прославленных мыслителей, - Макрин положил ладони на пояс, стягивающий тогу. - Начинают! Я вижу первожреца! Где Мэйо, Мерт бы его побрал?!
  Длинная процессия с песнопениями приближалась к кромке воды. Впереди шагал старший жрец в белом церемониальном одеянии и тончайшей накидке, словно сотканной из морской пены. За ним важно ступали прочие храмовники с наполненными яствами корзинами, молодые служки в голубых туниках несли кувшины и амфоры, а замыкали шествие девочки и совсем юные девицы, которых собирались подарить могучему божеству. Они стенали, заламывая руки, но никто не обращал на это внимания.
  Сар наклонился к уху жены:
  - Скажи, почему он так глуп? Неужели не понимает, что Вед - покровитель не только Поморья, Таркса, но и нашей семьи. Подобным неуважением он навлечет беду на свою пустую голову!
  - Мы защитим его, ненаглядный, - ободряюще улыбнулась Пинна. - Даже от гнева Веда.
  Первожрец остановился и, зачерпнув ладонями теплую морскую воду, начал читать по памяти длинное обращение к божеству. Он молил Растителя не забывать своевременно проливать дождь в засушливых землях, усмирять весной бурные реки, не топить военных, торговых и рыбацких судов, кроме тех, что принадлежат геллийцам, благословлять союзы новобрачных, хранить табуны от падежа и болезней.
  Затем собравшиеся пропели один за другим 'Двенадцать Гимнов', покачивая веточками над головами. И, наконец, в финальной части церемонии храмовник три раза громко спросил, обращаясь к морю:
  - Вед, отец наш, угодна ли тебе эта жертва?
  Толпа вздрогнула и застыла в суеверном страхе, когда, нарушив полную тишину, из-за выступающей над водной гладью скалы раздался многоголосый, усиленный эхом, ответ:
  - Нет!
  Спустя считанные мгновения, перед боящимися пошевельнуться людьми предстал в человеческом обличье древний бог, окруженный ореолом ослепительно яркого солнечного света, делавшего кожу Покровителя Морей подобной расплавленному золоту.
  Также внезапно волшебное сияние потухло, и в тени скалы все отчетливо увидели лохматого, бородатого мужчину в короне из раковин. Его бронзовое от загара, худощавое тело было обмотано рыбацкой сетью и бурой тиной. Вед ехал по мелководью на белоснежном коне с длинной гривой, состоявшей из разноцветных водорослей, и держал в руке железный трезубец. Бога сопровождала странная свита - девять жутких существ в причудливых нарядах из овчины, льняных веревок и ворсы . Спутники Веда, скрывавшие лица под разноцветными масками, кривлялись и подпрыгивали, а сам он угрожающе размахивал трезубцем.
  Пинна испуганно вцепилась в плечо мужа:
  - Это знак! Бессмертный явился нам! Грядут неисчислимые бедствия, о которых предупреждал оракул!
   Совладав с волнением, Макрин не опустил взгляд в землю, как прочие, а внимательно изучал коня Покровителя Морей. Не будучи жрецом, сар плохо разбирался в богах и их помощниках, но о лошадях знал практически все. Градоначальник мог бы поклясться честью, что похожий жеребец с розовым пятном на носу стоял сейчас в его конюшне. Если только...
  - Мэйо! - зло прошипел Макрин. - Это Мэйо, а никакой не Вед.
  - Ты заблуждаешься... - Пинна дрожала. - Черты невозможно разобрать...
  Запрокинув голову, Небожитель исступленно взревел и ударил древком трезубца в воду, словно намеревался вызвать огромную волну и смыть с лица земли Таркс, как уже неоднократно поступал с неугодными городами, если верить старинным легендам.
  Поморцы в них верили. С диким воем, охваченные ужасом от предчувствия скорой гибели, люди со всех ног кинулись прочь. Мужчины неслись большими скачками, женщины и жрецы, путаясь в длинных подолах одеяний, падали на истоптанный песок. В страшной панике дети теряли родителей. Все бежали по склону вверх, в сторону Таркса, оставляя на берегу беспорядочно раскиданные сосновые ветви, опрокинутые корзины и кувшины с вином.
  Макрин обнял испуганную жену, уткнувшуюся ему в грудь, и утешал как мог, силясь перекричать огибавшую их толпу:
  - Не плачь! Я докажу тебе, что это Мэйо!
  - Сбываются страшные пророчества...
  - Ничего не случится! Мы возвращаемся домой.
  Приехав на виллу, Макрин первым делом отправился к конюшням. В просторном загоне среди прочих лошадей гулял светло-серый жеребец, не успевший до конца высохнуть на солнцепеке. Тщательно расчесанная грива сохранила едва уловимый запах водорослей.
  - Почему конь мокрый? - строго спросил градоначальник у пастуха.
  - Нереус водил его купать, - почтительно ответил раб.
  - Кто разрешил ему взять лошадь?
  - Молодой господин приказал.
  Макрин ворвался в дом, не помня себя от гнева. Он нашел жену и сына беседующими неподалеку от перистиля . Мэйо в белоснежной тоге, с распущенными влажными волосами, стоял перед матерью и что-то взволнованно говорил ей, непривычно много жестикулируя. Пинна слушала, в раздумьях наматывая на указательный палец выпавший из прически локон.
  - Ублюдок! - заорал сар, отвесив юноше смачную оплеуху. - Грязный выродок! Мертово семя!
   - Отец! - попытался защититься Мэйо. - Дай мне сказать.
  - Заткнись! Твоему поступку нет оправдания! Не понимаю только, почему Вед не утопил тебя вместе с лошадью!
  - Прошу, любимый, смягчи ярость... - Пинна потянулась к супругу, но тот решительно отстранил ее.
  - Помолчи, женщина. Я обещал отправить его на месяц ухаживать за лошадьми? Так вот, он будет делать это до сезона дождей. Он станет есть с невольниками, ночевать в бараке и мыться, когда позволят надсмотрщики. Решит отлынивать от работы, велю сечь плетьми без жалости. Рискнет убежать, я откажусь от него и не пущу больше в этот дом. Пускай подыхает в подворотне, как бродячая собака! Тебе все ясно, Мэйо?!
  Юноша побледнел и его глаза сделались темнее самой черной ночи:
  - Да, отец.
  - Убирайся вон! Прочь, ничтожество!
  Шатаясь, будто пьяный, Мэйо добрел до передней, а оттуда прошел на смотровую площадку и вцепился в ограду с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Раздосадованный юноша не понимал, почему за каждый добрый поступок судьба расплачивалась с ним страданиями и унижением. Чем больше он старался привнести в мир хорошего, тем больше зла получал в ответ.
  Нереус бесшумно проскользнул по лестнице, замер за спиной хозяина и тихо позвал:
  - Господин...
  - Сослал в конюшни на три месяца, - коротко обронил Мэйо. - Нужно как-то перенести этот позор.
  - Не огорчайся. Дни наказания пролетят быстро, а память о твоем смелом деянии будет жить годами.
  Уголки губ поморца дрогнули и слегка приподнялись. Его улыбка постепенно делалась шире, озаряя смурое лицо:
  - Вот уж точно, в Тарксе еще долго не позабудут сегодняшний день!
  - Особенно, храмовники! - весело подхватил раб. - Помнишь, как от испуга вытянулись их подобострастные рожи?
  - А первожрец, оказывается, способен на весьма резвую прыть! Наверно, старик не слишком усердствовал в молитвах, раз удирал от Веда быстрее прочих!
  Юноши громко рассмеялись, довольные своей проделкой. Взаимная дружеская поддержка служила им утешением от любых невзгод и потому вместе они не могли долго грустить.
  
  Пиршество во дворце зесара было серьезным испытанием даже для привыкшего к чревоугодию и обильным возлияниям желудка. Оно начиналось во второй половине дня и шло до глубокой ночи.
  Сперва рабы омывали стопы гостей и сменяли их уличные одежды на яркие, богатые наряды. Затем под звуки музыки приглашенные следовали в огромный, декорированный гирляндами цветов триклиний , где размещались столы, за которыми мужчины могли возлежать группами до девяти человек. В центре зала находились самые почетные места, а вдоль стен расставляли кресла для женщин и гостей незнатного происхождения.
  Начиналось торжество с выноса закусок, предназначенных возбуждать аппетит. Это были всевозможные салаты, яйца домашних и диких птиц, печеные овощи, грибы, устрицы и прочие угощения.
  После вознесения благодарственной молитвы богам, пирующие неторопливо приступали к трапезе, шумно обсуждая друг с другом различные темы.
  В это время на кухне готовились подавать основные блюда: свиное и телячье мясо, морскую и речную рыбу, крупную лесную и пернатую дичь.
  По особому указанию Клавдия, в столице женщинам не дозволялось пить вино и им приносили сладкие медовые напитки. Провинциалки, избалованные разнообразными сортами из выжимок и изюма, не спешили перенимать моду на трезвость, хотя повсеместно считалось хорошим тоном после пира дойти до дома самостоятельно, не прибегая к чьей-либо помощи. Неспособных это сделать жестоко высмеивали, именуя беспутными пьяницами. Чтобы сберечь репутацию, мужчины разбавляли вино водой более чем на треть и умышленно вызывали рвоту с помощью павлиньих перьев.
  Во время основной трапезы гостей, уже как минимум дважды наполнивших свои освинцованные тарелки, развлекали шуты, актеры, философы и танцоры. Для увеселения публики разыгрывались целые музыкальные представления, сопровождаемые пением и декламацией стихов. Любителям настольных игр выносили доски и фигуры. Помимо прочего, затевались веселые торги: например, аукцион картин, накрытых непрозрачными материями. Покупатели делали ставки, до последнего момента не зная, платят ли они за шедевр мастера или за неумелую мазню ученика.
  После седьмой перемены блюд рабы приносили серебряные подносы с десертом и торжественно водружали его на маленькие, укрытые белыми скатертями столики. К этому моменту на основных столах от обилия яств уже некуда было положить нож или поставить кубок. Разгоряченные вином гости подчас забывали нормы приличия: беседы велись громко и развязно, повсеместно возникали споры и даже потасовки, сластолюбцы охотно тащили к себе на клинии молоденьких невольников обоих полов. Чтобы удовлетворить самые требовательные запросы на пиры приглашались опытные гетеры и кинэды.
  Почетных гостей хозяин мог порадовать особо ценными подарками - девственницами и нетронутыми мальчиками, как правило, из детей домашних рабов.
  На пиру в честь Покровителя Морей зесар Клавдий окружил себя исключительно доверенными людьми. Он возлежал за центральным столом, устроив рядом празднично одетого любовника с гвоздичным венком изысканно дополнявшим прическу.
  По левую руку от правителя расположились советник Фирм, казначей Олус и первожрец главного храма Туроса Эйолус. Это была старая политическая коалиция, нередко прибегавшая к услугам Варрона для продвижения своих интересов.
  По правую руку лежали их противники - молодая партия, возглавляемая понтифексом Руфом, советником Неро и легатом первого легиона Джоувом.
  Шумное веселье почти трех сотен гостей не мешало размеренным беседам, которые велись между приближенными владыки.
  Неро, полный, лысый мужчина средних лет, вытирая жир с обвисших щек, заговорщически шептал легату на ухо:
  - Вы знакомы с женой любезного Фирма? До чего же хороша ее кожа и белокурые локоны, словно излучающие свет.
  - О, да, - тихо отвечал ему Джоув, статный брюнет с волевым лицом и властным голосом. - Она затмевает красотой даже легендарную Оливию, перед обаянием коей мало кто мог устоять.
  - Об этой прелестнице мне рассказывали следующее: будто бы она не способна устоять ни перед одним мужчиной, - советник глумливо захихикал, прикрывая рот пухлой ладонью.
  - Чепуха и слухи, распространяемые завистницами.
  - А еще говорят, что в постели она холодна, как рыба.
  - Бессовестно врут, - усмехнулся легат. - Я вам в этом ручаюсь!
  Между тем, два храмовника, расположившиеся напротив друг друга, вели дискуссию совсем иного рода. Первожрец Эйолус, седой и сморщенный старик, похожий на кусок пробкового дерева, с миной наставника обращался к Руфу:
  - Ваша позиция мне непонятна. Если бог всего один, то как он успевает следить за тем, что творится в огромном мире?
  Понтифекс снисходительно улыбнулся, прожигая дряхлого старца ненавидящим взглядом:
  - Зесар тоже один, но ведает обо всем в своей грандиозной Империи. По-вашему, это также нуждается в объяснениях?
  Клавдий рассмеялся удачной шутке и позволил расторопному невольнику подлить себе еще сладкого поморского вина.
  - Сегодня мы чествуем Веда, брата Туроса, и традиционно приносим ему разнообразные жертвы, в том числе - людей. Ктенизиды осуждают ритуальные убийства и не мажут алтари кровью, - пренебрежительно сказал Эйолус. - Я прав или заблуждаюсь?
  - Все мы - только нити гигантской паутины, - сдержанно ответил Руф. - Паук сам, по своему выбору, отрезает лишние, нарушающие гармонию. Людям сложно понять его замысел и не под силу увидеть священную красоту творения. Лишь иногда он говорит нам, кто угоден ему, а кто нет, и такая нить будет неизбежно отсечена. Если мы ненароком или злонамеренно сотворим брешь, Пауку придется кропотливо латать ее, по-новому сплетая множество судеб.
  - Значит, вы полагаете, что судьбу можно изменить? - первожрец издал тихий смешок.
  - Разумеется, - кивнул Руф. - Наша жизнь неразрывно связана с жизнями других и колебание одной лишь нити может сотрясти всю паутину.
  - Какая вопиющая глупость! Турос определяет судьбу человека задолго до его рождения, - наставительно пробубнил Эйолус. - Творец высекает ее жезлом на позолоченных скрижалях. Оракулы способны читать их, но никто, кроме Богов, не может повлиять на будущее.
  - И что говорят прорицатели о долготе моего правления? - вмешался в разговор Клавдий.
  - Богоподобный, ты будешь радовать нас своей милостью еще многие годы! - пообещал первожрец.
  - А как рассудишь ты, мой добрый друг? - зесар повернул к Руфу покрытое потом лицо.
  - Зло точит тебя, Богоподобный, точит оно и тех, кто находится рядом. Противясь ему, поучай слабых духом и тогда узнаешь торжество победы, - живо откликнулся понтифекс.
  Услышав это, Варрон внутренне содрогнулся. Он чтил старых богов и с недоверием относился к ктенизидам, но сегодняшние слова Плетущего Сети были во многом созвучны его собственным невеселым мыслям.
  - Ты заскучал, мой мальчик? - правитель ласково коснулся плеча любовника, сосредоточенно вытиравшего пальцы о кусок хлеба. - Ворчанье стариков раздражает слух юношей. Мне рассказали одну забавную историю, но не знаю, насколько она правдива...
  Отвлекшись от разговора с легатом, советник Неро почесал увесистый подбородок и важно заметил:
  - Поделись с нами, Богоподобный, и позволь оценить ее достоверность.
  Клавдий, не скрывая усмешки, заговорил чуть тише:
  - До меня дошли известия, будто жители Таркса были так восхищены скромностью советника Фирма, порой переходящей в скаредность, что даже городские нищие поспешили пожертвовать на его нужды собранные подаяния.
  Все возлежавшие за столом мужчины, кроме обиженного поморцами советника, оглушительно захохотали. Он же, сделавшись едва ли не бордовым, как спелая вишня, принялся сбивчиво оправдываться:
  - В том нет моей вины! Это все проделки сына тамошнего градоправителя! Дурной мальчишка не в ладах с головой! Его отец осыпал меня подарками, но покуда Макрин остается саром, ноги моей не будет в Тарксе!
  Фирм, коренастый коротышка, гневно сопел, раздувая ноздри. Его усталые, воспаленные глаза, окруженные сетью глубоких морщин, налились кровью.
  - Сын Макрина? - Клавдий напрягся, припоминая имя мальчика, которого видел на гонках колесниц пару лет назад. Юнец из Поморья так ловко управлялся с квадригой, что восхищенный владыка стоя аплодировал его блистательной победе.
  - Мэйо из Дома Морган, - подсказал Олус, мужчина плотного сложения и приятной наружности. - Моя племянница Вида обручена с ним.
  - Какая жалость! - зесар шлепнул ладонью по бедру. - Все лучшие невесты Империи уже разобраны! Значит, придется старику довольствоваться кем попало. Увы, в наше время не так легко найти достойную спутницу, которая согреет сердце и ложе.
  Кусок мяса застрял в горле Варрона. Обидные речи больно ранили юношу, ревность изводила его, лишая покоя. 'Кем попало... кем попало!' - мысленно повторял взысканец, чувствуя, как внутри клокочет ярость.
  - Ты дрожишь? - Клавдий с тревогой взглянул на любовника. - Эта духота и проклятые сквозняки! Не хватало еще свалиться с простудой. Подайте сюда накидку! Нет, тащите сразу две!
  Обнаженный раб-афар тотчас принес цветную материю и обернул ей плечи Варрона, который словно не заметил этого, продолжая безучастно взирать на свою полупустую тарелку.
  - Поторопите десерт, - приказал зесар. - Хочу меда. Мой врач советует женьшеневый для укрепления мужской силы. Он также полагает, будто успешное зачатие возможно лишь после трех непрерывно следующих один за другим оргазмов.
  - Ясная звёздная ночь благоприятствует зачатию мальчика, а ненастная погода -девочки, - менторским тоном произнес Эйолус.
  - Ныне чистейшее небо, словно Вед омыл его для нас! - поддержал храмовника советник Неро.
  - Не знаю, как для вас, но для меня-то точно, - рассмеялся Клавдий. - Впрочем, никто не уйдет отсюда необласканным!
  Он хлопнул в ладоши, и в зал под звуки кифар вошли дарители наслаждений обоих полов, разных возрастов и цвета кожи. Пирующие встретили их появление дружным ликованием, отвернувшись от кушаний и разглядывая прекрасные фигуры и смазливые лица без тени робости или стыда.
  Пользуясь тем, что никто не глядит на них, Клавдий властно взял Варрона за подбородок и заглянул в печальные глаза юноши:
  - Ляг нынче с кинэдом. Выбери любого или нескольких.
  - Нет. Не принуждай меня к этому.
  - Опять дерзишь мне, мальчишка?
  - Ты словно не ты сегодня, - попробовал отстраниться ликкиец. - Где человек, которого я полюбил?
  - Его больше нет, Варрон, - зло процедил Богоподобный. - Он умер и никогда не вернется к тебе. Смирись или убирайся прочь!
  Тысячи звезд ослепили юношу, тысячи звуков оглушили его, и мир вдруг начал рушиться, расплываться от слез, сверкнувших в полных страдания глазах.
  - Тогда умри и ты! - закричал Варрон.
  Он схватил нож из тарелки и по самую рукоятку вогнал лезвие в шею Клавдия. Владыка открыл рот, захлебываясь кровью, попробовал подняться, опираясь на стремительно слабеющие руки, но смерть уже стелила для зесара ложе в вечности.
  
  Руф оторопело смотрел, как умирает Клавдий, судорожно хватаясь за рукоять ножа, торчащего из шеи. Понтифекс и предположить не мог, что мягкотелый Варрон окажется способен убить своего единственного покровителя и защитника. Неожиданно для себя Плетущий Сети принял судьбоносное решение и, воздев руку над головой, подал условный знак сидящему в кресле у стены Тациту.
  Эбиссинец без промедлений кинулся в центр зала, расталкивая гетер и вскочивших с лежаков сановников. Прыгнув, словно настигающий добычу тигр, Восьмиглазый ударил кулаком попытавшегося преградить ему путь казначея Олуса и, оказавшись близ объятого страхом Варрона, рывком поставил ликкийца на ноги. Руф что-то коротко приказал Джоуву. Легат, единственный из гостей, кто имел право находиться в этом зале с оружием, поднял с пола ножны и быстро вынул клинок.
  Тацит обхватил рукой шею взысканца и поволок его к ближайшему выходу. Джоув, грозя мечом взбудоражено перешептывающейся толпе, прикрывал их побег. Все произошло так стремительно, что многие пировавшие еще не до конца успели понять, свидетелями какого страшного события им довелось стать этой ночью.
  - Зесар мертв... Зесар мертв... - передавалось из уст в уста, и лица людей бледнели от ужаса.
  - Совет! - громогласно потребовал Руф. - Малый Совет! Сейчас же!
  Он первым направился в овальную комнату, стуча паучьим жезлом по мраморному полу. За понтифексом незамедлительно последовали оба советника - Фирм и Неро. Первожрец Эйолус оперся на поданную Олусом руку и торопливо поковылял, бубня под нос молитвы.
  Гул в зале нарастал, в дверях толпилась стража, а несколько мужчин склонились над бездыханным телом Клавдия.
  - Лев пал, укушенный шакалом! - горько произнес кто-то из толпы.
  - Варрон! Убийца! Варрон убил зесара, - с негодованием повторяли гости. В это мгновение они были готовы растерзать юного взысканца, как и предвидел Руф.
  Понтифекс занял свое место в овальной комнате рядом с опустевшим креслом владыки. Уселись и прочие члены Малого Совета, а Олус плотно прикрыл за ними дверь и надежным стражем остался у порога. Все понимали, что здесь и сейчас будет решаться судьба Империи.
  В комнате царил полумрак. Горький дым с примесью ароматических масел наполнял ее запахом тлеющей амброзии. Тьма хищным зверем улеглась возле стен. Маленькие треногие светильники едва слышно потрескивали, и красные отблески пламени падали на лица присутствующих, делая их похожими на афарских дикарей в ритуальных размалеванных масках.
  Взяв слово первый, Эйолус выразил крайнее негодование:
  - Необходимо собрать полный Совет! - закашлявшись, произнес старик. - Здесь дело высочайшей государственной важности!
  - Именно поэтому я и не хочу поручать его кичливым дуракам, - раздраженно сказал Руф. - Мы примем решение, которое огласим на рассвете, а прочие будут вынуждены подчиниться. Нельзя допустить многомесячных распрей между Домами. Империи угрожает опасность, и нам нужен сильный зесар.
  - По какому праву ты тут распоряжаешься? - нахмурил седые брови первожрец.
  - Два дня назад Клавдий вновь беседовал со мной о преемнике, - глубоко вздохнул Руф. - По мнению владыки, Лисиус прослыл легкомысленным пьяницей. Фостус, став жрецом храма Эфениды в Геллии, категорически отказывается покидать его стены. Упрямец писал Клавдию, что предпочтет жизнь затворника участи венценосного палача. Касательно племянников... Лукас уже год прикован к постели. Алэйр взял в жены безродную блудницу, смешав ихор с грязной кровью. Гэвиус и Альвах - еще дети...
  - Идя по старшинству, мы должны выбирать между братьями Клавдия - Лисиусом и Фостусом, - Фирм важно соединил руки на животе. - Я предпочту пьяницу. К нему проще найти подход, чем к тронувшемуся умом фанатику.
  - Если Клавдий не убедил Фостуса вернуться в столицу, то нас он точно не послушает, - потер лысину толстяк Неро. - Мой голос за Лисиуса.
  - Рад, что мы - на одной стороне, - самодовольно ухмыльнулся Фирм.
  -- Побойтесь гнева Туроса! - воскликнул первожрец Эйолус. - Как можно отдать мерило пропойце и богохульнику?! Он ничего не смыслит в политике и военном деле, нетерпим к чужому мнению и судит обо всем также поверхностно, как торговка с рынка. Отец едва не отрекся от него и хотел вовсе лишить наследства, но Клавдий и Фостус заступились тогда за бездельника. Неужели так коротка твоя память, Неро?
  - Назови имя, жрец! - бойко потребовал Фирм. - Если не Лисиус, то кто? Фостус ревностно служит богине, Алэйр лишил себя и своих потомков каких-либо прав на венец. Два маловозростных племянника Клавдия не в счет. Остается калека Лукас. Ты за него?
  - Пусть будет Лукас, - нехотя согласился первожрец. - Скажи твое слово, ктенизид?
  Понтифекс обвел собравшихся мрачным взглядом:
  - Сначала вы не даете договорить, а затем спрашиваете о мнении! Клавдий хотел передать власть сыну и назначить опекуном-интеррексом Варрона. Такова последняя воля зесара.
   - Ты это серьезно? - нахохлился Фирм. - У ликкийского блудника руки по локоть в крови! Он убил Клавдия! Замахнулся на святое и теперь должен понести наказание! Куда ты спрятал кинэда, Руф? Отдай негодяя на суд толпы, а лучше мы сами вынесем ему справедливый приговор.
  - Что ты знаешь о справедливости? - понтифекс стиснул подлокотник. - Ты затаил злобу на сара Макрина и уже неделю поливаешь грязью его семью в каждом дворцовом углу, при этом не брезгуя хвалиться привезенными из Таркса дарами. Я не позволю казнить Варрона, пока не узнаю истинных причин его поступка или имя того, кто подговорил мальчишку на убийство.
  - Ты берешь на себя слишком много! Это возмутительно! - Фирм гневно хлопнул ладонью по колену. - Разве не ты всегда считал его жалким червем, пустым местом и сравнивал с гнилой занозой, а теперь укрываешь от расправы?
  - Вот именно, вы требуете расправы, а не правосудия, - Руф отвернулся от советника, поглаживая бороду. - Сегодня я увидел в этом юноше то, чего, к стыду своему, не смог разглядеть раньше.
  - Я тоже заметил в нем кое-что - редкостного идиота, подрубившего ветвь под собственным задом. В любом случае, итоги ясны: два голоса за Лисиуса, один за Лукаса и один за Варрона, - подытожил Фирм. - Считаю решение принятым и...
  - Нет, - вдруг перебил его советник Неро. - Я выбираю Алэйра. Если он покается в храме Туроса, разведется с нищебродкой, очистит кровь браком с благороднорожденной женщиной, то станет наилучшим претендентом на трон.
  - И сколько нам ждать, пока Алэйр уладит любовные дела, если вообще захочет этим заниматься? - едко вопросил Фирм. - Полгода? Год? Через две недели сюда съедутся все представители юга и начнется грызня. Пока заседает Большой Совет, страну охватит хаос. Ты этого хочешь?
  - Мой последний ответ - Алэйр, - сухо буркнул Неро.
  - Превосходно! - обозлился Фирм. - Тогда я умываю руки. Не желаю больше участвовать в устроенном вами фарсе.
  Он встал и, не дождавшись чьих-либо замечаний, попросил Олуса открыть дверь. Казначей распахнул тяжелые створки и отодвинулся, выпуская рассерженного советника в коридор.
  - Я категорически отвергаю кандидатуру Варрона, - хрипло просипел первожрец Эйолус, глядя в спину уходящему коротышке. - Даже принимая во внимание их отношения с Клавдием, и то, что мальчик много лет наблюдал за кипением котла интриг и знает всех, кто в нем варится. Дело тут не в личной приязни или неприязни. У ликкийца нет ни капли ихора. С тем же успехом, можно предложить сделать зесаром любезного Неро.
  - Благодарю, но я недостоин такой чести, - криво ухмыльнулся советник. - Впрочем, ее недостоин и Варрон.
  - Значит, будет грызня, - тяжело вздохнул Руф. - Мы могли бы ее предотвратить...
  - Не могли, - покачал головой старый храмовник. - Все написано в скрижалях, помнишь? Судьбу нельзя перекроить, остается только смириться с неизбежным.
  Понтифекс отложил посох и закрыл лицо ладонями. Ктенизид вспоминал, как однажды Клавдий пригласил его взглянуть на бои меченосцев . Чтобы позабавить зесара, устроители Игр пожертвовали неслыханное число бойцов: на песок выпустили пятьдесят лучших воинов, вынудив их одновременно сражаться друг с другом, пока не определиться победитель. В том бою было запрещено просить пощады.
  По команде Распорядителя Игр меченосцы вступили в схватку. Ничего отвратительнее данного пира людской жестокости Руфу видеть не приходилось. Кровь заливала песок, убийцы спустя мгновение падали, пронзенные клинками других убийц, а те, в свою очередь, становились жертвами еще более быстрых и сильных соперников. Круговерть мечей и человеческих тел не походила на красивую пляску с оружием, которую обычно показывали на Арене. Охваченные страхом за свою жизнь воины старались наносить максимально быстрые и точные удары, с поразительной скоростью отправляя противников в земли Мерта. Победителем вышел темнокожий афар, неоднократно проявивший в бою коварство и исключительную свирепость.
  Руф понимал, что скоро подобная трагедия разыграется уже в масштабах страны. Как бы он ни старался побороть Зло в сердцах людей, оно оказывалось сильнее и, на этот раз, неравный бой с ним был безнадежно проигран.
  
  Варрон почти не помнил, как высокий и сухой, словно старое дерево, человек тащил его по коридорам дворца. Все происходило будто в забытье: юноше казалось, что он глядит со стороны на собственное обмякшее тело и не способен управлять им. Чужая рука сдавливала горло, иногда до боли и хрипоты, но ликкиец даже не пробовал сопротивляться насилию.
  Варрон чувствовал: жить ему осталось считанные часы. Он не боялся увидеть погонщика душ - огромного, косматого демона. Там, за границей видимого мира, ждал Клавдий, и теперь ни одна женщина или мужчина не встанет между ними - они будут вечно идти рядом по огненной пустыне среди стенающих теней.
  Высокий и коренастый легат что-то кричал стражникам, указывая гладиусом на Варрона. Пехотинцы расступались, почтительно пропуская военачальника, и с неприязнью поглядывая на его спутников. Юноша не был близко знаком с Джоувом, но слышал о нем много лестных отзывов как о рассудительном полководце и талантливом стратеге. Ликкиец исподволь наблюдал за этим крепким брюнетом в белой тоге с серебристой каймой, который представлялся взысканцу изящным и стремительным лебедем, плывущим сквозь полутьму коридоров. Варрон не знал, кто станет его убийцей - легат или приспешник Руфа, но предпочел бы, чтобы все закончилось побыстрее.
  Очутившись на Дворцовой площади, в кольце легионеров, прогоняющих густой мрак летней ночи поднятыми над головами факелами, Джоув зычно окликнул эбиссинца:
  - Тацит, остановись! Магистрат в другой стороне!
  - Знаю, - хрипло, со скрипучим треском, какой бывает у ломающейся ветки, отозвался Восьмиглазый. - Там небезопасно.
  - Сейчас для него везде небезопасно!
  - Отведем в храм.
  Варрон прикрыл глаза. Ему чудилось, будто путешествие по городским улицам заняло вечность, хотя шли они менее трети часа. Прохлада вызывала неприятные мурашки по коже, а в нос ударяли резкие запахи, от которых, почти не покидавший стен дворца, юноша давно отвык.
  - Шевелись! - приказал Тацит, ослабляя хватку.
  Убийца зесара посмотрел перед собой и увидел мраморные ступени лестницы, ведущей к массивному зданию с восьмиколонным портиком. Оно нависало над головой черной, леденящей кровь громадой, вызывая суеверный ужас. У ликкийца снова подкосились ноги.
  Тацит коротко ругнулся и толкнул юношу в спину.
  Прислужники распахнули перед гостями широкие кипарисовые двери. За ними находилась алтарная зала храма Паука, где собирались молящиеся и приносились бескровные жертвы. На черных каменных постаментах стояли корзины с разнообразными яствами, предназначенными для божества, вместо цветов повсюду были раскиданы крылья бабочек, а настенные росписи изображали гигантскую мохнобрюхую тварь, перед которой склоняли головы афары. Это все, что успел рассмотреть Варрон при тусклом свете восьми лампад, прежде чем очутился в соседнем помещении - большой целле , где располагалась статуя Бога. Каменное изваяние высотой в два человеческих роста и размером со среднее рыболовецкое судно поразило Варрона своей удивительной реалистичностью. Все до мельчайших деталей умелой рукой передал неизвестный скульптор, заставляя поверить в то, что Паук вот-вот сползет с мраморного ложа, шевеля гигантскими изогнутыми лапами. Четыре пары глаз, два крупных сверху и остальные в один ряд под ними, были изготовлены из черного обсидиана, добытого в западных землях вулканического стекла. Юноша оцепенело замер, содрогаясь от страха перед этим чудовищным, воистину прожигающим душу взглядом чужеземного божества, но Тацит ловко подхватил пленника под руку и поволок в дальние комнаты, где разрешалось находиться только жрецам и послушникам. В эту ночь для Варрона и Джоува сделали исключение.
  Они миновали похожий на пещеру малый молельный зал, сокровищницу, какие-то комнаты, назначения которых юноша не знал, пока не оказались в узком коридоре с пятью плотно закрытыми дверьми. Эбиссинец распахнул дальнюю, тяжелую и снабженную хитроумным запором, а после втолкнул Варрона в крошечную темную комнатушку, больше похожую на склеп.
  Невесть откуда взявшийся светловолосый мальчик-прислужник юркнул внутрь и поставил на пол масляную лампу, озарившую помещение желтым, болезненным светом. Убийца зесара затравленно озирался: у него с детства был навязчивый страх тесных замкнутых пространств, поскольку отец имел привычку в наказание запирать Варрона и тому порой чудилось, что дверь покоев больше никогда не откроется, а он просидит в одиночестве до самой смерти. Абсолютно пустая, без мебели и окон комната с изображением паутины на стенах, и эти суровые мужчины с бесстрастными лицами вызывали у ликкийца все усиливающуюся нервную дрожь.
  - Принеси кресло, Джэрд, - по-хозяйски распорядился Тацит. - И южного вина.
  Сын Руфа ушел, подметая гранитные плиты длинным подолом черной хламиды. Мальчик вернулся быстрее, чем ожидал Варрон. Водрузив плетеное кресло в центре комнаты, Джэрд оставил возле него продолговатый сосуд с вином и молча удалился.
  Восьмиглазый, велев ликкийцу сесть, оперся плечом на поддерживающую дверной проем балку. Джоув приблизился и навис над рухнувшим в кресло юношей, гневно сверкая глазами:
  - Отвечай, ублюдок, кто подговорил тебя на убийство владыки?
  - Никто, - вяло огрызнулся Варрон. - Вы не вправе выспрашивать меня. Я требую законного суда.
  - Сколько твоих пальцев придется сломать палачам, чтобы услышать правду? - нахмурился легат. - Я же предлагаю решить это дело безболезненно. Либо ты все добровольно рассказываешь нам, и мы пока сохраним тебе жизнь. Либо отдаем вигилам - а там будут пытки и допросы с пристрастием. Выбирай!
  Юношу трясло. Он вдруг отчетливо представил, как в мрачном подвале магистрата дознаватели-квесторы станут истязать его, сколько им вздумается: отрывать ногти, дробить кости, сдирать кожу со спины и живота. В холодных застенках никого не разжалобишь ни душераздирающими криками, ни мольбами о пощаде.
  - Что вам от меня нужно? - надтреснутым голосом спросил Варрон.
  - Узнать, зачем ты убил Клавдия, - с нажимом произнес Джоув.
  В тот миг, когда он упомянул имя умершего зесара, что-то сломалось внутри ликкийца - какой-то хрупкий стержень, позволявший доселе хоть немного сохранять хладнокровие и самообладание. В бледно-зеленых глазах паренька проступили слезы и незадачливый убийца, сам того не желая, сорвался на крик:
  - Вам не понять! Я любил Клавдия! А он, он прогнал меня! Сказал, чтобы я лег с кинэдом! Изменил ему с каким-то грязным блудником! А сам хотел изменить мне со шлюхой!
  Варрон, рыдая, стал биться в истерике. Легат тотчас влепил ему крепкую пощечину, чтобы привести в чувство. Ликкиец поджал ноги к груди и обхватил их трясущимися руками, жалобно всхлипывая и не сдерживая слез.
  - Что думаешь? - устало спросил Джоув, теперь обращаясь к невозмутимому эбиссинцу.
  - Иногда любовь толкает людей на куда более страшные поступки, чем ненависть, - медленно, цедя каждое слово, откликнулся Тацит.
  Он взял кувшин с пола, подошел к взысканцу и насильно влил ему в горло терпкое, пахнувшее специями вино:
   - Пока оставим здесь, до возвращения Руфа.
  - Уверен? - легат с сомнением покосился на все еще хнычущего, морально раздавленного Варрона. - Не разобьет ли он себе башку в очередном припадке?
  Эбиссинец показал Джоуву кувшин:
  - Южное вино. Он даже не поднимется с кресла.
  Мужчины вышли, плотно притворив за собой дверь.
  Путанные мысли узника проносились быстро и бесконтрольно, как потревоженные хищником лошади. Вначале Варрон подумал о Таците. Эбиссинец казался юноше кровожадным насекомым, а темные, блестящие глаза этой живой мумии напоминали обсидиановые камни в круглой голове статуи афарского божества. Невыразительное лицо цвета пересушенного пергамента ничуть не изменилось бы, сотри с него демоны нос или губы, потому что все внимание приковывал только пристальный, немигающий взгляд. 'Тело богомола, душа паука и уста змеи', - презрительно подумал Варрон, вспоминая, как немногословный подручный Руфа вынудил его глотать мерзкое на вкус вино.
  Вино ли?.. Эта мысль обожгла не хуже раскаленного металла. Юноша попытался подняться из кресла, но ноги и руки не слушались. Он попробовал повернуть голову - бесполезно.
  'Проклятье! - злоба на собственное бессилие и панический страх черным пятном растекались по сердцу Варрона. - Опоили! Как опаивали Клавдия! Затуманивали его разум лживыми речами! Превратили в безвольную игрушку! А теперь тоже самое со мной! Ненавижу! Ненавижу!'
  Молодой взысканец невзлюбил Руфа с первого дня знакомства. Ликкиец не смог добиться от правителя внятных объяснений, зачем он приблизил к себе этого белобрысого культиста в мрачных одеждах и регулярно изливал ему душу.
  Когда понтифекс вставал в полный рост, пряча улыбку под усами и важно приглаживая бороду, юноше чудилось, что перед ним старый лев с седой, уже не слишком пышной гривой, но все еще гордый и властный, способный одним только рыком разогнать вертящихся поблизости гиен. Варрон ждал, когда храмовник наконец отправится на свидание со своим прежним богом - Мертом, но Руф и не думал умирать. Отрекшись от старой веры, он принес во дворец паучий культ, который зародился где-то на южном континенте среди диких афарских племен.
  Один из придворных поэтов даже сочинил стих о чернокожих звероловах в юбках из листьев и сухой травы, которые пробрались в пещеру гигантского монстра, чтобы сразиться с ним в неравном бою. Варрон слушал пиита вполуха, потому что находил его творение плодом буйной фантазии и вопиющей нелепицей. Из афаров редко получались хорошие воины: они уступали по силе и выносливости не только имперцам, но и крепко сложенным плечистым северянам с узкими, раскосыми глазами. Маловероятно, что трусливые дикари рискнули бы напасть на огромную, ядовитую бестию да еще и смогли одержать верх в схватке с ней...
  Понтифекс ктенизидов тоже не питал к Варрону теплых чувств, не выказывал к нему ни уважения, ни симпатии, и этим еще больше злил ликкийца. Клавдий же попросту делал вид, что не замечал взаимной неприязни седовласого поверенного и молодого любовника, тем не менее - высоко ценя обоих.
  Вспоминая события на пиру, Варрон силился понять, почему из всех прочих, именно Руф встал на его защиту. И стоит ли испытывать благодарность к тому, кто спас тебя, но сделал пленником, в очередной раз унизив и, возможно, помышляя убить чуть позже, в полной мере наслаждаясь собственным превосходством?
  Юноша с трудом проглотил вязкий комок слюны, постепенно убеждая себя, что во всех его бедах, и даже в смерти Клавдия, повинны исключительно ктенизиды: они давно плели заговор, втягивали в него новых людей, одурманивали их зельями, и культисты есть самое страшное из когда-либо существовавших в мире зол...
  
  В полутемном помещении конюшни, достаточно прохладном, чтобы лошади не томились от духоты даже в самую жаркую пору, трудилось больше десятка рабов. Одни уводили животных на пастбища и ухаживали за выгонами, другие чистили коней и подпиливали им копыта, третьи занимались объездкой молодняка и починкой снаряжения, четвертые убирали в стойлах и раздавали корм.
  Мэйо с Нереусом вменили в обязанность поение лошадей и замену подстилки, загрузив обоих с рассвета до заката. Как и обещал Макрин, его сын ночевал в бараке, на узком гранитном лежаке - холодном и жестком - совсем не похожем на просторную, заваленную подушками и покрывалами кровать в личной спальне юноши. Рабов кормили дважды в день, выдавая по четвертине хлеба с малым количеством масла, соли и уксуса, а в праздники разбавляли скудный паек рыбой или мясом.
  Надсмотрщики следили за невольниками днем, и ночью, считая, что последние не должны рассиживаться: им позволялось или трудиться, или есть, или спать. Раб не смел без разрешения выходить из барака, не мог отлучаться куда-либо, а за каждую провинность и недостаточное усердие незамедлительно получал удар плетью. Тех, кто пытался бежать или проявлял строптивый нрав, держали в колодках.
  Юный поморец работал, не жалея сил и стирая руки до мозолей. Уже три дня он носил простую бурую тунику без пояса и завязывал волосы в хвост, чтобы они не прилипали к взмокшему от пота лицу. С вилами и ведрами отпрыск благородного семейства проходил мимо рабов, ехидно перешептывающихся за его спиной, весело зубоскалил, перешучиваясь с невольницами у родника, и старался делать вид, будто нисколько не смущен теперешним унизительным положением. Нереус во всем помогал господину: зная его вздорный и упрямый характер, геллиец понимал, что хозяин скорее измучает себя до полусмерти, чем попросит отца о снисхождении.
  Надсмотрщики не решались даже угрожать Мэйо плетками и обходились с ним строго, но без грубости. Ему позволяли пить воду чаще, чем невольникам, работать с поднятой головой и иногда делать краткую передышку, чтобы не привыкший к изнурительному труду юноша мог растереть дрожащие от перенапряжения мышцы.
  К вечеру третьего дня поморец был сильно вымотан и отрешенно махал вилами, нагружая в носилки грязную солому вперемешку с навозом. Нереус принес два наполненных до краев ведра: одно поставил перед мордой лошади, беспокойно крутившейся в соседнем стойле, а другое протянул изможденному господину:
  - Пей и утешься мыслью, что скоро закат.
  - Спасибо, - вымученно улыбнулся Мэйо. - И за воду, и за доброе известие.
  - Для тебя есть еще одна хорошая новость.
  - Какая же?
  Геллиец быстро выглянул в коридор и прошептал:
  - Тс-с-с. После скажу. Сюда идет 'плетка'.
  Долговязый надсмотрщик с лобастой, как у быка, головой, облаченный в тунику с короткими, по локоть, рукавами остановился у входа в конюшню и громко проорал:
  - Скорбите, ублюдки! Наш зесар умер! Всем пасть ниц и молиться!
  - Член Мерта в его медную глотку, - сердито прошипел поморец, опускаясь на мокрую солому и подставляя руки под лицо, чтобы не уткнуться носом в кучу конского навоза.
  Последовав примеру хозяина, Нереус распластался рядом.
  - Тупая скотина, - чуть слышно продолжил Мэйо. - Не мог подождать, пока мы закончим уборку... Лежали бы на душистой соломе, а не в свежем дерьме.
  - Отрешись от худых мыслей и с кротким сердцем вознеси молитву, - также тихо ответил белокурый раб.
  - Знаешь, я как-то не привык общаться с богами, уставившись на конские яблоки.
  - Терпи, хотя бы из уважения к умершему...
  - Какое тут уважение? Старый дурак откинул копыта и теперь вкусно жрет на пиру у Туроса, а я должен скорбеть об этом, растянувшись в навозе и мечтая хотя бы о крошечном куске мяса на ужин. Да чтоб ему там в блюдо не менее душистых яблочек насыпали!
  Охранник неторопливо подошел к стойлу, шаркая сандалиями по полу, и внимательно осмотрел двух лежащих на зловонной подстилке юношей:
  - О чем шушукаетесь, лентяи?
  - Совсем оглох, кривая колода? - фыркнул Мэйо. - Громко молимся. Я прямо горем убит, еще немного и зарыдаю.
  Рыжий детина угрожающе поднял плеть:
  - Будь повежливее, парень! Или забыл, что господин дозволил сечь тебя без пощады.
  Поморец неодобрительно взглянул в его сторону и процедил сквозь зубы:
  - Ну, попробуй, пес! Три месяца завершатся быстро, а обиды я помню долго. Как бы не пришлось тебе в дальнейшем крепко пожалеть о столь опрометчивом поступке.
  - Думаешь, напугал? - презрительно скривился надсмотрщик. - Будь я твоим отцом, сек бы ежедневно, чтоб с постели встать не мог. Жалко его, такой человек уважаемый... А ты... Пустозвон и чучело!
  Нереус едва успел схватить хозяина за запястья и тем самым не дал ему вскочить на ноги:
  - Лежи! Прошу тебя!
  - Мразь! - рявкнул Мэйо, испепеляя обидчика взглядом. - Свиное рыло!
  - Скажешь еще слово, - ухмыльнулся надсмотрщик. - И будешь жрать дерьмо вместо ужина. Взял вилы и продолжил работу. Пошевеливайся, неженка!
  Он двинулся к воротам тяжелой и неуклюжей походкой, одним только видом внушая страх невольникам.
  - Проклятье! - в сердцах сплюнул нобиль, раздраженно нанизывая на зубья вил охапку склизкой соломы. - Все считают меня идиотом.
  - Я не считаю, - Нереус выпрямился, оттряхивая одежду. - Так уж повелось: если облеченный властью муж употребляет ее во зло, люди называют это несправедливостью, однако согласны мириться с ней. Того же, кто использует власть лишь во благо окружающих, не пытаясь извлечь выгоду, яростно обсуждают и подвергают осмеянию. Делай добро, но не в ущерб себе, а напротив - с пользой.
  - Если желание помочь идет от мерзко-расчетливой душонки, то стоит ли вовсе затевать что-либо и, тем более, принимать такую помощь? Ты хотел сказать мне нечто важное, пока нас не прервали.
  - Госпожа передаст послание для тебя через рабыню, которую пришлет сегодня к бараку.
  - Неужто родителю вздумалось объявить о досрочном помиловании в связи с началом всеобщего траура по Клавдию?
  - Молю богов, чтобы так оно и было.
  Мэйо грустно посмотрел на геллийца:
  - Я откладывал этот разговор. Хотел отпустить тебя на свободу прежде чем уеду в Рон-Руан, но не вижу смысла тянуть еще год. Наступает время больших перемен и пусть они будут к лучшему.
  Нереус не смог скрыть охватившей его радости, но ответил хозяину с притворной обидой в голосе:
  - А я надеялся славно погулять на пиру по случаю твоего отплытия в столицу.
  - Не беспокойся, тебе обязательно вручат приглашение, - расплылся в улыбке нобиль. - Я ведь рассчитываю получить щедрые дары и, по крайней мере, одно восхваление в стихах!
  Островитянин рассмеялся и доверительно наклонился к Мэйо:
  - В твоем сердце бесконечно много доброты, господин.
  - На последнем диспуте какой-то философ упрямо доказывал, что все бесконечное - конечно.
  - Ты согласился?
  - Нет, по пьянке ввязался в спор с ним, нес чушь и, кажется, высмеял. Помню, как разглагольствовал, будто голова имеет форму и конечна, а глупость в ней бесформенна и бесконечна. И толпа важно кивающих дураков тотчас согласилась с этим, явив живое подтверждение моих слов.
  - Тяжело признавать, что вскоре нас ждет долгая разлука... Я хочу вернуться на родину и отомстить брату, но пока не знаю как.
  - Ты получишь вдоволь денег и золотое кольцо с именем Дома Морган. Этого будет достаточно, чтобы родня выстроилась в очередь извиняться и целовать твои сандалии.
  - Пусть целуют следы, - Нереус высоко задрал нос. - Они не достойны прикасаться к столь великолепному человеку, как я.
  Поморец уронил вилы и согнулся пополам от смеха. Раб довольный тем, что поднял настроение хозяину, сказал с широкой улыбкой:
  - Если мы продолжим скорбеть с таким размахом, сюда сбегутся все местные 'плетки'.
  - Зачем же себя ограничивать? В конце концов, не каждый день и даже год помирают зесары!
   Закончив с уборкой, Мэйо отправился в барак. Юноша сгорал от нетерпения, но рабыня появилась лишь через некоторое время после захода солнца. Надсмотрщики приказали нобилю выйти на улицу, где его ожидала симпатичная афарка с кувшином вина и небольшой, накрытой белой скатертью корзинкой в руках.
  - Молодой господин, ваш отец страшно гневался сегодня, - словно извиняясь, промолвила девушка, и поморец четко осознал - прощения не будет.
  - Вот как... И в чем причина его гнева?
  - Он считает, вы рассердили Веда. Бог послал кару на эти земли, оттого умер зесар. Вы должны покаяться, сильно-сильно...
  - И что, если покаюсь, Клавдий воскреснет?
  Рабыня недоуменно захлопала длинными ресницами.
  - Я пошутил, - махнул рукой Мэйо.
  - Ваш отец намерен ехать в столицу. Госпожа умоляла его, позволить вам сегодня вернуться на виллу, но он отказал ей.
  - Когда он уезжает?
  - Я не знаю. Госпожа очень сожалеет, но вам по-прежнему запрещено приближаться к дому. Она прислала вина и еды для укрепления ваших сил. Завтра я принесу еще.
  - Скажи матери, что я благодарен. Пусть не тревожится, меня хорошо кормят и вовсе не бьют. Если буду исправно убирать дерьмо, то к концу лета мне дозволят чистить лошадей, а осенью - вероятно, дослужусь до пастуха. Это столь же почетно, как выбиться из Всадников в архигосы.
  - Мне так и передать ваши слова? - уточнила темнокожая красавица.
  - Разумеется, нет. Упомяни только о вкусной кормежке и моем отличном самочувствии.
  Афарка смерила его недоверчивым взглядом:
  - У вас впали щеки и заострился подбородок.
  - А еще я страшно воняю и, кажется, подцепил вшей. Придется наряжаться в шелка словно девице, - буркнул Мэйо. - Расскажешь об этом матушке, и у нее случится истерика.
  - Вы хотите, чтобы я солгала?
  - Да, разорви тебя Мерт! - рявкнул поморец. - Я хочу, чтобы ты солгала! И не приходила сюда больше. У меня все прекрасно, лучше просто и быть не могло. Поняла?
  - Как прикажите, господин, - печально вздохнула рабыня. - Но я не могу уйти, пока не отдам вам это.
  Взяв кувшин и корзинку, юноша быстро вернулся в барак. Многие рабы еще не спали. Они смотрели на молодого хозяина, точно изголодавшиеся цепные собаки.
  Нереус поднялся с лежака, но не стал ничего спрашивать, а просто уселся, свесив босые ноги и касаясь пятками пола.
  Мэйо тяжело опустился рядом с ним, пригубил дорогого вина и подал кувшин геллийцу. Тот сделал пару глотков и замер в нерешительности.
  - Передай дальше, - велел черноглазый нобиль.
  - Ты шутишь? - удивился раб.
  - Ни единым словом, - поморец начал неторопливо вынимать еду из корзинки.
  На каменной лавке оказались ломти жареного мяса, печеная рыба, пироги, свежие овощи и фрукты. Мэйо засунул в рот кусок свинины, Нереус забрал золотистую рыбешку размером с ладонь, а все остальное вернулось в корзину и отправилось в путешествие по бараку.
  - Достойно почтим память зесара Клавдия! - усмехнулся сын Макрина. - И пусть новый Богоподобный правит не хуже прежнего.
  - А кто теперь станет владыкой? - поинтересовался островитянин.
  - Понятия не имею, - пожал плечами нобиль. - Одно могу сказать точно - это буду не я.
  
  Глава четвертая.
  
  Дружба - самое необходимое для жизни,
  так как никто не пожелает себе жизни без друзей,
   даже если б он имел все остальные блага.
  (Аристотель)
  
  Узник храмовых застенков, ликкиец Варрон невероятным усилием понудил себя сползти с кресла и, стоя на коленях, рьяно молился перед трепещущим желтым огоньком масляной лампы. В этой неудобной позе юноша провел несколько часов, отчего ноги и спина затекли. По болезненно-серому лицу сбегали слезы. Обескровленные губы едва шевелились, беззвучно повторяя заученные еще в раннем детстве слова 'Гимна Туросу'.
  Снаружи - на площадях и улочках, возле мостов и виадуков , в садах и аллеях - кипела жизнь, наполненная страстями, разочарованиями и надеждами, успехами и промахами. Пока одни изнемогали от непосильных тягот, голода и нищеты, другие наслаждались изобилием, роскошью и праздностью, но все они в той или иной мере обладали ценнейшим из богатств - свободой.
  Только сейчас убийца Клавдия, запертый по чужой мрачной воле в четырех стенах, осознал, как много он имел, как высоко поднялся и ощущал всю безвыходность сложившейся ситуации. Варрон потерял счет времени: ему казалось, что оно стало крупицами пыли, застрявшими в гигантской нарисованной паутине.
  Когда дверь комнаты распахнулась, юноша задрожал и попытался отползти в дальний угол. На пороге стоял одетый в траурную мантию с серебристым подбоем понтифекс ктенизидов, невозмутимый и властительный Плетущий Сети.
  - Встань и иди за мной, - приказал Руф не терпящим возражений тоном.
  Он приблизился к ликкийцу, взял его за локоть и помог подняться. Варрон медленно последовал за храмовником на негнущихся от страха ногах. Понтифекс и пленник долго поднимались по винтовой лестнице. Посох Руфа мерно ударял о ступени, и каждый раз, слыша этот резкий звук, взысканец невольно зажмуривался. Короткий переход на самом верху здания вел к широкому балкону с балюстрадой, обращенному в сторону Трех площадей.
  Выйдя на него, Варрон почувствовал, как закружилась голова, и тотчас вцепился в мраморные перила, чтобы не упасть. Он не узнавал Рон-Руан. Все три площади - Дворцовая, Храмовая и Форумная были полны народа. Толпа озверело галдела, брань и грозные выкрики сливались в странный, пугающий рокот, подобный гудению растревоженного пчелиного роя. На улицах возникали драки, свободные люди и рабы швыряли друг в друга камни. Черные столбы дыма поднимались над кварталами, растворяясь в затянутом свинцовыми тучами небе.
  У подножия храма Паука цепью стояли вооруженные легионеры в золотых плащах и длинных кольчужных рубахах поверх туник. Пехотинцы выставили перед собой копья, никого не подпуская к обители ктенизидов. Декан в высоком, гребнистом шлеме что-то кричал своре бродяг, угрожающе размахивая мечом. На мгновение Варрону показалось, будто в столице война, впрочем так оно и было.
  - Тебе хорошо видно? - сухо спросил понтифекс, указывая жезлом на столпотворение возле храма.
  - Да, - медленно произнес юноша, по-прежнему находящийся в сильном душевном смятении.
  Он чувствовал, как глубокое потрясение сменяется горечью, и терзался муками совести.
  - Все это - деяние твоих рук, - хмуро заметил Руф, положив ладонь на перила.
  - Я не желал ничего подобного... - честно признался Варрон.
  - Знаю. Иначе еще тогда позволил бы хитрым ублюдкам бросить тебя на растерзание озлобленной толпе.
   - Меня... должен судить новый Владыка, - ликкиец нервно сглотнул. - Лисиус или Фостус.
  Плетущий Сети испытующе посмотрел на пленника:
  - Как считаешь, почему ты до сих пор жив?
  Варрон грустно усмехнулся:
  - Это понятно даже последнему глупцу. Ты хочешь угодить будущему зесару, швырнув меня к его ногам как трофей.
  Он поднял лицо к необъятным небесам. Первая, робкая капля дождя пролилась на сжатые губы, и взысканец торопливо слизнул ее, желая вкусить чистой, медовой влаги.
  Слишком много испытаний выпало на долю шестнадцатилетнего юноши. Неизмеримо велико было напряжение в последние дни, и теперь он видел единственный путь - на зло врагам оставаться стойким до конца. Варрон решил, что больше никогда не позволит себе проявить слабость, как во время допроса, учиненного легатом. Если рассудок уступает страху, шагни ему навстречу, собрав в кулак всю волю и мужество, и одолей, как бестиарий - чудовище.
  - Я поведаю тебе то, что было известно лишь мне и Клавдию, - устало прикрыв глаза, промолвил Руф. - На нем лежало тяжкое бремя неизлечимой болезни, называемой среди нобилей 'Поцелуем Язмины'. Зесар едва ли дожил бы до грядущей весны. Вокруг него плели заговор сановники высочайшего уровня и мне почти удалось выйти на след предателей. Владыка желал, чтобы венец получил его сын, кровь от крови Первого Дома, но до совершеннолетия законного наследника, править, под моим надзором, долженствовал ты. Откровенно говоря, эта затея сразу не пришлась мне по душе. Слишком многих она бы возмутила, и в первую очередь - родню Богоподобного. Лисиус - опасный противник и хитрый игрок. Во дворце есть подкупленные им люди, для которых не составит труда лишить тебя жизни. Увы, я вынужден обстоятельствами иметь дело с мальчишкой, привыкшим судить поверхностно и не способным трезво оценивать последствия совершенных поступков. Выходка на пиру - прекрасное тому подтверждение. Ты одним опрометчивым деянием положил конец долгой кропотливой работе, проводимой мною и Клавдием, убив его и подставив под удар себя. Утешает лишь мысль, что мальчики быстро вырастают в мужчин. Надеюсь, впредь ты будешь сдержаннее и постараешься научиться слушать более опытных людей, прежде чем принимать какие-либо решения.
  - Я... даже не думал... - пораженный услышанным, Варрон с трудом искал подходящие слова. - Что... мог бы стать зесаром.
  - Ты им станешь, - спокойно заметил понтифекс. - Нужно уладить некоторые дела и подождать, пока Домам надоест пустая грызня. Мне придется залатать сотворенную тобой брешь в Сети, а Восьмиглазому - отсечь лишние нити. Похороны Клавдия подкинут дров в огонь, и котел интриг забурлит с новой силой, но рано или поздно он или выкипит, или прогорит насквозь.
  - Что вселяет в тебя такую уверенность? - настороженно поинтересовался юноша. - На венец достаточно претендентов, а я не имею никаких прав ни по рождению, ни по завещанию, и навсегда заклеймен как убийца зесара. Дома не забудут, не простят этого.
  - Кто посмеет осудить Богоподобного? Ты еще не приехал во дворец, когда Клавдий приказал затащить ослов на лавки Большого Совета и взахлеб смеялся над ошеломленными таким зрелищем сановниками. Венец дарует не только безграничную власть, но и ореол непорочности в глазах толпы. Взгляни, как много людей явились сюда из любви к умершему Владыке. Сейчас они клянут твое имя, но вскоре с тем же пылом начнут восхвалять.
  - Считаешь, Лисиус так легко отступит? Не захочет отомстить мне? Или Алэйр? Он многим обязан Клавдию...
  - Пусть это тебя не заботит, - процедил Руф. - Я лишь хочу, чтобы ты пока оставался в храме и направил помыслы на благо Империи и простых граждан. Сановники опустошили казну, нобили погрязли в ростовщичестве, легионы на грани смуты. Геллия требует расширения привилегий, а Эбиссиния прекратила поставки зерна в Итхаль, что грозит нам голодными бунтами. Для восстановления порядка потребуются серьезные государственные преобразования. Клавдий объяснял тебе многое, касательно новых законов, но ему не хватало сил и смелости претворить их в жизнь. К счастью, ты молодой, деятельный и в меру дерзкий, чтобы заткнуть рты всем рабулистам из Совета. Для меня это достаточно веское основание одеть венец на твою голову.
  - Я могу уйти отсюда? - спросил Варрон.
  - Здесь дом Бога, а не тюрьма. Дверь в молельную жрецы не запирали. Этериарх Тацит дал тебе успокоительную настойку, а легат Джоув, по моей просьбе, прислал солдат для охраны, действуя исключительно в твоих интересах и в интересах Империи. Не забудь поблагодарить этих людей при встрече. Думаю, ты хорошо понимаешь, что сейчас уход из храма - равносилен гибели. Прояви благоразумие, откажись от спонтанных дерзких выходок, и будешь вознагражден не только жизнью, но и венцом.
  - А если я не желаю надевать венец? - мрачно взглянул исподлобья Варрон. - На нем едва ли запекся пролитый мною ихор. Совершивший преступление заслуживает справедливую кару. Чего хочешь добиться, силой вынуждая меня идти дальше по кровавой дороге, чтобы незаконно овладеть троном, возведенным на людских костях? Сначала Клавдий разорвал мне сердце, теперь ты вынимаешь душу, оставив бренное тело существовать без цели и смысла. Им легко управлять, словно тряпичным паяцем в кукольном театре. Не потому ли так стремишься сделать меня зесаром? Я ведь прав, Плетущий Сети? Ты желаешь обладать венцом, но не я!
  Понтифекс сердито сверкнул глазами:
  - Глупый мальчишка! Ты носишься со своими проблемами, как будто важнее их нет ничего на свете, и проявляешь только худшие черты - упрямство, малодушие и привычку себя жалеть. Неужели не понимаешь, что рушится Империя?! Ты убил одного, а теперь готов погубить сотни тысяч! Да, я мог бы взойти на трон и начать реформы, но слишком стар, чтобы их закончить. Сколько, по-твоему, я проживу? Для глубоких преобразований потребуются годы, как минимум, полтора-два десятилетия. Ты можешь поднять страну с колен и привести ее к процветанию. А вместо этого разводишь дрязги, словно базарная торговка!
  - Хорошо, - немного помолчав, сдался Варрон. - Я согласен стать зесаром, но при одном условии.
  - Ты не в том положении, мальчик, чтобы диктовать мне условия, - раздраженно ответил Руф.
  - Тогда считай это моей просьбой.
  - Говори.
  Юноша поймал ртом еще одну крошечную каплю до сих пор не решившегося пролиться на взбудораженный город дождя:
  - Я хочу, чтобы ни ты, ни кто-либо другой из твоих культистов, более никогда и ни при каких обстоятельствах ничего не подмешивали мне в пищу и питье.
  - Странная просьба. Неужели ты полагаешь, что мы хотели отравить тебя?
  - Нет, я так не думаю. И все же, исполни ее. Это ведь совсем не трудно.
  - Даю слово, - твердо произнес понтифекс. - Нам обоим придется научиться взаимным уступкам. Хотя бы в мелочах.
  Варрон кивнул, но думал в тот момент совсем о другом. Он размышлял, что чем сильнее жертва, угодившая в паутину, тем больше у нее шансов вырваться из цепких паучьих лап и, возможно, даже расправиться со своим мучителем. Из слабого восьмиглазый хищник выпьет все соки до последней капли.
  Юноша привык жить в подчинении и зависимости, но внутренне часто противился этому. Судьба давала ликкийцу шанс попробовать себя в новой роли и он решительно принял вызов.
  
  Священный для геллийцев и эбиссинцев розмарин отцвел более двух месяцев назад. Теперь этот пышный вечнозеленый кустарник тянулся вверх под жарким солнцем миновавшего зенит лета, окаймляя тропинку к роднику. С противоположной стороны живой изгороди, в низине, на ковре многолетних трав Мэйо присмотрел укромное место для плотских утех. Согласно поверьям, розмарин был растением богини красоты и любви, прекраснейшей Аэстиды. Юный нобиль искренне рассчитывал на ее заступничество, если его здесь все-таки обнаружат.
  В этот раз отправившись к источнику за водой для лошадей, поморец умудрился соблазнить не рабыню, а младшую дочь лобастого надсмотрщика, фигуристую, замужнюю жеманницу.
  Понимая, что времени у них немного, отпрыск сара до минимума сократил прелюдию и сразу перешел к действию. Пелэгия не возражала, охотно прогибаясь, чтобы ускорить наступление кульминации.
  Распутница тихо постанывала, когда руки Мэйо то сильно сжимали ее бедра, то властно разводили их. Глаза девушки с туманной поволокой безумного желания буквально молили о ласках. Чуть приоткрытым блаженной мукой ртом она жадно хватала горячий воздух, обжигающий горло.
  Движения поморца были резкими и стремительными, словно он долго копил силы ради этого момента, близкого к исступлению, когда чувства настолько обостряются, что пронзающее блаженство охватывает целиком, без остатка. С хищной улыбкой овладевшего дичью охотника нобиль наслаждался близостью трепетного женского тела, податливого и нежного, получая удовлетворение от абсолютной власти над ним. Нажав на затылок Пелэгии, Мэйо вынудил ее уткнуться носом в землю, а сам, запрокинув голову, любовался чистейшим южным небом.
  Издав победное рычание, сын Макрина выгнулся, как тугой лук с натянутой тетивой. Опустошенный и обессиленный он провалился в пучину сладострастной истомы.
  Отдыхая на траве, поморец следил через неплотно прикрытые веки, как девушка одергивает нижнюю тунику и расправляет столу с широкими оборками.
  - Ты не подаришь мне прощальный поцелуй? - требовательно намекнул нобиль.
  Пелэгия присела и легко коснулась губами шеи Мэйо.
  - Мой рот истосковался по медвяным сокам... - он ухватил прелестницу за плечи.
  - Как можно?! - с негодованием воскликнула девушка. - Я - замужем, а ты - помолвлен!
  - Невеста далеко... - сын Макрина изобразил глубокую печаль. - Тоска по ней терзает мою душу... О, сжалься, милосердная, и утоли скорее эту жажду!
  - Ты так страдаешь по любимой... - восхищенно и сочувственно сказала Пелэгия.
  - Разлука с ней становится порой невыносимой... - вдохновенно соврал поморец.
  Растроганная красавица уступила настойчивым просьбам. И не пожалела об этом. Мэйо в совершенстве владел искусством эбиссинского поцелуя: его язык с проворством пустынной змеи заскользил по краешкам зубов Пелэгии, потерся о них и, трепетно подрагивая, стал исследовать внутреннюю поверхность ее щек.
  Увлекшись приятным занятием, поморец нервно вздрогнул, когда услышал за спиной голос Нереуса:
  - Мой господин!
  Раб сошел с тропинки и стоял на склоне холма, придерживаясь рукой за низко свисающую ветку магнолии.
  - Да как ты смеешь прерывать мою беседу с этой милой нимфой?! - рявкнул нобиль. - Иди сюда, негодник! Я проучу тебя!
  Геллиец упал на колени, воздев над головой скрещенные в запястьях руки.
  Мэйо коршуном подлетел к нему, схватил за ворот туники и потащил в ближайшие кусты.
  - Я буду колотить тебя, покуда лицо не превратиться в мякиш!
  Удалившись на приличное расстояние, поморец отпустил невольника и как ни в чем не бывало спросил:
  - Что случилось?
  - Ты передумал меня бить?
  - Я и не собирался! Сказал так для отвода глаз, желая поскорее отделаться от шлюхи.
  - Шлюхи? Ты знаешь, чья она дочь?
  - Кретина, по вине которого мы пачкались в навозе. Сначала я отдеру всех его дочек, затем присуну в зад жене.
  Нереус покраснел:
  - А если о том узнают?
  - Непременно! Ты и расскажешь каждому знакомому, добавив крепкое словцо и красок.
  - Отец зовет тебя. Я слышал, в доме суета. Велят складывать вещи к отъезду.
  - Мои?
  - И твои тоже. Из порта прибыли за лошадьми. Двенадцать лучших жеребцов погрузят на корабль. Мальчишкам приказано ловить Альтана.
  Мэйо помрачнел. Альтан был его любимым конем, которого готовили не для скачек, а как боевую лошадь под будущего Всадника.
  - Все ясно, - процедил нобиль. - Мы едем в Рон-Руан. Отец - на заседания Совета, а я - в проклятый легион.
  - Но тебе же нет шестнадцати!
  - И что? Его это волнует? Быстрее выдворит из дома - чище совесть и мигом поубавиться забот.
  - Мой господин...
  - Не тревожься, я помню о твоем освобождении.
  Геллиец закусил губу. Подумав, он сказал с пылом и непоколебимостью:
  - Свобода - это высшее из благ, ярчайшая звезда на небосклоне жизни, и свет ее манит в любое время суток, но разве право обладать такой наградой заслуживает тот, кто в трудный час лишь о себе печется? Когда страдает ближний, как я могу отворотить лицо? Ты будешь там один, среди чужих людей, с другим рабом, которого не знаешь! А если наживешь врагов, его подкупят и тогда сумеют учинить любую каверзу. Подумай об этом!
  Благородный юноша молчал.
  - Возьми меня с собой, прошу! - островитянин хотел упасть к его сандалиям, но Мэйо не позволил - остановил коротким жестом.
  - Рабов в Империи с избытком. Коль плох один, продай, купи еще, - поморец сделал паузу. - А вот друзей, проверенных бедой, беззлобных, независтливых и честных, пожалуй, отыскать труднее, чем черный жемчуг.
  - Твои слова являются согласием?
  - Я обещал, что дам тебе свободу и, держу слово - даю свободу выбора. Ты волен поступить, как пожелаешь.
  - Болтают, будто нет ничего краше зесарского дворца. Хочу взглянуть на это чудо света. И на храм Туроса. И на Арену меченосцев.
  - А я, - подхватил Мэйо, - хочу попасть в бордель 'Хмельной сатир', затем наведаться к гетере Мелии и посетить общественные термы. А после нанести визит жене почтенного советника...
  - Наставить рога Фирму?
  - Конечно! Он - коротышка и даже не заметит, что будет слегка ближе к потолку!
  Представив скупца в образе получеловека-полуоленя, Нереус посчитал такого кевравра невероятно уродливым и богопротивным. Впрочем, Фирм не понравился рабу и в своем обычном виде, поэтому островитянин неожиданно для самого себя поддержал идею Мэйо еще раз выставить сановника дураком.
  
  Книжная культура Империи находилась на пике процветания. В каждой провинции было минимум по одной государственной публичной библиотеке, а частные исчислялись сотнями. Их фонды состояли из секций, посвященных афарской, эбиссинской, геллийской и срединноземной литературе, а также подразделялись на специализации.
  Портики и залы общественных книгохранилищ могли беспрепятственно посещать все граждане. Многие предприимчивые нобили занимались торговлей отдельными редкими книгами и целыми собраниями сочинений. Коллекции пополнялись не только подлинниками, но и искусно выполненными копиями, которые создавали специально обученные рабы-скрипторы . Большой популярностью пользовались трактаты о выборе и хранении рукописей. Даже вольноотпущенники, разбогатев, непременно обзаводились хотя бы одним книжным стеллажом.
  Сатирики жестоко высмеивали знать, превращающую библиотеки в роскошные украшения особняков, забывая об истинном предназначении этих сосредоточий мировой мудрости. Философы обличали скудоумцев, которые, имея несметные кладовые свитков, не удосуживался прочесть даже их названия.
  В эпоху Клавдия собирание книг стало модой. При библиотеке дворца открылась мастерская, где работали не только писцы, но и знатоки филологии, сверщики текстов, антикварии , художники и кожевники. Этот культурный центр использовался также для проведения встреч и ученых бесед грамматиков, философов, литераторов. Отдельные залы вмещали государственный архив. Книгохранилище дворца состояло из девяносто двух тысяч сочинений. Всем этим заведовал вольноотпущенник зесара, возведенный в чин прокуратора. Ему помогал раб-магистор, а за порядком в огромных помещениях следили невольники-либрарии.
  Снаружи прямоугольное здание имело три входа с портиками и лестницу во всю ширину фасада. По бокам проходили длинные узкие внешние коридоры. Постоянная циркуляция воздуха в них предохраняла стены от сырости. Изнутри они были пробуравлены тысячами глубоких квадратных ниш, похожих на мраморные соты. Там хранились свитки из папируса, драгоценных металлов и проклеенной ткани, покрытые воском кипарисовые досочки, пергаменные кодексы и книги из слоновой кости. Особо дорогие экземпляры размещались в шкафах.
  Библиотеку украшали мраморные колонны, бюсты, статуи муз и картины, созерцание которых способствовало приподнятости мысли. Полы читальных залов устилали плиты из темного камня, чтобы яркие цвета не отвлекали и не раздражали гостей этого подлинного храма наук.
  Даже во время разрастающейся смуты Руф не желал отказывать себе в удовольствии посещать дворцовую библиотеку. Он занял удобное кресло у стены и слушал, как раб-анагност , взобравшись на подий , читает рассуждения 'О равенстве'.
  - Равенство справедливо только для одинаковых по достоинству, - декламировал невольник. - Физический труд - удел рабов, которые, хотя и люди, так как обладают речью, но все же имеют тела мощные, наилучшим образом подходящие для выполнения тяжелых работ. Свободные граждане держатся прямо и не способны к несению такого рода нагрузок, зато наделены живым, могучим умом. Для одного человека полезно и справедливо быть рабом, для другого - его хозяином. Невольника следует рассматривать своего рода одушевленной и отъемлемой частицей господина. Их отношения более тесные, семейные, нежели государственные. Хозяин не должен злоупотреблять своей властью, поскольку интересы его и раба совпадают...
  Увидев идущего по коридору легата Джоува, понтифекс жестом прервал и отослал прочь юного чтеца. Поздоровавшись, военачальник сел в кресло напротив Руфа.
  - Какие слышны вести? - нахмурился Плетущий Сети.
  - Нерадостные, - отозвался брюнет. - Фирм что-то задумал. Его человека видели возле дома Олуса.
  - Коротышка голосовал за Лисиуса. Их союз для нас крайне нежелателен.
  - Любой родственник Клавдия, получив мерило, приговорит меня к смерти, - тяжело вздохнул легат. - Чудовищный просчет! Мы ждали провокации от заговорщиков и, казалось, были готовы отразить любое нападение на зесара... Увы, самонадеянность обернулась трагедией.
  - Ты в этом не виноват. Я допустил ошибку. Не учел, что ликкийский блудник может так рано и жестко проявить характер. Он пошел в деда, которого сравнивали с медноклювым грифоном.
  - Мальчик оправился от потрясения? Кажется, ночью я слегка перегнул палку.
  - Ничего страшного, урок пойдет ему на пользу, - мимолетная улыбка раздвинула губы Руфа. - Хочу предложить тебе навестить Варрона.
  - Зачем? - неподдельно удивился Джоув.
  - В твоих интересах заручиться его благосклонностью и обезопасить себя от нападок родни Клавдия. Выгода ликкийца - обретение нового друга и защитника. А мне полезно знать все о настроениях, желаниях и планах будущего зесара.
  - Не уверен, что гожусь для подобной роли. Мальчик злопамятен, а я ударил его в присутствии Восьмиглазого.
  Понтифекс сплел пальцы на животе:
  - У меня нет лучшего кандидата. Ты занимаешь высокий пост, неоднократно доказал преданность Пауку и отдаленно похож на Клавдия в молодости. Варрон никогда не подпустит меня к своим тайнам. Пока ты нянчишься с кинэдом, я займусь крикунами из Большого Совета, а Тацит через молитвы испросит указаний для своей этерии. Таким образом, каждый из нас принесет пользу общему делу.
  - В конце месяца состоится смотр кандидатов во Всадники.
  - Сколько их по спискам?
  - Триста пятьдесят юнцов.
  - Через полгода из них и лояльных квиритов можно сформировать новый первый легион под твоим командованием.
  - Если Эбиссиния не возобновит поставки зерна, придется выводить больше половины пехотинцев в Срединные земли, - кисло изрек Джоув. - Обязательно подними этот вопрос на Совете.
  - Разумеется. У меня есть, о чем побеседовать с наместником. Он презирает Фирма и слывет давним знакомым сара Таркса, тоже большого ценителя лошадей. Конфликт между Макрином и пронырливым рогоносцем сыграет нам на руку.
  - Забавно, но я видел в обновленных списках Мэйо из Дома Морган и племянника Именанда - Сефу Нехен Инты.
  Плетущий Сети настороженно обронил:
  - Не думаю, что это случайность... Кто занимается предварительным распределением кандидатов?
  - Мой помощник - Креон из Дома Литтов.
  - Дай ему распоряжение включить Мэйо и Сефу в одну турму - Руф провел пальцами по подбородку. - Вне всякого сомнения, подобным ты угодишь и наместнику, и сару.
  - Что-нибудь еще?
  - Партия Неро не так сильна, а Эйолус - эта старая коряга - обязательно начнет смущать умы людей предсказаниями и выдуманными им самим наставлениями Богов. У него есть полномочия созвать коллегию фламинов и таскать их на все заседания Большого Совета.
  - Кого поддерживает первожрец?
  - Калеку Лукаса. Мне уже видится кошмар наяву: бесхитростный праведник, окруженный сонмом алчущих золота и почестей мнимых боголюбцев.
  Легат махнул рукой, словно хотел прогнать назойливого комара:
  - Желаю этому сну не сбываться! В чем потребуется моя помощь?
  Плетущий Сети наклонился вперед:
  - Ты уже слышал историю о появлении в Тарксе Веда?..
  
  Большинство имперцев воспринимали морские путешествия как нечто затратное, опасное и некомфортное. Лишь жители Поморья и островитяне испытывали восторг от чарующей прелести рассекающих волны кораблей, взмахов весел, соленых брызг.
  Поморцы охотно посещали Ликкию, где били целебные источники. Намеревавшиеся овладеть ремеслом врача плыли в Эбиссинию. Философов и ораторов привлекала Геллия. Любители точных наук устремлялись вдоль западного побережья в порты Пилемоны и Крависса. За предсказаниями оракулов люди следовали в Агрентину - город в Итхале, расположенный восточнее Рон-Руана.
  Впрочем, каждый уголок Империи мог похвастаться достопримечательностью - будь то место почитания Бога, героя, священная роща или могила прославленного ученого, мыслителя, пиита, атлета, меченосца. Порой, сочиненные местными легенды не имели ничего общего с реальными историческими событиями, зато добавляли важности всяким малозначительным объектам: придорожным камням, заброшенным руинам, неприметным родникам.
  В порту Таркса были сооружены большие пристани. За волнорезами на искусственной насыпи высился маяк. Неподалеку от причалов находились склады товаров, обширные зернохранилища, торговые дома. Повсюду сновали ремесленники, купцы, грузчики, разнорабочие и моряки. У выхода в город располагалась статуя русалки, символизировавшая Морскую Удачу.
  Гавань занимали огромные транспортные корабли и разнообразные военные суда. Макрина ожидала богато отделанная актуария со свернутым голубым парусом-артемоном. Боевой таран в виде трезубца сиял медным блеском, натертый смесью из муки, уксуса и крупной соли. Декоративная корма - акростоль - имела вид завитка раковины. На смотровой площадке располагались небольшие надстройки, где ночевали капитан и богатые путешественники. Моряки отдыхали, устроившись возле высоких бортов галеры. Хуже всего приходилось рабам. Спать на судне им было негде, поэтому актуария следовала через прибрежные воды, чтобы до темноты она могла причалить в ближайшем порту.
  Невольников сара Макрина рассадили вместе с гребцами на узких скамейках, именуемых банками. Нереус осмотрел второй по высоте балкон-кринолин: здесь имелось пять длинных весел с наполненными свинцом валками. Обнаружив свободное место, геллиец устало плюхнулся на лавку возле четырех крепких парней в грубо пошитых туниках.
  Пробурчав небрежное приветствие, юноша уперся ногами в брус и обнял ладонями гладкую рукоять весла.
  - Домашний? - спросил островитянина сосед-итхалец.
  - Да.
  - И как тебе живется под крылом у столь важной птицы?
  - Я - собственность молодого господина Мэйо, - понуро ответил Нереус. - Наследника сара.
  - Того курчавого парнишки? - усмехнулся гребец. - Слыхал, он слаб умом и шаловлив руками.
  - Ты хочешь получить от меня подтверждение этих нелепых измышлений или затеять спор?
   - Золотая серьга! - вмешался в их разговор кто-то с соседней банки. - Вот, что не дает ему покоя.
  - Чепуха! - огрызнулся итхалец. - Я ни в жисть не стал бы ублажать блудливого недоумка ради какой-то безделушки.
  - Пой громче, - заржал сидящий ближе к уключине мужчина с располосованной шрамами головой. - Если нобиль прикажет, ты под ним волчком завертишься, только бы угодить. Запомни, дурья башка, рабов со смазливыми рожами и сладкими дырками без счета, но золото достается единицам. Оставь в покое мальчишку и его хозяина...
  - Скоро отплываем, а там не до болтовни будет, - гребец помоложе звучно высморкался. - Пока увидим Стангирский маяк, сто потов со лба скатится.
  - Разве мы плывем не в Рон-Руан? - изумился Нереус.
  - В Стангир, малыш, - живо откликнулся итхалец. - Без паруса. Против течения. Помолись, чтобы твои руки теперь работали не хуже, чем задница в постели сарачонка.
  - Да пошел ты, дядя... - процедил островитянин.
  - Встать! - рявкнул помощник комита и невольники покорно поднялись на ноги. - Полный ход!
  Визгливый свисток резанул по ушам.
  Актуария покидала порт Таркса на всех двадцати веслах. Рабы гребли спокойно, размеренно, без спешки. Следуя примеру более опытных в морском деле невольников, геллиец старался расположиться поудобнее, используя упор для ног и плавно вытягивая руки вперед. Начинался долгий и тяжелый путь на восток.
  Нереус пробовал совместить дыхание с ритмом гребли и ни о чем не думать. Непрерывные, монотонные движения изматывали. В голову, против воли, упрямо лезли отрывочные воспоминания...
  ...Была поздняя осень, его десятая осень и первая на вилле Морганов. Погода стояла пасмурная, дул прохладный ветер и море потемнело в предчувствии грядущих штормов. Нереус и еще два мальчишки-невольника гуляли по пляжу, сопровождая Мэйо. Они бросали камни в воду, проверяя, кто закинет округлый булыжник дальше других. Сейчас геллиец не смог бы припомнить, с чего начался разговор о плавании и кто первым предложил устроить состязание по нему.
  - В моих жилах - кровь зесаров! Сам Вед будет держать меня на воде! - хвастливо заявлял поморец. - Я поплыву быстрее вас и так далеко, как никто не заплывал!
  Не долго думая, мальчишки разделись и с разбега прыгнули в нахлынувшую на берег волну. Они плыли вразмашку, борясь с течением и отфыркиваясь, когда соленые брызги попадали в носы.
  Выросший на море Нереус чувствовал себя в нем, как рыба: небольшие волны поднимали и плавно опускали его, а под более крупные он подныривал, делая глубокий вдох. Островитянин находился чуть позади Мэйо, стараясь не обгонять нобиля. Два других невольника, мальчики помладше, еле барахтались, безнадежно отстав от них.
  Юный хозяин начал сопеть, выбиваясь из сил, но упрямо продолжал грести, вскидывая руки над водой. Нереуса охватило беспокойство. Он обернулся и увидел, что полоска пляжа стала едва различимой, а головы соперников напоминали крошечные точки - рабы возвращались, решив без предупреждения прекратить соревнование.
  - Хозяин! - позвал геллиец. - Они сдались!
  - Значит, битва один на один! - выплевывая воду, откликнулся поморец.
  Как ни хотел бы Нереус показать свое превосходство, рабу надлежало проявлять осторожность, соперничая с господином, ведь наградой за победу могла стать смерть. В Геллии невольники имели больше прав и гарантий, чем в любой другой части Империи. Там предпочитали воспитывать, прививая уважение, а не страх. В Тарксе дела обстояли по-иному. Носивший ошейник считался хуже скотины, и собственник мог поступить с ним как вздумается - оскорбить, ударить, нанести увечье или лишить жизни.
  Вскоре Нереус устал бороться со стихией и искал удобный предлог, чтобы закончить состязание. Его не на шутку беспокоил усиливающийся ветер и большое расстояние, которое придется преодолеть на обратном пути. Гребни волн поднимались все выше, создавая белую клубящуюся пену.
  Неожиданно Мэйо закричал и с головой ушел под воду.
  - Господин! - островитянин испуганно шарил взглядом вокруг, ища его.
  Вынырнув, поморец зашипел от боли, он был бледен и на грани паники:
  - Моя нога! Она горит огнем!
  - Вас ужалила четырехпалая?
  - Кто?!
  - Слюдяная медуза!
  - Не знаю! Не могу пошевелить ногой! - сердце мальчика неистово колотилось, он начал задыхаться, охваченный безотчетным страхом. - Я тону! Тону!
  Нереус подплыл к нему:
  - Хватайтесь за мое плечо!
  - Я тону!
  - Нет, господин! Пожалуйста, господин!
  Поморец словно не слышал мольбы раба. Отпрыск сара колотил руками по волнам, развернувшись к ним боком. Не выдержав, геллиец решился на отчаянный шаг и обратился к нобилю по имени:
  - Мэйо! Все хорошо! Успокойся!
  - Мне больно...- его губы посинели и дрожали.
  Ногти хозяина впились в плечо Нереуса с такой силой, что он непроизвольно поморщился.
  - Нужно возвращаться. Держись крепко, я тебя вытащу!
  Собрав волю в кулак, невольник поплыл к берегу. Его мышцы ныли от напряжения и усталости. Не осилив и трети пути, геллиец лег на воду и повернулся лицом к господину:
  - Как ты?
  - Все болит... И голова кружится... - тонкие пальцы поморца ни на миг не отрывались от загорелого плеча раба.
  - Потерпи чуть-чуть. Я отдышусь и мы поплывем снова. Тебе нужен лекарь.
  - Еще так далеко до земли...
  - Вед поможет нам. Ты сам говорил. Он не даст тебе погибнуть.
  Мэйо впервые за несколько месяцев их знакомства посмотрел на Нереуса с теплотой:
  - Пока мне помогаешь один ты. Если утонешь, я недолго протяну.
  - А если утонешь ты, меня распнут на кресте.
  Щека поморца нервно дернулась.
  - Я думал, невольник обязан любить хозяина и по зову сердца защищать его от опасности.
  - Мое тело принадлежит тебе, дух - богам, а сердце - родине.
  Волна накрыла мальчишек с головой.
  - Ты любишь меня? - громко спросил поморец, кашляя и отхаркивая воду.
  - Нет!
  - Почему?
  - Плывем! - отвернулся геллиец.
  - Ответь! Я приказываю!
  - Я не оставлю тебя. Ты - хороший господин. Но случись со мной беда, на чью помощь рассчитывать мне?
  Мэйо не ответил. Он замерз и стучал зубами.
  До суши оставалось не меньше двух полетов стрелы, когда силы окончательно покинули раба.
  - Держись, сколько сможешь, - прошептал он. - И прости мою дерзость.
  - Нереус!
  - Нужно бороться, Мэйо. До конца. Пока борешься - ты не проиграл.
  - Нереус, - нобиль поглядел вдаль. - Я вижу людей! Они спешат к нам по берегу. Смотри!
  Глаза светловолосого раба были закрыты. Он едва дышал.
  - Смотри же! Мы спасены!
  Невольники с виллы сара вытащили мальчишек из воды. Сына градоначальника бережно отнесли до дороги и уложили в большую открытую повозку, укутав покрывалом. Геллийца выволокли под руки. Надсмотрщик приблизился к нему и грубо схватил за шею, что-то выспрашивая.
  - Нереуса... сюда... - Мэйо ткнул указательным пальцем рядом с собой.
  Рабы удивленно переглянулись, решив, что юный хозяин бредит.
  - Быстро! - выкрикнул он, срываясь на визг.
  Островитянина тотчас привели и уложили на рэду возле господина. Нобиль поделился с ним покрывалом и обнял с нежностью, свойственной маленьким детям, прижимающим к груди любимую игрушку, которая дарит им чувство защищенности и безопасности.
  Две лошади, подгоняемые бичами, пошли рысью, и от тряски боль в ноге Мэйо усилилась. Он жалобно всхлипывал, не желая отпускать от себя Нереуса. Раб, как мог, успокаивал господина, держа его за руку и пытаясь согреть своим телом.
  Они забыли обо всех условностях и говорили на равных, радуясь, что живы, что под покрывалом тепло и что в доме скоро обед. Это счастье, наивное и хрупкое, сплотило их, связало узами странной недозволенной дружбы, которую приходилось скрывать от окружающих. Тогда Нереус впервые узнал иного Мэйо. При множестве недостатков поморец обладал светлой душой и отзывчивым сердцем...
  
  Галера причалила в порту Стангира незадолго до темноты. Рабам всучили по куску хлеба и расположили на ночлег в складском сарае. Нереус сразу завалился спать, кое-как свернувшись и подложив под спину старую ветошь.
  Толком отдохнуть геллийцу не удалось. Едва забрезжил рассвет, невольников выгнали перегружать имущество сара с актуарии на военную триеру . Экипаж огромного судна состоял из свободных людей и вольноотпущенников. Допускать к веслам рабов на боевых кораблях запрещалось. Это сильно огорчило юношу: он предпочел бы еще потрудиться гребцом, чем плыть запертым в темном, вонючем трюме. У островитянина не истерлись из памяти страшные картины путешествия от Старты в Таркс: затхлый воздух, смрад, грязь и крысы внутри гигантского деревянного брюха. При мысли о нем руки Нереуса непроизвольно начинали дрожать.
  Когда кладь была уложена, он увидел поднимающегося на борт триеры Мэйо. Поморец шел один, все время озираясь, точно кого-то искал. Островитянин ловко обогнул пустую бочку и влез повыше, надеясь попасться на глаза хозяину. Нобиль остановился и призывно махнул рукой.
  Проскользнув мимо надсмотрщика, геллиец смиренно предстал перед господином.
  - Проклятье! - ворчливо сказал Мэйо. - Не понимаю, с какой стати отцу вздумалось тащить меня в очередной захолустный городишко, вместо того чтобы прямиком направиться в столицу. Надо было ехать по суше - плелись бы до самой зимы.
  - А где он сейчас?
  - Возносит молитву в храме Тревоса. Надеется, что сын Веда явится мне и наставит на верный путь.
  - Вы примирились?
  - Не совсем. Отец по-прежнему требует глубокого раскаянья, в то время как я желаю всего лишь уберечь уши от нудных поучений и семейных историй о великих пращурах, чьи подвиги должны послужить мне уроком, словно именно ради этого они и совершались.
  - Храмовники уже принесли очистительную жертву, обмазали мачту кровью и отдали морю баранью тушу, - геллиец облизнул пересохшие от волнения губы. - Скоро рабам велят спуститься в трюм...
  - Что с твоим голосом? - насторожился поморец.
  - Господин, дозволь еще немного постоять тут... Внизу будет жуткая духота, наверно, поэтому воздух кажется мне теперь особенно чистым и свежим.
  - Тебе страшно! - догадался Мэйо, резко шагнув вперед.
  Островитянин сгорбился, втягивая голову в плечи:
  - Прости эту слабость, господин. Я поборю ее. Клянусь колесницей Веда.
  - Отец не разрешит оставить тебя на палубе, - печально сказал нобиль. - Дурацкие правила ему дороже всего прочего.
  - Если ветер окажется благоприятным, мы достигнем Рон-Руана за четыре дня. Не такой уж долгий срок... Небожители сберегли меня тогда, на корабле работорговцев, сохранят и сейчас.
  Рука хозяина крепко сжала предплечье невольника.
  - Я что-нибудь придумаю, и ты будешь ночевать в нормальных условиях, а не в цепях.
  - Господин, - с мольбой простонал Нереус. - Зачем снова идти против законов? Смирись с неизбежным и освободи помыслы от лишних тревог.
  Мэйо загадочно улыбнулся. Выражение его лица - самодовольное и коварное - не предвещало ничего хорошего:
  - Наши законы одних обеспечивают благами, а других - обязанностями, и в этом есть главный источник несправедливости, перед которой бессильны даже Боги!
  - Надеюсь, ты не собираешься теперь нарядиться Тревосом? - тихо спросил островитянин.
  Поморец беззаботно отмахнулся:
  - О, нет! Моряки - крайне суеверный народ и, если обман раскроется, точно выкинут меня за борт. К тому же дважды рассказанная шутка не так веселит, правда?
  - Ради всего святого, господин, оставь эту опасную затею! Здесь же не Таркс...
  - Поэтому следует крепко подумать об осторожности, - нобиль нравоучительно поднял указательный палец. - Чем я и займусь.
   Надсмотрщик проводил геллийца к спуску в трюм. Запястья раба сковали тяжелыми кандалами и швырнули его во тьму, к таким же несчастным, вынужденным кое-как размещаться в ужасной тесноте.
  Здесь никто не разговаривал, и оттого казалось будто вокруг вместо людей - растворенные среди мрака тени. Время ползло медлительной улиткой. Бездействие выматывало хуже самой тяжелой работы. Нереус не пытался размять затекшие мышцы, только изредка шевелил руками, чтобы хоть на мгновение избавиться от мучительного давления оков. Заснуть не получалось. Островитянин мысленно повторял молитвы и гимны, надеясь с их помощью обрести душевный покой. Геллиец знал, что главное унижение еще впереди...
  Вечером рабов подняли на палубу и заставили танцевать. Это развлекало моряков, а невольникам, как считалось, позволяло сохранить в пути физическую крепость.
  На родине Нереуса танец являлся особым ритуалом, имевшим глубокий религиозный смысл или служившим для передачи сильного чувства, яркой эмоции. Теперь же подавленный юноша несуразно топтался, пропуская мимо ушей едкие замечания зрителей. В таком настроении он едва ли мог изобразить приятные глазу движения.
  Через пару минут геллиец почувствовал на себе ободряющий пронзительный взгляд и тайком улыбнулся. Мэйо стоял рядом с отцом на корме, приосанившись и излучая довольство.
  Ощутив так необходимую сейчас поддержку, Нереус расправил плечи, горделиво вскинул подбородок и пустился в пляс широко, не жалея сандалий. Он знал, что именно такое веселое буйство всегда нравилось молодому поморцу.
  Хозяин оценил старания раба. Мэйо вытянул губы, будто вознамерился поцеловать геллийца, хотя расстояние между ними составляло больше тридцати шагов. Островитянин не мог слышать, что сказал отпрыску Макрин, и ошибочно полагал, будто отец с сыном наконец обрели утраченное согласие.
  - Публичное выражение телесной симпатии к невольнику и демонстрация чувственного влечения к нему умаляет твое достоинство, Мэйо, - сухо заметил сар.
  - Я выразил одобрение, а не симпатию, - смело ответствовал родителю черноглазый юноша. - Если бы хотел намекнуть на нечто большее, то поступил бы так...
  С темной ухмылкой он недвусмысленно качнул бедрами взад-вперед.
  - Ты можешь не раздражать меня хотя бы один вечер? - Макрин положил руки на пояс. - В твои годы я уже помогал вести дела на вилле и заботился о приумножении семейного богатства. Имея склонность лишь к выпивке и распутству, кем видишь себя в будущем?
  - Философом.
  - Бродягой-пустомелей? Желаешь за медяки кривляться перед толпой невежд?
  - К чему эти вопросы? Все решено и без меня - с кем вступлю в брак, кто особняк подарит, куда пошлют служить...
  - Неблагодарный, - пожилой нобиль смерил отпрыска осуждающим взглядом. - У единиц есть то, что ты имеешь. И этого, оказывается, мало! Вокруг чего парят твои желанья?
  - Ищу любовь, но не могу сыскать.
  - Я так и думал, - с досадой произнес Макрин. - В твоей голове ѓѓѓѓ- одна похоть!
  - Нет, - оставшись в очередной раз неуслышанным, Мэйо дал волю злобе. - Там еще ветер и морская пена.
  Нереус уловил опасное настроение хозяина, но был бессилен повлиять на ситуацию. Невольника снова отправили в трюм.
  Закат догорал и триера встала на якорь у берега. Большинство моряков покинули корабль. Промаявшись с час, островитянин задремал. Его разбудил зычный окрик гортатора :
  - Геллиец Нереус! Вылезай! Живо!
  В лилово-фиолетовых просветах туч мерцали звезды. Оголенная мачта издалека напоминала устремленное к небу гигантское копье, наконечник которого терялся среди укрывшей залив матовой темноты. Ежась спросонок, раб молча следовал за командиром гребцов. Тот приказал сидящему возле наковальни моряку сбить с островитянина кандалы и грубо велел ему:
  - Иди быстрее!
  - Куда мне надлежит идти? - уточнил юноша.
  - К хозяину. С ним приключилась беда.
  Огорошенный этим известием Нереус в мгновение ока добежал до палубной надстройки, где ночевал молодой нобиль. В маленькой комнатке на узком лежаке валялся Мэйо - бледный, потный и хрипло дышащий. Волосы поморца разметались по подушке. Лицо исказилось страданием. Левая рука судорожно мяла край тонкого одеяла, правая - безжизненно свисала с постели.
  Возле масляной лампы стоял сар Макрин. Он выглядел постаревшим и более изможденным, чем обычно. Рядом с градоначальником мраморным изваянием замер триерарх , тоже немолодой, благородных кровей мужчина.
  Почтительно согнувшись, геллиец шагнул мимо них и быстро опустился на колени. Он осторожно взял хозяина за кисть, поцеловал его горячие пальцы и аккуратно положил ладонь поморца себе на голову.
  Мэйо погладил раба по волосам с бережностью, которую почти никогда не проявлял к вещам.
  - Такое уже случалось во время зимних гроз, - откашлявшись, сказал Макрин. - Врачи объясняют его кошмары и странные видения тяжелым душевным расстройством. Оттого он не вполне дает отчет в своих поступках...
  - Мои познания лекарской науки весьма ограничены, - насупился триерарх. - Однако это похоже на 'Поцелуй Язмины'.
  Островитянин напряженно сглотнул. Он неоднократно слышал о загадочной болезни, поражающей лишь мужчин знатного происхождения. Она вызывала фобии, мнительность, приводила к бесплодию и преждевременной кончине, чаще всего - самоубийству. Тревога сильнее сдавила горло Нереуса.
   - Да, - помявшись, согласился Макрин. - К сожалению, от 'Поцелуя Язмины' нет противоядия, возможно только облегчить страдания чем-то приятным. Мэйо любит животных - особенно лошадей и собак. Я дарил ему лучших скакунов, а жена посчитала, будто говорящая безделица доставит сыну больше радости. Мальчику и вправду нравится возиться с этой игрушкой: наряжать ее, кормить с рук, повсюду таскать за собой.
  - Правила, касающиеся рабов, продиктованы соображениями безопасности, -заученно произнес триерарх и добавил, смягчая тон: - Однако, как я вижу, здесь особый случай. Вы можете дать гарантии в лояльности этого невольника?
  - Разумеется, - чуть громче сказал градоначальник. - Он воспитан в духе покорности, исполнительности и безоговорочного послушания.
  - Вашему сыну достался поистине редкий образец. Среди подобных вещей с избытком встречаются лентяи, воры и смутьяны. В былые времена им запрещалось не только говорить в присутствии людей, но даже шевелить губами. За кашель и икоту на сутки лишали пищи и ставили к столбу. Теперь и побои не держат их в узде, - пробурчал капитан. - Любимых кукол следует пороть чаще и изнурять трудом. Лишь полосы на шкуре напоминают им о необходимости соблюдать приличия. Утром я снова пришлю сюда медика и, надеюсь, что с вашим сыном все будет в порядке.
  - Близ Рон-Руана врачует эбиссинец Хремет. Я планирую пригласить его к Мэйо, - Макрин сделал пару шагов и, обернувшись возле двери, грубо бросил Нереусу: - Тебе оказана небывалая честь, раб. Если хоть волос упадет с головы моего сына, ты проклянешь женщину, породившую тебя на свет.
  По-прежнему стоя на коленях, островитянин скрестил запястья и умоляюще заломил руки.
  Едва мужчины покинули комнату, как Мэйо тотчас приподнялся на локте и с улыбкой помахал перед геллийцем собственным длинным волосом:
  - Кажется, он падает! Хватай быстрее!
  Нереус охнул от удивления:
  - Тебе полегчало, господин?
  - Настолько, что я готов прямо сейчас испить вина и облобызать девицу, но за неимением последней, придется ограничиться вином.
  Невольник вскочил и спешно налил ароматный напиток в позолоченный кубок нобиля.
  - Плесни себе тоже! - поморец уселся с таким изяществом будто позировал художнику. - Выпьем за мой успех.
  Раб поднес ко рту медный кубок и замер, пораженный страшной догадкой:
  - Ты притворялся хворым!
  - А ты поверил, будто я при смерти?
  - Да.
  - Ну и простодырый!
  - Все эти речи о 'Поцелуе Язмины' нагнали на меня страху, - признался геллиец.
  - Ерунда, - фыркнул Мэйо. - Кошмары снятся многим. То, что я пока не обзавелся детьми, легко объяснимо: мужское семя еще не в полной мере налилось. Неприятие одиночества - банальная причуда. Я слишком люблю жизнь и не готов с ней расстаться!
  - Надеюсь, это правда, - Нереус одним махом осушил кубок. - Последнее, чего бы я хотел - узреть тебя в носилках под пурпуром.
  Отпрыск сара приложил ладонь к груди, изобразив мыслителя готовящегося к выступлению перед публикой, и тем самым приглашая собеседника начать новую увлекательную игру - в соперничающих ораторов.
  - Иди сюда, - поморец обхватил рукой шею невольника. - Пусть с разумом порой я не в ладах, но умирать не собираюсь! Нас ждет столица, лучшие гетеры, пиры и тысячи других увеселений. Начнем же этот путь достойно!
  - О чем ты? - светловолосый парень удивленно воззрился на господина.
  - Слазь под лежак и что найдешь - подай мне.
  Островитянин повиновался и извлек на свет маленькую чашу:
  - Это... 'сок радости' ?
  - Он самый! - в глазах нобиля заплясали красные огоньки. - Веселье лечит всех, не хуже, чем пилюли. Когда б его прописывали чаще, то оскудели бы кошели похоронщиков.
  Юноши улеглись лицом к лицу.
  - Если нас увидит твой отец... - Нереус провел ребром ладони по горлу. - Ведь еще длится траур по зесару...
  - И без него хватает скорби! Ты слышал стариков? Мне не под силу оправдать надежды Дома, я - черная овца, больная и никчемная. Внутри горит огонь, но некого согреть. Все сторонятся, даже ты!
   - Когда болит душа, она подобна кувшину с дырявым дном: сколько ни лей в него, внутри - лишь пустота, - понуро ответил геллиец в тон хозяину. - Так и со мной. Я не могу увидеть в тебе друга, ведь дружба, помимо заботы, уважения и общности интересов, предполагает равенство, свободу чувств и мыслей, доброжелательность и нежную любовь.
  - Я полон пылкой, беззаветной страсти, стремления к прекрасным идеалам, чистейших побуждений и верности той благородной и бескорыстной душевной любви, о которой так много говорил великий Плутар, противопоставляя ее низменным телесным вожделениям.
  Из-за шума в ушах Нереус долго подбирал слова:
  - Пока бытуют древние устои мы будем теми, кем назначено судьбой. У людей не вырастают крылья от одного желания перелететь над пропастью. Тебя мучают ночные кошмары, а я живу со страхом униженья - словами, кулаком и плетью, боюсь увечий и жестокой смерти, а более всего - что однажды кукла надоест или чем-то неугодит хозяину.
  Мэйо, также порядком захмелевший, ответил с вызовом:
  - Опять ты взялся ныть! Я не желаю слушать подобных гнусных слов и сохраняю постоянство в предпочтеньях! Долой законы, что делят общество на правых и бесправных! Долой границы статусных различий! Пусть мерят судьбы новыми мерилами: тот друг, в ком видишь ты себя и тот, кому желаешь того же, что себе!
  - Порядок нерушим, он - каменный фундамент, на котором государство стоит веками.
  - Разрушить можно все, имелось бы желание! - засмеялся нобиль. - Хоть целую страну!
  - Такие речи многие сочтут изменой.
  - Не согласен! - воскликнул поморец. - Измена есть предательство того, кого любил и любишь, кому поклялся быть верным до конца. К примеру, тебе я никогда не изменю.
  - А вскоре, присягнув зесару, откажешься от этих убеждений...
  - Ты ставишь под сомненье слово полубога?
  У геллийца стучало в висках, однако голос оставался твердым:
  - Пусть нас рассудит время, господин.
  - Зови как друга называл бы, когда мы говорим наедине!
  - Напомню, за такую дерзость невольников лишают языка и отправляют в ссылку.
  - Я пожелал оставить тебе данное при рождении имя, не выдумав обидной клички или глупого прозвища, и требую, чтобы твои губы без страха произносили мое.
  - Смиренно повинуюсь, - вымолвил островитянин с кроткой улыбкой. - Мэйо из Дома Морган.
  
  Глава пятая.
  
  В годину смуты и разврата не осудите, братья, брата.
  (М.А. Шолохов)
  
  Библиотека храма ктенизидов была в несколько раз меньше дворцовой. Из пяти ее сообщающихся помещений, центральное занимали читальный зал и книгохранилище, другие являлись подсобными. В массивных кипарисовых шкафах лежали религиозные трактаты и афарские рисунки, посвященные культу Паука.
  Войдя под арку из тесаных клинчатых камней, собранную по геллийскому типу, легат Джоув ускорил шаг, придавая походке легкость, а лицу - бодрый вид. Наряд военачальника дополняла траурная лента, переброшенная через правое плечо. Не желая напугать Варрона своим внезапным появлением, итхалец сошел с мягкого ковра на мозаичный пол, чтобы гулкое эхо шагов предупредило взысканца о неожиданном визитере.
  Облаченный в длинную тунику с узкими рукавами, юноша устроился возле стены, заняв плетеное из виноградной лозы кресло и укутав шалью подогнутые под себя ноги. В глубокой задумчивости ликкиец водил пальцем по строчкам философской поэмы и шевелил губами, беззвучно проговаривая слова.
  - Желаю здравия и процветания, - легат коротко поприветствовал Варрона, аккуратно перебросив край плаща через руку и опускаясь в свободное кресло.
  - Тебе я желаю богатств и немеркнущей славы, - ответил взысканец, убирая свиток в кожаный футляр. - Чему обязан этой внезапной встрече?
  Джоув откашлялся, прочищая горло:
  - С момента моего назначения в первый легион прошло не так много времени. Накопившиеся дела, признаюсь, мешали войти в буйный ритм дворцовой жизни и обзавестись полезными связями. Нас представили друг другу, но, к сожалению, это знакомство так и осталось весьма поверхностным.
  - Твоему назначению содействовал понтифекс Руф.
  - Да, с Плетущим Сети мы несколько лет поддерживаем дружеские отношения, хотя я и приверженец старой веры.
  - Ты здесь по его просьбе?
  - Нет, по своей инициативе.
  - Что ж... притворюсь, будто услышал правду, - ликкиец сдержанно улыбнулся.
  - Полагаю, мне следует принести извинения за грубость и пощечину...
  Варрон протестующе поднял руки:
  - Семь дней минуло. Когда-нибудь я возвращу и этот долг, однако не теперь.
  - Как пожелаешь, - мягко сказал итхалец. - Завтра мы хороним Клавдия. Архимим Мамурра уже примерил его маску.
  - Подошла? - желчно вопросил юноша, силясь скрыть душевную боль.
  - Съехались многие знатные Дома, - невозмутимо произнес военачальник.
  - Не удивлен. Пока простоволосые жены льют слезы и царапают себе щеки, их мужья в траурных хламидах затеют драку за право первым высказать с трибуны лживую похвальную речь. И все ради любви толпы! Какое счастье, что я это не увижу.
  - По настоянию Руфа, тело с носилок переложат в саркофаг и оставят в Белом мавзолее. Мне поручено затворить его двери, когда завершится церемония.
  - Поздравляю с такой честью.
  - Я пришел не похваляться, - хмуро заметил Джоув. - А из уважения к твоим чувствам.
  У Варрона перехватило дыхание.
  - После того, как все выйдут, я смогу оставить в гробнице любую вещь, - с нажимом изрек легат. - К примеру, эту накидку.
  Ликкиец бережно снял шаль и, свернув ее, уточнил:
  - Какая будет плата за столь деликатную услугу?
  - Не помешал бы ответный жест доброй воли.
  - Я готов, - смущенно пробормотал взысканец.
  - Понтифекс упоминал о заговоре сановников?
  - Лишь вскользь.
  Джоув упер кулак в бедро:
  - Ты был ближе всех к Владыке. Кто желал ему смерти?
  - Многие, но не из первого или второго круга.
  - У меня есть иные сведения. Это Фирм или Неро.
  Варрон отрицательно помотал головой:
  - Фирм - гнусный, мелочный человек. Он может, вспылив, долго носить в сердце обиду. И все же, коротышка умен, весьма осторожен, а кроме прочего - до крайности труслив. Он не рискнул бы замышлять недоброе из страха перед жестокой публичной казнью. Неро давно погряз в разврате. Слухи об его чудовищных оргиях с детьми нисколько не преувеличены. Толстяку выгодно казаться пуховой периной, но стоит чуть задеть - увидишь скорпионий хвост. Клавдий закрывал глаза на грязные делишки Неро, а тот расплачивался безоговорочной преданностью. Зесар хотел отправить его в Эбиссинию улаживать конфликт с наместником, только не успел.
  - Именанд с детьми остаются в Таире. На похоронах семью будет представлять племянник наместника - Сефу.
  - Юный Сокол Инты? - задумчиво обронил взысканец. - Это хороший знак.
  - Хороший знак? Прислать в качестве переговорщика мальчишку? Выказать неуважение к Правящему Дому?
  - Чтобы верно истолковать жест Именанда, нужно хоть немного знать характер эбиссинцев.
  Легат сердито прищурился:
  - Они - часть Империи, но до сих пор пытаются жить по собственным законам и обычаям.
  - Мы говорим не о традициях, а о вере, - ликкиец тяжело вздохнул. - Клавдий запретил наместнику и его потомкам именоваться "Царями Пчел и Тростника", а также надевать корону поверх немеса . В глазах своего народа Именанд утратил статус богоравного, а его сны перестали быть пророческими. Эбиссинцы потеряли связь с высшими силами, что может вывести чернь из повиновения. Наместник справедливо опасается бунтов в Таире и на побережьях Инты. Стоит ему или его сыновьям покинуть дворец, как в городе начнутся погромы. Сефу прошел обряд рукоположения. Он назван седьмым царевичем Земли и Неба. Отправив его сюда, Именанд взывает к нашему благоразумию. Если с молодым Соколом что-то случится, мы окажемся на пороге войны с Эбиссинией.
   - Твои познания в политике необычайно широки... - с нотками восхищения промолвил Джоув.
  - Благодарю, - усмехнулся Варрон. - Руф был менее обходителен. Он сказал, что я слишком умен для юного кинэда.
  - У понтифекса сейчас не самые легкие времена. Нужно искать сторонников: уговорами, посулами, запугиванием - любыми средствами. Родня Клавдия не успевает прибыть на похороны, между тем, ходят слухи, будто Лисиус намерен вскоре заявиться во дворец.
  - Он убьет меня, если доберется до мерила.
  - Меня тоже, - выпалил итхалец. - Раз уж мы очутились в одной лодке, то следует грести слаженно. Согласен?
  - В моих интересах помочь вам раскрыть заговор, но не в моих силах.
  - Я приду сюда завтра перед поминальным ужином. Надеюсь, тебе удастся что-нибудь вспомнить. Возможно, Клавдий кого-то подозревал?
  Взысканец хранил молчание.
  Легат встал и забрал шаль из его рук:
  - Ты неважно выглядишь. Хочешь, я приглашу сюда врача?
  - Увы, их мази и растирки не исцеляют от душевной тоски.
  - Печальные стихи Яфеу тоже. Ты читал Минку? Если не позабуду, принесу его "Сказания о четырех кораблях".
   - Благодарю, с удовольствием взгляну. И... побеседуй с Руфом о возможности организовать для меня встречу с Соколом.
  - Трудновыполнимая задача, но стоит попробовать. Пустые амбары сулят нам тяжелейшую зиму.
  - Я буду ждать, легат, - кротко промолвил Варрон. - И обещаю покуда не раскачивать лодку.
  
  Для путешествия по столице сар Макрин выбрал легкую двухместную повозку, в которую усадил Мэйо. Градоначальник накинул темный траурный плащ поверх тоги с сиреневыми и янтарными полосами. Юноша облачился в фиолетовую тунику, расшитую голубыми и серебряными нитями. Две черные ленты пересекли грудь молодого поморца. Как требовал обычай, отец и сын прикрыли длинные волосы платками.
  Нереусу доверили вести лошадей под уздцы. Он взял поводья в правую руку и терпеливо ждал приказа.
  - Едем! - повелительно бросил Макрин, схватившись за борт повозки увитыми перстнями пальцами.
  - Только помедленнее! - прохрипел Мэйо, чье лицо сохранило следы вчерашней грандиозной попойки с рабом. - Пощадите мою тяжелую голову!
  Все четыре дня пути на триере юный нобиль вел себя как пробравшаяся в огород свинья: он ел до отрыжки, пил до дурноты, валялся, где вздумается, чинил мелкие пакости и, удовлетворившись содеянным, засыпал с блаженной улыбкой. Едва сар вознамеривался призвать отпрыска к порядку, как перед главой Дома разыгрывался целый спектакль: Мэйо хватал себя за грудь, орал: "Мне больно, все горит огнем!", падал с ног и полз, извиваясь, словно червяк. Если бы такое происходило на вилле, Макрин не пожалел бы розг для "улучшения самочувствия" распоясавшегося сына, но в дороге предпочел сделать вид, что эти дурачества простительны глупому и своевольному мальчишке. В итоге, Мэйо добился желаемого: родитель старался лишний раз его не беспокоить, а верный раб был всегда под рукой.
  Последнюю ночь на корабле молодой нобиль отмечал с особым размахом. Он раздобыл напиток из спорыньи и довел себя до судорог, сопровождавшихся бредом. Утром юноша клялся Нереусу, будто слышал пение морских чаровниц-сирен и ржанье лошадей Веда.
  Недосып и признаки отравления сказались на состоянии Мэйо: он кое-как боролся с болью в висках и приступами тошноты, медленно разжевывая листочки мяты.
  - Вчера ты всласть повеселился? - вопросительно приподнял бровь Макрин.
  - Да-а... - сипло выдохнул черноглазый юноша - Но не откажусь еще разок потискать зеленые груди рыбохвостых блудниц...
  - Если помнишь, в стихах Минки тело сравнивается с кораблем, душа - с кормчим, а сладкое пение водных дев суть искушающие человека блага. В конце 'Сказания...' герой, уступивший соблазну тех, чьи имена Алчность, Гордыня и Распутство, гибнет, испытывая страшные муки.
  - Не надо сейчас о муках, отец... - Мэйо прижал ко лбу снятый с запястья широкий позолоченный браслет. - Мне ближе творчество Альбия, где женщина и море - две темные стихии, неутоленные страсти, две таинственные манящие бездны...
  - В рассветные годы я тоже мыслил, что жизнь должна являть собою непрерывную череду удовольствий. Мой корабль метался из одной гавани в другую сквозь утомительные штили и грозные бури, пока не вошел в чистый и светлый залив, где пожелал остаться навсегда.
  - А если бы судьба подсунула тебе не тихую, зеленую бухту, а грязную, утыканную рифами заводь, тогда что - лучше утопиться?
  - Как ты можешь подобным образом судить о той, кого еще не видел? - строго спросил градоначальник.
  - Предчувствие, отец.
  - Сейчас мы едем к Флосам, они твоя родня по материнской ветви. Член магистрата Понтус является племянником Рхеи и посему ты можешь именовать его кузеном.
  - Я помню всех наших родственников, кто ныне здравствует.
  - Отрадно это слышать. Я буду жить у Понтуса, рядом с дворцом. Тебя же примут в доме моего клиента Читемо, к западу от ручья Ифе. Там неподалеку пролегает тракт через внешние 'Свинцовые' ворота, мимо триумфальной арки Фарэя, а сразу за ней - тренировочный лагерь Всадников.
  - Ты, как обычно, все предусмотрел.
  - Забота о семье - приятная обязанность мужчины, - Макрин слегка похлопал сына по плечу. - Умение искусно притворяться может помочь твоей политической карьере. После обеда мы нанесем визит семейству Литтов. Ты повидаешься с Видой и ее отцом. Сыграй для них милого и обходительного юношу также правдиво, как прикидывался бесноватым на корабле.
  - Я постараюсь, - выплюнув мяту, Мэйо промокнул губы краем туники.
  - Подаришь невесте жемчужное ожерелье и кольцо с янтарем. Амандус получит от меня пару лошадей.
  - Хорошо.
  - Выслушай еще одну просьбу, - сар благосклонно кивнул поприветствовавшему его прохожему. - Оставь своего раба у крыльца Литтов.
  - С какой радости?
  - Не нужно тащить грязного, дурно воспитанного скота в чужую обеденную. Его присутствие вызовет лишние неудобные вопросы. Ты вступаешь во взрослую жизнь, где игрушки станут только приятным напоминанием о славной поре детства.
  - Клавдий не гнушался привести ослов на государственный Совет...
  - И где теперь Клавдий? Предательски убит мятежником Варроном, что много лет плел сети заговора. Ты - не зесар и даже не советник. Когда дослужишься хотя бы до куратора общественных работ, тогда и станешь будоражить умы черни, выкидывая дерзкие курбеты.
  Мэйо обиженно отвернулся.
  - Как любящий отец, - мягко сказал Макрин, - я хочу видеть тебя счастливым, при должности, в кругу большой семьи, среди друзей и с полной чашей отличного вина. Хочу тобой гордиться и знать, что воспитал не только сына, но и гражданина, приумножающего славу Дома и государства.
  - Возможно, я изберу военную карьеру, покуда не придумаю иного способа отделаться от брачных обязательств перед семейством торгаша.
  - Ты вправе пойти любой дорогой, - градоначальник сжал запястье сына. - Если встретишь достойную девушку, хорошей крови, с незлобивым нравом, и пожелаешь стать ей мужем, то я, в ущерб себе, расторгну прежний договор.
  - Спасибо за эти добрые слова, - молодой поморец улыбнулся краешками губ. - Я с должным уважением отнесусь к твоей просьбе, касающейся предстоящего визита, но, пожалуйста, не зови при мне рабов скотами.
  - Хорошо, пусть будут вещи, разница невелика.
  - У многих из них наличествуют признаки человеческой сущности, и было бы правильнее относить их к особому виду людей.
  - Людей? - воскликнул Макрин с изумлением. - А если б лошадь вдруг заговорила, ее ты тоже возвеличил бы до человека? Вспомни зверинцы. Пока все хищники рассажены по клеткам, в ошейниках и под надзором, там абсолютно безопасно находиться. Но стоит распахнуть ворота и отпустить на волю этих тварей, начнется хаос. Они тотчас же вцепятся друг в друга, потом накинутся на нас, все, что найдут - порвут или изгадят. И власть достанется тому, кто будет самым сильным, диким и свирепым. Какое он воздвигнет государство? Где люди начнут, таясь, дрожать, когда на улицах и площадях с безумным воем, в дикой пляске закружится, подобно обезьянам, клейменый сброд? Такого ты желаешь? Чтобы не мы - они - катались в лектиках, повозках и верхом? Им подавай права! Не бить кнутами тех, кто мочится с балконов, кидается навозом, учиняет драки, сквернословит, а может, разрешить им насиловать всех женщин без разбора? Представь на миг, что раб тебя ударит и плюнет в лицо матери. Ты побежишь искать суда у тех же глупых и хохочущих мартышек, которые визжат от зависти к чужим деньгам, уму, благополучию? Или возьмешь увесистую плеть и негодяя запорешь до смерти, чтоб неповадно было скотине издеваться над людьми?
  Мэйо закусил губу, придавленный тяжелыми, как гранитные плиты, аргументами отца.
  - Запомни, сын, - продолжил градоначальник, - все, что ты видишь сейчас вокруг построено рабами, но придумано - свободнорожденными. Чудесные дома и храмы, мосты, фонтаны, сады, и эти арки акведука, и вон тот купол. Взгляни, какая роскошь!
  - Да, здесь красиво.
  - Ты хочешь рассказать мне о геллийцах и их традиции включать невольников в состав семьи, - Макрин поправил спадающий платок. - На острове царит иной уклад, неприменимый для крупных территорий. Рабство возникло на заре времен и будет иметь место до заката. Мы можем запретить клеймение, ошейники и кандалы, но не способны изменить природу зверя, равно как и природу человека.
  - Нереус родился в семье людей и девять лет был свободным.
  - Так что мешает составить документы и выслать его на родину? Боязнь расстаться с собственностью? Раз для тебя он - вещь, так не морочь мне голову.
  - Отец! - воскликнул Мэйо. - На службе Всадникам предписано иметь с собой по одному рабу. Нереус вызвался сопровождать меня добровольно.
  - Значит, ему удобно и привычно в шкуре зверя, а не человека, раз согласился дальше сидеть в клетке.
  - Нет, ты не прав.
  - Я бы поверил, что это жертва на алтарь любви, вот только между вами ее нет. Другим пускай в глаза хоть пыль, хоть золотой песок, меня ты не обманешь, Мэйо.
  - Но...
  - Давай не будем спорить и переменим тему.
  - Я лишь хотел сказать... - понурился молодой нобиль. - Есть чувство, отражающее то, что мы видим в другом человеке и приносящее нам удовольствие -высшая, братская любовь.
  - Расспроси своего раба о братской любви и о том, чем она может закончиться, - холодно заключил Макрин.
  
  Дом Литтов был типичным городским особняком, который разительно отличался от сельских жилищ - вилл - популярных в Тарксе. Принадлежавшие семье Амандуса постройки занимали целый квартал. Главное здание, возведенное на искусственной насыпи, имело широкий фасад и было вытянуто в глубину, образуя внушительных размеров прямоугольник. За атрием , пол которого из отполированного бело-красного сигнина выгодно гармонировал с настенными росписями, сочетавшими геллийские меандровые ленты и цветочные мотивы, находился шестнадцатиколонный перистиль. Бассейн в его центре окружали ряды цветущих кустарников и мраморные фигуры фавнов. Напротив обращенного к перистилю таблинума была устроена экседра , заставленная триклиниями и в летнее время служившая столовой.
  Возлежа справа от хозяина дома, рядом с отцом, Мэйо неторопливо выуживал виноградины из тарелки, наслаждаясь пением заточенных в клетках диковинных птиц. Пернатые узники перепархивали между присадами и запрокидывали головки к высокому потолку, поддерживаемому золочеными перекрытиями.
  Юный поморец обладал тонким вкусом и его глаза быстро уставали от современного вычурного роскошества, принятого в столице. Аляповатые краски и витиеватых узоры фресок, массивные предметы мебели, контрастировавшие с легкими буковыми перегородками, украшенными кружевом резьбы, грубая лепнина на полуколоннах, обрамлявших вход в экседру - все это вызывало у будущего Всадника острое чувство неприязни. Однако, помня о своем обещании, Мэйо ни на миг не расставался с маской обворожительного и восторженного провинциала.
  Главы Домов вели речь о политике и общих знакомых. Амандус, румяный мужчина с двойным подбородком и широким носом, излучал благосердие, с улыбкой развалившись на многочисленных подушках.
  Супруга знатного работорговца, худощавая и суетливая особа, постоянно вклинивалась в беседу мужчин, то с пустяковыми вопросами, то с ироничными замечаниями, а случалось и вовсе неожиданно закатывалась дребезжащим смехом.
  Сын Амандуса, молодой декурион был первым нобилем, встретившим гостей в вестибюле и радушно проводившим их до экседры. Легионер долго обнимался с Макрином, выслушивая комплименты сара, а после наградил Мэйо смачным родственным поцелуем под левое ухо. Во время трапезы Креон с миной благодетеля дал помпезное обещание помогать будущему зятю по службе и братски заботиться о нем.
  Мэйо воспринял эти посулы стоически, любезно поблагодарил потенциального шурина, мысленно обозвав его весьма непристойными словосочетаниями.
  Хрупкая молчаливая Вида, уже год как достигшая брачного совершеннолетия , поглядывала на жениха украдкой, но не встречала ответного интереса с его стороны. В белом платье и длинной накидке из полупрозрачной материи с оливковыми полосами девушка напоминала бабочку-пяденицу, ширококрылую обитательницу северных лесов. Светлые локоны дочери Амандуса, завитые на каламисах , были заплетены в две тугие косы, лишь несколько прядок, намеренно оставленных, соблазнительно струились из-под широкой диадемы и едва касались гладких плеч цвета слоновой кости. Эта ровная, мягкая белизна нежно оберегаемой от солнечных лучей кожи придавала столичной обольстительнице чарующую прелесть. Несколько строгий профиль и бархатные глаза чистейшей лазури полностью соответствовали требованиям, предъявляемым к эталонной изысканной женской красоте.
  В глубине души - тщеславная кокетка, привыкшая нравится мужчинам - Вида ждала от Мэйо любого проявления симпатии: жадных кусачих взглядов, восторженных речей, наполненных неутоленной страстью вздохов, робких от смущения полунамеков, но только не ледяного равнодушия.
  Когда девушка наклоняла или поворачивала голову, ее серьги тихонько позвякивали. Этот звук напоминал лязг клинка, вынутого ради свершения благородной мести и нацеленного для болезненного укола в сердце оскорбившего святое мерзавца.
  С завидным спокойствием поморский юноша смотрел куда угодно, но только не на будущую жену, и тактично уклонялся от любых расспросов, касавшихся его жизненных планов.
  Отведав десерт, Амандус вытер руки о курчавые волосы мальчишки-раба и обратился к гостям:
  - Что если нам теперь немного прогуляться? Я покажу окрестные просторы, затем направимся в пинакотеку . На днях мне продали несколько полотен Фокуса по весьма привлекательной цене. Уверяю, их можно созерцать часами.
  - Мы понимаем толк в искусстве, - вздохнул Макрин. - А молодежь пошла иного склада. Им подавай сраженья меченосцев, разнузданные пляски, скачки...
  - Я тоже люблю скачки! - возгласил старший Литт. - Вы привезли чудесных лошадей. Не терпится испытать их на резвость! Может, разгоним кровь по жилам? Я выставлю для состязанья жеребца, приобретенного в конюшнях Именанда.
  - Отличная идея, отец! - поддержал Креон. - Устроим все без ставок, по-семейному, лишь ради услажденья взоров.
  - Боюсь, сегодня мой Дом некому достойно представить. Среди сопровождавших нас рабов есть конюхи, но нет объездчиков, ѓ- решил мягко возразить Макрин, опасавшийся в случае проигрыша возможных пересудов о качестве подарка.
  - Пусть едет мой невольник! - беспечно предложил Мэйо. - Ему ведь не впервой.
  Градоначальник смерил сына многозначительным взглядом:
  - Благодарю, что так кстати напомнил об его существовании.
  - Зачем отказывать себе в веселье из-за мелочей? - с готовностью ответил юноша. - Идемте же! Сгораю от желания взглянуть на эбиссинского скакуна. Он хорош собой?
  - Ты будешь впечатлен, - усмехнулся легионер.
  - Надеюсь, это станет ярчайшим из моих воспоминаний о нашей встрече, - дерзко парировал Мэйо.
  Сар Таркса незамедлительно кашлянул в кулак, рассчитывая, что отпрыск догадается и все-таки дополнит оскорбительно прозвучавшую фразу комплиментом невесте, но напрасно. Будущий Всадник увлек Амандуса живой беседой о лошадях, словно вовсе позабыв про девушку.
  Лето уже переломилось, и в небольших ухоженных полях ячменя давно отцвели яркие маки, теперь среди спелых колосьев проглядывали островки такой сочной зелени, что казалось будто не трава тянется к небу, а раскиданы в желто-оранжевом море драгоценные изумруды.
  Эбиссинский жеребец, приведенный юношей-рабом с обритой головой, был цвета полуденной пустыни, раскинувшейся к западу от Инты. Конь приплясывал, упираясь в удила. На узкой морде с миндальными глазами широко раздувались тонкие ноздри.
  Нереус держал под уздцы светло-серого скакуна по кличке Апарктий. Островитянин задумчиво почесывал морду животного, настраиваясь на скачку.
  Каждый, кто хоть раз соревновался верхом или в колеснице, понимал, сколь важно соблюсти все приметы, иначе капризная удача мигом переметнется к сопернику. Люди, редко посещавшие ипподром, знали до дюжины бытовавших там суеверий, новички-наездники - с полсотни, Мэйо и Нереус могли перечислить не меньше восьми десятков.
  Пока сар и хозяева особняка устраивались в вынесенных под тканевый навес плетеных креслах, молодой поморец приблизился к Апарктию. Быстро шепнув охранительный заговор, юноша поцеловал лоб коня, а затем проделал тоже самое с геллийцем.
   - На четырех ногах уезжаешь - на четырех и вернись, - Мэйо ободряюще улыбнулся невольнику.
  Почтительно склонившись, раб тронул пальцем золотую серьгу:
  - С твоим именем и в твою честь!
  
  По заключенной между Литтами и Морганами договоренности, маршрут скачки пролег через скошенный луг, мимо водоотводного канала и обратно на холм, засаженный фруктовыми деревьями.
  Длинная дистанция не пугала Нереуса. Его пятилетний жеребец обладал сухими, крепкими ногами, широкой грудью и отлогим плечом. Прикрываясь ладонью от рыжего предзакатного солнца, островитянин мысленно рассчитывал, где добавит хода, где напротив - одержит скакуна, чтобы сберечь его дыхание и силы. Зная горячий нрав Апарктия, геллиец предчувствовал, что тот весь отдастся скачке, загонит себя, но не позволит другому победить.
  Эбиссинский конь был невысок ростом и злобно жал уши, когда верховой набирал повод чуть короче, чем следовало. Лысый парнишка смотрел вдаль с азартом, не отвлекаясь даже на то, чтобы облизнуть пересохшие от волнения губы.
   Едва брошенный главой Дома Литтов платок коснулся земли, возвещая о начале состязания, Нереус сдавил пятками крутые бока Апарктия, который истомился в ожидании этого мига. Жеребец пружинисто сел на задние ноги и, взвившись, сорвался с места размашистым галопом.
  Рожденный в царских конюшнях скакун оказался проворнее. Он вытянулся стрелой над сочным разнотравьем, и на два корпуса опередил противника. Островитянину чудилось, что по короткой шерсти звезды пустыни текло расплавленное золото и медовые блики вспыхивали в куцей гриве.
  На гладком участке пути обе лошади наддали, выровнялись ноздря к ноздре и помчались вдоль канала, с грозным фырчаньем молотя копытами. Вскоре невольники покрыли половину отведенного расстояния и поворотили жеребцов у дорожного камня, очутившись спинами к ветру, а лицами - к восседавшим под навесом хозяевам.
  Широкая тропа вела в гору, и хотя склон оказался довольно пологим, Нереуса охватило беспокойство. Соперник стремительно удалялся, а геллиец вынужденно созерцал гордо вскинутый хвост эбиссинского скакуна. Вероятно, его тренировали на выносливость, гоняя по песчаным холмам, Апарктий же готовился преимущественно в стенах ипподрома.
  Запрокинув голову, сын пустыни совершал мощные толчки, разом выбрасывая передние ноги. Поморский жеребец хрипел и, жалея его, островитянин немеющими от напряжения руками натянул поводья. Сопротивляясь, конь стиснул медные удила, налег на них немалым весом и, будто испугавшись содеянного, полетел карьером.
  Аллюр стал невероятно тряским. У светловолосого юноши сводило ноги. Он цеплялся коленями, но более не решился навязывать серому бойцу свою волю. Апарктий приободрился: что-то, доселе дремавшее, пробудилось в нем - возможно, одноименный дух северного ветра, осенью приносящего шквалы и град на геллийские земли.
  Перед финишной прямой расстояние между соперниками составляло пять корпусов. Нереус морально готовился к проигрышу, но не с таким отрывом. Сын Бальбы использовал все свои умения, чтобы побудить жеребца ускориться.
  На мгновение всадник и лошадь почти слились в единое целое, став тем воспетым сказителями кентавром, у которого быстрые ноги скакуна находятся под управлением человеческого рассудка.
  Эбиссинский красавец выдохся. Он потерял почти треть хода и продолжил замедляться, двигаясь размеренными скачками галопа. Уже смирившийся с неизбежным поражением геллиец воспрял духом. Судьба давала ему шанс увести победу из-под носа противника.
  Островитянин шумно дышал и бодрил Апарктия голосом. Некоторое время рабы ехали плечом к плечу, а затем лысый парнишка приотстал. У финишной черты Нереус выпрямился и, с горделивым превосходством глядя на нобилей, пересек ее первым.
  
  Мэйо вызвался собственноручно наградить победителей. Он одел на взмыленную шею Апарктия оплетенный красными лентами венок и вложил в руки Нереуса туго набитый кошель.
  - Литты весьма расщедрились, так что отцу тоже пришлось насыпать сюда пару горстей, - рассмеялся молодой поморец.
  - Я чувствую себя неблагодарной тварью, - прошептал островитянин, - но лучше б это был кувшин вина...
  - Тебя накормят здесь, в саду, и принесут хоть пифос , сколько пожелаешь. А вечером напьемся в термах, смоем грязь и очистим наши мысли.
  - Ты не поедешь к Читемо?
  - В его сарай?! Чтобы бордельный клоп ходил за мною по пятам и о каждом шаге сообщал отцу?! Нет, нет и нет! Сначала освежимся в купелях, потом к гетерам, нежить тела на шелке простыней.
  - И утром, не проспавшись толком, тебе придется петь в похоронном хоре возле носилок Клавдия.
  - Так в этом действе потребен будет рот, а член как раз успеет отдохнуть! - хихикнул Мэйо. - Хотя, если приспичит, свободною рукой можно чуть приуменьшить скорбь утраты.
  Геллиец стиснул зубы, на миг вообразив эту пошлую картину:
  - Ужасная затея! Весь город станет глазеть, как ты... сражаешься ладонью с Аэстидой...
  - И думать о том же, о чем и я: когда б покойный чаще применял левый кулак, не доверяя плоть ликкийскому кинэду, то и поныне пил бы и блудил, а не лежал под маской среди цветочных гирлянд.
  - Прости за дерзость, но мне кажется, наш долгий разговор пришелся тем двоим не по нраву...
  Нобиль осторожно глянул через плечо:
  - Знакомься, плоская и бледная ракушка - моя невеста Вида. Хлыщ рядом с ней - Креон. Уставились змеиными очами... Насытив животы, желают зрелищ. Что ж я готов! Как раз все старики отбыли в пинакотеку.
  - Не надо, Мэйо, - взмолился раб.
  - Коль ты мне друг, закрой рот плотно и не дыши.
  Островитянин неохотно исполнил странную просьбу.
  Поморский юноша обхватил его талию и впился губами в стыдливо склоненную шею, долго не прерывая этот пустой, ни к чему не обязывающий поцелуй.
  - Ты обещал отцу не делать глупостей... - огорченно напомнил геллиец.
  Чуть отстранившись, нобиль ответил:
  - Литты что-то скрывают. Я хочу узнать их секреты.
  - Они не простят такое унижение...
  - Пускай! Взбешенные люди самые опасные, но и наиболее уязвимые. Иди, отдохни, увидимся позднее.
  Нереус зажмурился и быстро сказал:
  - Ты затеял рискованную игру и, надеюсь, сможешь во время ее окончить.
  - Разумеется! - заверил Мэйо. - Тема для нашего вечернего диспута: "Лучше иметь занозу в заднице, чем зануду в приятелях". Можешь начинать готовиться, ведь тебе потребуется немало изворотливости против моих железных аргументов.
  
   Лежать в одиночестве Нереусу быстро наскучило. Утолив голод, он отправился бродить по саду, заинтересованно разглядывая всякие диковины, вроде лабиринта кустов вокруг ротонды, посвященной богу лесов и полей, украшенного скульптурами из разноцветных камней грота, висячих мостиков и деревянных качелей.
  Осматривая окрестности, геллиец добрел до невысокого забора и ловко перемахнул через него. По мощеной булыжниками дороге раб поднялся к конюшне. Уже стемнело и он рассчитывал дождаться хозяев близ повозки.
  На площадке перед сенником надсмотрщики хлестали кнутами привязанного к столбу невольника. Присмотревшись, Нереус узнал в нем лысого парнишку. Мысленно браня себя за глупость, островитянин высыпал в ладонь несколько монет и решительно двинулся к "плеткам".
  Серебро убедило мужчин прекратить истязание и удалиться. Отвязав юношу, геллиец довел его до лавки, на которой лежали уздечки и нагрудники, нуждающиеся в ремонте. Рабы сели рядом, какое-то время тяжело молчали, раздумывая каждый о своем.
  - Нереус из Сармака, - представился островитянин.
  - Цитрин из Рон-Руана.
  - За что тебя били?
  - Понятное дело, за проигрыш.
  Геллиец сердито сжал кулаки:
  - Это не причина для наказания. Никто, кроме Богов, не ведает исхода скачки. Сегодня ты - победитель, а завтра останешься в песке, раздавленный копытами.
  - Разве для порки нужны причины? - скривился Цитрин. - У нас частенько хлещут просто так, чтоб помнили о боли.
  - Боль рождает страх и он питает ненависть. Я слышал разговор хозяина с отцом. Стая волков мала, а стадо велико. Хищники бояться, что взбунтовавшиеся быки растопчут их, и потому так грозно лязгают зубами, удерживая нас в повиновенье.
  - Да у тебя язык философа, объездчик.
  - Я не объездчик, а домашний.
  - Тогда все ясно, - ухмыльнулся рон-руанец. - Но в скачках-то кое-чего смыслишь.
  - Хозяин обожает лошадей и обучил меня искусству обращения с ними. Мы частенько выступали на ипподроме Таркса: я - в простых заездах, а он - в заездах для свободных.
  - Да ладно? Здесь принято выталкивать невольников. Какому нобилю охота пачкать нежные ручонки и глотать песок, рискуя переломаться или свернуть себе шею?
  - Мой господин - особенный. Мы вместе испытывали молодых лошадей, чинили колесницы и поправляли упряжь. Он огорчился бы, приди Апарктий вторым, но никогда не стал бы сечь за это жеребца или меня.
  - Мы говорим о младшем рыболюде, верно? Запамятовал имя...
  - Мэйо из Дома Морган.
  Цитрин поморщился:
  - Запомни раз и навсегда, если не хочешь иметь проблем, как звать хозяина держи от посторонних в секрете. Его привычек, увлечений и чудачеств вообще никому не раскрывай. В столице есть особый род людей, гнилых и мерзких, что шляются везде и всюду, собирают и разносят сплетни. Им щедро насыпают монеты за грязные истории о знатных и богатых горожанах. Мерзавцы с удовольствием оплевывают перед публикой таких вот 'особенных' 'волчат'.
  - Да, я заметил, что в Тарксе народ добрее и приветливей. Здесь все рабы как будто неживые. У них серые лица, пустые глаза, а рты словно залеплены смолой.
  - Года не пройдет - таким же станешь. Скоро твой Мэйо прознает о местных нравах, избавиться от провинциальной темноты и будет награждать не поцелуями, а синяками и шрамами.
  Островитянин горько шмыгнул носом:
  - Я сохраню верность ему, чтобы ни случилось...
  - Открыть один секрет? - кое-как скрючившись, Цитрин харкнул под ноги. - Если дорожишь своим хозяином, умоляй Богов отворотить его отсюда. Пусть позабудет дорогу в этот дом и держится подальше от Креона. Как говорят, он был несносным с детства, а теперь, вернувшись из Афарских джунглей, и вовсе померк разумом. В припадках гнева кидается на всех, терзает без разбора, насилует рабов, рабынь, даже сестру наказывает с излишней строгостью. Ты понял, о чем речь?
  - Мой господин - не робкого десятка и может постоять за себя.
  - Он - мотылек в ловушке паука Амандуса, которому потребен ихор. Ты видел нити лжи, но припасен и яд. Сначала затолкают в кокон, чтоб дернуться не мог, затем, поиздевавшись вдосталь, высосут все соки, а после вскроют вены и скажут, будто бы он, отравленный загадочною хворью, сам добровольно расстался с жизнью. Так неугодных нобилей их волчье племя отправляет к Мерту.
  Нереус вскочил с лавки:
  - Ты это выдумал!
  - Креон хотел купить тебя за тысячу серебряных, но получил отказ.
  - За тысячу! Меня?! Ну, и чушь! - рассмеялся островитянин. - Работорговцы с рынка продали за двадцать. Сейчас, наверно, запросили б пятьдесят. Всяко не больше сотни...
  - Дело не в цене. Старый паук всегда берет, что пожелает любыми средствами. Его сынок такой же. Остерегайся его лап. Целым из них не выйдешь.
  - Да ты горазд пугать! Зачем ему чужой домашний раб? Тут и своих в избытке.
  - Пытать, - тихо сказал Цитрин. - Так пожелала Вида.
  - Не верю, - фыркнул геллиец. - Клевещешь из зависти. Наш сар давно знаком со старшим Литтом. Креон - герой войны, об этом всем известно. Может, он строг, но точно не палач. Невеста Мэйо - кроткое создание с лицом прекраснейшей богини. Через полгода она составит счастье господина и войдет хозяйкой в его новый дом.
  - Зря радуешься, потому что этот день станет для тебя последним.
  - Сули другому беды! - островитянин сделал пальцами охранительный жест. - Убирайся!
  Лысый раб медленно поднялся с лавки и побрел в темноту, чертя рукой по стене конюшни. Нереус проводил его гневным взглядом и, дойдя до повозки, сел, прижавшись спиной к колесу.
  Спустя четверть часа подошли охранники и конюхи Макрина.
  - Велено запрягать! - буркнул один из них, раздраженно косясь на геллийца.
  - Так запрягайте! - огрызнулся сын Бальбы. - Не видишь, я занят.
  - Чем это ты занят?
  - Не песьего ума дело.
  - Уж и спросить нельзя. По мне, торчишь тут без толку, звезды считаешь...
  - Заткнитесь! - рявкнул человек в накинутом на голову покрывале, являясь из мрака сада. - Нереус, ко мне!
  Островитянин подскочил, точно ошпаренный, и мигом предстал перед таинственным мужчиной. Незнакомец властно схватил юношу за руку, поволок в растекшуюся под пальмой мглу и насильно усадил на траву.
  - Кто вы? - испуганно спросил геллиец.
  - Я, кто же еще, - ответил сын Макрина, избавляясь от расшитой узорами накидки.
  Голос поморца дрожал, а ладонь крепко сжимала пальцы невольника.
  - Мэйо? - прошептал островитянин. - Трезубец Земледержца! Что случилось? Я тебя не узнал.
  - Случилось... - нобиль закусил губу. - Смешная и трагичная история.
  - Ты нездоров? Опять преследуют виденья?
  - Увы, кошмары наяву!
  - Ты, вправду, рассорился с Креоном из-за меня? В этом причина?
  - Не совсем, - поморец горько вздохнул. - Есть демон пострашней Креона.
  - Кто угрожал тебе? Его отец?
  Мэйо понизил голос:
  - Нет. Вида.
  - Вида? - геллиец недоверчиво нахмурил брови. - Она довела тебя до паники?
  - Когда б ты знал все тоже, что теперь известно мне, то вряд ли смог бы сохранить невозмутимость.
  - На ней лежит какое-то проклятье и превращает в монстра?
  - Хуже.
  - Рассказывай, - потребовал островитянин совсем не тем тоном, каким следовало говорить с хозяином.
  - Пока наши старики смотрели на картины, мы с Видой и Креоном поднялись в молельню. Там хлыщ быстро исчез под надуманным предлогом, а 'ракушка' утащила меня в свои покои...
  - Ты же не переспал с ней до свадьбы?!
  - И пальцем не коснулся!
  - Хвала Богам!
  - Да я скорее взойду на ложе с самой страшной шлюхой из портового борделя, чем полезу в постель этой служительницы похоти, - Мэйо перевел дух, его голос вновь обретал твердость. - Все полки, столы и кресла у нее завалены олисбами . Одни длинные и тонкие, другие шириной с кулак, прямые и витые, как рога, шершавые и гладкие, а самый крупный - пупырчат и имеет резную рукоять.
  Геллиец покраснел от смущения и едва сдерживал улыбку.
  - Олисбы, Нереус! - поморец сдавил плечо раба. - Из кости, камня, дерева! И даже из металла! Ты видел золоченый баубон? А медный? А из бронзы?!
  Островитянин впился зубами в кулак, задыхаясь от хохота.
  - Тебе смешно? - обиделся нобиль.
  - Прости!
  - Напоминаю, ты предлагал лечь за меня на лавку! Так вот, охотно принимаю эту жертву и уступаю тебе место на брачном ложе с Видой!
  - Я не посмею состязаться с полубогом в одаривании наслаждением его красавицы-супруги! - геллиец потешался над встревоженным и озадаченным Мэйо уже безо всякого стеснения. - А с золотым олисбом тем более!
  - Дурак! Она... пихает эти штуки в рабов! И, может быть, в рабынь! А после заставляет их лазать на статую с гигантским членом, веселя подруг.
  - Затейница, подстать тебе. В чем повод для волнения? Ты полагаешь ее забавы излишне непристойными?
  - О, слезы ладана! Прознав о моей славе искуснейшего любовника, она требует доказательств, что я не имею равных в постели и готов открыть все грани наслаждения. Даже такие.
  - То есть согласен... вскарабкаться на статую вместо раба?!
  Мэйо кивнул.
  - Ну, порази ее своим талантом и... выбери... олисб... побольше... - Нереус закрыл лицо ладонями и, согнувшись, покатился по траве.
  - Я высеку тебя прутом! Сию же минуту перестань!
  - Прутом - не медным баубоном... Уж как-нибудь стерплю!
  - О, Боги! Я нуждаюсь в совете, а не в осмеянии!
  - Совет один: раз грань ты счел излишне... острой... то на правах супруга запрети ей касаться своего... хм... зада.
  - И тотчас пустят слух, что Всадник Мэйо - трус, слаб как мужчина и не способен доставить удовольствие даже благоверной. Она получит повод для измен и право на развод, а мне придется с позором удалиться в глушь.
  - Есть выход - оставайся в легионе. Военная карьера...
  - Сравнима с баубоном, засунутым по самую печенку. Я не желаю убивать людей! В особенности, закидывать их камнями.
  Геллиец решительно взял господина за руки:
  - Возможно, все обойдется... Помиришься с Креоном, поступишь в первый легион. Почетная охрана зесара, караулы во дворце, конные разъезды...
  - Мэйо! - Макрин спустился по тропинке в круг света. - Немедленно вылезай оттуда, паршивец!
  Испуганно переглянувшись, юный поморец и его невольник торопливо выбрались на площадку перед конюшней.
  - Мы скоро уезжаем, - холодно произнес градоначальник. - Нужно попрощаться с хозяевами, а ты опять торчишь в кустах с этим блудником! Что вы там делали?
  - Беседовали, - сбивчиво отозвался наследник сара, приглаживая взъерошенные волосы.
  - Я говорил с тобой намеками, но ты упорно не желаешь их понимать. Придется сказать прямо. Лучше бы ты регулярно имел своего бестолкового раба во все отверстия, показывая власть и силу, чем открывал болтливому мальчишке, которого легко перекупить и запугать, собственные слабости и уязвимые места, а также тайны, что следует держать за крепкими печатями.
  - Если меня предаст друг, я прощу его даже на последнем вздохе, потому что между нами останется много хорошего, а бездна, отделяющая от врагов, наполнена исключительно злом и ненавистью.
  Макрин испытующе взглянул на сына:
  - Порой мне кажется, что ты, в самом деле, не пригоден ни к чему, кроме пустого философствования, пьянства и блуда.
  Вспомнив разговор с Видой и ее олисбы, юный нобиль судорожно сглотнул и в этот раз предпочел смолчать.
  
  Глава шестая.
  
  Гоняйтесь за дикими зверями сколько угодно: эта забава не для меня.
  Я должен вне государства гоняться за отважным неприятелем,
   а в государстве моем укрощать диких и упорных подданных.
  (Петр Первый)
  
  Прощальная церемония началась с восходом. Жрецы под предводительством Эйолуса зажигали свечи, окуривали вестибюль дворца пахучим дымом и раскладывали цветы, завершая последние приготовления перед выносом тела Клавдия. Понтифекс Руф держался в стороне, не принимая участия в этой суетливой толкотне, сопровождавшейся пением нений . Паукопоклонник молился сидя, держа руки накрест, что означало неутешное горе.
  Мертвец лежал ногами к выходу на отделанных слоновой костью носилках под палудаментумом и пурпурной с золотой бахромой тканью. Рабы обмазывали ладони покойного кедровым маслом, солями и амомом , препятствующими гниению. Лицо зесара все еще скрывала погребальная маска.
  У дверей толпились невольники с еловыми и кипарисовыми ветвями, глашатаи, музыканты, факелоносцы и нанятые плакальщицы. Промеж них сновал распорядитель похорон, негромко раздавая приказы. Он ждал появления Мамурры, его свиты мимов, танцоров и хора сатиров, которым предстояло исполнить сиккиниду прямо на ступенях дворца.
  По лестнице спустились прислужники с картинами, изображавшими деяния Богоподобного, восковыми масками предков зесара и исписанными двустишиями лентами, после чего в огромном вестибюле стало невыносимо тесно. Воздух, пропитанный запахами горящей смолы, ладана и шафрана, казался горше полыни.
  Первожрец Туроса дал знак распорядителю и рабы открыли тяжелые двери, пропуская вперед глашатаев. Мужчины надели на головы капюшоны, платки и шерстяные повязки.
  После мероприятий, запланированных на Дворцовой площади, носилки Богоподобного должны были отнести на Форумную. Там уже возвышалась ростра , с которой советникам, архигосам, анфипатам и прочим государственным мужам высочайшего ранга надлежало произнести хвалебные речи. Рядом был возведен двухступенчатый помост для хоревтов - сотне знатных юношей, удостоившихся чести публично исполнить прощальные Гимны.
  Затем процессию ожидали на Храмовой площади, где культисты накрыли столы для раздачи пищи всем желающим. Оттуда под охраной вооруженных копьями легионеров тело павшего зерара долженствовало отбыть к последнему пристанищу - мраморной четырехугольной гробнице со сводчатым, расписным потолком. Душа же отправлялась в путешествие по иному миру, уже не слыша ни скорбного плача, ни веселых шуток живых.
  Понтифекс молча следовал за носилками неподалеку от музыкантов: флейтистов, трубачей и горнистов, опережавших вопящих, рвущих на себе волосы и царапающих ногтями лица плакальщиц.
  Наступил девятый час утра. Сатиры в трико телесного цвета с хвостами, бородами и рогатыми масками кривлялись, подпрыгивая. Один из них всячески корячился, оттопыривая зад, по которому с чувством хлопал изображавший Клавдия архимим Мамурра.
  Это похабное действо отвлекало Руфа от размышлений о грядущем. Вечером Тацит окончит многодневную молитву, Паук примет в свои объятья Богоподобного и назначит нити, которые вскоре будут перерезаны... Тягостные предчувствия мучили Плетущего Сети. Что-то уже шло не так... В его тщательно создаваемой паутине имелась брешь. Понтифекс не мог ее обнаружить, но ощущал незримое присутствие рядом Зла, которое, таясь, тянуло к нему холодные, черные пальцы...
  
  Племянник наместника Именанда, шестнадцатилетний Сефу Нехен Инты, седьмой царевич Земли и Неба обладал поджарым мускулистым торсом воина и красивым, немного вытянутым лицом.
  Эбиссинец носил парик, поверх которого был наброшен кусок прозрачной ткани, прикрепленной к золотому обручу в форме поднявшей голову кобры. Глаза и брови Сефу очерчивали жирные линии, нанесенные краской из перетертого в порошок кохля . Губы покрывала темно-вишневая помада. Тени из свинца, меди и малахита придавали взгляду таинственность. Массивные серьги имели вид ширококрылых птиц, почти касающихся длинными хвостами легкой накидки на бронзовых от загара плечах молодого царевича. Его ускх , браслеты и перстни переливались на солнце. Юноша облачился в несколько схенти, закрепленных на талии невероятно дорогим поясом - подарком Именанда. Расшитая золотом обувь эбиссинца отличалась закрученными кверху носами и витыми пряжками. Траурная лента из плиссированной ткани на груди Сефу была скреплена застежкой - янтарным жуком-скарабеем.
  Посол южной колонии сидел в паланкине, окруженный охраной и свитой, поглядывая то на пустующую пока ростру, то на занимающих свои места хоревтов, то на собравшуюся попрощаться с Клавдием толпу горожан. Соколу предстояло выступить с похвальной речью, насквозь лживой, так как он не был знаком с усопшим и ничего хорошего о нем сказать не мог. Именанд уважал силу Империи, славу ее оружия, однако правителей считал надменными и недальновидными.
  Едва прибыв в Рон-Руан, Сефу получил множество приглашений в дома местной знати и теперь раздумывал, к кому заявиться вечером, после поминального ужина.
  Нобили стекались на Форумную площадь в богатых повозках и лектиках, занимая кресла у трибуны. Там встречались старые знакомые, слышались приветственные возгласы, сопровождаемые крепкими объятьями, дружескими поцелуями и рукопожатиями.
  На некоторое время эбиссинец отвлекся, разглядывая свое отражение в серебряном зеркале, а когда снова окинул жадным взором площадь, не смог скрыть удивления. Темно-карие глаза царевича вспыхнули от неподдельного интереса, крашенные охрой ногти хищно сдавили край занавески.
  Горожане расступались, пропуская идущего с запада черноволосого юношу. Он простирал вперед руки, точно вознося молитву Веду, и милостиво кивал восхищенным квиритам. Когда нищие бросались к его ногам, раб-геллиец, сопровождавший брюнета, швырял на землю мелкие монетки. Сиреневая туника выдавала в незнакомце человека знатного и лучших кровей, но ни ликторов, ни телохранителей при нем не наблюдалось.
  Сокол Инты был в восторге от щегольской поступи нобиля, его смелости и непринужденности, изящных жестов и уверенных манер.
  - Кто это? - громко спросил Сефу, высовываясь из паланкина.
  Слуга-номенклатор втянул голову в плечи и боязливо ответил:
  - О, Солнцеликий Владыка Земли и Неба, Простирающий Длани Над Тростником, Повелевающий Водами Инты, Парящий Над Пустынями, Немеркнущий, перед тобою смертный, родом из Поморья, облаченный в цвет Правящего Дома, единственный сын почтенного отца...
  - Имя? - требовательно перебил царевич.
  - Полагаю, что это Мэйо, наследник сара Таркса, Макрина из Дома Морган, - подсказал Юба, внук чати Таира и давний друг Сефу. - Он был в списках хоревтов от будущих Всадников первой рон-руанской медной турмы.
  - Я вспомнил! - улыбнулся Сокол. - Нам предстоит служить вместе. Киниф нелицеприятно отзывался о нем.
  - Да, - подтвердил Юба. - У этого поморца дурная репутация. Вам рекомендовано избегать бесед с подобными людьми.
  - Как ты находишь его поступок? Идти пешком сквозь толпу немытой черни, которая может принять радушно и тотчас бросить в спину камни!
  - Весьма странный, но вызывающий долю уважения способ громко заявить о себе в столице.
  - О чем он думал в тот момент? - Сефу решительно взял кинжал и закрепил оружие на поясе. - Хочу это узнать.
  - Привести сюда поморца? - застыв в поклоне, уточнил Юба.
  - Нет. Нужно следовать местным обычаям. Я сам поднимусь к хоревтам и пропою вместе с ними Гимны, таким образом выказав большое уважение к покойному. Нас ждут тяжелые переговоры, и хорошо, если люди, вспомнив мой жест доброй воли, примут в них сторону Именанда.
  - Я не могу отпустить вас одного, без охраны...
  - Перед тобой бессмертный воин, червь! - Сокол гордо задрал подбородок. - Повелеваю ждать меня здесь.
  Выбравшись из паланкина, царевич двинулся через площадь крепкой, размеренной походкой. Сохраняя величавую осанку, он взошел на помост и встал во втором ряду, у левого края, близ весело повествующего о своих приключениях Мэйо.
  Поморец был на ладонь ниже рослого эбиссинца, строен и гибок, как лоза. Лицо черноглазого юноши сияло от довольства.
  - Соратники! - вдохновенно говорил сын Макрина. - Клянусь вам честью, эта напудренная гетера хоть и берет втридорога, но суха, как барханная гряда! Возжелавшего испить ее сок, подобно мне, ожидает горчайшее разочарование. Ее ныне увядшие бутоны, вероятно, начали цвести еще задолго до рождения того, кого сегодня мы пришли похоронить! Промыкавшись с ней два часа, я уже направился к выходу, но по пути случайно заглянул в малый зал, где прибирались после оргии. Вед Всемогущий, милостивый Бог, там была девушка, прелестнее чем все нимфы разом. Такая нежная и хрупкая, с невинными очами и кротостью, поникшего цветка. Я протянул к ней руки, заключил в объятья и целовал, дойдя до исступления. Она дрожала, как овечка во время первой стрижки, краснела, задыхалась и вся обмякла, но не противилась ни пальцам, ни губам. Я подхватил ее донес, до ложа и... Сперва она смущалась, а затем ответила на ласки. То был фонтан, хлестало, словно у кувшина с теплым молоком пробило дно. Наимощнейшие потоки: ее и мой, вода и лава соприкоснулись, мы закричали, мир заволокло туманом. Пусть провалюсь на месте в царство Мерта, если сейчас сказал хоть слово лжи! В ее подол я высыпал все деньги, что прихватил с собой, но ни на миг о том не пожалел. Когда друзья придут спеть надо мной эпиталаму , молю всех Небожителей, чтоб рядом оказалась такая же пьянящая струя и жгуче омывала бедра до самого восхода.
  Два близнеца-итхальца в белых тогах, стройные юноши, с каштановыми волосами, рыхлые и изнеженные, стоявшие на ступеньку ниже, как раз перед Мэйо, дружно прыснули со смеху. Замерший слева от них круглолицый молодой человек с мягкими чертами и пухлыми губами развернул лицо к отпрыску Макрина и смущенно вопросил:
  - В-вы п-потратили в-все д-деньги н-на б-блудниц и п-поэтому ш-шли п-пешком?
  - Нет, любезный! У моего раба оставались монеты для найма лектики, но, оказывается, все повозки и носилки расхватали еще вчера! - с улыбкой ответил поморец. - Согласитесь, одолеть два квартала - это вполне посильная задача для будущего легионера. В Тарксе я проходил расстояния во много раз больше и прекрасно себя чувствовал.
  - И вам не было страшно там, среди людей низкого сорта? - полюбопытствовал старший из близнецов.
  - Ничуть! Меня подобающе встречали и даже говорили комплименты. Я восторгаюсь жителями этого прекрасного города! Вы ведь отсюда, верно?
  - Да-да, - в один голос подтвердили итхальцы. - Мы проживаем на востоке центрального квартала.
  - Тогда прошу о дружеском совете: где здесь гетеры посвежее, без пудры и накладных локонов?
  - Сегодня в нашем летнем доме состоится ужин, посвященный принесению присяги. Отметим это славное событие, чтобы дальнейшая учеба прошла легко и весело. Планируются жертвоприношенья и развлечения для мужчин, - вкрадчиво сказал младший близнец. - Мы приглашаем всех из медной турмы. Вы ведь придете, Мэйо?
  - С огромным удовольствием! - заверил поморец. - А когда присяга?
  - Вам не сказали? - удивился его молчаливый сосед справа, паренек из Срединных земель, со слегка растрепанными рыжеватыми волосами и остроскулым лицом. - После полудня нас собирают в тронном зале, а завтра предписано явиться в учебный лагерь верхом, с оружием и крепким рабом.
  - Мне не понятна их поспешность, - тревожно заметил старший итхалец. - Мало того, что нам предстоит читать клятву пустому креслу, так еще и в день похорон зесара! Ужасно!
  - Кощунственно! - кивнул второй близнец.
  - Соратники! - зычно произнес поморец. - Судьба свела нас не случайно! Давайте же сплотимся и образуем боевое братство! Не дрогнем перед бедами и храбро устремимся к подвигам! Империи нужны герои! А тут их разом пять!
  - Шесть, - мягко поправил эбиссинец. - Я тоже в медной турме.
  - Простите! - сын Макрина взглянул на него, слегка смутившись. - Не хотел обидеть. Я - Мэйо из Дома Морган.
  - Не стану называть свой полный титул, его сложно запомнить с первого раза.
  - У меня прекрасная память! - бодро сказал поморец. - Я даже знаю пару фраз на вашем древнем языке.
  - Царевич Сефу, Сокол Инты. Воздержимся от неуместных церемоний.
  - Рад знакомству с таким достойным мужем! - Мэйо прижал ладонь к груди, выказывая уважение.
  - Огромнейшая честь! - последовал его примеру рыжеголовый юноша. - Плато из Дома Силва, сын Плэкидуса, анфипата Алпирры.
  Широколицый молодой человек склонил голову:
  - С-светлейший п-посол, я - Д-дий из Д-дома Г-гаста, с-сын архигоса Д-дариуса.
  - Рикс и Ринат из Дома Арум, - представились итхальцы. - Наследники квестора священного дворца Рэмируса.
  - Владыка Тростников, - добавил старший из братьев. - Мы будем счастливы, если вы найдете время посетить нас...
  Эбиссинец пристально посмотрел на Мэйо:
  - Ты не изменишь решения и приедешь к ним?
  - Да, хочу взглянуть на знаменитые столичные гулянья.
  - Я тоже, - прищурился Сефу.
  - Н-несут К-клавдия! - Дий поднялся на цыпочки, чтобы лучше видеть.
  Толпа зашевелилась. Невольники, стоявшие на коленях возле помоста хоревтов, упали ниц. Рабам, среди которых оказался и Нереус, предстояло провести в этой неудобной позе несколько часов.
  - У кого голоса посильнее? Запевайте! - попросил младший итхалец Ринат.
  - У Мэйо, - добродушно хихикнул Рикс. - Тут сотня человек и все безмолвствуют, будто онемели.
  - Кто-то должен начать... - Плато откашлялся и склонился к поморцу. - Давайте мы попробуем.
   - Один я не справлюсь, так что рассчитываю на вашу помощь, - сын Макрина набрал воздуха в грудь и переливчато затянул. - Ве-е-е-еличие-е-е и сла-а-а-ава-а-а!
  - Все-е-ех до-о-о-блестных муже-е-ей! - подхватил наследник анфипата Алпирры.
  К двум голосам тотчас присоединились остальные и наполненный печалью Гимн полетел над Форумной площадью.
  
  Уткнувшись лбом в каменную плиту и вытянув перед собой руки, Нереус слушал, как поет Мэйо вместе с прочими молодыми нобилями. Островитянин размышлял над событиями минувшей ночи, оставившими в его душе неизгладимый след. Пока хозяин развлекался с гетерами, раб в одиночку добрался до особняка Читемо, чтобы передать несколько устных распоряжений Макрина, касающихся его наследника.
  Невзирая на поздний час поджарый, лысеющий вольноотпущенник лично встретил геллийца в вестибюле и с гордостью похлопал юношу по лопаткам:
   - Вот так шутка Богов! Гляди, Элиэна, тот ли это мальчик, что частенько прибегал в кухню за сладостями для своего господина?
  Пожилая рабыня улыбнулась Нереусу:
  - Он вырос и раздался в плечах, но взгляд-то прежний - светлый и добрый.
  - Еще лет пять и будет не мужчина, а настоящий геллийский бык! - Читемо шутливо толкнул островитянина в грудь. - Пойдем скорее! Ты, верно, голоден и можешь съесть целого теленка!
  - Благодарю, - смутился невольник. - Я ужинал у Литтов.
  - Как поживает наш проказник? - Элиэна взяла юношу за локоть. - Ему понравилась невеста? Все прошло гладко? Где он теперь?
  Геллиец потупил взор:
  - Хозяин отдыхает в доме Креусы. Возможно, он серьезно болен. Сар приказал в ближайшую неделю позвать сюда врача Хремета. Я слышал разговор про 'Поцелуй Язмины'...
  Рабыня испуганно прижала к щекам ладони. Читемо нахмурился.
  - С невестой получилось хуже некуда, - продолжил невольник. - Хозяин действием нанес ей оскорбления. В ответ последовала не меньшая обида. Впредь он не желает иметь ничего общего с семейством Литтов.
  - О, милосердная Фиосса! - Элиэна сложила пальцы в охранительный жест, символизировавший огонь домашнего очага. - Нас всех может постигнуть страшное несчастье...
  Вольноотпущенник на миг зажмурил красные от недосыпа глаза:
  - Давай-ка без истерик. Налей нам доброго вина и отнеси в мою кубикулу . Мы побеседуем немного перед сном, а утром он вернется к господину.
  Мужчина повел гостя в одну из четырех маленьких спален, расположенных вокруг атрия. Ее стены украшали яркие цветные панели, отделенные канделябрами с головами сфинксов. Верхний ярус занимали фрески, изображавшие ветви фруктовых деревьев. У самого пола шел фриз с нарисованными на темном фоне кустами роз. Нереус занял стул у кадки с афарским цветком, а Читемо опустился в широкое кресло.
  - За что ты получил золотую серьгу? - по-отечески строго спросил он у геллийца.
  - Прихоть господина.
  - По-прежнему забавляешь его как говорящая игрушка?
  - У меня нет выбора. Я стараюсь дать хозяину то, в чем он нуждается...
  - Можно служить иначе, - перебил вольноотпущенник. - Быть не шутом, а полезной вещью. Сейчас для Морганов настали тяжелые времена. Мы обязаны сплотиться, защитить семью и, прежде всего, наследника сара.
  - Я готов отдать жизнь за Мэйо, - невольник осекся, но Читемо никак не отреагировал на эту дерзость.
  - Постарайся понять то, что я сейчас скажу, - мужчина в раздумьях пожевал губами. - Таркс - не бедный, однако и не самый богатый город. В последнее время Владыка существенно увеличил налоги для провинций. Бывали случаи, когда Макрину приходилось оплачивать эбиссинское зерно из своего кармана, чтобы не допустить голода и волнений на вверенной ему земле. За это нашего сара так любит и чтит простой народ. Макрин ведет дела честно, не высасывает кровь из рабов, не обирает до нитки клиентов, не ограничивает сына в тратах. Союз с Литтами - вынужденная мера, которая поправит благосостояние семьи. Если Мэйо не желает вступать в брак с Видой, пускай подыщет другую обеспеченную невесту, а лучше - зажиточного покровителя для себя и Дома. Отец не может содержать этого озорника до бесконечности и жалованье Всадника не сопоставимо с теми расходами, к которым он привык.
  Вольноотпущенник немного помолчал, а после сказал усталым голосом:
  - Скоро откроются заседания Большого Совета. Проклятый интриган Фирм приложит все усилия, чтобы смешать Макрина с грязью. Если трон займет Лисиус, Морганов ждет незавидная участь. Второй зесарский наушник, Неро, выдвигает Алэйра. Это прямое оскорблением всем носителям ихора. Как ты понимаешь, подчиняться порченой крови никто из них не станет. Желая сохранить честь, семьи скорее отправятся в добровольную ссылку. У Мэйо слабое здоровье и он не сможет жить вдали от моря. Первожрец Эйолус совместно с Литтами поддерживают Лукаса. Для Макрина было бы вполне удобно примкнуть к их партии. Это намного лучше, нежели Пауки с ликкийским блудником. А теперь ответь мне честно, что произошло в доме Амандуса?
  Островитянин густо покраснел от стыда:
  - Хозяин поцеловал меня в шею на глазах у невесты и ее брата.
  - Каков был их ответ?
  - Госпожа... выразила желание... подчинить себе Мэйо на любовном ложе.
  - Проклятье! - Читемо ударил кулаком по колену. - Он публично осудил это в присутствии Амандуса и Макрина?
  - Нет.
  - Ну, хотя бы пригрозил, что потребует от нее в качестве компенсации оральные ласки?
  - Нет.
  - Почему?
  - Я не знаю, - медленно сказал Нереус. - Он был ошарашен, растерян и подавлен. Наверное, не ожидал такого от порядочной девушки.
  - Тем хуже для него, - буркнул вольноотпущенник. - В столичном пруду все рыбы хищные. Запомни мои слова. Если Литты отвернутся от Морганов, Макрину придется примкнуть к сторонникам Фостуса, которые до сих пор не сформировали единую партию. Это очень шаткое положение, сулящее сомнительные перспективы.
  - Мэйо ни за что не согласится на новую встречу с Видой, - осторожно заметил геллиец. - По его мнению, люди становятся рабами, когда смиряются с унижением и несправедливостью. Как скот терпит побои пастуха, так раб покорно принимает замену имени, оскорбление достоинства, пятнание чести, лишаясь за подобное данного от рождения права называться человеком. Если бы обиду нанес мужчина, Мэйо непременно дал бы отпор, но с женщинами он чрезвычайно мягок и предпочтет уйти, нежели заниматься разбирательствами.
  - Поговори с ним о покровителе. В Рон-Руане они есть у многих. Это не зазорно, а напротив - весьма почетно. Особенно для начинающего карьеру юноши.
  - Если я предложу хозяину лечь с кем-то, подобно кинэду, он изобьет меня...
  - Ты будешь передавать ему в точности то, что я велю сказать, - с напором произнес Читемо. - Такова воля Макрина. Мы на одной стороне, Нереус, но надо следовать правилам. Золотая серьга обязывает тебя днем и ночью заботиться о благополучии господина. Вы уже не дети, а здесь не место для потешных игр. Что, помимо беседы с врачом, мне поручил исполнить сар?
  Переведя дух, островитянин слово в слово повторил все до одного распоряжения градоначальника...
  
  Когда хоревты завершили исполнение Гимнов, у ростры началось движение. Порядок выступления сановников заранее не определили, и советники зесара, точно два белых голубя, заприметившие рассыпанное зерно, наперегонки устремились к трибуне.
  Понтифекс Руф поднялся из кресла, решительно преградив им путь:
  - Имейте совесть!
  - С дороги! - взвизгнул Фирм.
  Неро смолчал и остановился. Он увидел, как по ступеням ростры медленно поднимается Эйолус, опираясь на руку мальчика-послушника.
  Убедившись, что пожилой храмовник благополучно добрался до ораторской трибуны, паукопоклонник резко сел в кресло и одарил советников презрительным взглядом.
  Первожрец Туроса поправил золотую мантию, наброшенную поверх тоги, воздел над головой короткий жезл, символизировавший молнию, и провозгласил:
  - Услышьте Копьеносца, Великого Творца, Охранителя Порядка, Громовержца и Небесного Колесничего! Он - родоначальник Первого из Домов, что правит Империей со дня ее сотворения! Боги милостивы и прозорливы! Они посылают нам испытания, проверяя силу духа и чистоту помыслов. Так случилось с любимым племянником Клавдия, достойным человеком по имени Лукас...
  Отец Мэйо восседал в стороне от трибуны рядом с молодым, невысоким мужчиной, чье пухлое и блестящее лицо напоминало обильно смазанную жиром лепешку. Это был сар Тиар-а-Лога, столицы самой северной провинции Аквилии, Нъеррог из Дома Ллойдов.
  Со времен зесара Акутиона в Империи считалось хорошим тоном являться на похороны с минимумом украшений, но мясистые пальцы северянина отягощали золотые перстни, запястья - чеканные браслеты, а на его короткой шее болталась толстая желтая цепь. В родных краях Нъеррога бытовало мнение, что состоятельным людям надлежит всячески подчеркивать свое богатство и значимость. Южане, за исключением эбиссинцев, напротив, предпочитали умеренность и в повседневной жизни почти не надевали украшений. Макрин ограничивался или кольцами или браслетами, полагая, что обилие драгоценных побрякушек позволительно только женщинам.
  - Гляньте, как все обернулось! Старик ловко заткнул глотки 'жабе' и 'быку' своим дряхлым, но еще вполне пригодным для этих целей членом! - сар Тиар-а-Лога довольно хлопнул ладонью о подлокотник. - "Паук" спас Фирма! Клянусь левой грудью Аэстиды, еще чуть-чуть и толстяк Неро размазал бы коротышку о нос той старой галеры. Я готов заплатить хорошие деньги за возможность выпустить двух зесарских прихвостней на песок нашей Багровой Арены!
  - Вы по-прежнему владеете школой меченосцев? - уточнил Макрин.
  - Да, никак с ней не расстанусь. Такова жизнь... Одни разводят лошадок, другие обучают зверей совсем иного склада. К слову, я предлагаю сменять пару-тройку своих хищников на упряжку ваших белых скакунов.
  - Я с удовольствием продам вам прекрасных коней за смешную цену, но не могу позволить себе меченосцев. Слишком опасно - держать в доме таких рабов.
  - Поморцы разучились делать надежные клетки? - удивленно вскинул брови Нъеррог.
  - Думаю, что нет, - улыбнулся его шутке сар Таркса. - Видите ли, мой сын увлекается трудами геллийских философов и имеет блажь использовать мягкие методы при воспитании невольников. Он даже полагает, будто у рабов есть какие-то чувства, помимо низменных потребностей. Конечно, мы с вами знаем, что это не так, но мальчик привык играть с ними будто с куклами, а ваши - могут нанести ему непоправимый вред.
  - Пусть приезжает погостить в Тиер-а-Лог! Афары - жалкие котята по сравнению с лютыми псами, рожденными в таежных снегах. Эти дикари - югиры, ванци, лоурвэтты и прочие - тупые, злобные твари, которые безо всякого науськивания рвут друг другу глотки. Их шкуры настолько толстые, что приходится вплетать в кнуты кости и железо. Ублюдков с трудом удается научить человеческому языку, а девок - прилично вести себя в доме. Они хотят только жрать, спать и сношаться. Бьюсь об заклад, ваш сын уже через день понял бы, что у свиней больше чувств и тяги к высшим материям, чем у доброй половины моих рабов.
  - Меня безмерно заинтересовало ваше предложение, - твердо сказал Макрин.
  - Да сколько старый хрен собрался выступать?! - кривясь, тихо произнес Нъеррог. - Он больше хвалит Лукаса, нежели покойника.
  - Лукас - неплохой человек, но он калека. Первожрецу выгоден слабый и легко внушаемый зесар, а для страны прок от такого невелик. Хотелось бы послушать вестника Именанда. Вы получаете зерно из Срединных земель, а мы, как Итхаль и Геллия, почти целиком зависим от поставок из Эбиссинии.
  - Когда Клавдий связался с "пауком", Эйолус утратил былую власть и доход. Чтобы поправить дела, он запустил лапу в казну. Не без помощи Олуса, естественно. Скрывая от зесара обстоятельства многочисленных краж и то, что Рон-Руану попросту нечем заплатить Именанду, они спровоцировали ссору с наместником. Возможно, правитель поумнее и вывел бы старика на чистую воду, но точно не богобоязненный сопляк Лукас.
  Сар Таркса напряженно обдумывал услышанное:
  - Я, как и многие, винил в случившемся понтифекса Руфа...
  - Напрасно. Его подставила ваша будущая родня. Литты живут на широкую ногу и даже Дом Арум, именитые богатеи, ушли на вторые роли.
  - Откуда вам все это известно?!
  - У меня здесь тоже есть родственники, - расплылся в улыбке Нъеррог. - Признаюсь, грязные делишки местной знати мало заботят Север. Клавдий кидал войска в джунгли, а тем временем, мы остро нуждаемся в паре-тройке легионов для защиты Приграничья. Я не уеду из столицы без синих плащей.
  - Если сейчас начнется война с Эбиссинией...
  - Мы рискуем потерять и Афарию, и Аквилию. Поэтому я ищу сторонников. Союз с Литтами, без сомнения, выгоден вам, но подумайте об Империи.
  - Кто ваш кандидат?
  - Фостус. Он прекрасно образован, имеет чин Всадника и необходимые навыки дипломатии.
  Макрин откинулся на спинку кресла:
  - Я должен подумать и действовать не в ущерб интересам сына.
  - Ваш сын будет обучаться вместе с посланником Именанда. Он мог бы в частном порядке передать царевичу кое-какие сведения.
  - Мэйо нельзя поручить ничего важного. Он слишком легкомысленный и своевольный. Весь в мать.
  - Признайтесь, что вы намеренно преуменьшаете его достоинства, - хитро сощурился Нъеррог. - Бросить вызов Фирму... Явиться, подобно пророку, пешком через толпу... Это смелые деяния состоявшегося мужчины.
  - Мой сын вырос в достатке, никогда не испытывал нужды, но зачем-то выставил себя нищебродом, у которого нет средств даже на приличную повозку. Из-за него мне стыдно смотреть людям в глаза. Скорей бы уж ему выдали серебряный плащ и за каждую подобную выходку порицали бы перед строем.
  - Нобили, которые охотно заигрывают с публикой, как правило, нравятся ей и быстро идут вверх по службе. Помяните мое слово, добившись расположения царевича и Дома Арум ваш сын уже через пару лет станет влиятельнейшим сановником.
  - Когда мы уезжали от Литтов, Мэйо клялся, что лязг гладиусов и треск щитов ему милее скрипа стилосов и стука печатей. Возмутительная ложь, но мальчишке непременно нужно сделать все наперекор моей воле. Если я попрошу его наладить отношения с послом Именанда, это гарантированно закончится войной с колонией. Мэйо оскорбит и высмеет эбиссинца так, что потом мне придется плыть в Таир и лично приносить извинения наместнику.
  - Гнилой член демона! - ругнулся сар Тиер-а-Лога. - Неужто на трибуну лезет Фирм?! Сейчас начнет петь гимны вечно хмельному богохульнику Лисиусу!
  - Отвратительно! - Макрин прикрыл глаза рукой. - Превратили церемонию прощания в арену политических баталий. Неужели настолько трудно потерпеть до завтра и высказаться на заседании Совета?
  Взгромоздившись на ростру, Фирм начал с приветственного слова и напомнил собравшимся легенду о трех братьях-богах, сравнив покойного Клавдия с Туросом, Лисиуса - с Ведом, а Фостуса - с Мертом. Коротышка потел, краснел и размахивал кулаками, брызгая слюной.
  - Можно покороче! - рявкнул Нъеррог во всеуслышание.
  Сидевший в соседнем ряду пожилой северянин с неестественно огромным носом, занимающим едва ли не половину лица, и белесыми от седины волосами, подскочил, будто укушенный, крикнув сару Тиер-а-Лога:
  - Соблюдайте тишину!
  - Зачем? - не остался в долгу глава Дома Ллойдов. - Чтобы все могли услышать, как ты, дряхлая выхухоль, чавкаешь, вылизывая зад Фирму?!
  - От лица Дома Эллов я требую извинений! - взревел седовласый аквилиец.
  - Не забудь сперва оттереть это лицо от дерьма! - оскалился Нъеррог. - Живешь в моем городе и постоянно гадишь исподтишка! Рассчитываешь подсидеть, мерзкая скотина?! Хоть Лисиус и старше Фостуса, но на твоем примере видно, что старость является и к полным дуракам!
  - Кто пустил сюда эту носатую обезьяну?! Какого она звания?! - грозно поднялся с кресла Плэкидус, анфипат Алпирры. - Тут собрание благородных мужей, а не зверинец!
  Нобили загалдели, перекрикивая друг друга и более не глядя на Фирма.
  С улыбой повернувшись к выходцу из Срединных Земель, Нъеррог примирительно произнес:
  - Нет повода для беспокойства. Это всего лишь слепая землеройка из нашей тундры, которая захотела покопаться в местном навозе! Достаточно кинуть в нее гнилую репу и она тут же удерет прочь!
  Смех прокатился над рядами собравшихся. Кто-то прикрыл рот, другие веселились в открытую. Под звуки хохота Фирм слез с трибуны и, сохраняя гордый вид, вернулся в кресло.
  Почувствовав настроение толпы, Неро был краток. Он лишь вскользь упомянул достоинства Алэйра, посвятив речь заслугам Клавдия.
  - Неслыханно! - возмутился Макрин. - Богоподобный пожалел разгильдяя-племянника и не лишил его Всаднического чина, но выдвигать порченную кровь в зесары - это чересчур. Как низко нужно пасть, чтобы жениться на безродной проститутке?! И такого человека Неро предлагает нам в правители!
  - А сам он многим лучше? - подхватил градоначальник Тиер-а-Лога. - Тащит в постель детей от мала до велика. Пора принять закон и обязать храмовников заботиться о сиротах. Нечто подобное однажды выдвигал Руф, но фламины подсуетились и свиток затерялся в кабинете Рэмируса.
  - Будь моя воля, приказал бы побить камнями обоих блудников. Впрочем, нам хотят сунуть под нос не только порченную кровь, а даже - кровь убийцы, - в ярости поморец сжал кулаки.
  - Вы о Варроне? - скривил губы Нъеррог. - Как ни удивительно, за него выступает мощная коалиция во главе с понтифексом Руфом и легатом Джоувом. У них достаточно сторонников во всех городах. Даже у нас, в Тиер-а-Логе, полно этих отвернувшихся от Ариссы культистов, восхваляющих Паука и проводящих некие мрачные моления. Теперь не знаешь толком, в какого бога выгоднее верить.
  - Я верю в Веда, как мой отец и дед, - твердо заявил Макрин. - Хотя и слышал о намерении Руфа построить в Тарксе новый храм. Но Варрон... Пусть Клавдий питал к нему чувства, однако это не дает ликкийцу никаких прав на венец. Я бы не пожал запястье такому человеку, без зазрения совести поднявшему руку на святое. Что ни говори, у Фостуса - наилучшая репутация из всех претендентов. Не считая малолетних наследников.
  - Если Руф добьется своего, то нам, возможно, предстоит не только пожимать запястья и гнуться в поклонах, но и раздвинуть ягодицы для принятия зесарской милости. Уверен, что ни понтифекс, ни кинэд не забудут, как мы выступали за другого кандидата...
  - Я не страшусь быть в опале у Руфа.
  - Весьма опрометчиво, - цокнул языком Нъеррог. - Его здесь все боятся. Просто многие это хорошо скрывают, однако дрожать не перестают.
  - И вы боитесь? - удивился поморец.
  - Слегка, - ухмыльнулся в ответ северянин. - Даже принимая во внимание то обстоятельство, что сослать меня попросту некуда: я и без того являюсь градоначальником в самой далекой, холодной и занюханной дыре нашей благословенной Империи...
  
  Пройдя по освещенному настенными светильниками коридору, Варрон остановился возле ничем не примечательной двери и, громко кашлянув, толкнул ее.
  В маленькой, скудно обставленной комнате за столом сидел мальчик лет семи, светловолосый и болезненно бледный, одетый в черную хламиду послушника. Он что-то рисовал на покрытой воском дощечке, используя стилосы с разными формами наконечников.
  - Добрый день, Джэрд! Как поживают твои питомцы? - спросил ликкиец, усаживаясь на аккуратно заправленную постель мальчика.
  - Красная пустынная ящерица сожрала белую. Я знал, что так случится, поэтому не расстроился. В зверинце дворца были драконы из джунглей?
  - Не помню. А зачем тебе?
  - Хочу выяснить, кто сильнее: дракон или росомаха.
  - Я бы поставил на росомаху, - задумчиво обронил взысканец.
  - Она пьет кровь оленей и лосей. Совсем как дикари Севера.
  - Возможно, хотя я впервые о таком слышу.
  Сын Руфа опечаленно вздохнул:
  - Я просил отца подарить мне меченосца, но он не согласился. Как ты полагаешь, станет ли раб крепче и свирепее, если вместо уксуса давать ему кровь таежной бестии?
   - Главное, чтобы он не начал, подобно ей, косолапить, - усмехнулся Варрон. - Я дочитал "Сказания о четырех кораблях" и положил книгу в библиотеке. Можешь взять ее, но непременно верни в целости. Это подарок легата Джоува.
  - Обещаю! - радостно кивнул мальчик. - Когда ты станешь зесаром, пустишь меня в свой зверинец?
  - Да, пожалуй, - мягко произнес ликкиец.
  - Здорово! - Джэрд показал ему рисунок на дощечке. - Гляди! Вот Великий Паук, который избрал тебя. Рядом Сеть, сплетенная моим отцом. А в углу, на страже стоит Восьмиглазый. Похож?
  - Несомненно.
  - Я рад, что тебе понравилось. Оставлю возле алтаря. Пусть они увидят, когда вернутся.
  Как было известно Варрону, понтифекс Руф уехал из храма ночью, желая присутствовать не только на похоронах Клавдия, но и на церемонии подготовки к ним. О местонахождении эбиссинца юноша ничего не знал.
  - А, к слову, где сейчас Тацит? - будничным тоном спросил взысканец.
  - Возносит молитву.
  - Странно. Я только что проходил мимо его комнаты и там пусто.
  - Он в подвальной части апсиды , - пояснил Джэрд.
  - Подвальной части?
  - Отец не говорил тебе? Наш храм отличается от других тем, что на поверхности всего несколько помещений. Остальные расположены глубоко под землей.
  - Удивительно и... необычайно умно.
  - Да, но это еще не все местные чудеса! - мальчик понизил голос. - Ты обязательно уверуешь в Паука, когда их увидишь.
  - Я верю в существование Паука. Просто считаю Туроса более древним и могущественным Богом.
  - Турос взял в жены сестру и, несмотря на это, прелюбодействовал с Аэстидой. Он насылает молнии, что жгут посевы и дома. Клятвы, даваемые его именем, повсеместно нарушаются, а преступники не получают должного наказания. Он требует кровавых жертв. Он объявил войну эбиссинскому Тину, Богу Солнца, но не добившись желаемого, провозгласил Златоликого младшим братом. Их подлый мир наделил царей Инты привилегией называться Богоравными. В чем его могущество и где столь восхваляемая справедливость?
  - У первожреца Эйолуса нашлись бы неоспоримые доводы в пользу Гремящего, я же предпочитаю просто верить тому, кто одним видом вызывает уважение.
  - Пойдем! - решительно потребовал сын Руфа.
  Маленький послушник бодро пересек несколько коридоров, вошел в заставленную жертвенниками апсиду и повернул висевшую на стене бронзовую фигурку паука головой на юг. Хитрое приспособление сработало: справа, в полу, что-то с треском и щелчком ухнуло вниз. Джэрд отпихнул ногой расстеленный на овальном возвышении ковер, ловко вынул деревянную плиту, которую по виду почти невозможно было отличить от мраморной, и жестом пригласил Варрона спуститься в подземелье.
  Оно оказалось многоярусным: уходящие четко по сторонам света туннели с высокими сводами из полированного камня напоминали лабиринт из геллийских мифов. Гладкая и блестящая поверхность стен и пола выглядела словно покрытой стеклом. Внутри было сухо и дышалось легко: многочисленные отверстия под потолком обеспечивали приток свежего воздуха. Миновав небольшой наклонный переход, мальчик указал спутнику на просторную, похожую на огромную бочку залу. В ее центре находилось подобие колодца с гранитным парапетом, специальное углубление в котором заполняло горящее масло. Ликкиец зачарованно смотрел на этот ритуальный круг огня, пока не понимая его назначения.
  - Загляни туда, - предложил Джэрд. - Только осторожнее!
  Варрон приблизился к колодцу и оцепенел. Внутри, на песке неподвижно сидел Тацит. Взысканец толком не рассмотрел его, но ни на миг не усомнился, что там действительно был молчаливый помощник Руфа. По эбиссинцу и вокруг него ползали сотни ядовитых пауков: маленьких, с фалангу пальца, и больших - размером с ладонь взрослого мужчины. Твари медленно копошились, но не рисковали приближаться к огню.
  - Восьмиглазый здесь уже несколько дней, - голос мальчика дрожал от напряжения. - Он не ест, не пьет, лишь молится и слушает их шепот. Никто из детей Великого не смеет укусить его. Они подчиняются воле этериарха, как сыновья - отцу. Разве подобное не достойно восхищения?
  Зажав рот обеими руками, Варрон в страхе попятился и рухнул на колени. Юноша задыхался, понимая, что до конца дней не позабудет увиденного, эбиссинец и его пауки станут являться ему в ночных кошмарах и, возможно, окончательно сведут с ума.
  
  Три с половиной сотни приведенных к военной присяге знатных юношей стояли под рубиново-янтарным куполом главного зала рон-руанского дворца. Нобили с живым интересом разглядывали пустой трон, украшенный огромными золочеными крыльями, искрящийся зесарский венец и восьмиконечный жезл-мерило.
  Руководил церемонией Креон из Дома Литтов, декурион первого легиона. Клятву Всадников принимали ветераны, несколько жрецов-фламинов, городские сановники и общественные кураторы, представлявшие на заседаниях интересы квиритов и вольноотпущенников.
  Под величественные песнопения слуги вынесли десять табличек со словами присяги и развернули дощечки так, чтобы юноши смогли прочитать написанное. Бегло осмотрев текст, Мэйо широко улыбнулся Креону.
  У поморца было достаточно времени для обдумывания дальнейших действий и прошлых ошибок. В частности, он догадался, кто и с какой целью подговорил Виду разыграть комедию с олисбами. Молодой декурион не желал союза благовоспитанной сестры и имевшего дурную славу провинциала, смело идя поперек воли родителя. Отпрыск Литтов дал ясно понять Мэйо, что считает его блудливым кинэдом, божественную кровь которого Амандус покупает за внушительную сумму денег. Соответственно, с точки зрения Креона, владелица должна пользоваться приобретенным 'товаром' по своему усмотрению, а не наоборот. В представлениях декуриона, Вида заслуживала статус полноправной хозяйки будущего особняка и прочего имущества, а поморец приравнивался к строптивому, дурноезжему коню, купленному для разовой случки.
  Понимая всю унизительность ситуации, двойственность своего положения и внутренне противясь этому, Мэйо принял окончательное решение - распрощаться с гражданской службой и строить военную карьеру. В Тарксе он знакомился с трудами, посвященными тактике, стратегии и войсковому делу, но не проявлял к ним пылкого интереса. Гладий был тяжел для тонких рук поморца, и хотя ему удавалось сносно отражать выпады наставника по владению оружием, сын Макрина нечасто переходил от обороны к атаке, предпочитая беречь и без того ноющее от напряжения запястье. Наукой заискивания перед командирами, равно как и самодисциплиной, Мэйо не владел вовсе, поэтому догадывался, что чин префекта Небесной алы, то есть начальника над особой войсковой единицей, состоящей из двадцати четырех турм - это вершина того, чего он может добиться в жизни. Не чувствуя душевных порывов к геройству и битвам, поморец все же надеялся, что в крайнем случае отсидится на штабной работе, согласившись на любую мелкую должность, вроде скрибы или посыльного. Впрочем, протекция Макрина позволила бы Мэйо претендовать и на более почетный ранг: к примеру, имагинифера , однако юноша не испытывал желания просить отца о такого рода поддержке.
  Царевич Сефу, Сокол Инты, стоявший в первом ряду Всадников, обернулся и подарил Мэйо теплый, ласковый взгляд. Поморец чуть приподнял бровь, изображая удивление, но не отвел сияющих счастьем глаз. Он в упор смотрел на эбиссинца с разгорающимся интересом и толикой игривости, ничего не обещая и, в то же время, не отвергая эту странную, переходящую границы дозволенного симпатию молодого посла.
  - Настоящим клянусь своей честью перед людьми и бессмертными Богами, что в мире и войне, всегда и везде я буду верно служить Империи и направлю все силы дабы укрепить ее счастье, благополучие, процветание! - с жаром выкрикивал поморец, не обращая внимания на удивленные взгляды других нобилей, которые спокойно читали клятву ровными голосами. - Я стану вести себя достойно и мужественно, подчиняться моим военным начальникам, следовать законам и распоряжениям, а также хранить доверенные тайны. Я буду держаться ровно с братьями по оружию, уважать их и во всем помогать. Если потребуется, я готов не пощадить ни сил, ни крови, ни жизни во имя Родины и долга. Клянусь преданно служить Правящему Дому, его наследникам, трону и мерилу. Если я когда-либо преступлю эту торжественно данную клятву, пусть меня постигнет суровое наказание по законам нашего великого государства и всенародное презрение!
  
  Часть II. Всадник.
  Глава первая.
  Смелый воин - это, прежде всего, покорный раб.
  (Яромир Судак)
  
  Тренировочный лагерь Всадников отличался большой протяженностью и наличием целого ряда сооружений, не характерных для традиционных форпостов или ставок легионов. Здесь были особые базилики , позволявшие упражняться в дождливую погоду: крытые прямоугольные залы разделялись колоннадами на три помещения - площадку для занятий с оружием, конный манеж и кафедру, окруженную полукруглыми лавками. Конюшни представляли собой навесы над стойлами с тонкими стенами, снабженными коновязями, деревянными яслями и поилками, наполняемыми через специальные наклонные желоба. В восточной части лагеря размещались Малый ипподромный круг для гладких скачек и Большой - с установленными на дорожках невысокими препятствиями. Поблизости имелись овальные и прямоугольные площадки, где разминали скакунов, а также смотровые точки, на которых стояли караульные.
  Неподалеку от конюшен возвышались вполне обычные для военных лагерей постройки: штаб с прилегающими алтарем и штандартной, резиденция лагерного префекта, которая являлась центром хозяйственной жизни, мастерские, амбары, склады и госпиталь.
  В эпоху ранней Империи, еще задолго до поморско-геллийской войны, нобили формировали легкую, вооруженную дротиками и спатами кавалерию. Всадников использовали для стремительных атак на фланги или тыл вражеских подразделений и охраны тяжелой пехоты - основной ударной силы войска - от приближения лучников и застрельщиков неприятеля. Теперь же потомки знатных Домов и богатых семейств непременно надевали кольчужную броню поверх белых и пурпурных туник, украшенные султанами шлемы и высокие сапоги со шпорами. Для защиты ног нередко применяли гетры и штаны прямого кроя из темно-коричневой шерсти. На туреосы наносили знак семьи, символ божества-покровителя и цвета провинции, из которой был родом конник.
  Лошадям полагались попоны и чепраки с уложенными поверх подушками из сукна, кожи или меха, а в качестве защиты - кольчужные нагрудники. На ремни сбруи навешивали кисточки, иногда - медные бляхи. Скакунов, как правило, отбирали рослых, выносливых, быстроногих и неприхотливых.
  Те же требования предъявлялись и к конюхам-рабам. Они не только готовили лошадей и снаряжение для хозяев, но и сопровождали их в пешем порядке на длительные дистанции. Раз в неделю, во время выездных учений невольники бегом преодолевали по тридцать 'тысяч шагов' . Питание рабов, которых называли причепрачными, было значительно лучше, чем у крестьян: ежедневно им полагался хлеб из ячменя грубого помола, супы и каши, а также пиво. В дни празднеств невольники получали пшеничные лепешки, грецкие орехи, бобы, каштаны, чечевицу, капусту и даже фрукты. Особо отличившимся могли разрешить отведать оливки, выдержанные в винном сусле. Рабы торжественно клялись перед алтарем ничего не красть, чужие найденные вещи тотчас отдавать хозяину или командирам, не сквернословить, соблюдать чистоту и дисциплину.
  Занятия Всадников начинались с гимнастических упражнений на земле и верхом. Затем в полном снаряжении, а подчас и с дополнительной нагрузкой, конники строились в турмы и ехали за командирами к месту тренировок. Пока одни оттачивали резвость и маневренность на беговом круге, вторые отрабатывали прыжки через препятствия, третьи спускались по насыпи и переплывали несколько глубоких рвов, четвертые следовали на плац, где учились держать строй во время парадных выездов. Все это относилось к общефизической подготовке, но была также и особая воинская.
  Преимущественно она заключалась в умении виртуозно владеть оружием. Всадники стреляли из луков, метали копья, дротики и камни из пращи, фехтовали, нанося удары по деревянным и тростниковым палусам . У юношей развивалась не только меткость, но и навыки уклонения от снарядов и отражения выпадов.
  Через три месяца изнурительных тренировок, сопровождаемых теоретической подготовкой - запоминанием Устава, правил и норм поведения, выдержек из трудов знаменитых полководцев и прочего - приступали к групповым маневрам всей алой. На большом поле Всадники поднимались в лихой галоп, то развертываясь веером, то выстраиваясь рядами и затем вновь меняли боевой порядок. Потные и уставшие, на взмыленных лошадях с запененными губами, молодые люди скакали по истоптанной копытами траве, повинуясь сигналам труб и отрывистым приказам командиров.
  Учебные имитации сражений с конным и пешим противником в боевой амуниции были призваны полностью избавить нобилей от страха перед неприятелем, добиться железной дисциплины и умения быстро ориентироваться в условиях скоротечно меняющихся обстоятельств. Каждую баталию затем подробно разбирали и виновных в трусости, медлительности или недостаточном воинском радении отчитывали перед строем.
  Регулярные проверки всего и вся, начиная от списков личного состава и полученного со склада имущества до правильности расположения меток на плацах, надлежащего вида амуниции и ухоженности лошадей, прививали юношам стремление к порядку, скрупулезность и пристальное внимание к мелочам. Для упрощения инспекций каждую турму разделили на пять коллегий по семь человек. Ежедневно из них выбирался один старший, кто нес ответственность за остальных перед командирами. Часть коллегий по очереди меняли старших, в других - тянули жребий.
  Занятия оканчивались ранним вечером. Всадники ехали строем от трибуны центрального плаца к Постаменту Гениев. Здесь на холме высились статуя Покровителя лагеря, Столб Туроса, скульптурная композиция Колесница Веда и бронзовая стела Победа Клавдия. Каждый знатный юноша должен был взглянуть в лица Богов и дать себе отчет о пройденном дне. После этого новобранцы имели право беспрепятственно выехать за ворота или остаться ночевать в коллегиальной палатке.
  Разумеется, молодые люди предпочитали городские квартиры и особняки с удобствами, а не скромные деревянные лежаки под кожаным навесом. Палатки образовывали три просторные улицы. Одна именовалась фронтом, две другие - декстрой или правой и синистрой или левой. Лагерь был не окопан, не имел сторожевых башен, защитного вала и ловушек на подступах, поэтому многие юноши, срезая путь, ехали в Рон-Руан через поле и небольшую рощу, минуя выложенную из камней дорогу.
  
  Честь сформировать первую коллегию первой медной турмы выпала царевичу Сефу. Не долго думая, эбиссинец выбрал преданного Юбу, страдающего похмельем поморца Мэйо, близнецов-итхальцев, у которых гостил накануне, скромного заику Дия и рыжего алпиррца Плато.
  Семь нобилей верхом и в полном облачении построились на главном плацу перед декурионом Кальдом, ожидая его приказов. Подтянутый мужчина лет сорока со свежим, лощеным лицом внимательно осмотрел новобранцев и благодушно сказал:
  - Вы поступили на службу в легион, начали долгий и тернистый путь воинов. Прежде чем наденете медные плащи, придется хорошенько попотеть. Вы - первая коллегия, лучшие из лучших в турме, и должны это доказать.
  Командир небрежно махнул кистью, и Сокол увидел за его спиной полосу препятствий, которая была длиннее и сложнее, чем остальные, подготовленные для малоопытных конников.
  - Поедете друг за другом. Один начинает, я переворачиваю часы. Когда колба опустеет - выдвигается следующий. Все понятно? - Кальд поставил на трибуну перед собой заполненную свинцовой пылью скляницу. ѓ- Разбирайте оружие и на исходную линию!
  Тронув вороного коня пятками, посол Именанда на ходу вынул из стойки-держателя средней длины копье. Декурион одобрительно кивнул эбиссинцу:
  - Начинайте, царевич, и да поможет вам Тин!
  С короткой усмешкой Сефу поудобнее взялся за древко и с места выслал лошадь в галоп. Вдоль тропинки у бегового круга стояли четыре плотно набитые соломой мешка, которые надлежало проткнуть копьем на полном скаку. С детства грезивший о военной карьере Сокол легко выполнил поставленную задачу и затем свернул на узкую тропинку. Там на расстоянии в десяток шагов от проезда подвесили металлическое кольцо шириной в две ладони. Эбиссинец прищурился и сильным броском отправил копье в цель. Это напомнило ему охоту на антилоп-ориксов, обожаемую наместником Именандом.
  У поворота на малый плац хозяина ждал темнокожий раб. Сефу свесился с коня и, не замедляя его хода, вырвал из рук невольника лук и наполненный колчан. С юных лет царевич обожал путешествовать верхом по зарослям папируса на берегах Инты и ее притоков, стреляя в уток, диких гусей, журавлей и цапель. Для опытного охотника не составило труда на резвом аллюре поразить стрелами три крутящиеся мишени, приводимые в действие легионными рабами.
  Отбросив ставшие ненужными лук и колчан, Сокол одним сноровистым движением вынул спату. Приблизившись к пучку лозы, эбиссинец перерубил его мощным ударом направо. Клинок свистнул и обрушился налево - на вторую связку прутьев.
  Быстро спрятав меч, Сефу обеими руками вцепился в куцую лошадиную гриву. Скакун наметом приближался к широкому и длинному бревну. Бесстрашный жеребец оттолкнулся задними ногами и, грациозно вытянувшись всем телом, перепрыгнул препятствие. Хотя приземление нельзя было назвать мягким, царевич усидел, сдавив коленями прикрытые попоной конские бока.
  На пути Сокола возникла низкая каменная арка. Он загнал туда лошадь, буквально распластавшись по ней и уткнувшись носом в потную шею скакуна. Верткий и смышленый конь будто бы пригнулся и без помех проскочил преграду.
  Вязкая песчаная насыпь почти не замедлила бег вороного сына пустыни. Он был приучен скакать по барханам, обгоняя сородичей и караваны верблюдов. Через десять махов галопа Всадник и лошадь очутились в заполненной водой канаве. Кольчуга не позволяла Сефу плыть самостоятельно, рядом с животным. Боясь утопить вымотанного скакуна, царевич кое-как ухватился за боковой ремень нагрудника. Конь фыркал, нобиль отплевывался. Казалось, минула вечность, прежде чем они достигли противоположного берега и благополучно выбрались на сушу.
  Успешно завершив испытание, царевич спрыгнул с лошади и, щадя ее, возвращался на главный плац пешком. Молодой человек размышлял над тем, каково сейчас придется его братьям по оружию. Сокола особенно тревожила судьба Мэйо. Вчера вечером наследника Именанда задержали дела и он приехал в дом Арум позже других. К этому времени поморец, затеявший банальный спор с Плато 'кто кого перепьет?', уже с трудом ворочал языком и упрямо лез обнимать миловидную рабыню, на коленях которой, в итоге, и заснул. Сефу слегка огорчило данное обстоятельство, но он надеялся, что вскоре сможет переговорить с Мэйо и планировал пригласить черноглазого юношу к себе.
  Утром на выходца из Таркса было жалко смотреть. Он еле передвигался, мучимый приступом мигрени и сильной жаждой. Поморца то бил озноб, то охватывала горячка. Сын Макрина украдкой посасывал листок мяты и беспрестанно теребил поводья, мечтая поскорее слезть с лошади, чтобы отлежаться где-нибудь в тени с кубком холодного вина.
  Вторым вызвался ехать старший из братьев Арум - типичный городской кутила, субтильный и невысокий, привыкший улаживать дела миром, а не кулаками. Он убрал повод под колено, высвобождая обе руки, хлопнул гнедого коня ладонью по крупу и тот двинулся вперед мягким, резвым аллюром.
  Рикс нанес слабые уколы в мешки с соломой, едва коснувшись их острием копья, но не пропустил ни одного. У железного обруча сын квестора остановил лошадь и выполнил бросок, на удивление легко поразив цель.
  Подъехав к своему невольнику ходкой рысью, итхалец забрал лук и накинул на плечо ремень колчана. Наследник Дома Арум занял удобную позицию, где вновь придержал скакуна, и, тщательно прицелившись, меткими выстрелами продырявил все вращающиеся на веревках кожаные шары, набитые овечьей шерстью.
  Скинув лук и колчан, Рикс выслал жеребца в карьер, желая наверстать потерянное время. Юноша стал на ходу вытаскивать меч из ножен, но что-то пошло не так. Клинок словно увяз в смоле. Провозившись с ним, сын квестора в последний момент успел рубануть по пучку лозы, срезав лишь несколько торчащих выше других прутиков. Замешкавшись, молодой человек не смог вовремя направить скакуна ближе ко второй связке ивняка и пропустил удар налево.
  Эта досадная оплошность вынудила Рикса досрочно завершить состязание.
  По команде Кальда юный Ринат на караковом жеребце стремительно пересек стартовую черту. Итхалец, хоть внешне и походил на брата, обладал нравом более дерзким и упрямым. Вчера младший сын квестора тоже спорил с поморцем, но оказался слаб животом и долго исторгал выпитое, перегнувшись через ограду беседки. Ринат не любил верховую езду и выбрал для службы меланхоличного, толстого коня с коротко остриженной гривой. Следуя примеру брата, юноша осторожно коснулся каждого мешка наконечником копья и запустил его в обруч, предварительно остановив лошадь.
  Вздумав повторить трюк Сефу, итхалец хорошенько разогнал скакуна перед поворотом на малый плац, но толи раб оказался неопытным и подал лук слишком низко, толи нобиль свесился больше, чем следовало, и в какой-то момент потеряв равновесие, он сполз с конской спины, рухнув в пыль.
  Следующим поскакал Юба. Это был рослый мулат, получивший от отца крупные черты, характерные для многих эбиссинских лиц, а от матери - черные, курчавые волосы и кожу цвета корицы. Заядлый охотник и опытный наездник, он без затруднений справился с первыми заданиями и, подведя мышастого афарского жеребца к бревну, грозным окриком побудил перепрыгнуть через препятствие.
  Внук чати Таира владел приемами вольтижировки и, приблизившись к собранной из серых блоков арке, ловко соскочил на землю. Он пробежал под низким полукруглым сводом у лошадиного плеча, придерживаясь правой рукой за гриву, после чего оттолкнулся ногами и забросил себя назад, на рысящего с гордо задранным хвостом жеребца.
  Мышастый слегка увяз на песчаном спуске к канаве и вошел в воду, высоко поднимая ноги. Юба приготовился плыть, но внезапно конь оступился. Его запястья подогнулись, задние копыта заскользили и животное начало резко валиться набок. Мулат рывком натянул поводья. Это не помогло. Через мгновение он очутился в грязной, взбаламученной воде. Перепуганная лошадь, вырвавшись из рук нобиля, тяжелыми скачками вернулась к насыпи.
  Истово бранясь, Юба доковылял до берега и с помощью раба поймал нервно фыркающего, мокрого скакуна.
  Пришла очередь Плато показать себя. На его худом, остроскулом лице с россыпью мелких веснушек читалась уверенность, карие глаза под взъерошенными бровями проницательно смотрели вперед. Сын Плэкидуса не был баловнем судьбы подобно братьям из Дома Арум. Юноша воспитывался в строгости, с малых лет привыкая к разумному аскетизму. Возможно, поэтому мечты нобиля вели его в совсем иной, яркий и красочный мир театра. Тайно от родителей Плато разучивал пьесы и танцы, в том числе считавшийся недостойным серьезного мужчины кордак. Это была комедийная пляска до того яркая, темпераментная, изоѓбилующая головокружительными кувырками и подскоками, что далеко не каждый артист решался продемонстрировать ее публике. К счастью, анфипат Алпирры даже не догадывался о непозволительных увлечениях сына и считал его замкнутым, витающим в эмпиреях подростком.
  Молодой человек полностью соответствовал требованиям, предъявляемым к танцовщикам: он обладал хорошей фигурой, имел рост средний, выразительную мимику и прекрасно управлял своим пластичным и ловким телом. Однако везде, кроме Эбиссинии и Геллии, участники представлений не пользовались уважением. Актеры, в подавляющем большинстве - вольноотпущенники и рабы, презирались и могли быть жестоко избиты за скверно сыгранную роль. Плато ясно понимал, что отец скорее собственноручно убьет его, нежели отпустит с какой-нибудь труппой.
  Развитая длительными тренировками координация помогла юноше без нареканий выполнить упражнения с копьем, луком и спатой, но бревно выросло на пути нобиля непреодолимой преградой. Сколько ни пытался алпиррец образумить заартачившегося коня, буланый жеребец наотрез отказался прыгать.
  Круглолицый, по-мальчишески вихрастый Дий, с детства слегка близорукий и оттого словно в смущении прячущий голубые глаза под белесыми бровями медленно шевелил губами, читая охранительную молитву. Сын прославленного архигоса Дариуса встревожено поглядывал то на помрачневшего декуриона, то на хмурых соратников. Юноша ежеминутно поправлял шлем, ременную перевязь, щупал горловину туники и никак не мог успокоиться.
  Все предки Дия по мужской линии были военными. Он грезил о звании 'Меч Империи', присуждаемом величайшим полководцам. Увы, Дариус не поддерживал стремлений отпрыска, считая, будто его изъян - заикание - станет существенной помехой для достижения столь амбициозной цели. Молодой человек стеснялся выступать на публике и чаще просил, нежели приказывал.
  Дома, ночами напролет он штудировал книги по военному делу, рассматривал карты, чертил планы известных сражений, настойчиво не желая отказываться от мечты. После полудня в течение нескольких часов Дий упражнялся с оружием. Это не помогло ему обрести вожделенную фигуру атлета, парень оставался все таким же коренастым, но жилистым и крепким.
  Рыжий конь блондина, тяжеловесный и толстошеий, был помесью местных и поморских пород. Резвостью он уступал эбиссинским пустынным жеребцам, но значительно превосходил их по выносливости.
  Услышав приказ Кальда, юноша погнал скакуна вперед. Подъехав к ближайшему мешку, Дий развернул копье так, чтобы острие смотрело на цель, а затем, мгновенно вытянув руку, нанес быстрый и сильный укол.
  Командир одобрительно кивнул, оценив точность и грамотность проведенного выпада.
  Наследник Дариуса не разочаровал декуриона, поразив все мишени и вынудив коня с карьера перемахнуть через бревно.
  У арки нобиль придержал скакуна, решая непростую задачу. Высокий рост лошади не позволял юноше проехать также, как Сефу, а отсутствие должной подготовки по вольтижировке исключало возможность повторения трюка, показанного мулатом Юбой.
  И все-таки Дий осмелился рискнуть. Он на ходу спрыгнул, едва не подвернув лодыжку. Конь шарахнулся в сторону. Теряя равновесие, молодой человек вцепился в повод, но тщетно, рыжий вырвался и сбежал.
  Несколько рабов тотчас кинулись за ним и вскоре вернули раздосадованному хозяину.
  Сокол Инты взглянул на вальяжно потягивающегося Мэйо. 'Не подведи нас!' - мысленно обратился царевич к поморцу. Его черные глаза блестели на ярком свету будто натертые маслом панцири скарабеев. Легкая улыбка тронула плотно сжатые губы. Сын Макрина едва заметно наклонил голову и в этом жесте Сефу прочел: 'Тревоги напрасны, я в порядке!'
  Серый Альтан, жеребец поморца, отличался низко посаженным хвостом и длинной, пышной гривой. Его сухие, сильные ноги имели четко обозначенные суставы. Круп и грудь были широки, но не чрезмерно, сохраняя приятные взору очертания. Высокую, красиво изогнутую шею венчала средней величины голова с живыми, миндалевидными глазами.
  По требованию хозяина конь перешел в ритмичный, летящий галоп. Приготовив копье, Мэйо быстро нанес укол в мешок и моментально отдернул руку назад. Он бил по целям с точностью и сноровкой ловца рыбы, сильным ударом остроги пронзающего добычу. Из интереса юноша частенько выслеживал ее в ночном море с фонарем и копьем, когда косяки охотнее выходили на отмели, привлеченные светом. Этот навык теперь весьма пригодился поморцу.
  В отличие от Сефу и Юбы, сын Макрина не любил охотиться на птиц и животных, но метал копье ничуть не хуже эбиссинцев. Одним из наиболее глупых развлечений, испробованных Мэйо в детстве, было сшибание дротиками ульев диких пчел.
  Метко поразив кольцо, поморец развернул Альтана и заставил его прибавить ход. Нереус ждал господина возле дороги.
  - Бросай! - крикнул нобиль, почти поравнявшись с геллийцем.
  Островитянин подкинул над головой лук и колчан, высчитав момент, когда хозяину будет удобнее всего схватить их в воздухе. Такие трюки молодые люди проворачивали не единожды с абсолютно разными предметами, начиная от мотка веревки и яблока и заканчивая запечатанными кувшинами с вином.
  Проносясь мимо раба, Мэйо подмигнул ему, получив в ответ широкую, восхищенную улыбку. Высыпав стрелы в ладонь, поморец засунул их под левое бедро, а правым коленом прижал к боку лошади свободный конец повода. Лук оказался перетянут чуть больше, чем следовало. Сделав пробный выстрел в ближайший кожаный шар, нобиль приноровился и, словно играючи, продырявил остальные.
  Для рубки лозы юноша использовал давно подсмотренный у мастера-оружейника прием. Испытывая клинки, тот бил не сверху вниз, а наоборот - снизу вверх. Чем выше была скорость удара, тем тоньше свист издавало наточенное до поразительной остроты лезвие.
  Бревно на пути Альтан словно вовсе не заметил. Тренируясь дома, молодой конь преодолевал препятствия гораздо труднее.
  Возле арки поморец решил показать легионерам свою удаль. Он забросил ноги на закрепленную поверх чепрака подушку и, балансируя, точно конный акробат, встал на скачущей лошади во весь рост. Мэйо держал повод правой рукой, группируясь перед еще более сложным трюком.
  Наблюдавший за господином Нереус догадался о его дерзкой задумке и шепотом молил Богов помочь отчаянному безумцу, мысленно благодаря их за то, что все это не видит сар Макрин. Будь здесь отец, юный нобиль получил бы за свою выходку не меньше пяти ударов вымоченным в уксусе кнутом.
  - Галоп! - скомандовал коню поморец и перескочил с его спины на крышу арки.
  Мэйо бегом добрался до ее противоположного края и сиганул вниз, как раз на показавшегося из-под свода Альтана. Удача явно сопутствовала юноше. Все обошлось благополучно и Всадник направился к заполненной водой канаве.
  Поморец чуть придержал лошадь на спуске. Жеребец буквально рвался в воду: он обожал купаться с хозяином и поплыл, тихо пофыркивая. Сын Макрина обнимал левой рукой мускулистую шею Альтана, довольный им и собой.
  В колбе часов оставалось больше половины свинцовой пыли, когда юноша верхом на сером скакуне выбрался из канавы и помахал друзьям рукой. Нобили одобрительно загалдели.
  - Он невероятно везуч для умалишенного! - рассмеялся Юба.
  - Глупости! - непринужденно заметил Сефу. - Просто он гораздо умнее и талантливее, чем мог предположить Киниф.
  
  - Неплохо, - Кальд спустился с трибуны. - Двое справились с заданием, а значит, для них испытание продолжается.
  Мэйо и Сефу удивленно переглянулись. Шел двенадцатый час дня. Оба юноши устали и щурили глаза от яркого, немилосердно палящего солнца. Насквозь промокшие туники липли к спинам, ремни шлемов натирали подбородки и настроение оставляло желать лучшего.
  Декурион указал на узкий, собранный из бревен мост над заполненным водой рвом:
  - Вы поднимитесь туда с разных берегов и поедете навстречу друг другу. Задача: не дать противнику пересечь канал. Используйте для этого лошадей и спаты.
  - Что? - раздраженно спросил поморец. - Мне казалось, Уставом запрещено устраивать поединки между членами одной коллегии, разрушая дух единства и братства. К тому же, новобранцам нельзя применять в имитации боя настоящее оружие, а только деревянные мечи...
   - Слишком много слов, воин, там, где достаточно двух - 'Будет исполнено!', - сердито осадил его декурион. - Если кишка тонка сражаться как благородный мужчина, то дерись хоть палкой, словно грязный простолюдин.
  Сын Макрина побледнел от гнева и развернул коня. Сокол тоже двинулся к мосту, слегка опередив соперника. Крепко стиснув зубы, молодые люди разъехались в разные стороны.
  Набравшись смелости, Нереус побежал за хозяином:
  - Господин! Подожди! Альтану нужно укоротить нагрудник!
  Чуть придержав лошадь, Мэйо удивленно взглянул на подскочившего к нему геллийца:
  - О чем ты? Нагрудник в порядке.
  - Выслушай! - островитянин уцепился за боковой ремень на плече коня, делая вид будто расстегивает пряжку.
  - С радостью, но чуть позже, - горько усмехнулся поморец. - Сейчас не самое удобное время для беседы.
  - Умоляю, хозяин... - сбивчиво затараторил невольник. - Если ты нанесешь обиду... наследнику Именанда. Эбиссинцы не простят этого... Уступи ему победу. Прошу именем Земледержца.
  - Поверни лицо к северу, - грустно сказал Мэйо. - И поймешь, почему я не могу позволить себе проиграть.
  У Нереуса пропал дар речи, когда он увидел Креона из Дома Литтов на смотровой площадке рядом с караульным. Брат Виды гнусно ухмылялся, сложив руки на груди.
  - В сторону! - жестко приказал рабу поморец и, вынув меч из ножен, стремительной рысью направил Альтана к мосту.
  Царевич ждал на противоположном берегу, придерживая нервно переминающегося скакуна. В наряде Всадника, без черного парика и с умеренным макияжем, эбиссинец выглядел более мужественно и внушительно. Мэйо учтиво склонил голову, приглашая его к схватке.
  Конники одновременно заехали на переправу. Серый жеребец развернулся боком, преграждая путь вороному. Два клинка встретились, лязгнули, мрачно сверкнув, и, на миг расставшись, снова соприкоснулись с еще более грозным звуком. Лошади топтались, пихая друг друга плечами. Никто из юношей не стремился нанести противнику рану или увечье, оба лишь предпринимали попытки вышибить спату у соперника и не потерять свою.
  Эбиссинский скакун злобно укусил Альтана за бедро. Серый лягнул врага в путо и заплясал, отрывая передние ноги от земли. Сефу подловил момент и со всей силы стукнул Мэйо рукоятью меча в локоть. Ослепленный болью поморец грубо натянул поводья, отчего длинногривый жеребец резко попятился.
  Сын Макрина потерял равновесие. Его швырнуло назад и вправо. На миг Мэйо представил, как полетит вниз головой, в теплую, грязную воду, а там - на насыпном холме довольный Креон разразится глумливым смехом.
  - Держись! - крикнул Сефу, протягивая руку падающему юноше и, не дожидаясь ответных действий, ловко схватил его за запястье.
  Отпрыск Дома Морган с удивлением принял помощь. Солнцеликий, тяжело сопя, втащил его обратно на лошадь. Поморец выпрямился и недоуменно поинтересовался:
  - Зачем вы это сделали?
  - Братство. Ты позабыл то, что сам же и предложил? - весело прищурился Сокол.
  - От нас потребовали поединка.
  - Они его получили. Победа моя по праву, но и ты сражался достойно. Возвращаемся, хватит на сегодня... испытаний.
  Эбиссинец объехал Мэйо и у самого берега остановился, ожидая догонявшего быстрым шагом поморца. Они покинули мост вместе, бок о бок.
  - Очевидно, мне следует поблагодарить вас за великодушие, царевич... - сын Макрина безуспешно искал глазами Креона.
  - Вечером я с удовольствием приму твою благодарность в более располагающей обстановке. Поужинаем вместе, а затем немного расслабимся.
  Поморец судорожно сглотнул, понимая, что получил предложение, от которого невозможно отказаться, и натянул на лицо любезную, хотя и насквозь лживую, улыбку:
  - Буду рад составить вам компанию.
  - Твой голос потускнел, в глазах - печаль. Досадствуешь из-за проигрыша?
  - Самую малость.
  - Не волнуйся, я сделаю так, что ты быстро позабудешь об этой маленькой неурядице.
  Улыбка Мэйо стала еще шире, превратившись в кривой оскал. Он чувствовал себя затравленным волком, которого окружили псы, и каждый норовил первым вцепиться в глотку.
  
  Рон-Руан сотрясался в конвульсиях как неизлечимо больной. Он пах сладкой гнилью и чем-то трудноуловимым, но до тошноты мерзостным. Город хрипел, выл по ночам, а днем непрерывно орал, требуя облегчить боль, и лишь вечерами, набивая утробу и вдыхая свинцово-опиумные пары, ненадолго затихал, в изнеможении откинувшись на холмы, словно на пуховые подушки. Так происходящее в столице ощущал узник ктенизидов Варрон.
  Он регулярно выбирался из темных коридоров храма на балкон, чтобы взглянуть на солнце или падающие с небосвода звезды, особенно яркие в этом месяце. Ликкиец пытался напиться светом, все равно каким - утренним или закатным. В заточении юноша уподобился изнывающему от жажды путнику, который не станет привередничать, выбирая сорта вин, а с благодарностью выпьет даже кружку родниковой воды.
  Невольно наблюдая за проповедующими скромность, умеренность и самоограничение жрецами, взысканец постепенно менял свои представления о многих вещах. Прежде он считал роскошь желанной и необходимой частью жизни, теперь же видел в ней только зло. Несметные богатства вызывали у окружающих зависть, а у владельца - гордыню, тягу к стяжательству и постоянный страх, что накопленное отнимут. Из-за этого человек лишался сна, покоя, общества истинных друзей, становился мнительным, мелочным и жестоким.
  Второй лик зла, распознанный Варроном, представлял собой повсеместное распутство. Взысканец стал замечать, что многие люди, вне зависимости от их происхождения, вполне осознанно искали не возможность удовлетворить естественную потребность в жарком соитии тел или исполнить угодный богам ритуал, и даже переставали радоваться приятному развлечению, сопровождаемому объятьями и взаимными ласками, а намеренно кидались в пучину разврата, то уподобляясь похотливым скотам, совокупляющимся без разбора, то превращаясь в подлинных демонов, находящих новые формы удовольствия с помощью насилия, унижения других и неимоверной жестокости.
  Третьим проявлением зла, по мнению Варрона, было тщеславие и слепая приверженность старым порядкам, доведенная до абсурда. Страх перемен лишал ум гибкости, прозорливости и подвижности. Человек сознательно загонял себя в клетку из заученных постулатов, будто бы спасаясь таким образом от худого, а на самом деле - не желая принимать тот огромный, полный чудес мир, что остался по другую сторону прутьев.
  В мыслях ликкийца первую голову жуткой бестии олицетворял собою Фирм, вторую - Неро, а третью - Эйолус. Желая избавить душу от липкой тьмы, юноша дал себе несколько обещаний. Прежде всего, он решил ограничиться малым в повседневной жизни: одеваться скромно, есть в меру и тратить время на чтение книг, а не на пустые увеселения. Также Варрон поклялся более никогда не ложиться ни с мужчинами, ради удовольствия, ни с женщинами для продолжения рода, ни с животными во время посвященных Богам мероприятий. И наконец, последний обет взысканца касался готовности избавиться от узкомыслия, поверхностных воззрений и страха пред гневом толпы.
  На следующий день после похорон Клавдия было назначено первое заседание Большого Совета. Варрон проснулся затемно: ему почудилось, будто стены мрачной обители сотрясаются от гула, создаваемого людьми, вновь занявшими все три центральные площади столицы. Ликкиец поднялся по лестнице и вышел на балкон, служивший открытым надземным переходом к соседнему хозяйственному зданию, где готовили еду для раздачи нищим.
  Наблюдая за возмущенно галдящими горожанами, Варрон размышлял о вчерашней беседе с легатом Джоувом, который пришел в храм, как и обещал, незадолго до поминального ужина.
  Речь снова зашла о политике. Легионер сообщил, что эбиссинский царевич Сефу категорически отказался встречаться с Варроном, Фирм подкупил многих членов Совета, посулив им поистине гигантские суммы, а Неро изо всех сил старается привлечь на свою сторону армию. Джоув заподозрил первожреца Эйолуса в причастности к заговору против Клавдия, но еще не имел никаких тому доказательств. Легионер не собирался отступать, намереваясь вывести всех негодяев на чистую воду...
  Толпа взревела, едва на Храмовой площади появился главный фламин Туроса. Седого жреца несли в открытых носилках, чтобы он мог осыпать благословениями страждущих. Ликкиец внимательно следил за перемещением процессии, сопровождаемой ликторами и охраной, но упустил тот момент, когда к Эйолусу подобрался одетый в серое рубище человек и выплеснул из ведра жидкое дерьмо, с головы до пят окатив старика.
  Это произошло как раз неподалеку от Варрона. Юноша обмер, пораженный гнусностью и нелепостью содеянного незнакомцем.
  Первожрец спешно вытер лицо подолом мантии и, повернув голову, злобно уставился на взысканца:
  - Паскудный червь! Теперь ты и твои мерзкие 'пауки' довольны?! Трепещите, кара обрушится на вас! Вскоре я призову к ответу каждого богомерзкого культиста!
  Ликкиец намеревался возразить: он был уверен, что никто из ктенизидов не стал бы подобным образом публично унижать Эйолуса, но при всем желании не смог бы перекричать рев разгневанной толпы.
  Развернувшись на пятках, Варрон с невозмутимым видом вернулся под крышу храма, все еще окруженного сотней легионеров.
  
  В столицах провинций залами для заседаний представителей городского управления были курии, по своей планировке напоминающие геллийские булевтерии . Рон-руанская курия имела узорчатый мраморный пол, находящийся на возвышении президиум для членов Малого Совета и несколько рядов кресел, которые занимали в соответствии с политическими предпочтениями.
  Сторонники Лисиуса расселись справа от входа, по-соседству разместились планировавшие проголосовать за Фостуса. Левые крыло заняли приверженцы Алэйра и Лукаса. Центр, расположенный напротив президиума, оказался за теми, кому импонировал Варрон.
  Неро и Фирм тихо беседовали, склонившись друг к другу. Очутившийся между двух пустых кресел - зесара и первожреца Туроса - Руф медленно перебирал костяные четки. Он разглядывал людей. Большинство пришли в белых тогах. Желающие соблюсти траур по Клавдию облачились в черное, носители ихора - в фиолетовое. Легаты и архигосы щеголяли синими, серебряными и золотыми плащами; жрецы - перламутровыми мантиями.
   Плетущий Сети с сожалением обнаружил, что на Совет приехали далеко не все. Эбиссинский посол Сефу Нехен Инты пожелал находиться в тренировочном лагере Всадников и пока даже в частном порядке не объявлял о политических предпочтениях наместника Именанда. Геллию представляли два тамошних архигоса: ни анфипат островитян, ни сар Старты не соизволили покинуть своих владений. От поморцев и вовсе выступал один Макрин. Уже много лет анфипат Мариан большую часть времени отдыхал на целебных источниках, поправляя здоровье, нежели занимался делами провинции. Выходцы из Срединных земель и северяне также не могли похвастаться полным составом делегаций.
  И все же необходимый кворум был соблюден. Понтифекс недоумевал, что настолько задержало Эйолуса, не задумал ли он какой-нибудь особо хитрый политический трюк.
  Когда первожрец Туроса вошел в курию со стремительностью пущенного из онагра снаряда, Руф едва не выронил четки. Старик успел вымыть лицо, голову и руки, сменить мантию на простую тогу без украшений, но жуткое зловоние не пропало.
  - Обвиняю! - завопил седой храмовник, остановившись в центре зала и ткнув пальцем в сторону Плетущего Сети. - Обвиняю этого человека, оскорбившего не меня, но Великого Творца!
  - Чем же я вас оскорбил? - с нотками удивления спросил понтифекс.
  - Ты подослал бродягу с нечистотами! Какая низость! А мальчишка Варрон наблюдал сверху и потешался надо мной!
  Члены Большого Совета грозно зароптали.
  - Доказательства! - потребовал ктенизид.
  - Первое - взысканец на балконе. Второе - все произошло возле ступеней твоего черного святилища!
  - По-вашему выходит: если вор утащит кошель созерцающего спектакль, то пострадавшему надлежит судиться с руководителем труппы? - беззлобно огрызнулся Руф. - Боги отвели нам роли соперников, а люди пытаются сделать врагами.
  - Ты отрицаешь свою причастность к случившемуся?! - лицо Эйолуса покрылось красными пятнами.
  - Разумеется. Согласившись, я преступлю закон - оговорю невиновного.
  - Лжец!
  - Старый дурак! - не выдержал понтифекс. - Нас умышленно сталкивают лбами! Это же ясно, как первый постулат Кассина.
  - И чем ты объяснишь присутствие на балконе Варрона? Тоже кознями недоброжелателей?!
  - Нет, волей Паука.
  Первожрец Туроса опешил и тщетно искал нужные слова, пока Руф уверенно говорил:
  - Время Старых Богов уходит. Мы слишком долго двигались по одной стезе, упорно не замечая других. Кровь Первых исчерпала себя. Ее носители умирают или оказываются неспособными к продолжению рода. Земные дела перестали интересовать тех, кто живет на небесных просторах. Турос и его быки молчат. Вед не принял традиционную жертву. Предсказатели сулят скорое появление из заречной мглы Мерта. Но я утверждаю: Злу можно противостоять, если открыть сердце Пауку...
  - Мы здесь, чтобы избрать нового зесара, а не выслушивать проповеди культистов! - раздраженно выкрикнул Фирм. - Считаю доводы понтифекса не достаточно убедительными и предлагаю исключить его из Малого Совета до окончания разбирательств по делу о публичном оскорблении первожреца Эйолуса.
  - Поддерживаю! - важно кивнул Неро.
  - Вам это не поможет, дикие псы... - прошипел Руф, вынужденно покидая президиум.
  Нобили галдели, точно вспугнутые птицы над предчувствующим грозу лесом. Ктенизид сел в кресло рядом со своими сторонниками и теми, кто поддерживал Фостуса: соседом справа оказался давний друг и единомышленник понтифекса - архигос Дариус, слева - сар Таркса Макрин, участник конкурирующей партии. Плетущий Сети обменялся устными приветствиями с одетым в лиловое поморцем, но не пожал его запястье.
  Шум с улицы заставил мужчин взглянуть на распахнувшиеся словно от удара двери. В зал походкой разбитного гуляки вошел Лисиус. Он был огромен, как медведь, растрепан и небрит. Обрюзгшее лицо с глазами хищника и кустистыми бровями не вызывало и толики симпатии.
  Советник Фирм тотчас указал любимому кандидату на пустующее кресло зесара. Лисиус молча прошествовал к нему и без стеснения плюхнулся на то место, которое уже считал своим.
  - Возмутительно! - громко сказал Руф. - Это нарушение всех...
  - Заткнись, кривоногий! - рявкнул брат Клавдия. - Иначе утихомирю по-другому.
  - Соблюдайте приличия! - не пожелал отступить ктенизид. - Вы не в питейной.
  - Оно и видно, что не каупона . Ни столов, ни выпивки, а шлюхи одна страшнее другой.
  Макрин не пожелал мириться с подобным оскорблением и дерзко ответил Лисиусу:
  - Мы связаны с вами кровью, но об этом стыдно даже упоминать!
  - Я милосердно избавлю тебя от ихора, собственноручно отрубив лохматую поморскую башку! - развязно пригрозил наследник Правящего Дома. - Дай только взяться за священный жезл!
  - Вы никогда его не получите! - вскипел Руф.
  Лисиус звучно шмыгнул мясистым носом:
  - Я предупреждал, криволапый. Твою пустую черепушку отправят в сточную канаву следующей.
  - У вас слишком разыгралось воображение, - сухо ответил понтифекс. - Продолжим через неделю, только убедительно прошу: на этот раз сохраните себя в трезвости.
  Он нарочито медленно поднялся из кресла. Примеру ктенизида последовали его однопартийцы.
  - Пойдемте, Макрин, - ровным голосом позвал Плетущий Сети. - На улице чудесная погода и жаль тратить такой день впустую.
  - Согласен, - кивнул поморец. - Теперь здесь воистину невыносимый смрад.
  Протест Руфа поддержали многие члены Совета, намеревавшиеся выступать за Фостуса, Лукаса и Алэйра. Лишь сторонники Лисиуса сидели не шелохнувшись, но это уже ничего не решало - их голосов недоставало до необходимого кворума.
  Покинув курию, понтифекс благодушно обратился к выходцу из Таркса:
  - Ваша смелость достойна наивысшей похвалы. Обещаю, если поддержите Варрона, то не потеряете ни голову, ни должность.
  - Весьма заманчиво, только моим кандидатом был и остается Фостус.
  - Почему именно он? Вы знакомы лично?
  - Нет, но я слышал о нем много хорошего.
  - Избрание зесара - не тот случай, когда можно доверять одной лишь молве, - Плетущий Сети взял поморца за запястье. - Фостус посвятил себя служению Эфениде, а не обществу. Это его выбор, который никто не вправе оспаривать. Я предлагаю вам встретиться с Варроном. О юноше ходит много сплетен, но, побеседовав с ним, вы сумеете понять, где жемчуг, а где гипсовая крошка. Приезжайте сегодня на ужин в наш храм. С виду он не столь красив и ярок, как прочие святилища, но тих и уютен.
  - Благодарю, понтифекс. При всем уважении, мне не хотелось бы возлежать за одним столом с убийцей Клавдия.
  - Как близкий друг покойного, могу уверить вас, что Варрон любил его больше, чем кто-либо еще из ныне живущих. Вы - умный человек, Макрин, и знаете, сколь опрометчивы бывают поступки молодых людей, даже совершенные безо всякого злого умысла.
  Поморец задумался. Его не напугала угроза пьяницы Лисиуса, но на душе был неприятный осадок. Сар решил посетить Читемо, расспросить Мэйо об успехах в качестве Всадника и затем поехать в храм Паука. Судьба наследника тревожила Макрина ничуть не меньше, чем будущее великой Империи.
  - Я загляну к вам ненадолго, - пообещал градоначальник. - После того, как принесу очистительную жертву Веду.
  - Благополучной дороги, - Руф крепко сжал запястье поморца. - И до скорой встречи!
  
  Малолетних племянников Клавдия звали Гэвиус и Альвах. Старшему едва исполнилось десять, младшему - восемь. Двоюродные братья росли в одной семье. Оба не любили точные науки и музыку, но охотно занимались бегом, гимнастикой и упражнениями с оружием, мечтая стать прославленными легионерами.
  В большом доме на востоке Алпирры всегда было много гостей, но сохранялась спокойная и благожелательная обстановка. Внезапное сообщение об отъезде стало для мальчиков громом среди ясного неба. Рабы метались по комнатам, складывая хозяйские вещи. В саду больше не читали стихи и не звучала кифара. Тетки и сестры плакали, утирая глаза платками.
  Из разговоров родни братья узнали, что их дядя, зесар Клавдий, заколот на пиру. Обеспокоенные и раздражительные взрослые, всецело поглощенные какими-то непонятными мальчикам хлопотами, избегали отвечать на любые расспросы, и дети лишь догадывались, куда теперь отправится семья.
  Гэвиус предположил, что они переезжают в Рон-Руан, золотую столицу Империи. Братья наперебой рассуждали о том, чем займутся во дворце, сколько в нем людей и как пройдет церемония погребения дяди.
  Согласно традициям, нобилей с почетом сжигали на огромных кострах, квиритов среднего достатка закапывали в землю, ставя каменные плиты с памятными надписями, бедняков оборачивали тканью и бросали в погребальные ямы, вырытые на окраине кладбищ.
   Мальчики воображали, как увидят омытого правителя в белом траурном одеянии на высоком парадном ложе, усыпанном венками и гирляндами цветов. Дети спорили, что за монету оставят жрецы на губах покойного и кому передадут посмертную восковую маску, возлагаемую у правого плеча мертвеца.
  Альвах живо представлял музыкантов с флейтами и трубами, рыдающих женщин и жадное пламя, пожирающее бревна помоста, дорогие ковры, тончайшие ткани, позолоченное ложе и самого зесара. Гэвиус боялся, успеет ли семья на торжество, невзирая на поспешные сборы. Путь предстоял долгий: сначала по суше, а затем морем.
  Погрузка на корабль заняла почти полдня. Мальчики с неиссякаемым интересом разглядывали порт, рабочих на причалах, большие и малые суда с прямыми и треугольными, позволявшими ходить под острым углом к ветру, парусами.
  Бегая по палубе и перевешиваясь через борта, дети насчитали дюжину длинных, похожих на плавники весел, уходящих в воду возле обшитого свинцовыми пластинами низа корабля. Его нос украшали синие нарисованные глаза, а корму - гибкий, веероподобный хвост. На единственной мачте с помощью двух рей крепился четырехугольный полосатый парус.
  Когда судно наконец отправилось в плавание, совсем рядом прошел корабль значительно больший по размеру - трехмачтовый, груженый эбиссинским зерном великан. Мальчики завизжали от восторга, который вскоре сменился разочарованием. Из ненароком подслушанной беседы капитана корабля с картографом они узнали, что направляются не на юг, в Рон-Руан, а на север - в далекий Тиар-а-Лог.
  Отъезд семьи был самым настоящим бегством, но от кого, дети вряд ли смогли бы угадать...
  Они плыли больше восьми дней и приближались к Бастии. Медное солнце неторопливо тонуло в море, размеренно облизывая крепкие бока судна. Чайки кружили над ним, прощально крича. Сизые тучи стягивались к потемневшей линии горизонта.
  Никто не заметил чернокожего мужчину в бурой накидке, крадучись приблизившегося к мачте с горшком тлеющих углей в руках. Когда на корме занялся пожар, огонь быстро перекинулся на парус и вокруг сделалось нестерпимо жарко. Моряки изо всех сил боролись с пламенем, но оно, точно заколдованное, ревело и росло, совершенно не боясь людей.
  Нобили поспешили укрыться в трюме среди закованных рабов. Альвах и Гэвиус вцепились в подол тетки. Горячий воздух сотрясался от криков, наполненных ужасом. Столб вонючего дыма и языки огня были видны издалека, но никто не шел на помощь гибнущему кораблю, только гвалт белых, ширококрылых птиц сделался громче и отчаянней.
  Рабы колотили по стенам и полу, надеясь избавиться от железных цепей. Моряки прыгали в воду, рассчитывая спастись вплавь. Женщины молились. Каждый боролся за жизнь, как мог.
  Кроме одного человека. Долговязый вольноотпущенник-афар с изуродованным лицом и татуировкой, изображавшей паука, посреди иссеченной шрамами груди стоял в дальней части трюма и невозмутимо наблюдал за происходящим. Своим странным видом он напоминал выбравшегося из царства Мерта покойника.
  Гэвиус окликнул его. Афар улыбнулся, показав воспаленные десны, давно лишившиеся зубов. Альвах завизжал. Палуба обвалилась и груда полыхающих досок погребла под собой детей...
  
  Глава вторая.
  И если друг причинит тебе зло, скажи так:
  'Я прощаю себе то, что сделал ты мне;
  но как простить зло, которое этим поступком
  ты причинил себе?'
  (Фридрих Ницше)
  
  Мэйо, облаченный в узкий эбиссинский плащ поверх туники, вышел из арендованной лектики у ворот особняка, в котором поселился Сефу. Нереус проследовал за господином в сад, неся тщательно упакованный сверток с подарком для царевича.
  Поморца встретил полуголый Юба в небрежно обернутом вокруг бедер синдоне . Мулат стиснул руку юноши горячими пальцами и сказал с заметным акцентом:
  - Хвала водам Инты, дарующим жизнь, ты наконец пришел.
  - Я задержался, но, надеюсь, хозяин этого вечера все же любезно согласится меня принять, - с едва заметной улыбкой ответил Мэйо.
  - Солнцеликий заскучал и пришлось хорошенько выпороть при нем пару нерадивых рабов. Сейчас он отдыхает в теплом бассейне. Пойдем, надлежаще подготовим тебя к вашей встрече.
  Они проследовали в небольшое, хорошо прогретое помещение. Мозаичная надпись перед входом гласила: 'Наслаждайся!'
  - Позвать девушек или предпочтешь, чтобы все сделал твой невольник? -уточнил Юба.
  - Он справится, - заверил поморец, разглядывая кушетку и сосуды с благовониями.
  - Майоран - на волосы, розовое масло - на шею. Не перепутай, животное, - строго наказал мулат удивленному геллийцу и вновь повернулся к Мэйо. - За этой дверью - коридор к купелям. Приходи, когда будешь готов.
  - Передай царевичу мой подарок и слова благодарности.
  - Разумеется. Не беспокойся, я подберу те, что обязательно усладят его слух.
  Мулат проскользнул между чуть приоткрытыми дубовыми створками и исчез в полутьме сводчатой галереи.
  Постояв немного в задумчивости, сын Макрина резко приказал рабу:
  - Начинай!
  Раздев устроившегося на кушетке господина, Нереус взял с полки флакон, выполненный в форме бутона гранатового дерева, осторожно откупорил драгоценный сосуд и, капнув желтоватое масло на ладонь, стал аккуратно втирать его в темя хозяина. Геллиец никогда не исполнял обязанностей алипта и боялся допустить какую-либо ошибку. Мэйо полулежал с бесстрастным лицом и плотно сомкнутыми губами, веселый прежде взгляд угас. Островитянин подумал, что с таким видом зачастую ожидают клеймения невольники и ему до горечи во рту было жаль поморца. Устав предписывал карать воина, улегшегося с другим мужчиной подобно кинэду, забиванием палками или, как говорили эбиссинцы, 'сажанием на дерево'. Такой позорной участи геллиец не пожелал бы даже врагу.
  - Чего скис, как дрянное вино? - криво усмехнулся наследник Дома Морган. - Давай уже переходи к шее, а то облысею, словно сластолюбец Неро, от твоего абсолютно не нужного усердия.
  - Так лучше, господин? - пальцы раба массировали то место, где по старинным поверьям у поморских нобилей находились спрятанные под кожей жабры.
  - Чуть сильнее. Представь, что хочешь меня задушить.
  - Если велишь... Я...
  - В самом деле придушишь? - рассмеялся Мэйо.
  - Нет... Убью царевича...
  Испугавшись собственных дерзких слов, Нереус виновато прижал подбородок к груди.
  - Ты этого не говорил - я этого не слышал. Понятно?!
  - Да, господин...
  Сын Макрина проследил взглядом за домашней лаской, прошествовавшей вдоль стены с изловленной мышью в зубах.
  - Вед подает мне знак. Пора, - нобиль легко соскочил с кушетки и пересек комнату так быстро, что островитянин едва успел распахнуть для него двери в коридор.
  Эбиссинцы отдыхали в просторном, почти квадратном лаконике . Теплый, приятный и невероятно полезный сухой пар всегда нравился геллицу больше, чем влажный. Ему сразу захотелось избавиться от запыленной туники и понежиться на хорошо прогретом каменном лежаке. Обогнув декоративную колонну, раб сел на пол возле курильницы, источавшей кедровый аромат. Нереус насчитал свыше дюжины нобилей, которые тихо беседовали или расслаблялись, воспользовавшись услугами невольников. Последние терли щетками и массировали пятки знатных мужей, подавали на подносах вино и ячменный отвар, обмахивали благороднорожденных веерами и опахалами из широких листьев.
  Царевич лежал в лабруме из красно-бурого порфира . Две девушки вынимали из плетеных корзин лепестки цветов и кидали в воду, а наследник Именанда создавал ладонями волны, сосредоточенно наблюдая за этим удивительным благоуханием. Увидев обнаженного поморца, Сокол Инты оживился, прогнал рабынь и сладострастно улыбнулся.
  Мэйо соскользнул в бассейн с природной грацией и достоинством. Юноша был таким естественным и спокойным, что даже Нереус поверил его искусной игре. Сын Макрина вынырнул возле Сефу и всем телом подался ему навстречу. Эбиссинец взял гостя за запястья, выражая этим особое расположение и дружескую симпатию:
  - Когда золотая колесница ехала сквозь облака, клянусь, что видел во сне твои черные глаза!
  - Я молился с объятым огнем сердцем о вашем добром здравии и душевном покое, царевич.
  - Подарок великолепен.
  - Мы мало знакомы, поэтому выбирал на свой вкус, - мягко сказал Мэйо.
  - Отдохнем здесь или направимся в трапезную?
  - Как пожелаете, но я не голоден. Пару часов назад отужинал с отцом.
  Эбиссинец посерьезнел и встревожено коснулся плеча собеседника:
  - Надеюсь, сегодняшнее происшествие не навредило его самочувствию?
  - Происшествие? - удивился поморец.
  - Ты ничего не знаешь?
  - Нет.
  - Я расскажу, - пообещал Сефу. - Давай уединимся. Возьмем вина, пыльцы и познакомимся поближе.
  Царевич вылез из бассейна, крепко удерживая ладонь гостя и увлекая его за собой. Рабы промокнули тела благородных юношей, обернув их чистой тканью. В этот момент Нереус невольно подметил, что рядом с эбиссинцем, чей возраст уже приближался к восемнадцати, Мэйо выглядел тонким, словно тростинка, мальчишкой. Геллийца вновь начала грызть тревога.
  - Юба! - позвал Сокол. - Встань у дверей спальни и никого не подпускай к ней, даже моего охотничьего пса! Ты понял? Чтобы ты ни услышал, будь верным стражем, точно Эйя перед вратами Сикомора !
  - Покоряюсь и исполняю, Немеркнущий, - подобострастно склонил голову мулат.
  Нереус кинулся следом за хозяином по широкому коридору и почти нагнал удаляющихся нобилей, но внезапно внук чати Таира остановился, развернулся и ожег раба сердитым взглядом:
  - Ты смеешь нарушать волю Владыки Земли и Неба, животное?
  Островитянин чуть приподнял верхнюю губу, в мыслях давая себе зарок проломить череп грубого эбиссинского Всадника и избить его развратного господина, если они посмеют навредить Мэйо.
  Оставив вопрос Юбы без ответа, геллиец забился в угол под фреску, изображавшую садовников, которым ручные обезьяны помогали собирать инжир в плоскодонные корзины. Невольника трясло от злости и гнетущего чувства бессилия. Он никогда не видел Место Тысячи, но был готов совершить жуткое богохульство и покорно отправиться в последний путь с крестом на плече ради спасения жизни и чести хозяина.
  В Рон-Руане приговоренных к распятию гнали бичами из города до Мертвого леса. В нем находилось своеобразное кладбище, где трупы не зарывали, а выставляли на обозрение: сотни пригвожденных в разнообразных позах преступников висели там, превращаясь в гниющие, расклеванные птицами обезображенные останки. Шутили, будто на Месте Тысячи уже столь тесно, что палачам вскоре придется приколачивать по два человека на крест, и это облегчит участь негодяев, которые понесут его до леса вдвоем или по очереди...
  
  Опочивальня Сефу была обставлена в эбиссинском стиле. Ширмы и занавески разделяли помещение на три неравные части. В одной находилась подставка с принадлежностями для умывания. В другой - два низких обеденных стола, жесткие складные табуреты, инкрустированные слоновьей костью, мягкие кресла с ножками в форме львиных лап и сундуки, снабженные полукруглыми, несимметричными крышками. Большую часть комнаты занимала гигантская кровать, на которую надлежало взбираться по приставной лестнице-тумбе. Постель имела деревянную опору для головы, чтобы во время отдыха парик спящего царевича оставался несмятым. Пол устилали узорчатые ковры, стены были задрапированы цветными панелями и разрисованной тканью.
  - Церемония начнется чуть позже, - Сокол Инты указал гостю на близко сдвинутые кресла. - Пока идут приготовления, сядем здесь.
  - Весьма знакомый и приятный аромат, - улыбнулся поморец.
  Он уловил запах дурманящей полыни, который тщетно маскировали обилием роз. Цветы лежали повсюду. Из приоткрытых потолочных ниш бесшумно сыпались пурпурно-красные лепестки.
  - Сегодня прошло первое заседание Большого Совета, - Сефу доверительно опустил ладонь на кисть Мэйо. - Я не поехал в курию из-за Лисиуса, так как знал, что он явится туда и начнет орать о своих мнимых правах. Дом Морган и Цари Пчел никогда не враждовали. Мне нужна помощь, которая, разумеется, будет щедро оплачена.
  - Что произошло с моим отцом?
  - Лисиус пригрозил убить Макрина и понтифекса Руфа, как только дорвется до священного жезла.
  - Старый пьянчуга! - вскипел поморец.
  Его ногти вонзились в бордовые подлокотники, а голос зазвенел металлом.
  - Тише, внук Веда, - Сокол на миг прижал палец к губам Мэйо. - Нас обязательно попытаются подслушать. Если сейчас достигнем взаимопонимания, то даю слово именем дяди, что ни твоя семья, ни город не пострадают. Поставки зерна в Таркс не прекратятся, даже в случае войны с Итхалем.
  - Высокая цена. И какова услуга?
  - Охотник не бежит впереди газелей. Я дам ответ чуть позже. Скажи теперь, кому ты помешал в Рон-Руане?
  Наследник Макрина рассмеялся, тряхнув волосами:
  - Жабе Фирму, о том известно даже нищим и каменотесам.
  - Есть древнее изречение, что позволить себе быть откровенными могут либо люди с безупречной репутацией, либо глупцы. Я - царевич, ты - полубог, мы стоим выше, над простыми смертными, и ближе, чем они способны понять.
  - Я испортил отношения с Литтами, - тяжело вздохнул Мэйо. - Планирую отказаться от брачного союза с дочерью Амандуса и служить в легионе.
  - Ты действительно этого желаешь?
  - У меня нет другого выхода.
  - Мы поразмыслим и что-нибудь придумаем. Вероятно, я отыщу возможность каким-либо образом тебе посодействовать.
  - Ваша доброта подобна каплям дождя во время долгой засухи, царевич. Признаюсь, не ожидал найти такого союзника.
  - Ты умеешь нравиться и нобилям, и черни. Это редкий и весьма ценный дар, - Сефу наклонился, почти коснувшись носом щеки поморца. - Следующее заседание Совета состоится через неделю. Я обязан на нем присутствовать.
  - Но не желаете повстречать там Лисиуса! - догадался Мэйо.
  - Верно.
  - Это и есть требуемая услуга?
  - Да.
  - Увы, я вынужден ответить отказом. Мои руки еще не обагрены кровью...
  Эбиссинец перебил его с грустной усмешкой:
  - Если бы я нуждался в хорошем убийце, то выбор никогда не пал бы на тебя. Речь о другом...
  Сокол быстро шепнул несколько слов в ухо поморца и тот озорно заулыбался.
  - О, поучаствую с огромным удовольствием!
  - В такие дела я посвящаю лишь Юбу. У тебя есть доверенный человек?
  - Есть, - мгновенно посерьезнел Мэйо. - Только он - не человек.
  - Твой причепрачный?
  - Да.
  - Наслышан о ваших поцелуях страсти.
  - Что?! - глаза поморца округлились от удивления.
  - Один мой паразит донес, будто ты лобзал своего невольника, касаясь рта, и щек, и ямок за ушами.
  - Ложь.
  Сефу хитро прищурился:
  - Креон из семьи Литтов не случайно стравил нас утром, точно двух скорпионов. Он мстит тебе за оскорбленье Дома.
  - Мне нанесли не меньшую обиду, - Мэйо сердито стиснул кулаки. - Был поцелуй, один и в шею. Я никогда не расточал ласки мужчинам, тем более - рабам, и не намерен заниматься этим впредь. Да, звучит странно, но для многих, рожденных в Поморье, милей бутоны, а не геллийские забавы со стеблями.
  - Не злись, - Сокол примирительно поднял ладони. - Я и сам предпочитаю женщин. С темной, шелковистой кожей. Сегодня нас будут ублажать именно такие.
  Он повернул лицо к дверям:
  - Юба, войди и да начнется праздник! Нужно очистить тела и угодить Богам, иначе рискуем впасть в немилость.
  Когда мулат появился на пороге, царевич повелительно махнул рукой:
  - Давай сюда ту белобрысую вещь, что принадлежит моему гостю! Идите к нам оба и живо на колени!
  Внук чати Таира быстро опустился у ног Сефу, Нереус - возле ступней Мэйо. Островитянина насторожил странный блеск в глазах хозяина и чрезмерная плавность его движений. Тяжелые, удушливые ароматы дурманили голову.
  - Отныне и навечно я объявляю себя покровителем поморца из Таркса! - провозгласил Сокол Инты. - Даю в том слово потомка Тина и призываю в свидетели небесные - духов с головами крокодилов, а в свидетели земные - человека по имени Юба и зверя по кличке...
  - Нереус, - подсказал сын Макрина.
  - Нереус! - закончил мысль царевич.
  - Клянусь тебе в верности, мой покровитель, самым желанным для любого мужчины! - шутливо раскланялся Мэйо. - Тем благословенным местом, что у Аэстиды прекраснее прочих, тысячным соитием и обнаженными персями нимф!
  Расхохотавшись, Сефу громко потребовал вина и музыки. Поморец взял с подноса чашу с ореховым напитком, в который добавили масло и конопляную пыльцу.
  Островитянин знал о пагубном воздействии популярной у нобилей сативы , вызывающей беспричинный смех и видения. Геллийцу казалось, что она может спровоцировать обострение загадочной болезни - 'поцелуя Язмины' - и нужно непременно убедить Мэйо не трогать дурманящее пойло.
  - Мой господин... - шепотом позвал невольник.
  - Слушаю, раб мой, - передразнил нобиль.
  - Я дерзнул сегодня говорить и думать жуткие вещи. Разреши очистить помыслы и восхвалить Богов, оберегающих наше тело и душу от скверного.
  - Ты пользуешься моим расположением каждый раз, когда приспичит, словно это ваза для испражнений, - лицо благородного юноши перекосило от гнева.
  - Прости, хозяин.
  - Впредь не смей открывать рот без дозволения!
  Поспешно скрестив запястья, Нереус коснулся лбом пола.
  Мэйо наблюдал за чернокожими танцовщицами, чьи бедра и груди качались под размеренный бой барабанов. На животах и спинах девушек были нанесены странные изображения, смысла которых поморец никак не мог уловить. Сефу поднялся из кресла, рывком сбросил с пояса ткань и первым полез на ложе. Также бесстыдно распрощавшись с белым синдоном, за ним последовал Юба. Сын Макрина вскоре присоединился к знатным эбиссинцам.
  Пять невольниц отправились угождать нобилям. Барабаны зазвучали громче, быстрее.
  Геллиец наблюдал за переплетением обнаженных тел, которые безостановочно двигались, словно в ритуальной пляске. Визг девушек перемежался со стонами и довольным смехом юношей. Они обменивались шутками, блаженствуя и ощущая себя богами. Участие в оргиях было почетной обязанностью знати и одновременно недоступным простым смертным удовольствием. Как считалось, мистерия позволяла укрепить дух и плоть, обрести внутренний покой и согласие с миром.
  Взмокший от пота Мэйо подполз к краю ложа и прохрипел:
  - Вина!
  Нереус подал хозяину наполненный доверху кубок. Сделав пару глотков, поморец медленно вылил остатки на голову и плечи невольника. Сладкий напиток заструился по спине и груди раба, пачкая тунику липкими потеками. Взор нобиля окончательно лишился ясности, а некогда дружелюбное лицо превратилось в уродливую маску.
  - Слишком теплое! - буркнул сын Макрина. - Тащи другое!
  На исходе ночи он довел себя до беспамятства и очнулся в запряженной волами повозке, двигавшейся к дому Читемо. С трудом разлепив губы, благородный юноша позвал:
  - Нереус! Ты спишь?
  Задремавший возле господина островитянин, встрепенулся и четко ответил:
  - Да, хозяин!
  - Не так громко, прошу. Что с твоими волосами?
  - Слиплись от вина, хозяин.
  - Вина? Ты спьяну нырял в пифос?
  - Нет, хозяин. Вы облили меня, сочтя напиток излишне теплым.
  - Я?! - Мэйо сдавил виски. - Не помню... Мы клялись с царевичем... С Сефу, а потом... туман... Были афарки, у одной клеймо на бедре... Другая с косичками... Он звал ее Антилопа.
  Геллиец молча смотрел на разрисованные похабными картинками и надписями стены домов. 'Варрон - дырявая тыква' - гласили кривые каракули рядом с изображением толи вышеозначенного растения, толи ягодиц и пухлого живота.
  - Так или иначе, я поступил... - поморец на миг прижал кулак ко рту, - отвратительно. И сожалею об этом.
  Повозка ухнула левым колесом в яму. Нанятый островитянином возница, шедший рядом с быками, выбранился под нос.
  Не дождавшись ответа, Мэйо тронул Нереуса за край туники:
  - Скажи хоть слово.
  - Смиренно исполняю вашу волю, хозяин.
  - Что еще дурного я сделал?
  - Ничего. Мне далее следовать приказу и не открывать рот без разрешения или вы передумали?
  - Передумал! - поморец схватил раба за плечи. - Если желаешь, обругай меня, но только не молчи.
  - Я до сих пор в здравом уме, чтобы возводить хулу на господина. Вам нужен покой и врач.
  - Хорошо! Пусть явится тот эбиссинец, о котором говорил отец. Теперь мы снова - друзья?
  Нереус опечалено вздохнул:
  - Конечно. Непростая выдалась ночь. К счастью, мы ее пережили, и пусть, уходя, она унесет с собой все зло, что накопила.
  Согласно кивнув, Мэйо протянул невольнику край пледа, и юноши поплотнее закутались в него, спасаясь от прохлады и сырости.
  
  Покои Руфа располагались в отдельном здании на прихрамовой территории. Окна приемной залы были крупнее, чем в спальне, и выходили на засаженный яблонями садик. Запах спелых плодов напомнил Макрину о доме и жене, любившей отдыхать среди душистых аллей.
  Сар Таркса возлег на застеленную роскошными покрывалами клинию. Ему поднесли блюдо полное красных афарских ягод, обладавших медовым привкусом. Они имели удивительную особенность - поев их, человек около часа ощущал сладость во рту от любой другой пищи - даже кислые или горькие кушанья превращались в сахарное лакомство.
  Варрона облачили в белую тунику с расшитыми золотом рукавами. Юноша полулежал на соседней клинии, под росписью, изображавшей Паука. Не отрывая взгляда от тарелки, ликкиец ковырял ложечкой в афарском огурце, именовавшемся также рогатой дыней. Взысканец медленно выуживал зеленую желеподобную мякоть, схожую по вкусу с бананом, и подолгу держал ее во рту, прежде чем проглотить.
  Руф в парадной мантии сидел, откинувшись на высокую спинку кресла, сжимая в левой руке посох, а в правой - наполненную шарбатом чашу. Этот напиток, приготовляемый на огне из смеси сахара, пряностей и фруктовых соков, подавали царям Эбиссинии перед дневным сном.
  - Как поживает ваш сын? - спросил ктенизид у поморца.
  - Он чрезвычайно доволен и службой, и коллегией. Я тоже рад, что его первый день в учебном лагере миновал тихо и без каких-либо происшествий.
  - Говорят, он - один из немногих, кто удостоился высокой чести быть гостем в доме посла Именанда?
  - Это обыкновенный визит вежливости. Мэйо служит вместе с царевичем Сефу. Вчера они посещали семью Арум, сегодня отдыхают у Сокола.
  Понтифекс отставил полупустую чашу:
  - На сколько мне известно, ваш сын получил именное приглашение.
  - Значит, он вновь утаил от меня правду, - нахмурился Макрин. - Остается надеяться, что Мэйо использует это время с толком, совершив жертвоприношение или приняв участие в оргии, а не просто напьется, уподобившись мерзкому бабуину, объевшемуся забродившей марулы .
  - Ходит молва, будто посол оказывает вашему наследнику некие знаки внимания. Рискну предположить, у юношей взаимная симпатия.
  - Он больше не мальчик под моей опекой и был много раз предупрежден, что присутствие геллийца в постели не кончится добром. Шестнадцатый год - возраст богов. Если Мэйо желает, отдавшись преступному влечению, лишиться имени и погибнуть под ударами палок, я слова не скажу в его защиту.
  Руф медленно провел ладонью по резному подлокотнику:
  - Именанд под страхом смерти запретил благородным мужчинам колонии ласкать друг друга, соприкасаться губами и кончиками носов. Если мои опасения верны, то пострадает не только ваш сын, но и молодой Сокол.
  - Я дознаюсь до истины, - твердо сказал Макрин.
  Угроза в его голосе заставила Варрона наконец отвлечься от поедания рогатой дыни. Ликкиец одарил сара прямодушным взглядом:
  - Как спокойно мы воспринимаем ссоры и ненависть между людьми, но готовы убивать наших сограждан за одно только проявление любви. Если бы я мог посетить государственный Совет, то выступил бы с речью поддержки вашему сыну. Легат Джоув не без восхищения поведал мне о бесстрашии поморца, скакавшего на лошади стоя и бившегося заточенным клинком с одним из лучших воинов турмы - Соколом Инты.
  Ктенизид побагровел и с трудом хранил молчание. Сар Таркса пришел в непритворное изумление:
  - Стоя на лошади? Бился с Сефу?
  - Кажется, это новость для вас? - тонко поддел Варрон. - Вы не слышали сентенцию : 'В речах детей тем меньше искренности, чем реже они получают от родителей похвалу и одобрение'? Может, стоит хоть иногда отзываться о наследнике лестно, а не только бранить, сравнивая с обезьяной?
  - Ты взялся поучать меня, даже не зная того, о ком говоришь? - гордо расправил плечи Макрин.
  - Вы оскорбились, но я не призывал ни к чему дурному. Напротив, хотел побудить быть добрее и терпимее. Сейчас все бранятся, стараясь перекричать других, а мне кажется, пора остановиться и немного послушать. Даже если ваш сын в чем-то ошибается, то лучше совместно прийти к правильной точке зрения, нежели стараться нанести предельно болезненный укол словами. Подчас раны от оружия заживают быстрее, чем забываются душевные обиды.
  - Продолжай, - смягчился градоначальник. - Вижу, что тема задела тебя за живое.
  - Множество людей упражнялись в остроумии, придумывая мне обидные прозвища, - тихо сказал Варрон. - Они находили удовольствие в подчеркивании своего превосходства и моей ничтожности. Что я мог сделать? Пожаловаться зесару и требовать казнить десяток злоязычников в назидание другим? Ответить злом на зло? Я надеялся побороть чужую ненависть с помощью терпения и доказать: выше стоит не тот, кто может кинуть грязь, а тот, кто предпочтет ни при каких обстоятельствах не трогать ее. Потом мне стало думаться, что эта позиция неверна и нужно непременно ответить на вызов со всей возможной жестокостью. Я ощетинился иглами и оказался тем змеем, который, прикусив хвост, отравился собственным ядом. Теперь мне ниспослано тяжкое испытание: носить клеймо, хуже рабского, до самой смерти. Любой из наследников Клавдия, заняв трон, пожелает судить и беспощадно казнить убийцу Богоподобного, показать свою власть над и без того униженным и бесправным. Все, чего я хочу перед уходом в царство Мерта, сделать добро, чтобы хоть кто-нибудь вспоминал меня с теплотой, а не с отвращением. Простите, если утомил долгой речью...
  - Ты во многом похож на моего сына, - Макрин отвернулся к окну. - Он неизлечимо болен и вскоре может умереть, однако вечно занят какой-то мелочью, возомнил себя защитником рабов и носиться с их проблемами, будто нет ничего важнее на свете. Я полагал, что это продиктовано желанием идти наперекор общественному мнению и выделиться из толпы, но, вероятно, ты прав, и Мэйо спешит оставить о себе добрую славу, просто не нашел более достойного поприща.
  - Свыше нам предоставляется максимум возможностей для бездействия и минимум - для совершения чего-либо поистине стоящего, - вздохнул ликкиец. - Приходится цепляться за каждую. Я понимаю, что, сколь это ни печально, второй такой встречи у нас уже не будет. Отдайте голос за Фостуса. Он справится с бременем и продолжит реформы Клавдия...
  - О которых ты знаешь гораздо больше, - вмешался Руф. - Фостус не приедет в Рон-Руан. Все это тщетные надежды.
  - Я мог бы попробовать переубедить его, будь у меня возможность, - решительно заявил Варрон. - Взгляните на то, что творится вокруг. Боги отвернулись от людей. Вед не принял жертву, Турос молчит, а на весах Эфениды истина всегда легче насыпанных в чашу монет. Жрецы бессовестно набивают сундуки подношениями, предназначенными для Небожителей. Я понимаю, почему чернь славит Паука. Культисты кормят нищих трижды в неделю, а не только по праздникам. Двери храма открыты днем и ночью даже для хворых. Я видел, как этериарх Тацит утешал женщину, заболевшую Нирейской чумой. Он не устрашился ни ее зловонного дыхания, ни черной сыпи и даже обнял несчастную на прощание. Да, мне есть, что сказать и первожрецу Эйолусу, и коллегии фламинов, но, боюсь, не хватит голоса, ведь придется перекрикивать десятки сытых глоток.
  Переведя дух, ликкиец уверенно продолжил:
  - В Большом Совете выступают сары и анфипаты от каждой провинции. И лишь два Рон-Руанских народных трибуна! Они давно погрязли во взяточничестве, ведь бедняки не могут дать столько же, сколько жрецы и нобили. Я рад, что есть искренне любимый простыми людьми сар Таркса, заботящийся о благополучие города, и молодой наследник Дома Морган, чьи интересы не ограничены лишь собственной карьерой и материальным состоянием. А что творится в прочих землях? Где представители общественных Советов? Мы хвалим придуманную в Геллии демократию, безжалостно уродуя ее лицо. Чудовищно, когда за тысячи голодных и безмолвствующих говорит и решает сотня чревоугодников. Мы утверждаем, что это благо, дарованное свыше Богами и защищенное законом, но движемся не к процветанию, а к упадку. Да, личная выгода рождается, когда свои интересы превалируют над общественными. Поэтому менять следует не Богов, не законы, а прежде всего - себя. Желание человека посеять добро, проявить лучшие черты, не должно умаляться навязанными ему предрассудками и оскорбительными домыслами. И напротив, любое злодеяние необходимо карать со всей суровостью, кем бы оно ни было совершено. Тогда каждый сможет найти себя и приносить пользу, живя по совести и справедливости.
  Руф задумчиво разглаживал складки мантии. В начале разговора ктенизиду казалось, что Варрон взялся помешать ему наладить отношения с Макрином, и сар вот-вот покинет храм в глубоком разочаровании. Однако юноша сумел произвести должное впечатление на поморца: он слушал внимательно и сосредоточенно.
  - Наверно, я выгляжу глупым мечтателем... - смутился ликкиец. - Мне редко удавалось открыто высказаться, а в последние дни и вовсе приходится подолгу ждать тех людей, с которыми можно перемолвиться хоть парой слов. Это подхлестывает наблюдательность. Вам обоим неприятно мое общество. Если позволите, я пойду к себе и более не помешаю юношескими глупостями политическим переговорам двух умудренных опытом и уважаемых мужей.
  - Иди, - милостиво разрешил понтифекс.
  - Варрон, - сар заглянул в блеклые и печальные глаза ликкийца. - Если осмелишься приехать в курию, дай своим противникам решительный бой. Пусть твое имя вымарают из хроник, но слова никогда не позабудут.
  - Спасибо за наставление, - улыбнулся взысканец. - Жаль, что я не так отчаянно храбр, как ваш сын.
  - Он просто умелый притворщик! - рассмеялся Макрин. - Нет, он - самый искусный притворщик из всех, с какими мне доводилось встречаться!
  
  Небо в западных предгорьях Ликкии отличалось невероятной глубиной: словно кто-то неведомый опрокинул гигантское блюдо с выстланным бархатом дном и, залюбовавшись, оставил его лежать над бесчисленными хребтами и каменистыми грядами. В летние ночи на антрацитовом небосводе вспыхивали алмазные россыпи звезд, чуть прикрытых полупрозрачными шлейфами облаков, и все это великолепие сияло и искрилось до рассвета.
  Загородные виллы местной знати теснились на пологих склонах. Рядом протекала узкая и бурная река, обрамленная каменистыми берегами, поросшими молодым орешником. Когда над водой поднимался туман, казалось, будто она живая и силится согреть теплым дыханием молчаливые серые скалы. Журчание и всплески звонких, певучих родников после дождей сливались в долгую, похожую на птичью, трель.
  В бодрящем и одновременно опьяняющем воздухе кружили мириады сверчков, а ветер, гуляя среди равнин и взгорий, насыщался едва уловимыми запахами лиственного леса и сбегал в луга с тихим посвистом.
  Обложенный подушками Лукас не мог в полной мере насладиться величием и таинством поздней ночи. Он смотрел на изломанные силуэты горных хребтов через небольшое окно спальни. Рано поседевший мужчина, с узким, мертвенно-бледным недужным лицом беззвучно плакал, то упираясь ладонями в край постели, то нервно теребя шерстяное покрывало.
  Старший из племянников Клавдия привык прятать свою боль от близких, но в предутренний час, оставаясь наедине с собственной немощью, иногда давал волю эмоциям. Лукас мечтал только об одном - встать с опостылевшего ложа и подойти к окну. От заветной цели мужчину отделяло смешное расстояние - семь шагов, не больше. Он не мог сделать ни одного. Неудачное падение с лошади навсегда лишило нобиля возможности самостоятельно передвигаться.
  Он уже знал и о смерти дяди, и о созыве Большого государственного Совета, и о шансе побороться за венец зесара. Мысли Лукаса все чаще уносили его в прошлое... Однажды, будучи ребенком, он вместе с матерью посетил Рон-Руан и решил более никогда не возвращаться туда. Нечто темное и страшное таилось в закоулках дворца, мрачные тени ползали по улицам города, а люди делали вид, словно не замечают их.
  Насквозь лживый и лицемерный Клавдий произвел на племянника неприятное впечатление. Лукас не искал его расположения, не просил о благах для своей семьи, и даже усомнился в родстве с этим страшным человеком.
  Мучаясь бессонницей и размышляя о былом, седовласый мужчина приходил к одному и тому же выводу: каждый, стремясь обладать чем-либо, невольно открывает для окружающих свою уязвимую сторону; слепой мечтает о зрении, безногий - о возможности ходить, и только мерзкий негодяй способен сделать самоцелью безграничную власть над другими людьми.
  Племянник Клавдия понимал, что избрание нового правителя неизбежно, как восход солнца, однако человеку порядочному, честному и великодушному Лукас не посоветовал бы даже прикасаться к золотому венцу. На нем словно лежало вековое проклятье, превращающее Владык в бездушных чудовищ.
  Искалеченный телесно нобиль боялся пострадать еще и нравственно. Он хотел прожить отведенные годы достойно, сохранив в себе человека. Увы, мужчина даже не догадывался, что срок его земной жизни почти истек.
  В северной части дома раздался странный шум, похожий на звук борьбы. Что-то упало в обеденном зале, вероятно, мраморная ваза, и раскололась с характерным грохотом. Послышались быстрые тяжелые шаги, не свойственные обутым в мягкие сандалии рабам. За стеной проснулась мать Лукаса и громко окликнула свою невольницу. Через миг калека услышал полный ужаса женский визг. Пожилая хозяйка дома отчаянно взывала о спасении.
  Племянник Клавдия рывком сбросил покрывало на пол. Личный раб, дремавший в смежном помещении и разбуженный криками, вскочив с соломенной циновки, поспешил к господину, но не успел - вопль невольника резко оборвался и сменился протяжным, полным боли стоном.
  Лукас безуспешно пытался опереться на руки, но они оказались слишком слабы. Дверь спальни распахнулась. Племянник зесара увидел человека в темных одеждах, державшего длинный кинжал.
  - Кто ты?! - дрожащим голосом спросил калека. - Зачем сюда явился?!
  Незнакомец приближался. Его лицо нельзя было разобрать: нижнюю половину скрывал повязанный до самых глаз платок, а лоб - темная, густая челка. Обнаженное лезвие в свете жаровен напоминало продолговатый, красный от крови кусок льда.
  - Что тебе нужно?! - Лукас в отчаянье попробовал схватить склонившегося над ним чужака за одежду.
  - Отрезать Нить... - хрипло ответил убийца, вонзая кинжал точно в сердце калеки.
  
  Прошло семь дней после похорон Клавдия. Из-за начавшихся ливней новобранцев отправили заниматься в базилики, раздав указания и поручения каждой коллегии. Царевич Сефу и его соратники уселись в углу, справа от кафедры, расстелив перед собой начерченную на папирусе карту военных маневров. Задание декуриона Кальда заключалось в том, чтобы расположить войска наилучшим образом и объяснить предполагаемый порядок ведения боя. Когда наставник на время покинул молодых людей, они приступили к обсуждению.
  - Нас про это можете даже не спрашивать, - зевнув, объявил Мэйо и приобнял за плечо рыжего алпиррца Плато. - Мы хороши в драке, а не в стратегиях.
  - У меня есть пара идей, но хочу сперва выслушать остальных, - сказал Сокол, задумчиво потирая переносицу. - Юба, начни ты.
  - Смиренно исполняю, Немеркнущий, - мулат говорил одновременно и с эбиссинским, и с афарским акцентом, но достаточно внятно, даже чуть резковато. - Здесь начертаны холмы, которые разрушат строй. Я обошел бы их справа, ударив во фланг неприятеля и послав конницу навязать бой с шеренгами его пехоты.
  - Если бы я ехал в голубой военной короне, возглавляя войско, то ты не получил бы за сражение 'Золотой похвалы' , - глаза Сефу сверкнули азартом. - Проследовав сюда, армия окажется в низине, а вражеские застрельщики займут наиболее удобные позиции. Будь впереди рвы, и этот котел станет смертельной ловушкой.
  - Маневру слева мешает река. Видите, ее северный приток, который соединен с главным руслом обводным каналом? - младший из близнецов-итхальцев Ринат провел ногтем по синей полоске на папирусе. - Я читал о полководце Яхмосе, награжденном тремя 'Золотыми львами' и пятью 'Золотыми мухами', который пересадил часть войска на лодки, прикрытые подобиями виней - навесами, собранными из досок, виноградной лозы и сырых воловьих шкур. Ночью он подкрался к неприятелю, атаковав внезапно и сокрушительно.
  - Любопытная мысль! - воскликнул Мэйо. - Я сплавал бы на такой лодчонке по Инте к тому месту, где купается прекрасная Ифиноя...
  Удивление, написанное на лице Юбы, было столь глубоким и искренним, что поморец осекся на полуслове.
  - Тебе нравится моя сестра? - спокойным тоном поинтересовался царевич.
  Сын Макрина ловко изобразил в голосе пылкую страсть:
  - О, драгоценный покровитель, я не совру ни единым словом, когда скажу, что она нравится мне гораздо больше, чем все твои хранимые Тином братья!
  - Ты даже не знаешь, как она выглядит, - улыбнулся Сокол.
  - Шея тонкая, будто у серны, - нагло ответил Мэйо. - Лицо, осененное добродетелью. Теплота взгляда сравнима с благодатными лучами, что посылает небо в погожий весенний день.
  - Выдумщик! - отмахнулся Сефу.
  - Проныра! - фыркнул мулат. - Он случайно увидел портрет Ифинои, написанный Фокусом в подарок вашему дяде.
  - От Мэйо надо тщательно прятать не только красивых родственниц, но и любые их изображения! - рассмеялся Плато, шутливо пихнув локтем черноглазого наследника Дома Морган. - Он вот-вот отменит помолвку и явно не против заключить новую.
  - Люблю посещать свадебные церемонии и пиры, - Рикс мечтательно закатил глаза. - Сейчас бы повеселиться на славу, отведав гусиной печени и медового пирога...
  - Давайте не будем о еде! - замахал руками алпиррец. - Я пропустил второй завтрак и успел заглотить только пару ломтиков сыра.
  - Готов поставить свой пояс против стоптанных сандалий, что местные рабы льют мочу в чан с козьим молоком. Столь отвратительного сыра не подают даже нищим у дверей храмов, - брезгливо скривился Мэйо.
  - Это ты сегодняшней поски не пробовал, - фыркнул Плато с такой гримасой, будто разжевал зеленый лимон. - Клянусь честью, она воняет тухлятиной!
  - Благодарю, я воздержусь от пития подобной дряни, - отпрыск Макрина снова зевнул. - Предпочитаю утолять жажду принесенным с собой вином.
  - Это н-нарушение Устава, - подал голос Дий.
  - Чтобы снять шкуру, нужно сперва поймать зверя, - беззаботно произнес Мэйо. - У Кальда нюх, как у дельфина. Я уже неделю дышу ему в лицо и не вызвал ни тени подозрения.
  - Н-нас в-всех м-могут н-наказать из-за т-тебя.
  - Волнения излишни! Завтра я сделаю такое, за что наверняка буду исключен из первой коллегии и более не причиню вам неудобств, - широко улыбнулся поморец.
  Близнецы взглянули на него с искренним удивлением. Сефу и Юба помрачнели, а Плато казался совершенно потерянным.
  - П-прости... Я н-не п-понял о ч-чем р-речь, - встревоженный наследник Дариуса стал заикаться сильнее.
  Мэйо упер ладони в края карты:
  - Во время заседания Совета старый болван Лисиус угрожал моему отцу, так пусть же теперь познает вкус мести. Идея хороша, но в случае провала... Об этом и подумать страшно...
  Тягостное молчание нарушил юный алпиррец:
  - Мы поклялись быть друг другу опорой в дни бедствий и невзгод. Распутный пьяница оскорбил и наших отцов. Он - не зесар. Уж лучше пусть венец получит кинэд Варрон, чем этот ничтожнейший из мужей. Раз старики безмолвствуют, глотая незаслуженную обиду, ответим же за них! Я встану рядом с Мэйо. А вы?
  Приблизившись к поморцу, Сефу торжественно возложил руки на его гордо расправленные плечи:
  - Как покровитель, обязуюсь защищать моего опекаемого всеми доступными средствами и способами. Если его поймает стража, даю слово оплатить сборы в пользу Эфениды. Если его имя начнут трепать злые языки, я стану говорить правду. Если его подвергнут притеснениям, незамедлительно последуют ответные действия. Завтра мне придется выступать на Совете, и я буду благодарен каждому, кто поможет не допустить Лисиуса в курию.
  - Одобряю! - с бандитской ухмылкой заявил Рикс.
  - Каков план? - заговорщически прошептал Ринат.
  Сын Макрина охотно поделился задумками, не слишком вдаваясь в подробности. Выслушав его, Дий упрямо замотал головой:
  - Н-нет, н-нет и еще р-раз н-нет! В-важно п-продумать в-все д-до м-мелочей. П-под-дай с-сюда ч-чистый п-папирус.
  Он развернул свиток поверх карты и быстро набросал схему улицы и сада возле курии.
  - П-первое, ч-что п-потребуется - отвлечь с-стражу н-на этом м-месте, - юноша нарисовал круг между портиком и фонтаном.
  - Пошлю своего раба, - сказал Мэйо. - Он метко кидает камни, искусно сквернословит и быстро бегает.
  - З-затем, в-важно обеспечить п-прикрытие с ф-флангов.
  - Справимся! - решительно пообещали итхальцы.
  - Д-далее, п-придется образовать к-коридор у д-дверей, иначе ж-животное улизнет.
  - Легко! Мы с Мэйо возьмем это на себя! - бодро заявил Плато.
  - Отступаем з-здесь. Я в-воспользуюсь п-перстнем отца, ч-чтобы убедить л-легионеров открыть н-нам в-ворота. Если п-поторпимся, в-вернемся н-на с-службу с н-незначительным опозданием.
  - Предлагаю временно избрать Юбу старшим по коллегии. Он приедет в лагерь с рассветом и отчитается перед декурионом, так что ваша задержка не будет малоприятной неожиданностью, - Сефу сел возле поморца. - Мои люди раздадут деньги нищим и те станут кричать на площадях и улицах о сотворенной Лисиусом скверне. Клянусь, город закипит, точно разбуженный вулкан.
  - Лишь бы нас не смыло лавой, - засмеялся алпиррец.
  - Помните об осторожности и не обнажайте клинки, - Сокол Инты провел ладонями по лбу. - Если все получится, мы принесем в жертву семь крепких быков.
  - И отдохнем у лучших гетер! - подхватил Мэйо.
  - Разумеется! - ласково улыбнулся царевич. - Спор еще в силе.
  - Спор? - изнывая от любопытства, Плато навис над отпрыском Макрина, прищурившимся, точно сытый и довольный кот. - Вы любезничаете друг с другом, но держите свои дела в секрете.
  - Не ищи тайн на поверхности моря, все они спрятаны в глубине, - мудро заметил Сефу. - Один жрец рассказал мне, что давным-давно, задолго до рождения Аэстиды, народ Инты крепко дружил с детьми Веда, живущими под водой. Мы строили пирамиды в зеленых долинах, а они - на дне, среди водорослей и кораллов. Козни Безымянного Бога вынудили рыболюдей покинуть родину и расселиться на суше. С той поры отношения между нами утратили прежнюю теплоту. Мы не сеяли зерен вражды, но позабыли что когда-то именовались братьями. Мэйо принес мне дары, главным из которых оказался амулет Инты, соединяющий чистую и соленую воды, знак вечного единства реки и моря. Ни одной из стихий не дано подчинить другую, зато вместе они способны сокрушить все прочие.
  - Так в чем спор? - напомнил Рикс.
  Посол возвел очи горе:
  - Этот хвастливый внук Земледержца утверждает, будто сможет за одну ночь совратить и ублажить больше женщин, чем я - ненасытный и неутомимый, точно возмужавший лев.
  - В нашем зверинце есть лев, который залезает на подруг по три раза за час два дня кряду, - рассмеялся Ринат. - Он даже отказывается от пищи, ради продолжения любовных игрищ.
  - Какое самопожертвование во имя Аэстиды! - зааплодировал поморец.
  - Скоро вернется Кальд, - напомнил Рикс, - А у нас так ничего и не готово.
  - Дий? - сын Макрина свернул в трубочку нарисованный заикой план и пододвинул к нему карту. - Давай!
  Юноша с порозовевшим от смущения лицом некоторое время смотрел на схематичное изображение битвы, что-то прикидывая в уме, а затем взялся быстро чертить:
  - Р-разделим л-легионы н-на т-три ч-части. К-конница п-проведет р-разведку и з-завяжет б-бой. С-сюда в-встанут г-главные с-силы. М-мы д-дадим им п-прикрытие р-резерва, к-который р-развернем п-полукругом. Т-тогда река и н-низина сыграют н-нам н-на пользу. В-враг окажется з-зажат в клещи. Д-далее, мы з-заманим его вот сюда и, не дав в-вести в бой тяжеловооруженных воинов, подставим под удар п-пращников. Затем отступим, ч-чтобы лиса угодила в м-мешок. Нам будут оказывать с-сопротивление только внешние фаланги, а в это время В-всадники, подступив с ф-флангов, 'завяжут узел'.
  - Гениально! - громко восхитился Сефу.
  - Великолепное решение! - согласился Юба.
  - А вы заметили? Дий настолько увлекся, что почти перестал заикаться! - обрадовано выкрикнул Мэйо.
  Юноши наперебой загалдели, спеша поделиться свежими впечатлениями.
  
  Никогда прежде подготовка к заседанию государственного Совета не проходила в абсолютном молчании. Мужчины, поодиночке и группами входя в курию, неторопливо рассаживались на заранее выбранные места.
  Прошедшая неделя существенно переменила расклад сил. Число сторонников Лукаса и Фостуса сократилось, в то же время значительно укрепили позиции партии, планировавшие голосовать за Лисиуса и Варрона. Фирм, Неро и Эйолус избегали даже смотреть друг на друга. Все трое потратили немало сил на политические ходы, которые должны были принести успех - шантажи, подкупы, тайные союзы и травлю оппонентов.
  Царевич Сефу явился в короне, парике и с броским макияжем. Его глаза были обведены бирюзовым, на веках лежала позолота. Губы цвета спелого граната казались неподвижными. Невольники эбиссинца поставили для него отдельное кресло, в стороне от президиума. Усевшись, Сокол сложил на груди жезл-серп и плеть.
  Руф вошел одним из последних, стуча посохом и неся в руке длинные четки. Он приветственно кивнул юному послу, но тот никак не отреагировал на жест храмовника и продолжил глядеть поверх голов собравшихся с холодным превосходством.
  Сар Макрин оказался единственным, кого Сефу удостоил благодушным взглядом. Наследник Именанда заметил про себя, что его подопечный и близкий друг - Мэйо - удивительно похож на отца не только внешностью, но и безукоризненными манерами.
  Фирм предложил дождаться Лисиуса, но Эйолус не пожелал нарушить традицию и, едва лучи восходящего солнца коснулись изображения восьмиконечного мерила на стене курии, началась церемония открытия заседания. Первожрец и его помощники чествовали богиню мудрости Сапинту, чьим именем была названа эта неделя.
  Под звуки труб храмовники опустили возле президиума корзины с плодами, зерном, медовыми лепешками и печеньем, чтобы небожительница благословила предстоящие дебаты. Служки окуривали ладаном помещение и клети с белыми голубями, которых надлежало выпустить по окончанию священнодействия.
  Увлеченным молениями собравшимся было невдомек, что происходит снаружи. А в это время к курии приближалась весьма необычная процессия. По саду несли золоченную лектику с шелковыми плагулами , которую сопровождали ликторы и группа едущих верхом Всадников, выкрикивавших похвалы Лисиусу. Особенно старался юноша из Поморья, чей зычный голос был слышен на всю округу.
  Рабы распахнули двери перед наследником Правящего Дома. Лектику опустили на ступени у самого входа в курию. Спутники Лисиуса спешились. Рыжеволосый Всадник услужливо отдернул занавеску. Чернявый парень заглянул в носилки, повозился внутри, а затем отпрыгнул, давясь смехом.
  Двое мужчин - сар Макрин и анфипат Плэкидус - побледнели, с удивлением узнав сыновей. Тем временем юнцы вытащили из лектики матерого хряка и двинулись вперед, сопровождая его по обеим сторонам. Они крепко держали зверя за уши и хвост.
  - Во славу Лисиуса! - хором крикнули Мэйо и Плато, отпуская рвущегося из рук кабана.
  Почуяв волю, он стремительно бросился вглубь курии, вереща и опрокидывая клетки с птицами и наполненные снедью корзины. Члены Совета повскакивали с мест. Жрецы кинулись в рассыпную.
  - Схватите его! - потребовал Неро. - Стража!
  - Сбейте с ног! - приказал Руф.
  Макрин хотел было окликнуть сына, но того уже и след простыл.
  Шустрый хряк, уворачивался от людей с проворством хорька, вытворяя немыслимые безобразия. Он нагнал и сбил с ног старика Эйолуса, размазал копытами по полу сладкие пироги и обгадил ступени президиума.
  Задорно улыбаясь, Сефу встал. Он подкараулил мчащегося мимо зверя и, проворно крутанувшись, одним ударом жезла-серпа перерубил ему шею. Кровь полилась рекой. Жалобно визжа, хряк понесся к выходу. Обогнув лектику, он наконец устремился наружу.
  Пока нобили приходили в себя, из носилок на четвереньках выбрался Лисиус. Он был пьян и с трудом поднялся на ноги, придерживаясь за колонну. Оценив масштаб учиненного в курии погрома, но даже не подозревая, кто на такое решился, наследник Правящего Дома согнулся пополам от хохота. Он смеялся до слез, будто зритель над превосходной комедией.
  - Святотатство! - простонал Эйолус, лежавший на руках перепуганных служек.
  - Святотатство! - дружно повторили Руф и Неро.
  Вытирая жезл поданной рабом тряпицей, Сефу наградил Лисиуса полным презрения взглядом и сказал:
  - Святотатство!
  - Поцелуйте мне ментулу , фелляторы ! - обиделся брат Клавдия. - Клянусь, что отымею всех вас и в рот, и в задницу!
  Сокол Инты гордо вскинул подбородок:
  - Царь Пчел требует изгнать из курии и благословенного Рон-Руана помутившегося рассудком полубога, нанесшего оскорбление нам, а также великой Сапинте и почтенным отцам Империи. Иначе будет война.
  - Грози своей мамаше, гермафродит! - рассердился Лисиус. - Империя - это я! А ваш вонючий улей давно пора спалить дотла!
  Царевич отложил жезл и взял с кресла плеть.
  Не дав ему произнести опасную формулировку, Неро обратился к Совету:
  - Кто поддерживает требование эбиссинского посла, сядьте по правую сторону от него!
  Следя за передвижениями знати, Сефу испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие. Он добился почти единогласного одобрения и мог смело праздновать победу.
  
  Глава третья.
  
  У распутника пресыщение не наступит даже тогда,
  когда он утратит силы и саму возможность распутничать.
  (Юки Явахала)
  
  Чем ближе Мэйо подъезжал к 'Свинцовым' воротам, тем труднее становилось пробираться сквозь толпу. На правом берегу ручья Ифе было некуда ступить. Мерзкие запахи гари и пота рождали во рту горький привкус. Гул возбужденных голосов раздражал и, желая отвлечься, Всадник с грустью вспоминал цветущий и благоухающий Таркс. Сложенный из металла и камня, грозный Рон-Руан с его суровыми порядками, политическими интригами, кознями и мстительностью вызывал у поморца стойкое отвращение. Ни пиры, ни девичьи прелести не могли развеять скуку. Даже позор Лисиуса принес лишь кратковременное удовольствие. Мэйо мечтал о действии, хорошей встряске и всерьез подумывал, не предложить ли Сефу выкрасть Варрона из паучьего логова, а затем понаблюдать, как лихорадит культистов и Большой Совет.
  Нереус шел возле плеча Альтана, придерживая его под уздцы, и монотонно повторял:
  - Расступитесь! Дайте дорогу! Пропустите!
  Люди сторонились, хмуро поглядывая то на островитянина в тунике с синим легионерским кантом, то на едущего верхом поморца, одетого в доспехи Всадника и вооруженного спатой. Даже без плаща и щита юный воин казался грозным противником. Он хмурил брови, силясь разглядеть впереди высокие своды ворот и украшенные свинцовыми барельефами гигантские вазы на гранитных постаментах. Кто-то умышленно кинул камень под копыта лошади. Геллиец развернулся в сторону обидчика и покрыл незнакомца отборнейшей бранью.
  - Кажется, я напрасно вылез из постели, - проворчал наследник Дома Морган, снимая с пояса тяжелую однохвостовую плеть. - Уже рассвело, а все словно позабыли о делах, и торчат тут в ожидании этого слабоумного болвана!
  - Тебе не любопытно взглянуть, как станут прогонять Лисиуса? Многие запаслись гнилыми овощами - значит, будет весело! - воодушевленно сказал раб, на ходу подхватывая осклизлый булыжник.
  - Ошибаешься. Здесь слишком мало стражи. Либо процессия двинется иной дорогой, либо пьянчугу выпроводят на корабле. Нам стоит вернуться к Читемо и не искушать судьбу.
  - Ходят малоприятные слухи. Люди бояться голода и раздражены бездействием властей.
  - Им придется потерпеть еще неделю, до следующего заседания Большого Совета.
  - Гнев Веда не иссяк. Болтают, что он лично потопил корабль с маленькими племянниками Клавдия, - геллиец толкнул в спину зазевавшегося прохожего.
  Мужчина открыл рот, но заприметив плетку в руке нобиля, предпочел смолчать.
  - Ты говоришь так, - Мэйо сплюнул на мостовую, - словно мне нужно пойти и извиниться перед Земледержцем за то, что лишил его удовольствия потискать тридцать смазливых красоток.
  - Я думаю, Растителя взволновало не прерванное жертвоприношение. Он чего-то ждет от тебя... Поступка или даже подвига во славу Богов.
  - Мог бы сделать намеки менее прозрачными. Сложно угадать желания бессмертного.
  - Для этого есть жрецы. Съезди к фламину, а я добегу до лагеря и сообщу декуриону Кальду, что сегодня ты пропустишь тренировки.
  - Нет, - Мэйо задумчиво коснулся гривы жеребца, - в толпе, наверняка, с избытком подстрекателей. Если начнутся погромы, ты можешь пострадать. К тому же, мне претит мысль тащиться назад в одиночестве.
  - Как прикажешь! - Нереус развернул Альтана. - Пока ты молишься в святилище, разреши ненадолго отлучиться.
  - Я не поеду в храм, но с удовольствием послушаю, куда собрался мой верный раб.
  - На рынок. Хочу купить одну безделицу.
  - Какую?
  Островитянин замялся:
  - Браслет или подвеску с ясписом.
  - О, я совсем забыл! Ты входишь в тот самый прелестный возраст, когда геллийцам уже не стыдно носить тончайшие шелка чуть прикрывающие бедра и завивать густые локоны в чарующие каскады кудрей, - ехидно засмеялся поморец. - Надеюсь, мужчина, которому посчастливиться вкусить твоей невинности, окажется хорошим наставником.
  В сердце невольника вспыхнула обида. Забыв об осторожности, он дерзко ответствовал хозяину:
  - Спешу напомнить, господин: ты в том же возрасте, однако избрал оружием пленительность бесстыдной наготы. Лишь не пойму - зачем? Вполне хватило бы манящего изгиба шеи, чтоб эбиссинский блудник изошел слюной. Он смотрит на тебя с холодной страстью расчетливого любовника, дарующего больше муки, нежели блаженства.
  Согнувшись пополам, Мэйо захохотал, привлекая к себе ненужное внимание посторонних:
  - О, Вед и сыновья его! Откуда столько ненависти к Сефу? Будь мы едва знакомы, я счел бы эту тираду монологом отвергнутого ревнивца.
  - Мне тревожно за тебя, хозяин, - признался Нереус. - Именанд неспроста устроил тут соколиную охоту. Он выпустил хищную птицу на местных лисиц, и ты, по воле случая, угодил в ее когти. Припомни, как вчера бранился сар Макрин.
  - Я и не ждал от него благодарности. Отцу привычнее накричать, не разобравшись в сути. Дело сделано - Лисиус больше не потревожит мою семью.
  - Что питает твою уверенность в этом? Читемо говорил, за меньшие проступки Всадников переводили из Рон-Руана на границу. Только представь, каково нести там службу!
  - Между снегом Тиер-а-Лога и тростником Таира, пожалуй, изберу второе.
  - Второе? Жгучее солнце, ослепляющий песок и дикари-пустынники, свирепые, точно потревоженные осы...
  - А север кишит медведями и узкоглазыми людоедами. Ты ловко ушел от изначальной темы, но меня не проведешь. Вернемся к яспису. Зачем он тебе?
  - Хочу послать в подарок девушке, - смущенно сказал геллиец.
  - Какой? - глаза Мэйо загорелись, словно у коршуна, высмотревшего в траве добычу.
  - Ты вряд ли ее помнишь. Рабыня Ксантия из дома госпожи Рхеи.
  - Светлая или темная?
  - Рыжая.
  - Тогда не помню, но жду подробностей.
  Кровь прилила к щекам невольника:
  - Она мне нравится...
  - Сутулый пес! Скажи, почему я узнаю об этом только сейчас?
  - Закон дозволяет рабу любить одного лишь хозяина. Мои чувства - прямое оскорбление тебе, господин...
  - Ты мне не доверяешь! - обиженно фыркнул Мэйо. - Вот, что по-настоящему оскорбительно. После стольких лет и сотен распитых вместе амфор!
  - Я старался забыть ее, - оттянув горловину туники, Нереус показал маленький шейный амулет из агата - камня, оберегающего от дурных мыслей и опьянения любовью.
  - Зачем? Разве ты не испытываешь многократно воспетого поэтами восторга, легкости и подъема сил?
  Геллиец печально скривил губы:
  - Скорее это похоже на труд в ступенчатом колесе. Бег до изнеможения со связанными руками. Нельзя ни остановиться, ни выскочить наружу. Хоть изнуряй себя до мыла - будешь на том же месте, а цель - недостижимо далека.
  - Ужасно, - Мэйо поежился. - Твое нытье способно вогнать в тоску даже Богов комедии. Когда надену легионерский плащ, получишь месяц отдыха, съездишь в Таркс и выпросишь у Рхеи ту девчонку. Соврешь, что для меня.
  - Ты шутишь, господин?
  Нобиль протянул рабу ладонь и тот охотно поцеловал золотой перстень Всадника.
  - Кто знает, - улыбнулся поморец. - может быть, именно этого поступка ждет от меня Вед?
  - Разве что, он в сговоре с Аэстидой.
  - А вот и очередной намек Всевидящих! - воскликнул сын Макрина. - Кажется, сюда спешит Юба.
  - Так и есть, - Нереус завел коня на возвышенность, откуда хорошо просматривались две убегающие вдаль улицы.
  Мышастый жеребец мулата объехал фонтан и пер грудью на расступающихся людей. Эбиссинский юноша следовал один и расчищал путь, угрожая пешим высоко поднятой плеткой. Местный закон наделял военных правом безнаказанно теснить и сечь тех, кто вовремя не освободит им дорогу.
  - Носитель ихора, уважаемый Мэйо, - крикнул внук чати Таира, - да будешь ты жив, здав и невредим!
  - Как сегодня потеешь? - вежливо поздоровался наследник Дома Морган.
  - Великолепно, чего желаю и тебе.
  - Благодарю! Что нового?
  - Меньше часа назад я имел беседу с почтенным Риксом. По его словам, 'смрадный хряк' уже отбыл на нанятом 'жабой' корабле.
  - Фирм заплатил за корабль для Лисиуса? - осклабился Мэйо. - Кажется, коротышка встал на путь исправления или это вынужденный порыв щедрости... В любом случае, желаю лихому кутиле попутного ветра!
  - Солнцеликий хотел бы встретиться с нами после полудня в саду Эрастании. Там состоятся гуляния для нобилей. Допускаются личные рабы в костюмах нимф и фавнов.
  - Отлично! Я приеду! - обрадовался поморец.
  'Вед милосердный! - мысленно простонал Нереус. - Опять этот царевич что-то задумал...'
  Он живо вообразил себя с дурацкими рожками в волосах и козьей шкурой на бедрах среди таких же ряженых невольников, которым придется много часов развлекать хозяев танцами, музыкой и пением, изображая беззаботное веселье. Геллиец решил отбросить всякую скромность и не оставлять Мэйо наедине с эбиссинским соколом. У раба холодило грудь от смутного ощущения надвигающейся беды.
  
  В середине последнего месяца лета установилась жаркая погода. Сад Эрастании, принадлежавший Дому Ленс, был одним из лучших убежищ от духоты и зноя. Тенистые аллеи распахивали для гостей объятья. Многочисленные пруды и каскады щедро делились свежестью. Разноцветные клумбы благоухали под ветвями каштанов, буков, молодых вишен и смоковниц.
  На праздник, организованный в честь Пикса, покровителя полей и лесов, собрались нобили из столичных семей и приглашенные гости. Нарочито приветливый и любезный Мэйо легко знакомился, находя общий язык с разными людьми. Он шутил, лез в диспуты, пока наконец не приметил царевича Сефу, отдыхавшего в компании Юбы и Плато. Юноши расположились под крышей маленькой ротонды, окруженной двумя десятками статуй и земляничными деревьями. Неподалеку протекал ручей, на берегу которого среди цветущего олеандра плясали под напевы пастушьей дудочки ряженые невольники.
  Шагая по аллее, разгоряченный вином Мэйо собирал с клумб оранжево-желтый букет. Нереус, в костюме фавна и с разрисованным лицом, жадно грыз сладкую мякоть инжира.
  Рядом с узким мостиком стояла девочка в полупрозрачном одеянии нимфы. Поморец улыбнулся и всучил рабыне охапку цветов. На ходу приобняв малышку, геллиец поделился с ней парой винных ягод.
  - Хороша рыбка! - радостно заметил нобиль, взбираясь по склону холма. - Тебе тоже подумалось, что следовало остановиться и изучить ее влажный грот, разведя бедра пошире?
  Невольник наспех вытер липкие губы:
  - Нет, я предпочел бы более спелый плод.
  - Как вон та особа? - Мэйо кивком указал на стройную рыжеволосую женщину, внимающую напевам пастушка.
  - Возможно... - уклончиво ответил Нереус. - Но не сегодня.
  - Почему?
  - Хочу побыть с тобой.
  - Сомнительная радость, достойная глупца! - рассмеялся поморец. - Ты неотступно следуешь за мной с полудня и явно заскучал. Пока длится праздник, повеселись на славу. Пляши, стирая ноги в кровь! Сношайся до изнеможенья члена! Живи, отдав забвению невзгоды!
  - Гонишь прочь, будто надоевшую собаку?
  Нобиль схватил раба за шерстяной пояс, удерживавший козлиную шкуру, рывком притянул к себе и, ощутив на лице чужое сбивчивое дыхание, твердо произнес:
  - Я пытаюсь заботиться о тебе, кретин. Проваливай и не показывайся на глаза до темноты.
  - Мэйо...
  - Разговор окончен! - благородный юноша с такой силой отпихнул геллийца, что тот едва устоял на ногах. - И если посмеешь вернуться трезвым, высеку плеткой!
  - Я тоже пытаюсь заботиться о тебе! - обиженно выкрикнул Нереус. - Только слово раба - ничто против лживых речей царского наследника.
  - Это перешло уже все границы, - рассерженный поморец скрестил руки на груди. - Прояви наконец уважение к Пиксу, пока он не наслал на тебя кару, отняв мужскую силу!
  Островитянин склонился перед хозяином, который в ответ показал неприличный жест и, не оглядываясь, проследовал к ротонде.
  Сокол Инты, внимательно наблюдавший за безобразной сценой ругани, встал с лавки, чтобы первым приветствовать Мэйо:
  - Мир тебе, храбрый воин, внук Веда, хранитель ихора!
  Сын Макрина порывисто обнял Сефу и звонко поцеловал в загорелую шею:
  - И вам мир, благословенный Тином, Немеркнущий Солнцеликий Владыка!
  - Ты зря кричал на раба. В такой праздник не следует портить настроение из-за непокорности глупых животных.
  - Прежде он никогда не вел себя столь отвратительно, - поморец досадливо скривился. - С чем это связано, ума не приложу.
  - Позволь дать дружеский совет, - Юба наполнил вином кубок и протянул Мэйо. - Если твой раб хотя бы заикнется о Пауке, вели без промедления швырнуть гнуса в эргастул .
  - Прости? - наследник Дома Морган поперхнулся от удивления. - Хотелось бы услышать больше.
  Кивнув, мулат продолжил:
  - Не для чужих ушей. У понтифекса Руфа - тысячи сторонников средь черни и скота. Жрец-араней обещает им после смерти покой и избавленье от страданий. За такие щедрые посулы звери готовы драться на улицах и резать собственных хозяев. Мы размышляем, как воспрепятствовать культистам, проявив благоразумие и осторожность.
  - А почему нельзя открыто обвинить Руфа на Совете? - Мэйо наградил многозначительным взглядом молчавшего Плато.
  Рыжеголовый алпиррец был непривычно тих и подавлен. Он отвернулся с болью в глазах, так и не проронив ни звука.
  Сокол Инты мягко опустил ладонь на плечо поморца:
  - Не мерь глубину ручья двумя ногами разом. Дождемся шагов от Фостуса и Алэйра. Потом решим, как выбить с доски Руфа и Варрона.
  - Вы забыли упомянуть Лукаса, царевич.
  Сефу сплел пальцы и оперся на них подбородком:
  - Лукас мертв, Мэйо.
  - Что?!
  - Народу сообщат позднее. Я полагаю, завтра. Убили калеку, его мать, конкубину и приемного сына.
  - Вед Всемогущий! - наследник Макрина выплеснул остатки вина из кубка. - Кто мог решиться на такое?
  - Многие, - Сокол брезгливо наморщил нос. - Игра становится увлекательнее и опасней. Сегодня вновь придется швырять на стол тессеры . Ты готов, дитя морей?
  - Конечно, Парящий Над Пустынями!
  - Наш спор, - напомнил Сефу. - Победа за тобой, если сумеешь заручиться благосклонностью всего одной красотки.
  - Надеюсь, жены Фирма. Давно хотел зарыться в ее складки.
  Царевич вытянул губы трубочкой, издав звук, означавший высшую степень пренебрежения:
  - Какие складки? Там вытоптанное поле, сухое и жесткое, будто задница слона.
  - Испробовали лично? - Мэйо вальяжно развалился на лавке.
  - Доверил Юбе.
  Мулат оскалил зубы и хлебнул приправленного имбирем пива, которое эбиссинцы называли хенкет.
  Воспользовавшись паузой, отпрыск Макрина повернул лицо к Плато:
  - Мы до сих пор даже не поздоровались.
  - Извини, - алпиррец сжал пальцами виски. - Отец запретил мне общаться с тобой и грозит переводом в другую коллегию.
  - Нет! - Мэйо рывком передвинулся к расстроенному парню и, обхватив его за плечи, принялся быстро нашептывать в ухо. - Брюзжанье стариков не охладит наш пыл. Молчи, пускай говорят тела, прикосновенья рук и музыка из тех кустов. Давай сейчас, пока она зовет в стремительную пляску.
  - Ты хочешь этого? - смутился Плато.
  - Сильнее, чем присунуть Аэстиде.
  Алпиррец расхохотался, шлепнув ладонью по едва прикрытому туникой бедру собеседника.
  - Решайся! - подначил Мэйо. - Один раз...
  - Пошли! - сын Плэкидуса вцепился в запястье поморца и выволок юношу из ротонды, на ходу срывая с себя одежду.
  - Сумасшедшие! - крикнул им вслед Сефу. - Боги превратят вас обоих в сильванов!
  Он промокнул пот со лба и неотрывно следил, как два почти голых нобиля, вздумавших примерить роли гистрионов , разминаются на небольшой, но сравнительно ровной площадке. Парни вскидывали руки, хлопая в ладоши, наклонялись, двигаясь по кругу все быстрее. И вот, увлеченные танцем, молодые люди начали высоко подпрыгивать, изгибаясь в развратных позах. Мэйо присел и стал крутиться на носках так быстро, словно летящее с горы колесо, а затем повторил тот же трюк, скача по траве на коленях. Плато аплодировал ему, ритмично мотая головой.
  Пляска захватила юношей и они потеряли всякую осторожность, принявшись кувыркаться в воздухе, точно акробаты. Сокол опасался, что кто-нибудь из его соратников рухнет теменем вниз и поломает шею, но этого не случилось. Душой Сефу был с ними: в беззаботной круговерти мысленно касался их острых локтей и загорелых лодыжек, пьянел от одного вида сияющих глаз и никак не мог успокоить заходящееся в восторге сердце.
  Спонтанный и весьма непристойный кордак удался на славу. Довольные успехом Мэйо и Плато, тяжело дыша и счастливо улыбаясь, вернулись в ротонду.
  - Впечатляюще! - похвалил наследник Именанда.
  - Теперь я готов лечь хоть с демоницей, - заявил поморец.
  - Уверен? - в глазах эбиссинского царевича блеснули коварные искры.
  - Да.
  - Хорошо. Ее семейное имя Хонора. Младшая сестра Лориссы, супруги Неро.
  - Что нужно узнать?
  - Для начала просто заставь ее возжелать тебя, - Сокол Инты помедлил. - И учти, Хонора дружит с Видой. Поаккуратнее в выражениях, не спугни эту голубку.
  - Считайте, победа у меня в кулаке, - пренебрежительно хмыкнул Мэйо.
  
  В желтой столе, скрепленной на плече золотой фибулой, Хонора казалась иволгой, присевшей отдохнуть среди пышных кустов роз. Девушка забросила ноги на садовую скамейку, прикрыв их краешком тонкой накидки. Темнокожая рабыня обмахивала хозяйку веером. Два афарца-сателлита словно вросли в землю между благоухающими клумбами.
  Мэйо подошел ближе и, когда рон-руанка отвлеклась от чтения книги, принялся бесцеремонно разглядывать женские прелести свояченицы Неро. Она была невысока ростом и обладала аппетитной фигурой, которую украшала легкая полнота. Зеленые глаза смотрели озорно и дерзко. Волосы песочного цвета, прикрытые бисерной сеткой, ниспадали почти до талии. Поморец оценил манящую белизну кожи, мягкую линию плеч и тонкие запястья Хоноры. Но главным ее достоинством нобиль счел удивительную подвижность губ. Они то дарили улыбку, то сжимались в ниточку, на миг сделавшись азартными, настороженными или дружелюбными. Юноше почему-то взбрело в голову, что у них - непременно вкус персиков. Мэйо захотелось по-хулигански растрепать высокую прическу столичной обольстительницы и взять ее не в траве или на ложе, а прямо посреди палубы рассекающего волны корабля, чтобы рядом кричали чайки и возбужденные зрелищем гребцы.
  Эта дерзкая мысль тотчас отразилась на лице нобиля, вызвав у Хоноры легкий испуг. Она кокетливо захлопала длинными ресницами, всем существом содрогнувшись от той властной самоуверенности, что читалась в угольно-черных глазах чужака.
  - Я вас не потревожил? - вкрадчивым голосом спросил он, бесцеремонно вторгаясь в облюбованный рон-руанкой уютный закуток парка и явно напрашиваясь на более тесное знакомство.
  - Кого-то ищите? - Хонора тоже предпочла обойтись без потока витиеватых любезностей.
  - Да. Обронил кусочек счастья. Позвольте взглянуть, вероятно, он у ваших ног.
  Девушка начала догадываться, кто перед ней, и мигом устремилась из обороны в наступление:
  - О, эта шутка седа, как лунь. Придумайте хоть что-нибудь иное.
  - Легко. Очутившись среди догорающего лета, в поисках тепла я заглянул сюда случайно, доверив белым бабочкам стать моими проводниками.
  - Вам известно, что бабочки - это лепестки цветов, сорванные дуновением бриза?
  Нобиль улыбнулся:
  - Конечно. В Геллии их называют символом любви и дарят избранницам, перед тем, как признаться в чувствах. А мой народ верит: если шепнуть мотыльку сокровенное желание и отпустить в небо, все задуманное исполнится.
  - Мэйо из Дома Морган? - Хонора поставила босые ступни на землю. - Ты переврал известную легенду. Островитяне кладут в ладонь любимого человека бабочку, когда хотят отдать ему самое ценное - душу. Мало кто способен на такой подвиг.
  - Благодарю за разъяснение. Не ожидал, что слава настолько обогнала меня.
  Рон-руанка засмеялась, прикрыв рот ладошкой:
  - Да, Вида не скупилась на рассказы о вашей встрече.
  Поморец в раздумьях поскреб затылок:
  - У нас имело место легкое недопонимание...
  - Сочувствую, - ласково промолвила кокетка и вдруг ее голос сделался тверже кремня. - Теперь всем знатным девушкам столицы известно, что Всадник Мэйо - гнилой червяк, поморский слизень, трусливый дромедар. Одетый словно воин, он боится боли, как нетопырь - света. Косноязычен и неуклюж, даже любимого раба он целовал столь гадко и нелепо, будто в первый раз. Тот, кто по долгу службы, обязан вставать грудью на мечи врагов, сбежал, дрожа в коленях, от прикрытого кожей деревянного жезла. Конечно, слухи преувеличены стократно, но думаю тебе полезно знать: рассердив женщину, готовься к бою с драконом, чей язык - злоба, а дыханье - яд.
  Краска прилила к щекам нобиля. Усилием воли подавив вспышку гнева, он сдержанно ответил:
  - Дай мне малейшую возможность опровергнуть коварные наветы, и ты узнаешь совсем другого Мэйо.
  - Провинция... Чудовищная скука... - Хонора походкой лисы шагнула к наследнику Макрина. - Мужчина берет женщину, словно бык покорную телку. Она мычит и стонет в такт громкому сопенью, что приближает рев торжества. Однообразно. Пресно. Нудно. В трактате 'О любви' ты изучил лишь первую страницу, а помышляешь себя тонким знатоком. Трясешься, боясь расстаться даже с крошками пыльцы, не то что с целой бабочкой. Самопожертвование, Мэйо. Тебе известно это слово?
  - В угоду Пиксу укажи алтарь и я залезу на него всем телом.
  - Забава с баубонами по нраву Виде и Креону. Я обожаю кое-что послаще.
  - Прекрасно! - ухмыльнулся нобиль. - Готов поспорить, мне придется ублажать какого-то зверька. Барана, пса или козла?
  Девушка набросила ему на плечи шелковую накидку:
  - Не говори чепухи! С животными пусть развлекаются животные - рабов в избытке. Мы - люди, и должны познать иные грани удовольствия, - соединив края накидки у пояса юноши, рон-руанка повела его за собой к пристани.
  Мэйо хранил молчание, напряженно обдумывая, как лучше поступить.
  - Твое имя значит 'море', верно? - Хонора напомнила нобилю сон о зеленогрудых сиренах, увлекающих добычу в жадную пучину. - Я хочу послушать, как ты кричишь. Говорят, когда поморцам не хватает воздуха, на их шеях открываются жабры. Ни разу этого не видела.
  - Я тоже, - украдкой вздохнул наследник Дома Морган.
  - От боли у многих темнеют глаза, - воодушевленно продолжила девушка, - Твои и без того - густо-черные. Они - как зеркала, отлитые из страданий...
  Озарение пришло внезапно. Он понял, что нужно делать. Прежде всего, перестать слушать ее болтовню. Поморец давно приметил: зачастую женщины пытаются наказать мужчин молчанием. Нет, тишина - это благословенный дар. Худшей кары, чем многочасовое суесловие, пустые вопросы и резкая перемена тем, сложно вообразить.
  Мэйо не умел быть покорным и терпеливым. Накапливая раздражение, он превращался в абсолютно неуправляемого зверя. Оставалось только распахнуть клетку и выпустить бестию на волю.
  Хонора не желала подчиняться. В мечтах она была подобна богиням-воительницам и швыряла молнии, храбро вступая в схватки с земными мужчинами...
  Они схлестнулись на закате, у прибрежной полосы двумя могучими, безжалостными стихиями. И Мэйо закричал, когда нарождающаяся шквальная буря подняла волны до внезапно потемневшего неба, рассекаемого белыми всполохами.
  
  Поминутно прикладываясь к глиняной кружке, Нереус пил дешевое, щедро разбавленное вино. Собравшиеся вокруг костра невольники - фавны и нимфы - наперебой хвалили пойло Дома Ленс. Привыкшим к воде и уксусу рабам напиток действительно казался волшебным нектаром. Геллиец, милостью Мэйо успевший перепробовать сотни дивных зелий, мог побиться о заклад, что хозяин, случись кому-либо подать ему такую дрянь, немедля помочился бы в амфору и вынудил бы наглеца осушить ее до дна.
  Островитянин хотел быстрее напиться, поэтому не ел даже хлеб. Проглоченная без меры жидкость давила на желудок, но голова по-прежнему оставалась ясной. Это угнетало еще больше. Нереус краем глаза следил за пирующими, музыкантами, плясунами, обнимающимися парочками и теми, кто предавался любви во славу Пикса. Охваченные похотью рабы не гнушались скакать на поляне голышом, звонко хлопая друг друга по задам и ляжкам. Иные исторгали съеденное, стоя на четвереньках. Карлики и карлицы, толкаясь, сыпали густой бранью и визжали, точно поросята.
  Сунув полено в костер, геллиец с грустью подумал, что это красивое место, где еще утром тянулась к небу трава и пели непотревоженные птицы всего за несколько часов превратилось в вытоптанный, загаженный и облеванный клоповник. Сидеть тут было мерзко, уйти - нельзя. Вечер наползал до одури медленно, словно в его колесницу запрягли четверик улиток. Мэйо не звал к себе. Он остался за незримой границей, отделявшей богатых от бедных, людей от скота.
  'Пока не отыщут способ клеймить души, их будут попросту калечить, - размышлял островитянин. - И даже не со зла. От скуки, из любопытства и извращенного наслаждения, с которым ребенок отрывает крылья бабочкам...'
  Не по годам приметливый и рассудительный, Нереус видел многие детали, отнюдь не добавлявшие праздничного настроения. Осоловелые глаза рабов были пустыми и блеклыми. Тела нередко покрывали шрамы, синяки и следы ожогов. У кого-то недоставало пальцев, иной хромал.
  - Почему ты такой грустный? - спросила высокая шатенка, опускаясь на землю рядом с островитянином.
  - Лето кончается. Не люблю осень.
  - Осень - хорошее время. Сытное. Скоро букцимарии. Мы будем целый день как господа.
  В Тарксе не отмечали этот праздник и геллиец совсем позабыл о нем. На родине Нереуса букцимарии могли длится до трех дней. В домах вешали цветочные гирлянды. Женщины, вне зависимости от положения в обществе, надевали пестрые платья, украшения и венки. Мужчины лили на жертвенники мед, благовония, вино и пировали, распевая фесценнины . Главной особенностью торжества было то, что хозяева и невольники практически менялись местами: нобили прислуживали своим рабам, которым дозволялось нещадно бранить владельцев.
  Едкая улыбка тронула губы Нереуса. Он решил непременно воспользоваться удобным случаем и высказать все накопившееся поморцу, обложив его такими крепкими словами, которых благороднорожденный ритор отродясь не слышал.
  - Я рада, что сумела повеселить тебя, - сказала темно-русая нимфа.
  - Спасибо, - геллиец сорвал цветок и преподнес незнакомке. - Живи в здравии и благополучии.
  - Твой земляк, вольноотпущенник Теламон, говорит речь у старого грота. Я боюсь идти туда одна через ручей Лилий...
  - Для меня радость стать провожатым и охранять такую красивую девушку.
  - Гликка, - она смутилась не понарошку, безо всякого кокетства, подкупая этой простодушной искренностью.
  - Нереус, - островитянин отдал пламени несколько поленьев и поднялся на ноги. - Пошли.
  Узкая аллея тянулась от западного берега озера вниз по склону холма. Среди каменных глыб зиял черным провалом вход в рукотворную пещеру. Оратор и десяток невольников-слушателей расположились на валунах.
  Теламону было за тридцать. Его курчавые пряди тронула ранняя седина. Мужчина рассуждал о зле, резко выбрасывая вперед мускулистую руку. Угловатое лицо вольноотпущенника несло на себе печать мрачной непоколебимости. Внимавшие витию рабы сидели тихо, не шевелясь. Гликка прокралась на цыпочках и заняла широкий камень как раз напротив грота. Нереус проследовал за ней и устроился сбоку, сомкнув руки на тонкой талии девушки.
  - Жадность нобилей нельзя насытить, потому что Старые Боги создавали их по своему подобию: злыми, порочными и мстительными. Мы взываем о помощи, но Бессмертные остаются глухи к мольбам. Они требуют даров: золота и мяса. Если раб положит на весы всего себя, а богач загонит в чашу быка, известно, чья жертва перевесит. Наша жизнь, как облачная ночь. Лишь изредка мелькнет звезда и тотчас гаснет в непроглядном мраке. Даже смерть не оборвет мучений, - Теламон сжал кулаки. - Кто здесь бродил, подобно тени, того ждет вечная дорога по землям Мерта в слезах, отчаянье и безмолвии. Вот вся награда за покорность, пролитые пот и кровь.
  Выдержав паузу, оратор продолжил:
  - Веками мы носили черные одежды безысходности. И вот свершилось чудо! В мир пришел молодой Бог, многоногий и многоглазый. Афары зовут его Ананси, а мы говорим - Паук! Он принес людям огонь. На ковре из паутины Он способен подниматься к небу. Тот, на кого Он укажет в гневе - зачахнет от болезней, а угодный - исцелится от самых страшных недугов. Паук судит нас по делам. Услышавший его волю обретет счастье. Когда закончится путь служения, Паук призовет каждого и укутает белым саваном. Не будет печали, боли и страданий. Только отдых, вечный покой и светлые сны. В них вы увидите, как исполняются сокровенные желания, побываете в другом мире, где нет цепей и ошейников. Кокон - это последний одр тела и колыбель души.
  Гликка прижалась к Нереусу, опустив голову на крепкую грудь юноши.
  - Паук добр, щедр и милосерден. Он сказал: 'Верьте и следуйте зову!', - Теламон улыбнулся слушателям. - Он приведет с собой Четырех. Первым будет Наставник. Его имя нам известно - Плетущий Сети, понтифекс Руф. Вторым явит свою мощь Воин, великий Восьмиглазый. Третьим станет Создатель, и сотворит из тлена - Четвертого или Непостижимого. Когда это случится, Зло падет, умрут Старые Боги и наступит Новая эра, царство Паука.
  Голос проповедника зазвучал тише:
  - Сейчас Старые Боги и их потомки чрезвычайно сильны. Приближается великая война. Многие падут в сраженьях. Услышав зов, нам придется взяться за мечи и убивать. Если мы сплотимся в единое войско против 'отрицающих', дети увидят Создателя, внуки - Непостижимого, а правнуки лягут пировать за столами изобилия. Ради них я призываю вас быть стойкими. Потечет кровь, прольются слезы, тысячи останутся непогребенными. Эта жертва не для Паука. Она - вынужденная плата. Подумайте и ответьте себе: кто вы - безликие тени или творцы будущего!
  - И кого нам предстоит убивать? - нахмурился Нереус.
  Оратор подарил рабу взгляд полный отцовской благосклонности:
  - Всех 'отрицающих' Паука.
  - Мой хозяин - полубог, наследник Веда. Когда закончится его земная жизнь, крылатые кони вознесут господина в Небесные чертоги, на пир Туроса. Поспорю с любым, что вино и девы будут ему милее вечного лежания в коконе. За эту слабость и охоту к развлеченьям я должен, презрев закон, поднять клинок на нобиля?
   - Да, юный друг, - Теламон сделал скорбное лицо. - Твой владелец - с рождения носитель Зла. Он - тьма, жестокий зверь. Его природу не побороть, не изменить. Пусть лучше пирует с Туросом, чем истязает чужие тела и души.
  - Мы столько лет... Плечом к плечу... - Нереус ощущал, как от вина начинает шуметь в голове и заплетаться язык. - Почти... одна семья.
  - Есть много способов бескровного и безболезненного умерщвления, - сказал проповедник. - К примеру, кубок яда. Это гораздо лучше растерзания толпой, забивания камнями или распятия на кресте. Ты окажешь господину услугу и воздашь последние почести, если считаешь его достойным такого обращения.
  - Я считаю его достойным наилучшего обращения! - сын торговца пряностями вскочил с камня, шатаясь и размахивая руками. - И никто не вправе лишать Мэйо жизни! Он часто несет чушь, когда напьется, однако до такого бреда не доходит! Мой господин - не зверь и не убийца! А вы - чудовища, культисты уродливого Бога! Надеюсь, он проглотит вас и на веки превратит в дерьмо!
  Нереус, как рассерженный лось, проломился через кусты, невнятно бубня и сквернословя. Осмотревшись, он понял, что забыл дорогу к ротонде и двинулся наугад, в обход небольшого павильона со сводчатым куполом.
  - Хозяин! - во все горло проорал невольник. - Господин Мэйо!
  Блуждая по зарослям, геллиец несколько раз падал. Он скатился в какую-то яму и остался лежать на спине, глядя в закатное небо:
  - Господин Мэйо!
  Поморец бесшумно возник на краю оврага. Нереус замолк. У него отвисла челюсть от удивления. Лицо и руки брюнета покрывали кривые царапины. На шее виднелось множество синяков и засосов.
  Отпрыск Дома Морган упреждающе выставил перед собой ладонь, когда островитянин попытался вымолвить хоть слово:
  - Ни звука! Ты, жалкий негодяй, отказавшийся воздать положенное Пиксу, и мне пришлось стараться за двоих!
  - Я верю, но кто возлег с тобой, господин? Терновый куст? Афарский пустынный кот?
  - Тигрица по имени Хонора. Если сейчас же встанешь, то расскажу подробности, - Мэйо схватил раба за одежду, помогая вылезти из ямы. - Вед Всемогущий, да ты нажрался в слюни!
  - Во славу Пикса...
  - Фал ему в зад! Я еле слез с нее. Сочная ведьма, да икнется ее рогатому супругу!
  Геллиец сжал плечо хозяина:
  - Неужто полубог влюбился?
  - Нет, сбереги меня кварц от пагубной напасти. Просто хочу еще раз войти в эту реку.
  - Сегодня?
  - Дай отдышаться. Завтра. Через неделю. Как повезет.
  - Не помню, чтобы ты с кем-то проводил две ночи кряду.
  Поморец расплылся в счастливой пьяной улыбке:
  - Взрослею. К тому же я еще ни разу не тискал демониц.
  Увлеченный беседой, Нереус старался поскорее забыть о паукопоклонниках и их страшных идеях. Когда он смотрел на нобиля, в груди разливалось приятное тепло. Островитянин думал, что никакие посулы или угрозы не убедят его причинить вред этому веселому, славному парню.
  
  Рабы расставили в саду высокие плетеные кресла. Понтифекс Руф уселся под раскидистой яблоней, прислонив посох к ее шершавому стволу. Храмовник задумчиво перебирал четки. Наблюдая за ним, Варрон мысленно сравнивал культиста со старым вороном, клюющим горох.
  Эбиссинец Тацит в тонком схенти напомнил взысканцу белого ибиса. Эти священные птицы ежегодно прилетали в дельту Инты перед началом разлива, возвещая о приходе воды. Река несла жизнь, а Восьмиглазый - смерть. Он перебросил через локоть прозрачный синдон и глядел вдаль пустыми, стеклянными глазами.
  Третий участник собрания паукопоклонников - легат Джоув - в полном военном облачении и при оружии схватился за подлокотники, будто кречет за колодку. Спустя некоторое время брюнет снял шлем. Взгляд Варрона привлекли крупные капли пота на лбу мужчины. Он сильно нервничал, но старался не выдавать этого.
  Сегодня ликкиец осмелился примерить цвет воинов, отдав предпочтение короткой красной тунике. Плетущий Сети не рекомендовал взысканцу носить что-либо напоминающее о крови и убийствах во избежание пересудов. Варрон не хотел забывать случившегося. За дни, проведенные в храме, он несколько раз перечитывал легенду о фениксе - птице, победившей смерть. Этот символ возрождения тела и очищения души буквально преследовал юношу.
  - Я рад приветствовать вас, - начал Руф. - Паутина крепнет, и мне отрадно видеть, как сплетаются нити. Поведай о своих снах, Тацит. Что ныне угодно Пауку?
  - Скоро разразится буря и песок укроет Сокола желтым саваном, - проскрипел эбиссинец.
  Варрон вздрогнул, понуро опустив голову.
  - Сефу Нехен Инты, - понтифекс громко щелкнул четками. - Храбрый юнец наделен талантом умело расставлять фигуры на доске. Он ловко выбил с поля Лисиуса. Поступил именно так, как я ожидал. Но время его охоты вышло. Птице пора, смежив веки под клобуком, отправиться назад к Именанду.
  - Вы предлагаете отпустить ценного заложника? - удивился Джоув.
  - Он думает, будто оказывает влияние на Большой Совет, - улыбнулся Руф. - Еще один самоуверенный щенок. Мы уже определили, кто получит венец. Теперь Сефу и его прихвостни станут только мешать, путаясь у меня под ногами. Все, для чего он нужен - передать наместнику правильные слова, которые обеспечат Рон-Руан зерном.
  - И как вы понудите его к этому? - легат промокнул испарину.
  Плетущий Сети прищурился из-за внезапно упавшего на лицо солнечного луча:
  - Однажды Тацит рассказал мне старое эбиссинское предание. Когда человек теряет трех близких друзей, он должен вернуться к месту, где родился, и помириться с водой: выкопать колодец или очистить имеющийся. Нужно всего лишь отрезать три нити, и Сокол сам возжелает поскорее отбыть в Таир.
  - 'Ядовитые' готовы исполнить волю Паука, - медленно произнес этериарх. - Назови имена.
  Руф повернулся к Джоуву:
  - Предлагаю вам, эмиссар, поучаствовать в этом деле. Смерть Всадников не должна выглядеть как убийство и вызвать подозрения. Устройте им несчастный случай или помогите захотеть свести счеты с жизнью.
  - Непременно, - пообещал легат. - Кому назначено спуститься к Мерту?
  - Правая рука Сефу, внук чати Таира, полукровка Юба, - понтифекс с силой стукнул ногтем по отполированной деревянной бусине. - И те двое, что приволокли свинью в курию. Мэйо из Дома Морган. Плато из Дома Силва.
  Джоув расправил султан на шлеме:
  - Хорошо. Я подумаю, как лучше с ними поступить и дам указания Креону.
  - Обсудим ситуацию с Алэйром, - продолжил Плетущий Сети. - Верные люди нашептали мне, будто Неро приставил к нему охрану...
  У Варрона пересохло во рту. Он вспомнил беседу с градоначальником Таркса и решил вступиться за молодого поморца.
  - Послушайте... - голос в очередной раз подвел юношу. - Возможно ли сохранить жизнь наследнику сара Макрина и заменить на кого-то другого?
  - Зачем? - раздраженно спросил Руф.
  - Из уважения к его отцу.
  - Это исключено, - Плетущий Сети переложил четки в левую ладонь. - Макрин отверг мои доводы и намерен голосовать за Фостуса. К тому же паразиты называют Мэйо любовником Сефу. Смерть рыболюда станет серьезным ударом по обоим нашим оппонентам.
  Ликкиец с тоской взглянул в летнее небо. От чувства полнейшего бессилия опускались руки. Культисты творили, что хотели, наплевав на законы, но никто из Богов не пожелал вмешаться.
  'Почему? - мысленно вопрошал у них Варрон. - Где вы, милосердные и справедливые? За что отвернулись от нас?'
  - Фостус укрылся в Геллии и намеревается продолжить служение Эфениде, о чем сообщил в письме к сторонникам, - сказал Джоув, великий эмиссар Рон-Руана. - Они прячут это послание и не собираются его обнародовать.
  - Выкрасть? - эбиссинец потер горло.
  - Нет, - понтифекс досадливо поморщился. - Личные письма - ерунда. Хорошо бы перехватить гонцов и заполучить скрепленное печатью, оформленное по всем правилам отречение...
  - Думаю, что Фостус легко откажется от мерила, если вежливо попросить, - заметил военачальник. - Только его партия никогда не пойдет на такой шаг.
  - Я подменю запрос и привезу из Геллии нужные нам документы, - Тацит плотно сжал губы.
  - Алэйр и Лисиус, - напомнил Руф.
  Восьмиглазый ткнул в грудь длинным узловатым пальцем.
  За шестнадцать дней заточения Варрон научился понимать большинство жестов эбиссинца. Этот означал 'покойник'.
  - Если понадобится помощь, только намекни, - легат указал взглядом на ножны.
  Тацит поочередно коснулся ладонью лба, губ и живота. Юноша уже видел подобное и знал, что так в низовьях Инты выражают благодарность.
  - Гнилоречивый Фирм льститься надеждой на примирение с Неро, - раздраженно произнес Плетущий Сети. - А теперь главная новость, которая вам пока не известна. От переживаний дряхлую крысу Эйолуса разбил удар. Его приверженцы собираются пропускать заседания до тех пор, пока ему не полегчает. Мы поддержим их и тогда не наберется необходимый кворум. Пусть оба мерзких лизоблюда Клавдия давятся слюной от гнева. Они могут хоть целоваться, хоть бить друг другу рыла, но без меня им не избрать зесара. Возьмем Совет измором и заставим приползти сюда с извинениями.
  - Лучше... - палец Тацита вновь уперся в иссушенную паучьими ядами грудь. - В подземельях Мерта хватит места для всех наших врагов.
  
  Многие достойные мужи Империи мечтали посетить Сандаловую улицу в портовом городке Мариун. Он возвышался на итхальском полуострове, формой напоминающем огрызок яблока, всего в двух днях морского пути от Рон-Руана. Пресыщенные роскошью столичные сластолюбцы охотно плыли сюда в поисках новых удовольствий.
  Среди местных ходила шутка, что богиня правосудия Эфенида ослепла именно здесь, увидев холодный блеск и разноцветье драгоценностей, украшавших продажные тела.
  Младший брат Клавдия не знал меры ни в выпивке, ни в блуде. Он пробовал мужчин и женщин с неуемным аппетитом. Угодившим всем прихотям Лисиус платил щедро, буквально осыпая счастливчиков деньгами. Со строптивцами расправлялся без жалости.
  В очередной раз злоупотребив крепким вином, наследник Правящего Дома завалился в комнату ликкийской блудницы Агриппы. Как и прочие знаменитые гетеры, она обладала манящей привлекательностью и слыла настоящей искусницей, способной доставить неземное блаженство любому, кто разделит с ней ложе.
  Изображая легкий испуг и смущение, девушка кокетливо прикрыла рукой обнаженную грудь. Затем Агриппа прогнулась, широко расставляя ноги, чтобы гость мог в полной мере насладиться ее порочной красотой.
  Застывший у входа Лисиус цокнул языком, оценивая накрытую шелками кровать, способную вместить целую коллегию Всадников, и соблазнительные прелести хозяйки комнаты: длинные, ухоженные волосы цвета спелой пшеницы, васильковые глаза под узкими дугами бровей, пахнущее заморскими благовониями тело, гибкое, податливое и охочее до ласк.
  Старый развратник возжелал незамедлительно взять Агриппу. Шатаясь и сквернословя, он принялся стаскивать с себя одежду и сандалии. Девушка чуть изменила позу, томно застонав в притворном нетерпении и закусила губу, будто не хотела, чтобы он раньше времени услышал ее восторженную похвалу.
  Неуклюжий, словно медведь, Лисиус влез на ложе, и гетера смиренно опустила затылок в его огромную ладонь. Так гостю было удобнее целовать сладкие губы прелестницы, ее тонкую белую шею и чуть выпирающую ключицу. Властная рука мужчины погладила ребра девушки, скользнула ниже по плоскому животу и легла на ее крепкие бедра.
  Агриппа подалась вперед, отвечая на эти грубые и быстрые прикосновения. Через миг Лисиус навалился на нее всем телом, вдавил в расшитые золотом подушки и стиснул пальцами, словно клещами:
  - Нравится, когда тебя берет зесар?
  - Да, мой повелитель... - прерывисто дыша, отозвалась девушка.
  - Ублюдки... в Рон-Руане... за все заплатят, - рычал носитель чистейшего ихора. - Я вернусь с войском... Поимею их... Как тебя!
  - Конечно, мой повелитель!
  - Еще! Шевелись!
  Гетера надеялась измотать его хорошенько, чтобы провести остаток ночи в покое. Ликкийке давно опротивела бесконечная череда распутников. Деньги, которые девушка откладывала на будущее, слишком быстро теряли ценность, а посетители с каждым годом становились все развязнее и свирепее. Многих уже не возбуждали ни игры с плетками, ни опутывание ремнями, ни прочие изыски. Такие, как Лисиус, теперь были редкостью, и пусть он не мог доставить Агриппе никакого удовольствия, но, по крайней мере, не бил и не калечил ее.
  Получив желаемое, мужчина упал на спину и удовлетворенно завел руки под голову:
  - Не слишком-то расслабляйся перед вторым кругом, кобылка!
  - Я полна сил, мой сладкий... - гетера прижалась к уже немолодому, рыхлому телу Лисиуса и вдыхала запахи пота, смешанные с ароматом чудесного поморского вина.
  - Сефу - подонок... Руф раздавит его и Эйолуса, как червяков. А потом... Неро схлестнется с Пауками. Они баламутят нищих, бродяг и невольников. Я говорил с Фирмом. Если архигосы дадут команду легионам... Мечи - вот основа мощи Империи. У меня их достаточно... А потом... Вытащу сучонка и насажу его тощую задницу на кол, как поступают афары...
  - Чью задницу? - без особого интереса уточнила Агриппа.
  - Варрона! - рявкнул брат Клавдия. - И Сефу! Они еще не знают, с кем связались! Дрянные щенки! Мертово племя!
  - Мой грозный лев...
  - Вокруг одни шакалы! Благородные Дома! Дерьмо - вот цена их благородству. Без зесара эти ублюдки - никто. Порченная кровь! В моих жилах течет неразбавленный ихор. И у Фостуса тоже.. А племянники - грязные волопасы, дети шлюх. Пусть и не помышляют о венце!
  Девушка провела подушечками пальцев по его гневно раздувающейся груди:
  - Фостус не приедет поддержать тебя?
  - Кто? Трусливый дурак, который спрятался от родительского гнева в храме Эфениды? Смиренный жрец, добровольно отринувший земные блага! Он ведь младше меня, и мог бы ночами кувыркаться с блудницами, вкусно есть, хмелеть от лучших нектаров, а не протирать серый балахон и колени в никому не нужных молитвах. Разве богам по нраву слушать просьбы такого идиота?!
  - Вечные милостивы к тем, кто избрал путь служения им.
  - Пустоголовая! Девки созданы только, чтобы радовать взор и услаждать член. Даже рабы, эти тупые животные, более искусны в своих мыслях и суждениях, - Лисиус зло покосился на гетеру. - Подними зад и принеси вино! Только не местное, оно воняет козлиной мочой!
  Встав с ложа, Агриппа закуталась в шелковую накидку и медленно покинула комнату. У кухонной двери топтался белобрысый мальчишка с двумя полными кувшинами.
  - Гость желает поморского или итхальского, - требовательно сказала гетера.
  - Я не продаю вино, - прислужник резким движением отбросил со лба челку. - Это подарок от хозяина 'Белого копья' достопочтенному Лисиусу. 'Изумрудная камея' из личных запасов.
  - Достопочтенный Лисиус отдыхает со мной. И теперь он как раз захотел выпить.
  - Господин просил передать ему слова признательности, - мальчик с радостью отдал Агриппе тяжелые кувшины. - Корабли прибудут на Туманный мыс в оговоренный срок.
  Кивнув, девушка поспешила вернуться в опочивальню. Брат Клавдия сидел на кровати, подогнув ноги и уставившись на стену осоловелым взглядом.
  - Ты быстро прискакала, кобылка.
  - Владелец 'Белого копья'...
  - Капитан! - поправил мужчина. - Известный геллийский мореход.
  - Он будет ждать на Туманном мысе, а пока шлет в дар лучшее поморское вино.
  - Островитяне не пьют рыболюдское пойло, - хмыкнул Лисиус, нетерпеливо протягивая руки к кувшину. - Считают его дрянью. М-м-м... Так и есть, дрянь...
  Он сделал пару больших глотков, не разбавляя и не используя кубок. Затем снова присосался к глиняному горлышку, точно пиявка. Агриппа отвернулась, чтобы поставить второй кувшин на бронзовый прикроватный столик, а когда вновь посмотрела на мужчину, то не узнала его.
  По гладко выбритому подбородку Лисиуса обильно текла слюна, взгляд сделался безумным, тело затряслось, словно от лютого мороза. Расписной сосуд выпал из ослабевшей руки и янтарная жидкость испачкала дорогой эбиссинский ковер.
  Девушка бросилась тормошить пьяницу, еще не понимая, что произошло. Кожа мужчины была холодной. Он согнулся в позыве рвоты и исторг из себя желчь.
  - Помогите! - рыдая, закричала Агриппа. - Лекаря! Лекаря сюда!
  Ни один врач не смог бы спасти человека, отравленного аконитом - растением, что выросло из ядовитой слюны подземного демона Хаата. Больше двух часов Лисиус корчился в страшных мучениях, задыхаясь и теряя сознание, а затем его сердце, не выдержав, навсегда остановилось.
  
  После ужина Вида облачилась в белую столу с модным растительным орнаментом: вьющиеся побеги колосьев стягивали золотистые ленты, украшенные символикой Дома Литтов. Получив разрешение отца, девушка окрасила волосы и надеялась, что брат оценит великолепие огненно-карминных локонов.
  В спальне Креона было тихо. Он отдыхал на узком ложе, почти нагой, прикрыв бедра льняной повязкой. От этого зрелища у Виды перехватило дыхание. Она обожала разглядывать литые мускулы молодого воина, его многочисленные шрамы, горькое напоминание об афарской кампании и плене, волевое лицо с приятной улыбкой, глубокую ямочку на подбородке.
  - Тебе идет рубиновый, - декурион перевернулся на бок.
  - Что-то случилось? - девушка села рядом и заботливо обняла его, наслаждаясь редкой возможностью не скрывать подлинных чувств.
  - Ничего существенного.
  - Расскажи.
  - Джоув пообещал мне повышение, если выполню кое-какую работу.
  - Это тайна?
  Креон утвердительно качнул головой.
  - Даже для меня? - Вида нашла губами чуть приоткрытый рот брата, дерзко вкушая запретное удовольствие.
  - Ты снова напрашиваешься на взбучку.
  Девушка потянула за край его набедренной повязки:
  - Обычай дозволяет сурово карать сестер, когда они забывают о приличиях и...
  Вспышка ослепила Креона. Он повалил Виду на живот, схватил за алые локоны и принялся задирать длинный подол платья. Ощутив первый яростный толчок, девушка едва не сломала ногти, впившиеся в край одеяла.
  - Да... - простонала она.
  С диким остервенением декурион старался смять ее, покорить, вонзаясь глубже. Он был бледен, хрипло дышал и нещадно хлестал ладонью, оставляя синяки на потных бедрах сестры.
  - Еще... - взмолилась Вида, плача от боли и наслаждения. - Еще!
  Мраморные статуи в углах комнаты бесстрастно взирали на слившихся воедино любовников. Курильницы прятали их порочные чувства за покрывалами сизого дыма. Переносные жаровни едва тлели; крошечные искры не могли дать так много тепла, сколько накопилось между широко разведенных ног юной красавицы.
  С ней Креон каждый раз испытывал свежий прилив желания. Сестра пахла шиповником, цветком блудодейства и гибели.
  Он искал ее приторно-сладкий запах среди прочих ароматов: сандалового дерева, мирра, хмеля.
  Он вслушивался в музыку ее дыхания, звучащую милее победных труб легиона, свадебных флейт и арфы Аэстиды.
  Он ценил ее выше, чем все богатства Империи, и знал, что никогда не отдаст другому мужчине, будь тот даже полубогом или зесаром.
  На несколько мгновений Креон превратился в демона, исторгнувшего пламя, и упал, обессилено прикрыв веки. Голос Виды вырвал из забытья.
  - Что велел сделать легат?
  - Отправить твоего жениха в последний путь.
  - Мэйо? - она приподнялась на локте, не пряча удивление.
  - Его и пару других мальчишек.
  - Ты убьешь их?
  - Нет, - декурион погладил сестру по щеке. - Всего-навсего помогу им умереть.
  - Дай слово, что прежде он хорошенько помучается.
  - Откуда такая жестокость? Тебе не достаточно его публичного унижения?
  Взгляд девушки стал холоднее льда:
  - Пусть перед встречей с Мертом поморец вдоволь хлебнет из чаши страданий.
  - Не помню, кто сказал: 'Чем красивее женщина, тем больше в ней кровожадности', - ухмыльнулся Креон. - Сегодня ты затмила собою богинь.
  - Дай слово!
  - Все, что пожелаешь...
  
  Глава четвертая.
  
  Смерть не есть зло. - Ты спросишь, что она такое? -
   Единственное, в чем весь род людской равноправен.
  (Сенека Луций Анней (Младший)
  
  Второе свидание Мэйо с Хонорой состоялось спустя две недели после памятного вечера на берегу залива. Приход осени не убавил жарких ясных дней, зато исчезла ночная духота и влажность. На загородных виллах шла уборка урожая и предприимчивые дельцы уже везли в столицу свежие вина. Многие рон-руанцы старались совершить путешествие в богатые провинции - Геллию или Поморье - чтобы отдохнуть и набраться сил перед наступающим сезоном гроз.
  В доме семьи Ленс тоже укладывали вещи. Рабы бегали с тюками и утварью, стараясь лишний раз не попадаться на глаза хозяйке. Никто не удивился, когда к ней пришел молодой человек, одетый без изысков и представившийся навклиром торгового судна. Хонора пригласила гостя на открытый балкон над террасой, построенный в соответствии с поморскими традициями. Стены украшала облицовка из раковин, кадки были заполнены кустарниками, внешне напоминающими устремленные к солнцу водоросли.
  Невольники подали угощения и оставили госпожу наедине с черноглазым брюнетом. Он бесцеремонно пересел ближе к ней, крепко обнял и, запустив руку под платье, стал ласкать мягкую, пышную грудь.
  - С какой целью ты явился сюда, рискуя своей жизнью и моей репутацией, - строго спросила Хонора, вздрагивая от растущего возбуждения.
  Пальцы юноши скользили по ее нежным ареолам, как кисти художника, наносящего темперу на тщательно обработанную заготовку.
   - Хочу прочитать третью страницу трактата, - язык Мэйо пробежался вверх по шее любовницы, слизывая насыщенно-сладкие духи с бархатными ореховыми нотками.
  Поморец до сих пор не сумел разгадать, какие именно благовония она использовала и это лишь подогревало его интерес. Хонора играла, дразня Всадника молчаливыми обещаниями скорого блаженства. Она искушала, подобно богине, требуя восхищения и слепого повиновения. Ее колдовство превращало Мэйо в исступленного безумца, обуреваемого ненасытной жадностью, ищущего не спасение, а гибельный, тянущий ко дну омут.
  - Я - туман над водой... - прошептала Хонора. - Ты - блуждающий в белой мгле корабль. Здесь не гавань. Рон-Руан - опасная заводь с острыми зубьями рифов...
  - Кто сказал, что мне по нраву торчать возле пристани? Может быть, все, о чем я мечтаю - поймать ветер и в щепки расшибиться о скалы.
  - Поцелуй Язмины?
  - Одиночество.
  - Идем! - она сорвала с волос заколку и сияющие пряди упали на обнаженные плечи.
  Мэйо безотрывно смотрел на них, не запоминая дорогу. По петляющей галерее Хонора привела любовника к небольшому закрытому дворику с каскадным фонтаном. Со второго этажа поморец прекрасно видел группу нобилей, расположившихся среди кустов и лимонных деревьев.
  На широкой клинии полулежал советник Неро, обмахивая лицо пушистым веером. Справа в плетеном кресле восседал коротышка Фирм. Легат Джоув медленно прохаживался вдоль парапета, цедя вино из серебряного кубка. На собрании присутствовали казначей Олус, представители жреческой коллегии, архигосы, в том числе Дариус, отец Дия, несколько анфипатов и саров, квестор священного дворца Рэмирус и муж Хоноры, владелец особняка.
  - Их вынудила объединиться смерть Лисиуса, - очень тихо произнесла итхальская блудница, стараясь держаться в тени, за раскидистым цветком, нелепо торчащим из глиняного горшка. - На улицах вот-вот начнутся бунты. Многие бегут из столицы под видом отъезда на отдых. Мы, Дом Арум, Олус, Лорисса... Больше сотни семей. Рабы уже не боятся носить амулеты и татуировки с пауком. Уезжай и ты, пока не поздно.
  - Нет, - Мэйо заставил девушку, прогнувшись, опереться на мраморные перила, и не спеша вошел в нее, прикрывая глаза от удовольствия. - У тебя не будет повода счесть меня трусом.
  - Глупости... - Хонора сердито толкнула его бедрами. - Мы с мужем остановимся в Тарксе, снимем виллу... Там есть чудесные сады и бухты, где никто не помешает часами листать трактаты.
  - Я уже все сказал.
  - Ты поступаешь, как упрямый ребенок, не доросший до рассудительного мужчины.
  Поморец шире развел ее ноги и надавил ладонями на мягкий, теплый живот, не позволяя уклониться от яростного, разрывающего изнутри напора:
  - Считаешь, ребенок способен на такое?
  Хонора закусила губу, приглушая стон блаженства:
  - М-м-м... Бедняжка Вида потеряла чудесного любовника... Ты гораздо талантливее Креона.
  - Что?
  - Твоя бывшая невеста делит ложе с братом. Я знаю много секретов. Уплывем в Таркс и услышишь их все.
  Мэйо улыбнулся. Пришло время исполнить обещанное царевичу.
  - Сефу. Расскажи о нем.
  - Сокол Инты? - итхалька завела руки назад, лаская крепкие бедра юноши. - Твой покровитель и...
  - Друг, - коротко бросил наследник Макрина. - Мы с послом не в тех отношениях, которые красочно расписывают злые языки.
  Поддавшись искушению, Хонора оттеснила Мэйо в угол, развернулась и вынудила ускорить ритм, быстро доведя поморца до высшего пика блаженства. Едва молодой человек вновь обрел способность размышлять, он широко заулыбался при мысли о том, что игры Аэстиды становятся вдвойне сладостней, когда прилюдно наставляешь рога влиятельному столичному сановнику в его доме и в присутствии первых лиц Империи.
  'Стань я зесаром, непременно отымел бы кого-нибудь в тронном зале... - веселясь, думал Мэйо. - Креона... Восьмиконечным жезлом...'
  - Сефу хотят убить, - дыхание Хоноры защекотало ухо поморца. - Фирм готов заплатить Неро за его смерть. Подкупят человека из ближайшего окружения или охраны. Возможно, того симпатичного мулата.
  - Юбу? Он преданней собаки.
  - Ты недооцениваешь влияние богатства на людей. За деньги нельзя купить друга, но можно легко его продать.
  - Благодарю. Я услышал достаточно.
  - Когда мы увидимся в Тарксе?
  - Долг опекаемого - защищать покровителя, - Мэйо нежно поцеловал руку Хоноры. - Мне необходимо быть рядом с Сефу.
  - И погибнуть вместе с ним?
  - Если так угодно Веду.
  - Я жестоко ошиблась в тебе, - девушка отвернула лицо, пряча проступившие на глазах слезы.
  - Мне жаль.
  - Для слабого мужчины, женщина - священная богиня. А для сильного - ничтожная раба. Ты не сомкнешь на мне ошейник, Мэйо из Дома Морган.
  Улыбка поморца сделалась теплее:
  - Когда надоест мое общество, просто укажи на дверь. Без истерик, ладно? Они не к лицу ни богиням, ни рабам.
  
  В маленькой, возведенной по эбиссинскому образцу беседке, из которой открывался чудесный вид на берег озера Мерэ, лежали двое - молодой мужчина и совсем юная девушка. Они любили приходить сюда в первые ночи осени, когда заканчивали роиться докучливые насекомые и воздух долго хранил накопленное в жаркие дни тепло. Пять крупных провинций, называемых Срединными землями, уже могли похвастаться желтеющей листвой деревьев и богатыми лесными дарами. Северяне - в Аквилии и Лании - надевали вторые туники, ворча на долгие моросящие дожди. Южане - итхальцы, поморцы, геллийцы и эбиссинцы - пока вовсе не ощущали сладковатых ароматов увядающей природы, лишь богатство овощей и фруктов напоминало им о наступлении желтой декады года.
  Набросав на дощатый пол толстые шкуры и подушки, пара укрылась под шерстяным пледом и сжигала ночь шальным огнем страсти. Мужчину звали Алэйр, он имел чин Всадника и был племянником зесара Клавдия. Девушка носила домашнее имя Ориана, что означало 'золотая'. Оно как нельзя лучше подходило златокудрой ликкийке с нежной, словно покрытой бархатистой пыльцой кожей и огромными глазами цвета янтаря.
  Увидев ее однажды в толпе, Алэйр позабыл обо всем: о своем благородном происхождении, об обещаниях жениться на достойной девушке, выбранной родителями, о приличиях и морали. Он неистово желал ту, которой от бедности приходилось торговать собой возле ступеней храма. Только ее и никого другого.
  Влюбленный юноша мог бы сделать Ориану гетерой или конкубиной, но предпочел выступить против общественного мнения и объявить ликкийку законной женой. Их свадебная церемония прошла скромно, без гостей и пышных торжеств. Перед алтарем Аэстиды новоиспеченный муж надел на предпоследний палец левой руки супруги простое железное кольцо. Ориана, облаченная в гладкое, ниспадающее до пола, белое одеяние, грациозно откинула пепельно-желтую накидку и оставила Богине в качестве подношения пышный букет амариллисов. Единственными, одарившими молодоженов, были зесар Клавдий и взысканец Варрон.
  Рассорившись с родителями, Алэйр написал дяде о своем трудном финансовом положении, и Владыка ответил, что будучи наследным правителем не может одобрить поступок молодого Всадника, но как любящий родственник не позволит ему скитаться без крыши и угла.
  Роскошная вилла близ озера Мерэ стала надежной крепостью, где молодожены спрятались от любопытных глаз, злых пересудов и бессмысленной жестокости окружающего мира. Новобрачным не нужны были почести или несметные богатства, а только покой и согласие в маленькой, но безгранично счастливой семье. Ориана ждала первенца. Алэйр мечтал, что в будущем она подарит ему не меньше трех наследников.
  Согретая объятьями и вином пара шутила и смеялась, выбирая красивые имена для детей. Зная о случившемся с претендующими на трон родственниками, племянник Клавдия отправил в столицу письмо об отречении. Алэйр счел, что этого будет достаточно, и его семью больше не побеспокоят назойливые политиканы. Он старался не покидать находящийся под охраной легионеров дом, не принимал гостей и всячески избегал общения с незнакомцами.
  Утомленные ласками супруги уснули заполночь. Они не слышали тихих шагов трех убийц в темных одеяниях, не видели, как те проникли под своды беседки, не почувствовали опасности, таящейся на остриях отравленных кинжалов.
  Ориана умерла быстро. Обнимавший ее Алэйр погиб лишь от четвертого удара. В те последние мгновения, бессильный перед страшными, молчаливыми людьми, он думал не о боли и смерти, а о бездыханной жене и невинном ребенке, которому не дали появиться на свет.
  Двое убийц выскочили наружу и, петляя между кустами жимолости, растворились во мраке. Они спешили к оставленной у прибрежных зарослей лодке. Третий чуть задержался, положив на неподвижное тело Алэйра маленькую дощечку с криво выведенной надписью: 'Враг Варрона'.
  
  Декурион Кальд важно прохаживался между рядами палусов, по которым били деревянными мечами Всадники первой медной турмы. Потные юноши едва держались на ногах от усталости, но продолжали тренировку, слушая зычный голос наставника.
  - Храбрость без знания науки войны есть кратчайший путь в могилу. Случись оказаться на поле брани безрассудному смельчаку, не прошедшему должной подготовки, и он будет выглядеть, словно мечущаяся по базару женщина. Дуре хочется поскорее протолкнуться туда, где идет самый бойкий торг. Она полезет сквозь толпу, создавая сумятицу, огребет тумаков и вернется к мужу грязной, оборванной и без покупок. Запомните, воины, я не потерплю среди вас дур. Даже таких смазливых и слабых на передок, как Мэйо из Дома Морган!
  Несколько Всадников громко прыснули со смеху. Поморец от всей души врезал по вертикально поставленному бревну и процедил, слизнув пот с растрескавшихся губ:
  - Сука...
  - Тихо, - велел Сефу, нанося не менее сильный удар в верхушку палуса. - Он умышленно издевается над тобой.
  - Тварь гнобит меня, Плато и Юбу...
  - Я знаю, - сердито процедил царевич.
  - Ты слышал, Рикс и Ринат уехали с отцом в Геллию...
  Резко обернувшись, декурион рявкнул:
  - Всадник Мэйо, хватит домогаться до посла! Если так свербит в заду, корзину на плечи и пять полных кругов пошел!
  Сын Макрина в сердцах отшвырнул учебный меч:
  - Кажется, Вед решил хорошенько пощекотать фалом мою печенку!
  - Семь кругов! - гаркнул Кальд.
  - Это не дисциплина, а истязание! - вступившись за друга, Плато с гневом бросил клинок под ноги. - Никто не давал вам право обращаться с нами, будто со скотом!
  - Истязание, - наставник стиснул кулаки. - Это когда афары поймают вас в джунглях, отрежут уши, носы, члены и заставят жрать собственное дерьмо, а затем насадят на колья под визг местных обезьян! Если не хочешь подохнуть на чужбине с треклятой деревяшкой в брюхе, подними то, что уронил, и продолжай тренировку!
  Кряхтя, Мэйо взвалил на плечо корзину с камнями. Ему предстояло пройти чуть больше шестидесяти с половиной стадиев . Согласно уставу, если конец дня застанет провинившегося в пути, завтра ему придется осилить назначенное расстояние с тем же грузом. Поморец знал, что декурион не отменит свое решение, поэтому сцепил зубы и уныло побрел к ипподромному кругу.
  Вскоре юношу нагнал рыжий алпиррец с наполненной булыжниками корзиной на плече.
  - Гадство, - хмыкнул Плато. - Какая-то гнида рассказала отцу про кордак.
  - Что тебе было?
  - Орал: 'Не потерплю рядом с собой вульгарного кинэда!' Обозвал кретином и шлюхой.
  - Знакомо, - улыбнулся Мэйо. - Разреши представиться, я в глазах родителя - тупой ублюдок, Мертово семя и жалкое ничтожество.
  - Не понимаю, зачем Боги разожгли в моей душе страсть к танцам и вынуждают отказаться от нее? Это все равно, что дать птице крылья и запретить летать.
  Поморец, морщась от головной боли, поудобнее перехватил корзину:
  - Вероятно, Небожители готовят нас к подвигу. Совсем как старина Кальд. Сперва нужно испытать нечеловеческие муки, а потом завоевать победу.
  - Ты веришь в его байки?
  - Я уже ни во что не верю.
  - Смотри! - лицо алпиррца внезапно просияло умильной улыбкой.
  На ипподромный круг спешил заика Дий, выставив перед собой корзину с камнями, точно щит.
  - П-подождите! - крикнул сын архигоса. - Я с в-вами!
  - Тебя-то за что? - искренне удивился Мэйо.
  - С-сам з-захотел, - хлюпнул носом широколицый парень. - Б-братство - в-важнее в-всего.
  - Нет больше братства, - невесело констатировал Плато. - Близнецы продолжат службу в гарнизонах Геллии. Меня ссылают на север, куда-то под Бастию. Корабль Сефу готовят к отплытию. Так что скоро из нашей коллегии останешься только ты и Мэйо.
  У поморца зарябило в глазах:
  - Царевич ничего не говорил о своем отъезде.
  - Зачем ему лишний раз тебя огорчать? - наследник анфипата споткнулся и выругался
  - Б-бросьте, в-все н-наладится...
  - Твои бы слова - в Небесный чертог, - оживился Мэйо. - И чтоб их там непременно услышали!
  - Выше носы, пока их не отрезали свирепые афары! - зыкнул им в спины Нехен Инты.
  Сокол и Юба двигались ускоренным маршевым шагом, точно готовясь к празднованию триумфа. Пот ручьями тек по смуглым, мускулистым шеям эбиссинцев. Они тащили корзины с такой легкостью, словно те ничего не весили.
  - Если я буду жрать один ячмень, все равно не наберу столько сил! - рассмеялся Плато.
  - Попробуй начать с пшеницы и хенкета, - заулыбался поморец.
  - Соскучились по мне? - Сефу встал во главе соратников. - Декурион Кальд передает вам наилучшие пожелания, а также напоминает, что Око Туроса еще не покраснело, значит - наш великий поход продолжается!
  - Пусть слон возлюбит этого старого демона своим длинным хоботом! - буркнул мулат.
  - Ради такого зрелища, я готов даже приехать сюда на слоне! - горячо заверил друзей Мэйо.
  Построившись в шеренгу, первая коллегия первой рон-руанской медной турмы замаршировала по ипподромному кругу с грозной боевой песней.
  
  Узнав от поморца о заговоре Неро и Фирма, Сефу надолго погрузился в раздумья. Он умел предугадывать ходы противника и понимал, что единственный шанс одержать победу в скачке за зесарский трон - любой ценой доставить Фостуса в столицу. Из этих соображений царевич распорядился привести в полную готовность свой самый быстроходный корабль для скорого отплытия посланника в Геллию. Соколу оставалось только определиться с наилучшим кандидатом на должность договорщика и текстом письма к брату Клавдия. То, что нашептывали приставленные Именандом советники, Сефу категорически отвергал.
  После долгих бесед с Мэйо, выбор Сокола пал на Макрина. Мудрый и опытный сар Таркса играл осторожно, не создавая лишнего шума. Царевич хотел встретиться с поморским градоначальником тихо, почти по-семейному, и ждал удобного момента. Разумеется, для родственника Именанда не составило бы труда получить приглашение на ужин от магистрата Понтуса, через которого Макрин добывал полезные сведения о творящемся в столице. Однако Нехен Инты отказался от этой привилегии, поскольку в богатых домах крутилось слишком много вездесущих паразитов, вражеских соглядатаев и продажных рабов.
  С тех пор, как Мэйо поселился у вольноотпущенника Читемо, сар ни разу туда не приезжал. Сефу надеялся, что рано или поздно Макрин захочет увидеть сына, а юноша ненавязчиво, как бы между делом, передаст ему предложение о встрече и некоторые любопытные сведения, известные лишь узкому кругу лиц.
  На этот счет у Юбы созрел интересный план. Царевич готовился выслушать мулата, но начал приватный разговор совсем с другого.
  Внук чати Таира расставил на разлинованной доске несколько выкрашенных в черный цвет деревянных фигур. Ему нравилось проводить ночи здесь, в частном опиумарии, который содержал богатый эбиссинский купец. Задрапированные бархатом стены, золотые статуэтки змей и скарабеев, густой дым курильниц напоминали Юбе аналогичные заведения на родине.
  - Ваш ход, Немеркнущий.
  Сефу отставил полую тыкву, доверху набитую курительной смесью.
  - Значит, жена коротышки Фирма предложила убить меня?
  - Да, Солнцеликий. Этого пожелал кто-то из ее многочисленных любовников.
  - Она так сказала?
  - Намекнула.
  Царевич передвинул фигуру через две клетки:
  - Ты сразу согласился?
  - Нет, Священный. Мы не сошлись с ней в цене.
  - И что решили?
  - Я сказал: 'Не в правилах эбиссинцев вести торг с женщиной. Пусть придет доверенный человек от мужчины и с ним будем говорить на равных'.
  - Ловкий выпад. Она согласилась?
  - Да. Встреча состоится в канун празднования букцимарий.
  - Добрая весть, - Сокол постучал пальцами по краю низкого столика. - Узнай, кто так истово желает мне смерти, и принеси голову посредника.
  - Будет исполнено, Парящий Над Пустынями. Теперь мой ход.
  Сефу удовлетворенно кивнул.
  
  Получив записку от Варрона, Макрин не смог отказать юноше во встрече. Сар вспомнил беседу с несчастным ликкийцем, похожим на измученного, затравленного зверька. Поморец считал, что убийцу зесара следовало осудить и наказать по закону, но решительно порицал грубое моральное давление на взысканца со стороны паукопоклонников.
  В храмовом саду было тихо и безлюдно. Из соседнего здания долетали обрывки песнопений. Варрон появился быстро. Он почти бежал, одной рукой придерживая распахнувшийся на груди плащ, другой - подол белой туники. Осенний ветер взъерошил волосы ликкийца, бессонные ночи оставили темные круги под его глазами.
  С тяжелым сердцем Макрин раскрыл объятья и по-отечески крепко прижал к себе взысканца. Затаив дыхание, юноша уткнулся в плечо сара.
  - Благодарю вас... За то, что пришли. Я почти не надеялся...
  - Меня подкупила твоя вежливость, - мягко сказал поморец.
  - Пожалуйста, пока никто не видит... - Варрон суетливо достал спрятанное под плащом письмо. - Возьмите скорее. Это для Фостуса. Предупреждение. Он должен немедленно бежать из храма. Куда угодно, под чужим именем... Иначе погибнет, как Лукас и Лисиус.
  Макрин убрал послание за пояс и прикрыл краем лацерны :
  - Что тебе известно?
  - Помощник Руфа - Тацит - этот эбиссинский змей сегодня утром уплыл в Геллию. Он хочет вынудить Фостуса отказаться от притязаний на венец. Люди Тацита расправляются с наследниками Клавдия. Я клянусь именем Дома, что говорю чистую правду. Здесь творят ужасные вещи. И все, абсолютно все, сходит негодяям с рук.
  - У тебя бледный, нездоровый вид...
  - Выслушайте до конца, прошу вас. Вчера Руф отправил сына в Тиер-а-Лог, к какому-то Элиуду. Мальчик уплыл на одном из кораблей анфипата Карпоса. Он - тайный эмиссар культа на Севере. Второй эмиссар - легат Джоув. Ему поручено убить слугу эбиссинского посла Юбу, Плато - наследника Плэкидуса, и вашего первенца... Мэйо.
  Сар Таркса сжал предплечья взысканца:
  - Зачем Руфу смерть трех Всадников?
  - Таким образом он хочет повлиять на Сокола Инты. Выбить почву из-под его ног. Я старался остановить зло, но ничего не получается. Мой голос для культистов - хуже комариного писка. Все так запутано и страшно. Вы, без преувеличений - моя последняя надежда спасти хоть кого-нибудь.
  - Ты же понимаешь, что Руф не случайно позволил нам встретиться и говорить наедине?
  - Он ничего не боится. Многотысячная толпа верных Пауку ждет приказа залить улицы Рон-Руана кровью.
  - Почему же понтифекс медлит?
  - Он желает удостовериться, что Фостус и Алэйр мертвы, но если Неро введет в город легионы, начнется кровопролитие и гражданская война.
  Размышляя, Макрин потер висок:
  - Неро вряд ли решится на подобное. Разве только Фирм подговорит.
  - Пожалуйста, вы - мудрый человек... Я на грани отчаяния. Так много людей погибло по моей вине. Это нужно остановить.
  - Полностью согласен, - сар испытующе взглянул на ликкийца.
  - Есть способ... Стоило давно так сделать, набраться смелости и... оборвать эту никчемную нить, - Варрон прижал ладонь ко лбу. - Я вам противен. Я сам себе противен.
  Градоначальник взял юношу за локти:
  - Мой сын, как и ты, желает преумножить в мире благо. Его беда - неверно избранный путь. Он глух к чужим советам, и предпочтет набить синяков, катясь с обрыва, чем двинуться проторенной дорогой. Шаг в пропасть принесет тебе избавление от страданий, но обречет на муки других людей. Кто сядет на трон, если культисты убьют Фостуса? Руф?
  - Он - Тьма, сосредоточие Зла, - голос ликкийца зазвенел от напряжения.
  - Может быть, Фирм или Неро?
  - Нет.
  - Эйолус наполовину парализован и вряд ли оправится.
  - Я слышал об этом. Он уже так стар.
  - Да, - невозмутимо произнес Макрин. - А ты молод, честен и способен на решительные поступки.
  - Вы полагаете, - Варрон слегка приподнял подбородок, - я мог бы стать... зесаром?
  - Не жезл делает Богоподобного истинным Владыкой. Не блеску мантии поклоняются люди. Нужно нечто большее, чтобы повести за собой тысячи. В моем сыне живет такая искра. И в тебе она тоже есть. Потушить ее способен резкий порыв ветра, но ему же под силу за считанные часы раздуть пожар. Одному по нраву остывающий пепел, другому - огненная буря. Каждый шаг в жизни - это выбор. Ты долго был во дворце и знаешь правила игры. Кукловода и куклу связывает множество нитей. Порой, сложно сказать, кто и кем управляет. Говорят, некоторые актеры сходят с ума. Им кажется, что кукла живая, у нее появляются привычки, потребности, голос. Такую куклу уже не спрячешь подальше от глаз в пыльный сундук, не выбросишь, не заставишь насильно играть. Руф мало общается с тобой, верно?
  Ликкиец кивнул.
  - Какая же к тому причина?
  - Я не знаю.
  - Теперь знаешь, - Макрин сдержанно улыбнулся. - Это скромная благодарность за предупреждение об опасности, нависшей над моим сыном. Добро за добро.
  - Если я стану зесаром, - в глазах Варрона вспыхнул свет, - вы согласитесь занять пост советника?
  - Рядом с Руфом? - пренебрежительно фыркнул поморец.
  - Мне понадобится помощь, чтобы переиграть его.
  - Я не изменю решение голосовать за Фостуса.
  - Разумеется. Это справедливо. Но все же, если изберут меня, вы не откажетесь от предложенной должности? - ликкиец впервые за несколько недель почувствовал прилив сил. - Я прошу вас от чистого сердца.
  Вместо ответа Макрин снова обнял Варрона и ободряюще похлопал по лопаткам.
  
  После очередной выездной тренировки Всадники отправились обедать, а рабы по обыкновению принялись растирать спины лошадей тряпицами и соломенными жгутами, чистить амуницию, раскладывать сено по стойлам.
  Набросив на Альтана украшенную жемчугом попону, Нереус отвел его под навес и высыпал в ясли три ковшика ячменя. Геллиец ласково похлопал жеребца по шее. От долгого бега у островитянина ноги словно налились свинцом и это неприятное ощущение тяготило юношу. Он покинул конюшню и, опустившись на траву, стал массировать одеревеневшие голени.
  Жаркое солнце пекло взмокшую от пота спину. Из-за недостатка влаги глинистую почву покрыла сеть трещин, и казалось, что дороги выстланы змеиной кожей. Военный лагерь притих. Только издалека доносился непонятный, монотонный стук, словно кто-то бил камнем о камень. Этот размеренный шум убаюкивал. Нереус прижался к высокому мраморному парапету и вскоре задремал.
  Невольнику приснилась вилла Рхеи, играющая на арфе Ксантия и Мэйо, улегшийся в саду среди свитков, с которыми намеревался ознакомиться до заката.
  'Человеческая память обладает странным свойством, - сказал поморец. - Она не бережет малого. Если причинить людям огромное зло, то запомнят его, а не ту крупицу добра, что ты старался посеять прежде. Если же не скупиться на добрые дела, то худой поступок сочтут мелочью, будь он даже до омерзения чудовищным...'
  - Неру! - знакомый голос прервал рассуждения нобиля. - Проснися, Неру!
  Геллиец широко распахнул глаза. Долговязый афар, причепрачный Юбы, тряс его за плечо:
  - Белый морской скакун совсем худо! Вставай!
  Островитянин мигом вскочил на ноги. Возле стойла Альтана крутился смуглокожий раб царевича Сефу. Ни слова не говоря, Нереус вбежал под навес и обмер.
  Жеребец валялся на боку, запрокинув голову и не дышал. Из неподвижного рта торчал клок сена. Глаза лошади потускнели, словно их заволокло туманом. Геллиец рухнул на колени, припав грудью к мертвому коню.
  - Ты хорошо перебрать корм? - спросил невольник эбиссинского посла. - Я найти в нем листья 'дерева смерти'.
  Он показал Нереусу пушистую веточку тиса. У светловолосого юноши сжалось и похолодело сердце. Это растение часто использовали как живую изгородь. Нерадивые садовники могли выбросить подрезки на луг...
  В обязанности причепрачных входило тщательно следить за качеством зерна и сена, но рабы нередко кидали лошадям охапки подсушенной травы без проверки. Так было и в этот раз. Островитянин со стыдом и ужасом отрицательно мотнул головой.
  - Беда, - афар быстро дотронулся до причудливого шейного амулета. - Ты виноват, Неру. Недоглядел.
  Геллиец кивнул. Он зарылся лицом в лошадиную гриву:
  - Прости, Альтан... Прости меня...
  Юноша не сопротивлялся, когда легионные рабы выволокли его наружу и потащили к хозяину. Нереуса гложило чувство вины, а также внезапное осознание, насколько суровой будет кара за смерть искренне любимой владельцем, дорогостоящей лошади.
  Поморец стоял на плацу, в тени двухэтажного здания лагерной префектуры. Возле наследника Макрина толпились члены первой коллегии, а чуть в стороне застыл декурион Кальд. Мэйо наскоро доложили о случившемся. Лицо нобиля тотчас перекосило от злости. Нереус съежился, выставив перед собой скрещенные в запястьях руки. Он не знал, что сказать, да и молодой господин явно не намеревался выслушивать оправдания.
  - К столбам мерзавца! - глухо распорядился Мэйо.
  С побледневшего невольника сорвали тунику и растянули его крестом между двумя высокими столбами, накрепко привязав за лодыжки и запястья. Островитянин предположил, что наследник Дома Морган захочет лично выпороть невольного убийцу своего коня, но ошибся: поморец доверил это надсмотрщику над легионными рабами.
  Возле затылка Нереуса раздался оглушительный щелчок бича. Поддавшись растущей панике, геллиец дернулся и жалобно вскрикнул.
  Кнутобойца глумливо ухмыльнулся, довольный тем, что смог до одури напугать провинившегося, даже не начав сечь его.
  - Вед Вседержитель, смилуйся, - прошептал островитянин.
  Бич вспорол кожу на спине, и Нереус задохнулся от боли, принимая первый нещадный удар. Веревки вонзились в запястья, точно схватившие зверя капканы. Геллиец едва успел сделать вдох, как плетеный хвост бича снова оставил на его лопатках глубокую кровоточащую рану.
  Затем последовал еще один удар. Юноша выл и извивался, почти утратив контроль над собой. По щекам истязаемого ручьями текли слезы. Всякий раз, когда бич рвал его тело, Нереусу казалось, что струя пламени жжет плоть и оголенные нервы. Он то сжимал зубы до скрипа, то кусал нижнюю губу. Мир перед глазами плыл и раскачивался, превратившись в скопление мутных пятен.
  Крики сделались тише, сменяясь протяжными стонами. Невольник слабел, его ощущения притуплялись. После дюжины ударов у Нереуса не хватало сил даже приподнять голову и взглянуть на своих мучителей. С каждым тихим выдохом подступала тьма. Островитянину казалось, что где-то рядом шумит море. Он смежил веки, но продолжал видеть, как гаснет свет, не способный пробиться сквозь толщу черной воды...
  Хмурый Сефу уверенно приблизился к Мэйо и встал у его плеча. Глядя вдаль с грустью и волчьей злобой, поморец о чем-то напряженно раздумывал.
  - Я искренне сочувствую твоему горю, - негромко сказал царевич.
  Сын Макрина отрешенно кивнул.
  - Мне жаль павшего коня, - продолжил эбиссинец. - Его уже не вернуть и скорбь терзает твое сердце. Но если сейчас умрет этот раб, не будет ли завтра во сто крат больнее?
  Мэйо посмотрел на посла так, словно только что очнулся от долгого сна и еще не совсем понимал, где находится.
  - Пощади его, - в голосе Сефу мелькнули властные нотки.
  Поморец сделал вид, что не услышал слова царевича.
  - Эта вещь дорога тебе, - мягко промолвил наследник Именанда. - И не пытайся укрыться под капюшоном молчания. Горе одинаково сушит лица умных и дураков, храбрецов и трусов, гордых людей и ничтожных рабов.
  - Совершивший проступок должен помнить о неотвратимости наказания.
  - Пусть его страшится тот, кто имеет злой умысел. Прочие всегда могут уповать на заступничество Богов. В этом и состоит подлинная справедливость.
  - Будь в мире хотя бы тень справедливости, - поморец на мгновение прижал кулак к губам, - такого никогда бы ни случилось.
  Он сомневался, что поступает правильно, но все же обреченно махнул рукой надсмотрщику. Едва живой геллиец в последний раз ощутил жгучее прикосновение бича, а затем услышал из уст кнутобойцы долгожданное слово: 'Милосердие!'
  
  За ужином Мэйо с безучастным видом ковырялся в тарелке и прихлебывал вино, не чувствуя вкуса. Ни музыка, ни щебетанье рабынь, присланных Читемо для увеселения поморца, не могли избавить юношу от тревожных мыслей. Гнев угас, но смутное беспокойство точило душу, словно червь яблоко. Нобиль знал, что закон на его стороне, ведь Нереус добровольно раскаялся в злодеянии, следовательно - был прямо или косвенно виновен в гибели Альтана. Между тем такое оправдание не помогало заглушить болезненные уколы совести. Наследник Дома Морган даже врагам никогда всерьез не желал смерти, а тут захотел погубить самого близкого друга.
  Находясь под гнетом мрачных раздумий, юноша жестом позвал Элиэну, расставлявшую кубки на маленьком столике. Когда пожилая рабыня приблизилась, Мэйо спросил хриплым, полным тревоги голосом:
  - Как там Нереус?
  Женщина ответила с опаской:
  - Еще дышит, господин.
  - Что значит 'еще'? - лицо Мэйо ожесточилось, скулы напряглись.
  - Его раны глубоки и кровоточат.
  - Так пошлите за врачом. Немедленно!
  Поддавшись внезапной вспышке ярости, поморец вскочил с клинии и опрокинул стол, повергнув невольниц в ужас. Музыка и голоса смолкли. В абсолютной тишине раздались тяжелые шаги.
  Читемо вел Хремета, облаченного в светлые жреческие одежды. За пожилым эбиссинцем следовали ученики и рабы.
  - Что вам угодно? - сухо поинтересовался Мэйо, отвернувшись от гостей и глядя поверх невольников, спешно убирающих с пола разбросанные кушанья.
  Врач сложил ладони пирамидой. От улыбки часть морщин на его лице разгладилась:
  - Повелевающий Водами Инты, благословенный Сопту-хранителем, приказал реке жизни нести мою лодку в эту заводь, дабы я смог врачевать раны молодого животного, принадлежащего его нуну.
  Мэйо потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить услышанное:
  - Мне говорили, ты не лечишь рабов.
  - Если Немеркнущий пожелает исцелить сухое древо, все лекари пустыни отложат инструменты и возьмутся за кувшины с водой.
  Юноша хмуро кивнул. Он был приятно удивлен, что царевич Сефу смог встать выше предрассудков и проявить дружескую заботу не только на словах, но и на деле.
  - Я благодарен Солнцеликому Владыке, - горячо сказал молодой нобиль. - Читемо, отведи уважаемого Хремета к Нереусу.
  - Как угодно, господин, - вольноотпущенник замялся. - Ваш отец скоро прибудет сюда. Желаете переодеться в белое?
  - Да, - решительно ответил Мэйо. - Я хочу принести жертву Асглэппе и попросить о скорейшем исцелении моего раба.
  - Элиэна подготовит молельную комнату, - пообещал Читемо.
  
  Юный поморец выбрал тогу с синей каймой и перевязал ее широкой поясной лентой, как было принято среди его соотечественников. Элиэна украсила волосы нобиля серебряной диадемой. Затем рабыня надела на запястья Всадника спиралевидные браслеты с головами черных морских драконов и отвела Мэйо в молельную комнату.
  Читая по памяти древние тексты, он медленно обошел полукруглое помещение, останавливаясь возле каждой жаровни, статуи и раскрашенной маски. Невольница держала поднос с зерном, благовониями и фруктами. Молодой человек брал горстями пшеницу, чтобы щедро поделиться ей с богами. Не забывал он и хранителей Дома, и духов предков, и личных гениев - успокаивая злого, подбадривая доброго. Согласно бытовавшим поверьям, первому причитались крупинки соли, черепки, блестящие камушки; второму - лепестки фиалок, смоченный в вине хлеб и сладости.
  В ожидании отца Мэйо много размышлял, готовясь к разговору с ним, но когда Макрин наконец приехал, все речи вылетели из головы юноши. Он прижался к родителю, будто онемев и долго не мог справиться с нахлынувшим чувством беспомощности.
  - Мне хорошо известно, каково это: потерять любимую лошадь, - вздохнул сар. - Альтана похоронят со всеми почестями. Ты уже решил, как поступишь с негодным рабом?
  - Да, - Всадник чуть отстранился, чтобы утомленный дорогой отец мог занять мраморный солиум .
  - Если подлечить его и продать на галеры, можно возместить часть убытков, - заметил Макрин, усаживаясь поудобнее и ставя ноги на деревянную скамеечку.
  Мэйо плюхнулся рядом, да так, что тисовый стул с полукруглой спинкой издал громкий и противный скрип:
  - Чужая рука кинула в сено ядовитую траву. Нереус не виноват.
  - Этот мальчишка расцелован Богами, - съязвил пожилой нобиль. - Ты защищаешь его с горячностью волчицы, у которой забирают любимого щенка. И если подобной странности еще можно найти объяснение, то как понимать поступок седьмого царевича Земли и Неба, посылающего лучшего лекаря столицы врачевать раны грязного скота?
  - У моего покровителя щедрое и доброе сердце.
  - В таком случае, следовало попросить эбиссинца о чем-то более полезном. Ты видишь, что творится вокруг? Наш Дом на пороге разорения. Длительное безвластие грозит обернуться голодом и народными восстаниями. Неро и Фирм стягивают в Итхаль легионы, чтобы утихомирить взбудораженных паукопоклонниками рабов. Фостус отрекся от венца и мерило вот-вот достанется Варрону. Твоей жизни угрожает смертельная опасность...
  - Я знаю, как все исправить.
  Макрин недоверчиво поморщился:
  - Действительно?
  - Отец, ты должен навестить Фостуса и убедить принять венец. Взамен Сефу даст нам деньги, зерно и свою защиту.
  - Его покровительство - лишь удобная видимость. Вы так и не стали по-настоящему близки. Думаешь, мне ничего неизвестно о твоих заигрываниях со свояченицей Неро?
  - При чем тут мои отношения с Хонорой? - Мэйо напряженно потер висок. - Царевич считает меня нуном, 'братом по воде'. Это гораздо почетнее, чем положение опекаемого. Мы - наследники первичного моря, правая длань которого пресная, а левая - соленая.
  - Отрадно слышать о таком уважении к истории нашего и эбиссинского народов, - мягко улыбнулся Макрин, - но именоваться братьями и быть ими - все-таки разные вещи.
  - Сефу спас Нереуса, вовремя остановил меня, - юноша сглотнул комок горечи. - Мы с царевичем не посчитали нужным соединять тела низменной страстью, а сделали нечто более достойное: связали души высокой клятвой. Теперь мы пойдем вместе, до ворот царства Мерта. Я так решил. И мой раб получит должный уход, а затем - свободу, потому что этого желает его хозяин. Можешь осудить меня и даже побить, но не изменишь предначертанного.
  Градоначальник соединил пальцы в замок и долго смотрел на сына, а затем сказал с нескрываемой гордостью:
  - Ты стал мужчиной, Мэйо, и наконец понял, что крепость духа защищает от порицаний лучше, чем материнский подол. Никогда не снимай с себя ответственности за сказанное или содеянное. Чти ум и благородство своими главными украшениями. Будь честен с собой и другими. Сколько бы ни выпало ударов, стерпи их, не уронив достоинства. Я рад, что ты обрел в лице Сефу друга и единомышленника. Оставайтесь верными своей клятве с первого дня и до последнего.
  - Мы хотим мира, а его принесет только возвращение к власти Правящего Дома. Это было во сне Именанда. Ему привиделся тронный зал и крылатый морской змей, надевающий на льва зесарский венец. Не нужны толкования оракулов, чтобы разгадать волю Богов. Ты сможешь уговорить Фостуса приплыть в Рон-Руан и настанет конец распрям.
  - Я не поеду в Геллию, - строго сказал Макрин. - И тебя не пущу. Это враждебная земля, где найдется много желающих искалечить и убить поморца. Отправим туда твоего раба с письмом. Пусть докажет свою преданность и искупит вину. Согласен?
  - Нереуса? Он не справиться один.
  - Дай обещание, что простишь его. Такой посул подстегнет лучше кнута.
  - Я поговорю с ним, - уступил Мэйо. - Через пару недель. Если раны не загноятся и начнут нормально заживать.
  - Мази Хремета способны творить чудеса. Шкуры невольников крепки, а твой островитянин молод и силен. С ним все будет в порядке.
  - Я принес жертвы Веду и Асглэппе.
  - Если хочешь, помолимся им вместе.
  Юноша протянул руки к отцу:
  - Для меня - это честь и огромная радость.
  
  Похороны Альтана состоялись через три дня. Сефу собрал членов первой коллегии в частной терме с опиумарием. Молодые люди несколько часов предавались пьянству и веселью, то вкушая 'сок радости', то вдыхая дурманящие дымы. Мэйо тошнило, но он и не думал прекращать потеху.
  В какой-то миг поморец вдруг осознал, что лежит рядом с Хонорой. Юноша потянулся к ее губам и стал жадно мять их ртом. Сегодня прелестница была еще раскованней, чем обычно. Она направляла пальцы любовника без тени смущения, стоная и блаженствуя в его душных объятьях. Мэйо полностью отдавался наслаждению, широко раздувая ноздри и дрожа от предчувствия сладкой истомы.
  Внезапно что-то заставило Всадника прервать эти волшебные мгновения. Звериным нутром он почуял недоброе. Перед юношей лежала голая, красивая, доступная и желанная девушка. Мэйо, словно в тумане, видел ее почти остекленевшие от животной страсти глаза, пульсирующую жилку на тонкой шее и колыхающиеся острые груди. Копна белокурых волос разметалась по ковру. В маленьком ухе тускло поблескивала медная серьга.
  Поморец закричал: глухо и страшно. Выгибаясь дугой, словно невидимая сила тащила из его спины позвоночник. По стенам бежали багровые искры. Все прочее сделалось серо-черным. Кошмарные рогатые тени поднялись из углов и воздух сотряс леденящий кровь хохот демонов.
  Схватив тяжелый кубок, Всадник запустил им в ближайшую тварь.
  - Что случилось? - испуганно спросила блондинка.
  - Она уехала, - обреченно сказал Мэйо. - Она все-таки уехала.
  - Кто? - рабыня захлопала длинными ресницами.
  - Хонора.
  - Вы любите ее, господин?
  - Нет.
  - Я сделала что-то не так? Вы разозлились...
  - Меня вообще не должно здесь быть, - поморец встал и, качаясь, побрел к выходу из комнаты.
  Он блуждал, как в лабиринте, путая двери и снова оказываясь там, откуда недавно ушел. Юноша хватался за колонны, парапеты фонтанов, мраморные постаменты, раздвигал занавески и грубо толкал попадавшихся на пути людей.
  - Нереус! - жалобно закричал Мэйо. - Помоги мне! Пожалуйста!
  Незнакомец взял его за предплечье:
  - Кого-то потеряли, господин?
  На шее чужака болтался свинцовый амулет в форме раскинувшего лапы паука.
  - Друга! - с надрывом ответил нобиль. - Я потерял лучшего друга!
  - Мне жаль...
  - Да пошел ты, ублюдок! - поморец прислонился к настенному мозаичному панно и прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не заплакать.
  Отдышавшись, Всадник заковылял под свод декоративной арки. Он увидел полный красной жидкости бассейн. В нем лежал Плато, с бледным, как мел, лицом. На поверхности окровавленной воды плавали лепестки цветов. Мокрые рыжие волосы облепляли голову мертвеца.
  Мутный взгляд Мэйо, словно луч света, выхватывал из полутьмы ужасающие детали. Окровавленный нож возле края бассейна. Глубокие порезы на левой руке алпиррца. Его вздернутый подбородок и сжатые в тугую нить губы.
  Поморец сделал неуверенное движение, поскользнувшись и чуть не упав на колени:
  - Мы еще станцуем с тобой, Плато из Дома Силва! Обязательно станцуем!
  Он выбрался в общий зал.
  Сефу стряхнул с себя двух афарок. Юба и Дий отвлеклись от еды.
  - Теперь... нас... четверо... - прохрипел Мэйо и упал, потеряв сознание.
  
  Поморец очнулся в спальне, любезно предоставленной ему Читемо. Сидящая у изголовья клинии, Элиэна положила на горячий лоб Всадника влажную тряпицу и заботливо поправила одеяло.
  - Нереус... - простонал Мэйо.
  - Тише, господин, - рабыня испуганно обернулась, словно ища поддержки у вставшего из кресла сара Макрина.
  - Уходи, - приказал градоначальник. - Я желаю говорить с сыном наедине.
  Невольница покорно засеменила прочь. В кубикуле остались два нобиля и сухопарый раб, скрывающий лицо под тканевой маской. Он носил черную одежду и надвинутый до бровей капюшон. Читемо пояснил домочадцам и слугам, что это меченосец-сателлит по имени Андроктонус, который теперь будет неотступно охранять юного господина Мэйо.
  - Как себя чувствуешь? - Макрин сжал вялую ладонь наследника.
  - Голова трещит... И перед глазами кружат мухи.
  - Это пройдет. Ты упал и стукнулся виском о каменное ограждение.
  - Плато... Вскрыл себе вены...
  - Я знаю. Постарайся не думать о нем.
  Юноша болезненно поморщился:
  - Мне надо на службу...
  - И речи быть не может! - отрезал сар. - Хремет запретил тебе вставать. Как минимум неделю проведешь дома.
  - Я хочу поговорить с Нереусом... Пожалуйста, отец...
  - Не принуждай меня к крайностям, - сказал Макрин и добавил чуть тише. - Ты будешь заперт в этой комнате до дня Осенних Роз с новым личным рабом. Андроктонус - прекрасный чтец. Он позаботится о твоем здоровье и развлечет интересной беседой.
  - Пусть пососет мой член! - сердито огрызнулся юный нобиль.
  - Если это улучшит тебе настроение, - градоначальник повелительно махнул рукой, подзывая сателлита. - Ублажи своего хозяина. Мы увидимся позже, Мэйо.
  - Отец!
  Макрин вышел. Ожидавший его Читемо плотно прикрыл дверь спальни и вставил в пазы деревянный засов.
  Приблизившись к ложу, невольник потянул за край одеяла, и поморский юноша тотчас вцепился в ткань мертвой хваткой:
  - Не прикасайся ко мне!
  - Вы пожелали оральных удовольствий.
  - Запомни, как тебя там... - Мэйо попытался оторвать голову от подушки, но боль швырнула его обратно. - Я - не поклонник мужских ласк.
  - Смиренно подчиняюсь, хозяин, - раб замер у клинии, скрестив запястья.
  - Твое имя?
  - Андроктонус.
  - Настоящее имя?
  - Запрещено называть.
  - Я приказываю.
  - Самур.
  Юный нобиль усилием воли заставил себя перевернуться на бок:
  - Сними тряпку... Покажи... лицо...
  - Вам нельзя волноваться, хозяин.
  - Делай, что... говорю...
  Сателлит откинул капюшон и развязал ремешки, удерживающие маску с тремя небольшими прорезями. Она соскользнула на грудь раба.
  Мэйо зажал рот ладонью. Его глаза расширились от ужаса, крик застыл в горле. Всадник хотел вновь провалиться в липкую тьму, но знал, что это не поможет навсегда забыть увиденное.
  
  Глава пятая.
  
  История народов есть шкала человеческих бедствий,
  деления которой обозначаются революциями.
  (Франсуа де Шатобриан)
  
  Осенняя ночь выдалась темной, предгрозовой. Юба взял факел у одного из личных рабов и стал подниматься по узкой лестнице, ведущей к смотровой площадке на Астровом холме. Днем отсюда можно было полюбоваться красотами западной части Рон-Руана, но после заката приходилось смотреть, в основном, под ноги. Мулат двигался налегке: он скрывал под теплым плащом кожаную броню и прихватил лишь небольшой обоюдоострый кинжал. Такие клинки с листовидными лезвиями и рукоятями, снабженными конусообразными раструбами, оружейники Таира изготавливали с особого разрешения наместника. Эбиссинец считал, что встреча с переговорщиком может оказаться тщательно подготовленной ловушкой, поэтому старался продумать все до последней мелочи. Лезвие заговоренного колдунами кинжала покрывал маслянистый яд пустынного скорпиона.
  Юноша не питал доверия к Исории, супруге Фирма, и подозревал ее в искусном притворстве. Число соратников и сторонников Сефу за последнее время резко уменьшилось. Царевич нервничал и требовал скорейшего выполнения своего приказа, вынудив Юбу вновь назначить свидание жене советника. Оно состоялось вчера и мулат еще помнил сладкий запах белокожей итхальки. Эбиссинский нобиль отдавал предпочтение совсем другим женщинам, но ее почему-то не мог выбросить из головы.
  Поднимаясь по ступенькам, Юба некстати вспомнил о своей первой любви - младшей сестре Сефу, красавице Ифинои. Внук чати Таира не сомневался, что, желая породниться с Домом Морган не только по духу, но и по крови, царевич отдаст девушку в жены Мэйо. Если, конечно, рыболюд останется жив и сохранит ясность ума.
  Макрин уже неделю держал сына под замком, оправдывая это плохим самочувствием наследника. Солнцеликому удавалось поддерживать связь с нуном через Хремета. В злобе и отчаянье молодой поморец предпринял три попытки к бегству и теперь находился под постоянным наблюдением рабов, приставленных родителем. Юношу насильно опаивали травяными настоями, от которых его клонило в сон. Хремет сообщил Сефу, что подобное 'лечение', вероятнее всего, приведет Мэйо к слабоумию и обострению фобий. Царевич отправил Макрину несколько посланий, точного содержания которых Юба не знал, но по гневным взорам Сокола догадался, что в ответ пришли вежливые отказы.
  Мулат искренне сочувствовал Мэйо и одновременно завидовал его обескураживающему упорству. Сопоставляя факты, эбиссинец все чаще ловил себя на мысли: может ли поморский Всадник считаться Черным Драконом из пророчества Именанда?
  'Змею, что прошел через Воды, суждено испить три кубка яда. Первый, Медный, даст ему белые клыки против заклятых врагов. Второй, Серебряный, наделит крыльями и способностью видеть сокрытое. Третий, Золотой, покроет тело шипами и укажет дорогу Предназначения...'
  Лестница привела Юбу к широкому, мощеному камнем выступу с перилами и симметрично расставленными лавками. Вдоль балюстрады неспешно прогуливался закутанный в бордовый плащ толстяк. Он держал масляный фонарь и прятал лицо под золоченой театральной маской. Заметив эбиссинца, коротконогий мужчина остановился и выругался под нос.
  - Люди дела не позволяют себе опаздывать более чем на четверть часа!
  - Я должен был убедиться, что здесь нет никакого подвоха, - буркнул мулат.
  - Цена, которую ты вчера назвал Исории, неприемлема, - нахраписто продолжил посредник.
  - Тогда сделка не состоится.
  - Я знаю порядки эбиссинского рынка. Вы ничего не продаете и не покупаете без хорошего торга, сбивая цену в пять раз. Давай пропустим долгие препирательства и сразу остановимся на... - мужчина осекся, увидев кинжал в руке собеседника.
  Юба прыгнул на переговорщика, словно настигающая кролика рысь. Мулат сбил толстяка с ног и тот завопил во все горло. Спустя мгновение из темноты показались вооруженные гладиусами пособники итхальца. Их было не меньше двух десятков, и юноша отступил к лестнице, с трудом волоча сопротивляющегося мужчину.
  В это время на смотровую площадку бегом поднялись эбиссинцы. Рабы освещали путь факелами, а воины угрожающе выставили перед собой тяжелые бронзовые хопеши . Юба выкрикнул короткий приказ и его свита кинулась на противников. В вихре быстрых и резких ударов сложно было понять, кто выйдет победителем из жестокой сечи. Яростная брань на двух языках смешалась с лязгом и грохотом оружия. Немало бойцов бездыханными попадали на обагренные кровью камни.
  Мулат воткнул кинжал в плечо переговорщика, стараясь причинить ему боль, но пока сохранить жизнь. Мужчина взвыл, дрыгая ногами. Внук чати Таира бесцеремонно сдернул маску с чужака:
  - Кто твой хозяин?
  - Падла! - прошипел коротышка. - Я - советник зесара! Тебе конец, сопливый недоумок!
  Юба рассмеялся в лицо врагу:
  - Мерзкий старый скряга! Радуйся, что сберег золото ценой жизни!
  Он ударил итхальца кулаком под ребра и, схватив за капюшон, полоснул клинком по дряблой шее. Отрезая голову Фирма, мулат размышлял, до какой мерзости может дойти человек, подкладывающий красавицу-жену под других мужчин ради экономии на паразитах и соглядатаях.
  Эбиссинец не сомневался, что Сефу будет доволен таким подарком и исходом дела.
  До букцимарий оставалось три дня.
  
  В главном храме Туроса, который по праву считался высшим достижением архаического периптера , шла церемония бескровного жертвоприношения. Паломники толпились у входа во внутреннее святилище - целлу. В ней, перед занавесями, скрывающими гигантскую статую божества, уже собрались жрецы и служки. Рабы лили оливковое масло в особые углубления между черными мраморными плитами пола. Дневной свет падал широкими полосами, словно вступая в бой с темнотой, что казалось Неро особенно символичным.
  Советника и двенадцать военачальников провели под сводами арки, украшенной золотыми и свинцовыми фризами. На них древние герои бились с чудовищами земными и подземными, усмиряли гнев морских тварей, поднимались к небесам на крылатых лошадях.
  В сокровищницу храма позволили войти только Неро. Прочтя короткую молитву, он быстро шагнул за ширмы и увидел Эйолуса. Старик восседал на богато украшенных носилках. Вокруг суетились невольники, поправляя мантию, драгоценности, раскладывая у ног первожреца необходимые для ритуала предметы. Седой храмовник напоминал мумию: его кожа стала коричневой и морщинистой, глаза выцвели, правую половину лица перекосило.
  - Мой бедный друг! - воскликнул советник. - Я принес тебе худые вести.
  Эйолус чуть пошевелил левой рукой, здороваясь с гостем.
  - Вчера ночью жестоко убили Фирма. Мерзавцы заманили его в ловушку, пронзили грудь и обезглавили.
  По щеке первожреца скатилась одинокая слеза. Выдержав паузу, Неро продолжил:
  - Нет сомнения, что такое злодейство совершено с личного одобрения Руфа. Он поставил себе цель избавиться от всех нас. Боюсь, следующей жертвой изберут меня.
  Храмовник сжал кулак и ударил по подлокотнику кресла.
  - Я привел сюда шесть архигосов и столько же легатов, - тучный мужчина промокнул лоб платком. - Здесь все, кого ты знаешь: Кальяс, Дариус, Силантий, Джоув. Сотни Домов покинули столицу, но еще есть те, кто готовы дать отпор подстрекаемой Руфом черни. Понтифекс не оставил нам выбора. Войска в трех днях пути от Рон-Руана, но если поторопить командиров, легионы вступят в город еще до окончания букцимарий. Клянусь Бессмертными, я не хотел подписывать приказ, надеясь на лучшее. Руф развязал войну, и нам придется или драться, или распрощаться с головами.
  Из груди Эйолуса донесся тихий хрип. Старик поднял к небу указательный палец, а затем наставил его на собеседника.
  - Спасибо, - твердо сказал Неро. - Благословение Туроса теперь очень кстати. В войне Богов крайними всегда оказываются смертные. Я пришел воздать почести Копьеносцу и испросить совета. Если имеется способ одолеть паучьих демонов, пускай укажет его сейчас, до того, как они вновь предпримут атаку.
  Храмовник стиснул кулак и направил вверх большой палец, символизирующий вынутый из ножен меч.
  - Да, ты прав, Эйолус, - вздохнул советник. - Тем, кто не умеет ценить слова, придется услышать голоса мечей. Мы могли бы договориться мирно, но Руф повернулся к нам спиной. Он не пожелал участвовать в Большом Совете. Он подослал убийц к Алэйру, обозвав его 'врагом Варрона'. Пауки надругались над телом Фирма. Я не готов молча ждать смерти. Лучше погибнуть в бою, чем от предательского тычка в спину.
  Старик жестом велел рабам поднять носилки. Сегодня он намеревался молиться так истово, как никогда прежде. Неро отодвинулся в сторону, пропуская свиту первожреца. Советник решил не уходить до конца церемонии, и непременно преклонить колени перед золотой статуей великого Копьеносца, однажды подарившего людям свет.
  
  Восемь лампад напоминали Джоуву глаза священного Паука. Легат шел под этим проницательным взором, сминая сандалиями разбросанные по полу храма крылья бабочек. Вечерняя молитва подходила к концу и Руф прощался с прихожанами коротким наставлением. Сегодня он вел речь о любви.
  - Мне случалось видеть рабов, приносивших господину клятву верности и следовавших ей, невзирая на самые чудовищные его злодейства, - строго говорил понтифекс. - Они любили и почитали хозяина больше жизни. Они полагали слова деспота выше всяких законов. Они не желали ни женщины, ни детей, ничего, сверх дозволенного собственником. Они узрели в нем божество и несли на кровавый алтарь свои тела и души. Этот идол, порочный, слепой и жестокий, требовал любви принуждением или обманом. Я спрашиваю вас, разумно ли любить оскорбляющего, унижающего, несущего в руке плеть? Разумно ли пугаться гнева господина, если сам он вызывает только отвращение? Нет, не любви жаждут волки от овец, а признания их власти и безоговорочной покорности. Они опьянены правом распоряжаться чужой судьбой, казнить и миловать по одной лишь прихоти, но давно не употребляют его во благо. Кумиры, несущие боль, должны кануть в воды озера забвения. Мы пропоем гимны иным: способным не отнимать, а дарить; не приказывать, а советовать; не карать, а прощать. Мы откроем сердца тем, кто явит пример бескорыстной любви, чистоты помыслов, доброй совести, заботы и милосердия. Ищите близости не в сплетении тел, но в единстве душ, потому что нет союза крепче и священней, богатства дороже и счастья необъятнее. Любовь - хозяйка над всеми чувствами, она - парящая птица, а блуд и прелюбодеяние - скользкие змеи. Почитайте дорогого вам человека больше, чем себя. Будьте готовы испить вместе чашу горечи до последней капли. Смотрите на него без желания обладать, властвовать, воспользоваться, ибо это путь во тьму. Не оскверняйте дружбу завистью, ложью и предательством. Цените того, кто рядом с вами в трудный час, не ради благодарности, а по зову сердца.
  Закончив речь, Плетущий Сети удалился во внутренние помещения святилища. Джоув без промедления последовал за культистом, краем глаза заметив молящегося возле колонны Варрона. Ликкиец держал в руках зажженную свечу и безотрывно глядел на ее желтоватое пламя.
  Сняв с плеч тяжелую мантию, Руф повернулся лицом к гостю:
  - В последнее время я не получаю хороших известий. И вот опять что-то стряслось.
  Эмиссар кивнул:
  - Советник Фирм убит и обезглавлен на Астровом холме.
  - Это я уже слышал.
  - Неро обвинил вас, Плетущий.
  - Астры символизируют любовь и смирение. Прекрасный цветок, наполненный сиянием звезд. Расправившийся с Фирмом родом из приграничья и не знает итхальских поверий. Он осквернил благое место. Духи найдут и покарают глупца быстрее, чем это сделают люди.
  - К злодеянию причастны эбиссинцы, - Джоув слегка напрягся. - Только они используют клинки, оставляющие такие чудовищные раны. Неро умышленно замолчал несколько важных деталей.
  - Он ищет не преступника, а кого выгоднее им объявить.
  - Армия войдет в столицу послезавтра вечером.
  - Власть ослепила толстяка, - с горечью констатировал Руф. - Он желает омыть Рон-Руан кровью невинных. Значит, прежде мы призовем к ответу всех неправых.
  - Завтра?
  - Разумеется. Варрон окреп и победил свои страхи. Я предложу ему подготовиться и выступить с речью перед горожанами.
  - Это большой риск, - произнес легат, не пряча сомнение в голосе.
  - Паук выбрал его. Пусть докажет народу, что достоин стать зесаром.
  - А если возникнут проблемы?
  Понтифекс задумчиво сплел пальцы:
  - Толпе нужна жертва, а лучше - несколько. Выбери пару десятков никчемных воинов и пришли к обеду на площадь. Они должны мелькать плащами и оружием, нервировать людей, громко призывать всех разойтись. Чем грубее, тем лучше.
  - И непременно кого-то схватить? - криво усмехнулся эмиссар.
  - Я подошлю к ним одного-двух оборванцев. Можешь также использовать вигилов. Чернь ненавидит их до зубовного скрежета. Достаточно яростной перепалки или небольшой стычки, чтобы взбеленить уличных героев.
  - Понимаю, - сказал Джоув. - Бурные чувства подхлестывают людей сильнее, чем мудрые слова.
  - Толпа и есть одно общее чувство: любви, ненависти, гнева или ужаса. В миг, когда все тщательно подавляемое выплескивается наружу, самое страшное: попытаться накинуть на одурманенного свободой зверя ловчую петлю.
  - Что ж... - легат пожал плечами. - Все должно выглядеть правдоподобно. Я отправлю сюда две манипулы , укомплектованные новобранцами. Если потребуется любая иная помощь...
  - Нас ждет встреча с пятью легионами Дометия. Подготовься к обороне города.
  - Еще ни одной армии не удавалось разрушить стены Рон-Руана. Он всегда будет стоять неприступным.
  - Твоя уверенность - наш самый надежный щит, - улыбнулся Руф.
  
  Варрон знал, что рано или поздно этот день настанет. Юноша до рассвета повторял речь, которую собирался произнести перед согражданами и рабами, но все также испытывал волнение. Ликкиец помнил, как легко давались Клавдию публичные выступления, и это служило еще одним доказательством божественного происхождения зесара. Его священная кровь кипела в жилах, глаза вспыхивали огнем, а голос звучал подобно громовым раскатам.
  Понтифекс нетерпеливо кашлянул. Он стоял в полном парадном облачении возле статуи Паука. Толпившиеся в целле храмовники и служки восторженно смотрели на Варрона, складывавшего дары к постаменту многоглазого бога.
  - Мне нужно еще немного времени, чтобы помолиться, - тихо сказал ликкиец.
  - До полудня успеешь? - дружелюбно спросил Руф.
  - Разумеется, - молодой человек взглянул в потолок, мысленным взором устремляясь дальше, к небу и сквозь его синь - до извечных чертогов бессмертных.
  Взысканец грустно улыбнулся, вспоминая восемь наставлений правителям.
  'Любя родную землю, охраняй ее границы'.
  'Знай народ свой, заботься о нем, как земледелец о всходах'.
  'Учись всю жизнь, ибо не бывает бесполезных наук и каждая послужит во благо'.
  'Почитай труд лучшим другом, а лень - самым страшным врагом'.
  'Храни сердце и двери открытыми для взывающих о помощи'.
  'Уважай закон, как отца, а порядок - как родного брата'.
  'Будь честным, не отказывайся от добродетелей за посулы и золото'.
  'Пусть скромность станет тем украшением, что носишь ежедневно'.
  К ним Варрон приписал бы еще одно: 'Держи себя в руках: нет ничего страшнее испуганного человека'.
  - Идем! - позвал Руф.
  Ликкиец шагнул за понтифексом, чуть приподняв украшенный золотым узором подол тоги.
  Невольники распахнули перед ними двери храма. Юноша увидел пустую лестницу и тысячи людей у ее подножия. Площадь напоминала летнее поле, яркое и разноцветное. По нему гулял ветер: толпа колыхалась, собравшиеся пытались разглядеть молодого оратора и Плетущего Сети.
  - Мир вам! - громко произнес бывший жрец Мерта, воздевая руки над головой.
  После его слов, воцарилась тишина.
  - Мы достаточно слушали оптиматов из Большого Совета. Теперь пусть скажет тот, кто угоден Пауку.
  Раздались десятки одобрительных голосов, но основная масса людей смотрела на взысканца с настороженностью. Руф сел в поданное рабами кресло, а Варрон остался стоять, как одинокое дерево посреди бескрайней равнины.
  - Нодасы! Я сделал много ошибок, о которых сожалею, - юноша прижал ладонь к груди, - и мало того, чем могу по-настоящему гордиться. Смерть Клавдия была следствием трагедии двух людей, но привела к ужасным бедам весь народ Империи. За это я прошу у вас прощения. Горько осознавать, что благородные Дома решили воспользоваться тяжелой ситуацией для личных выгод. Нобили плетут заговоры, строят козни, сеют раздоры. Советник Неро ведет к Рон-Руану войско, которое нам не прокормить. Он словно позабыл, что амбары столицы пусты. Я звал эбиссинского посла Сефу Нехен Инты на переговоры, но племянник Именанда предпочел затеять войну с Лисиусом и Фирмом. Где теперь оба вышеупомянутых человека всем хорошо известно.
  Понтифекс кивнул. В его планы не входило публичное обвинение Сокола, однако заявление Варрона вызвало у слушателей живой интерес.
  - Империя помнит 'голодные восстания' при Марии, Скавре, Рутилии, Сертории, - смело продолжил ликкиец. - И последнее, во время правления Дороса, который приходится дедом ныне покойному Клавдию. По совету сестры, мудрой Аминты, Дорос обещал каждому, кто его поддержит земельный надел, а невольникам - свободу, имя и денежное вознаграждение. Десять тысяч рабов навсегда расстались с цепями. Может ли Неро посулить вам подобное? Нет! Он слишком дорожит своей избранностью и мнимым благородством. Этот человек воспринимает принуждение как должное. Его соратники едва ли не силой пытаются вытащить Фостуса из храма Эфениды. Даже носителю ихора не оставляют право выбора. Неро считает, будто служить его личным прихотям важнее, чем богине Правосудия. У меня же иное мнение. Если Фостус добровольно пожелает принять восьмиконечное мерило, я буду первым, кто склонит колени пред богоподобным, а теперь хочу положить конец всем распрям и разорению казны. Мне нет нужды называть семьи, разбогатевшие на перепродаже зерна, отъевшиеся до того, что если поделить их средства между десятью тысячами невольников, то голодающим хватит на шесть лет безбедной жизни. Говорю вам прямо: пойдете за мной, так я и поступлю! Если раб признает меня хозяином над господами, получит имя и деньги, свободный - землю и привилегии домовладельца. Зову в свидетели данного слова Плетущего Сети, известного своей прямотой и неподкупностью.
  - Свидетельствую! - охотно подтвердил Руф.
  - У советника Неро и его приспешников главный аргумент - гладиусы легионов, - Варрон украдкой перевел дух. - Не позволим себя запугать! Верные Пауку воины пусть снимут плащи и не багрят оружие кровью нодасов.
  Среди присутствовавших на площади стражников наметилось оживление. Кто-то сбросил с плеч символ принадлежности к боевому братству и сотоварищи яростно ругали смельчаков за глупость. В защиту культистов из толпы полетели камни, которые с глухим звуком ударяли о скутумы новобранцев. В строю зазвучали команды обнажить клинки.
  - Река всегда течет с возвышенности в низину, но человек не подчиняется руслу. Он волен выбирать, каким путем желает следовать! - страх Варрона давно испарился и он говорил с непоколебимой уверенностью. - Решайте, готовы ли вы сражаться за свет или молча покориться тьме? В моих жилах нет ихора, вместо него - лишь безграничная любовь к ближним! К каждому из вас!
  В северной части площади кипел бой. Сомкнув щиты, стражники отбивались от нападок обозленной черни. Толпа перед храмом ликовала. Понтифекса и взысканца четверть часа купали в овациях.
  
  Нереус лежал на животе в маленьком, отгороженном занавеской закутке и теребил пальцами свисающее с постели одеяло. Геллиец никак не мог уснуть. Причинами тому послужила и тянущая боль в спине, и жгучее волнение.
  Раб провел здесь свыше недели, сначала не имея сил покинуть темную коморку, а затем из страха перед гневом господина. Островитянин помнил, как к нему приходил Хремет с двумя учениками. Врач давал наставления Элиэне, вызвавшейся ухаживать за Нереусом. Она кормила и лечила юношу, строго следуя рекомендациям эбиссинца. Женщине помогал немой старик, выполнявший в доме самую грязную работу.
  От Элиэны геллиец узнал, что его собираются вскоре продать на торговую галеру, и принял это известие стоически. Он не просил Богов разжалобить сердце хозяина. Если за столько дней поморец не пришел и не позвал к себе, значит навсегда вычеркнул провинившегося невольника из своей жизни, отказавшись выслушать, будто и вправду избавился от испорченной вещи, которую именовал другом ради шутки.
  Теперь геллиец многое бы отдал за возможность стать бесчувственной куклой. Он хорошо помнил, как оказался лишним в родной семье, и мучительно переживал новое расставание.
  Глядя в залегшую по углам тьму, Нереус мысленно возвращался на виллу Морганов. Там все было по-другому... И Мэйо был другим. Островитянин никак не мог выбросить из головы пророческие речи Цитрина о синяках и шрамах. Пожив в столице, молодой нобиль, действительно, изменился до неузнаваемости. Он редко смеялся, взгляд утратил блеск, сердце ожесточилось.
  'Мы обязаны сплотиться, защитить семью и, прежде всего, наследника сара...' - затухающими отголосками эха звучал из-под потолка баритон Читемо.
  - Я пытался... - шептал в ответ геллиец. - Но не смог... И в этом самая тяжкая моя вина...
  Вечером, когда Элиэна принесла ужин, Нереус поделился с ней своими планами:
  - Завтра букцимарии. Хозяин не истребовал назад золотую серьгу, а значит, я - все еще его личный раб, и могу, с разрешения Богов, увидеть ниспосланного ими господина.
  - Дурная мысль, - нахмурилась невольница. - Лучше оставайся здесь.
  - Раны уже не вызывают опасений. Читемо вот-вот сошлет меня на корабль! Другой возможности поговорить с Мэйо не будет.
  - Зачем вам говорить? От переживаний у него обострилась болезнь. Твое появление лишь растревожит и осердит господина.
  - Я знаю, кто отравил Альтана. Это все подстроил эбиссинский царевич!
  Резким движением Элиэна на миг зажала островитянину рот:
  - Как только черный язык повернулся, сказать подобную гадость? Солнцеликий посол дважды сберег тебе жизнь: у позорных столбов и оплатив лечение.
  - Что? Я думал, Мэйо позвал Хремета...
  - Нет, царевич Сефу.
  Геллиец подавленно смолк.
  - Откажись от своей глупой затеи, - посоветовала невольница. - У молодого хозяина теперь новый личный раб - меченосец. Кажется, из ретиариев . Сар Макрин купил его в подарок сыну за очень большие деньги. Андроктонус старается угодить господину, помогает в лечении. Твои услуги более не нужны.
  - Мэйо спрашивал обо мне?
  - Ни разу.
  Юноша опустил взгляд:
  - Значит, все надежды напрасны. В чужом очаге не ворошат угли. Пожалуйста, скажи Читемо, что я здоров и гожусь для любой работы.
  - Дай телу отдых до окончания месяца.
  - Мне стыдно быть в доме нахлебником. Кусок не лезет в горло.
  - Ешь, пока угощают. На галере вряд ли побалуют чем-то, кроме плесневелых лепешек и дешевого уксуса.
  - Тем лучше, - геллиец решительно отставил тарелку. - Не придется долго грустить, вспоминая об утраченном.
  - Лишь последний глупец торопится в царство Мерта.
  - А кто перед тобой? Наивный дурак, решивший, будто поморский нобиль и вправду захочет водить дружбу с клейменым островитянином. Это даже звучит нелепо и смешно. Мы вместе росли, делились сокровенным... Клянусь Ведом, то мальчишеское единодушие я не променял бы и на сотню табунов. Но Мэйо посчитал, что конь ему дороже, чем много раз проверенный невольник, готовый для хозяина на все.
  - Рабу лучше не думать о таких вещах. День прожит без боли - вот и славно. Постарайся заснуть, а утром я принесу тебе кусок праздничного пирога.
  Элиэна ушла, погасив в комнате светильник, и Нереус остался лежать на жесткой лавке, мечтая поскорее провалиться в наполненный мраком сон, но тело отказывалось слушаться, пальцы безостановочно шевелились, сминая край одеяла...
  
  Над морем громыхала гроза. При вспышках далеких молний дым пекарен и каупон Рон-Руана напоминал кусающих небо змей. Белые колоннады, днем словно венцы стянувшие широкие лбы холмов, теперь казались торчащими из земли клыками. Ветви старых вязов раскачивались и шумели, будто хотели предупредить об опасности тех ночных путников, что бесстрашно ныряли в мрачные, зловонные переулки.
  Двое юношей в одинаковых серых накидках поднялись по лестнице возле хозяйственной пристройки и, ловко вскарабкавшись по перилам, забрались на крышу дома Читемо. Тот, кто лез первым, двигался по-кошачьи плавно, цепляясь за маленькие бортики черепицы и ставя ноги поперек плоских желобков. Таким образом он перемещался по наклонному ребру, укрываясь от ветра между двумя широкими скатами, и легко достиг конька, защищенного медной полосой.
  Почти все огни в доме были потушены. Пахло влажной землей, тлеющим деревом и серой.
  - Свобода... - прошептал Мэйо, любуясь погрязшим во тьме городом. - Я дышу, я мыслю, я живу!
  Он сел, скрестив ноги и уперев локти в колени, а на сцепленные пальцы устало положил подбородок. Капюшон сполз до бровей и глаза юноши сделались неразличимыми в глубоких тенях.
  Самур настиг поморца и, выпрямившись, встал возле него. Раб, как и прежде, скрывал лицо под маской.
  - Хозяин, - тихо позвал невольник. - Если начнется дождь, отсюда будет трудно спуститься.
  - Дождь... - вздохнул нобиль. - Жизнетворная щедрость Богов. Мы ждем его как проявление милости, хотя сами зачастую не способны даже на малую толику снисхождения.
  - Вам надлежит беречь себя. Вернемся, примите лекарство...
  - Мой ум отравлен, - саказал Мэйо и добавил с горькой усмешкой. - Так стоит ли теперь трястись над жалким телом? Глотая снадобья, не обретешь здоровья, а лишь отсрочишь гибельный конец. Последний вдох останется последним, втяни в себя хоть горный чистый воздух, хоть мерзкий смрад целебнейших настоек, хоть сладкий запах женщины или густой... вина.
  Он смолк, задумчиво глядя вдаль невидящим взором.
  Смущенный раб поскреб шею и буркнул:
  - Вы просыпаетесь, кричите по ночам, но все же лекарства помогают...
  - Нырнуть во мрак, - закончил за него Мэйо. - И оставаться там как можно дольше. Нет, я уже пресыщен темнотой. Хочу на свет! Видеть огни и чувствовать тепло.
  - Подать вам плед, хозяин?
  - И Мертов фонарь! - рассердился поморец. - Ты носишь тупость, словно щит, и прячешься за ней от истины. Я говорю о значимых вещах, а ты низводишь их до бытовых проблем.
  Невольник смиренно соединил руки в запястьях:
  - Простите, хозяин.
  - Кто жил годами в кромешном мраке, однажды увидев луч светила, ослепнет от сиянья дня. Но с легкостью лишится зрения и человек, дерзнувший безотрывно смотреть на желто-алый диск небесной колесницы. Смертному не познать всю ценность блага и глубины зла. Мы вынуждены плыть в холодных водах, то делая спасительный глоток и наполняя легкие первоматерией, то копошиться под волной, уподобляясь хищным рыбам. Мне нужно заглянуть в лицо рассвету. Увидеть миг, когда по крышам потекут рубиновые реки, впадая в разлитые на площадях озера черной злобы и ужаса. А после на стены брызнет солено-горькая кровь нового дня, и жуткие ночные твари будут бесноваться вместе с людьми в предельно длинных утренних тенях. Такой кошмар привидится сегодня наяву и, может быть, станет последним в той веренице снов и путаных видений, что я принужден созерцать треть года...
  Начав тираду достаточно громко, нобиль говорил все тише, переходя на шепот, пока от волнения его голос совсем не пропал. Через несколько мгновений Мэйо набрался сил и решительно заявил:
  - Ты волен уйти!
  Не зная, как лучше поступить, Самур замешкался. Он уже испытал на себе крепость хозяйских кулаков, был избит медным кубком, подсвечником и статуэткой из черного афарского дерева, но не терял надежды услужить вспыльчивому господину. Раб успел привыкнуть к резкой смене настроения и бессвязным речам нобиля, к его странным суждениям и малопонятным поступкам.
  - Дозвольте мне остаться. Во славу букцимарий...
  - Никчемный дикарский праздник! - Мэйо кивком указал на вереницы факельщиков и танцующих людей, стекавшихся к центральным площадям с разных концов города. - Мартышки пляшут, набив желудки, и веселят червивые сердца, охочие до всякой грязи. Орут толпой, как резаные свиньи, а в одиночку не смеют рта раскрыть. Кривляются и гадят, чтоб завтра возмущаться упадком нравов. День единения и свободы они опошлили и превратили в день пьянства, блевоты и срама. Взгляни туда! Царапают на стенах: 'Варрон - кинэд!' Им наплевать, что он - убийца Клавдия. Помойных слизняков волнуют больше визиты в чужой зад, чем крах устоев и повсеместная разруха. Имея слабый разум, они не упражняют его мыслями о благе, а только выдумкой искусных оскорблений.
  - Вы правы, господин, - Самур неуверенно переминался с ноги на ногу. - Их утешение в самообмане. Если весь день звать глину золотом, она не заблестит.
  - И золото тускнеет, - нобиль сжал кулаки. - Матушка пишет, будто в Тарксе ей нет спасения от красных тог и пеплосов . Пиры, охоты, скачки... Несчастной каждый день приходится кормить и развлекать столичных сплетников, распродавая наше имущество... Зато она, как и мечтала, избавилась от провинциальной скуки, познав все те любовные изыски, что нынче в ходу средь Рон-Руанских нобилей. Рога отца растут и разветвляются, с каждым часом, но, видно, ими он так упорно и торит дорогу в Малый Совет. При Клавдии ему удавалось развернуться лишь в собственной кубикуле. Я передал матери всех лошадей, рабов и землю, что числилась за мной, оставив только тебя и Нереуса. Он заслужил свободу. Не на день, не понарошку, а раз и навсегда. О, милосердный Вед! Я снова слышу вой кнута и стоны. Глухой к мольбам измученного друга, теперь внимаю литаврам совести. Она докучливей бельма, чирьев в паху и гнойных язв на члене. Ее не заставят молчать отвары трав.
  От неприятных воспоминаний Мэйо еще больше разнервничался. Его плечи непроизвольно затряслись:
  - Вот ты стоишь, клейменный раб, а я сижу у твоих ног с душой, опутанной цепями. Мужчина, Всадник, или по-прежнему бесправный мальчишка под бдительной опекой мудрого родителя? Он требует слепого послушания и... поступков. Но разве возможно великое деяние без воли и свободы духа?! Поверь мне, легче камню научиться плавать, чем убедить отца, что я способен жить не по его указке. Невеста... Дура! Из-за нее приходится терпеть все ухищрения Кальда. Зубря Устав, стуча по деревяшкам и шагая строем, тупеешь хуже, чем от бесцельного лежания на клинии. Зато в почете дисциплина! Все бытие - от одного приказа до другого. А слово поперек: и ты уже ешь стоя, без пояса, полуодетый, таскаешь камни, бревна, рубишь солому. Молчи, терпи, и будет отпуск в Тарксе. Где ждет Хонора, для которой я - полудикий, строптивый конь. Ее обласканная игрушка. Уж лучше платить гетерам, чем состоять в подобных отношениях. Любовь за деньги не причиняет боли, а власть развратной женщины искупает в ней сполна. Ты не поймешь, о чем я говорю. Раб ублажает господина по приказу. Лишь благородные способны к безнадежной похоти и эти цепи надевают сами. Так принято. У Сефу тоже есть подобная страстишка. Я даже знаю ее имя. Царевич, мой эбиссинский побратим - достойнейший из нобилей, однако склонен распоряжаться как старший родственник, довлеющий над младшим. Его забота бесценна. Она обязывает. Да, если Сокол призовет меня воевать рядом с ним в пустынях, придется плыть туда и обнажить клинок. Все эти кандалы звенят и днем, и ночью, лишая покоя. Я хочу сам избрать дорогу, но словно заблудился в лабиринте...
  Чуть успокоившись, Мэйо шумно втянул носом воздух:
  - Сегодня - твой день, потрать его на какую-нибудь смазливую девчонку. Я не вскрою вены, подобно несчастному Плато, не кинусь камнем вниз. Моя душа всегда противилась убийствам. К тому же, за такой поступок придется извиняться перед родителями и сестрой. О, если бы Виола знала, каким чудовищем стал ее добрый брат, то прокляла бы меня у священного алтаря!
  - Ваш недуг... - попытался возразить раб, однако юноша не позволил.
  - Удобнейший предлог! Для оправдания шалостей, что я частенько устраивал на потеху сестре и матери, беззастенчиво обманывая отца, оскорбляя людей и Богов. Довольно лицемерить, мои проступки - мне и отвечать. Дом Морган связан кровью с самим Ведом. Мы - наследники владык подводного царства, и редко болеем теми хворями, что поражают исконных жителей суши.
  - Позвольте спросить, хозяин...
  - Говори!
  Мысленно коря себя, Самур все-таки решился перейти запретную черту:
  - Вы сказали, будто островитянин заслужил свободу. Как это вышло?
  - Он никогда не пытался надеть на меня цепи, - Мэйо поднялся и, развернувшись к Самуру, горячо зашептал. - Перед тобой измученный жаждой глупец, что требовал у неба дождя, не замечая текущего рядом чистого родника. Я думал, будто счастье - в боевом братстве, но оно развеялось от первого порыва ветра, а после разгульных пиров и оргий остается лишь тяжелая голова и горечь во рту. Дома мы с Нереусом много беседовали о будущем, судьбе и мечтах. Мне хотелось через философию познать естественную суть вещей, отправиться в странствия, встретить достойную девушку. Жестокий Рон-Руан стал клеткой, в которой я мечусь, бросаясь из одного угла в другой. Мой верный раб считал меня хорошим человеком. Теперь, наверное, клянет...
  - Я думал, что вы озлились на весь мир из-за потери лошади. У вас их - табуны. Неужто не нашли б другую? Совсем не к месту затеяли браниться с отцом. И вот сидите тут, терзаетесь виной, хотя красивыми словами не начерпать воды. Не знаете, как сделать ковш, так выдумайте, где его достать. По мне, мужчина - тот, кто может разобраться с проблемами, а мальчики их только создают.
  Нобиль обиженно поджал губы и вдруг разразился смехом:
  - О, я слышу речи человека!
  - Рабу достаточно быть сытым, в тепле и чтоб хозяин не бранил, - Самур чуть наклонил голову, стараясь таким образом подчеркнуть свой низкий статус. - Хотите, я спущусь и приведу сюда вашего геллийца?
  Вспышка молнии озарила растерянное лицо Мэйо.
  - Так мне пойти за ним? - с нажимом уточнил невольник.
  Благородный юноша кивнул.
  Не мешкая, раб уцепился одной рукой за конек, а с помощью другой балансировал на скате крыши.
  - Подожди! - в голосе поморца отчетливо прозвучал испуг.
  Мэйо напряженно разглядывал толпы невольников на городских улицах. Долетавшие оттуда крики более не казались радостными воплями захмелевших гуляк. Что-то шло не так.
  - Самур?
  Меченосец застыл на месте:
  - Вы тоже это слышите?
  - Я не понимаю...
  - Народные волнения. Мне уже доводилось видеть подобное в Поморье несколько лет назад.
  - Чего они хотят? - по спине нобиля пробежал неприятный холодок.
  - Кажется, требуют признать Варрона зесаром.
  - Это незаконно. Права на венец имеет только Фостус...
  - Хозяин, - у Самура перехватило дыхание; резкие порывы ветра заталкивали слова обратно в глотку, - там... Помилуй нас, Земледержец!
  Мэйо побледнел. К дому Читемо маршевым шагом приближался отряд из десяти ликторов, несших оплетенные лозой топоры.
  
  Услышав шум в доме, Нереус кое-как поднялся с постели и крадучись приблизился к занавеске. Он чувствовал себя неловко, будто схваченный на месте преступления воришка.
  Откуда-то справа доносились тихие встревоженные голоса, топот ног и даже плач, напоминающий скулеж. В пятне света мелькнул коричневый подол.
  - Элиэна! - с мольбой позвал геллиец.
  Рабыня замерла, сердито бросив через плечо:
  - Ну, чего тебе?
  - Случилась какая-то беда?
  - В городе бунты. Надо защитить дом от поджога и разграбления.
  - Где мой хозяин?
  Глаза невольницы наполнились слезами:
  - Его уводят.
  - Кто? Куда? - островитянин шагнул к ней.
  - Ликторы. У них какой-то приказ... Я толком не расслышала.
  Нереуса точно окатили ледяной водой. На несколько мгновений он утратил всякую связь с реальностью, ноги подкосились, юношу качнуло, и ему пришлось опереться на стену, чтобы не упасть.
  - Вернись, пока никто не видит, - с нажимом посоветовала Элиэна.
  Упрямо мотнув головой, геллиец быстрым шагом направился в атриум. Раб не думал о возможном наказании. От тревоги заходилось сердце и нечем было дышать. Мысли разлетались в стороны, словно перепуганные птицы. Невольника бросало то в жар, то в холод.
  Рядом с декоративными алебастровыми сосудами возвышался над согбенной прислугой сар Макрин. Его лицо было строгим, как у Туроса; на стиснутых кулаках вздувались бугры вен. Читемо любезничал со старшим ликтором, который обеими руками держал обвязанный красными ремнями топор, тем самым возвещая о введении в столице военного положения.
  Не прошло и минуты, как из своей комнаты вышел Мэйо в полном боевом облачении. Поморец нес под мышкой шлем и с истинным достоинством придерживал край серебряного плаща. За Всадником семенил причепрачный со щитом и оружием. Лицо раба закрывала ритуальная черная маска.
  В какой-то миг нобиль, повернув голову, встретился взглядом с Нереусом и просиял радостной улыбкой. Затем поморец слегка приподнял брови, отчего лицо приняло виноватый вид, а в глазах и вовсе мелькнул страх. Мэйо уходил, не зная, вернется ли, и скрывал волнение за напускной бодростью. Геллиец ответил ему без слов - озорной усмешкой, как бы говорящей: 'Береги себя, друг, и не тревожься попусту!' В знак абсолютной преданности раб коснулся пальцем золотой серьги, и хозяин кивнул, подтвердив, что верит этой искренней клятве.
  Макрин обнял сына, после чего Мэйо направился к выходу, следуя за колонной ликторов. Немного подождав, сар хотел было вернуться в кубикулу, но некстати заприметил светловолосого раба.
  - Кто дозволил тебе покидать комнату?
  - Простите, господин, - пролепетал Нереус. - Сегодня букцимарии, и я подумал...
  - Что ты сделал, скот?!
  - Ослушался приказа.
  - Читемо! - градоначальник дал волю накопившейся злости. - Посади на цепь этого пса - и никакого света до восхода солнца!
  Вольноотпущенник вплотную подошел к островитянину и врезал ему кулаком по зубам. Из рассеченной губы брызнула кровь.
  - Мало кнут гулял по твоей вшивой спине?
  Нереус молчал. Все это казалось ему таким ничтожным, не стоящим внимания, по сравнению с самым главным, действительно важным - полученным от Мэйо прощением. Геллиец чувствовал: нужно только дождаться хозяина, и тогда все будет хорошо.
  Вскоре на шее раба оказался железный хомут с издевательской надписью: 'Держи меня крепче'. Короткая, но массивная цепь протянулась к кольцу в стене крытой галереи. Отсюда Нереус мог видеть часть атриума, вход в кухню и внутренний дворик. Островитянин уселся на пол, скрестив ноги. В такой позе его и застала идущая спать Элиэна.
  - Глупый мальчишка! А я ведь предупреждала.
  - Хозяин больше не сердится на меня.
  - С чего ты это решил?
  - Почувствовал.
  - Вздор! - рабыня уперла руки в бока. - Ему сейчас приходится думать о себе, а не о каком-то сопляке-неслухе. Там, за воротами, полыхает война. Сар велел одеть лошадь сына в лучшие доспехи, чтобы защитить ее от камней и палок. Наш бедный непоседа связан воинской присягой и будет вынужден усмирять обманутую культистами толпу.
  - Какой прок торчать здесь? - Нереус дернулся, до предела натянув цепь. - Я сбегу! Помоги мне, Вед!
  - Замолчи! Тебя бросят в клетку.
  - Вырвусь!
  - Милостивая Арисса, - воскликнула Элиэна, - от горя повредился умом. Прости... Для твоего же блага...
  Она ушла и обо всем рассказала Читемо. К железному ошейнику геллийца добавились ручные и ножные кандалы. Длина цепи между первыми не превышала трех ладоней, между вторыми - пяти. Носить подобные оковы было сущим мучением, и юноша с трудом смог дотерпеть до утра. Он ни на мгновение не сомкнул глаз, пытаясь хоть как-то устроиться на жестком холодном полу.
  Едва забрезжил рассвет, сар Макрин покинул спальню, намереваясь прогуляться по дорожкам внутреннего дворика. Градоначальника изводила бессонница. Увидев пожилого нобиля, Нереус встал в полный рост, и многочисленные звенья цепей противно лязгнули. Макрин удивленно взглянул на раба:
  - Почему ты в кандалах?
  - Хотел сбежать, господин.
  - К Мэйо?
  - Да.
  Голос поморца смягчился:
  - Иного ответа я не ждал.
  Помолчав, градоначальник продолжил:
  - Тебе не отыскать его. В городе царит неописуемый хаос. Турмы Всадников собирают на Липпиевых холмах, чтобы затем перебросить в центральные кварталы для усмирения мятежников. Там самое пекло. Ошибкой было привезти Мэйо сюда в столь неспокойное время. Теперь всем нам остается уповать на милость Богов. Крепко молись о его здравии и благополучном возвращении. Если чернь, разломав ворота, прорвется в дом, мой сын лишится и убежища, и поддержки.
  - Господин, - невольник смело посмотрел в лицо сара. - Прикажите снять цепи. Я клянусь честью хозяина, что не сбегу. В Тарксе мы вместе с ним обучались владению оружием. Наставник хвалил мое умение. Дайте возможность отблагодарить вас и снова послужить во славу семьи Морган.
  - Я помню... - Макрин глубоко вздохнул. - Мэйо всегда игрался с клинком, не воспринимая ваши тренировки всерьез. Ты же был внимательным и прилежным. Сколько раз мой сын падал на песок от хитроумных геллийских захватов, подсечек и ударов... Поверженный, он беспечно хохотал, цепляясь за протянутую тобой руку. Теперь мне так не хватает этого глупого, ребяческого смеха.
  Нереус понуро опустил голову.
  - Из дерзкого щенка ты вырос в матерого пса, - градоначальник прищурился. - Но, к счастью, сохранил лучшие качества - отвагу и преданность. За них же я неизменно высоко ценю Читемо. Он заслуженно получил свободу. В чем-то мой сын прав. Кровь льется на улицах оттого, что одни не научены говорить, а другие не желают ничего слушать. Видно, твои речи имеют здравое зерно, если они столь много значат для Мэйо. Какие темы обычно затрагиваются в ваших беседах?
  - Разные, господин. В прошлом месяце мы рассуждали о трактате 'Нравственность'.
  - Любопытно. Озвучь свою позицию.
  - Разумный человек воспринимает мораль как благо, а неразумный стремится ей наперекор. Запретное всегда желанно. Если сказать ребенку: 'Не лезь на дерево!' Он непременно вскарабкается к самой верхушке, стремясь выразить протест чужому опыту и знаниям. Раб на цепи не видит свет, не ест изысканные блюда, не катается в колеснице. О чем ему мечтать? О воле, вкусной пище, любимой женщине. Будь у него возможность все это получить, не совершая преступления, никто не поднял бы руки на господина. Основа нравственности в понимании добра и зла, а также в выборе пути. Когда тебя сознательно толкают во тьму, к пороку, то привыкаешь жить в грязи и скверне, а все хорошее встречаешь как врага. Сын внимает родителю, берет с него пример. Для большинства рабов, хозяин - почти отец. Ему стремятся подражать, и по поступкам судят о благе. Когда нобили ведут себя прескверно, то уподобляются вожакам обезьян, за которыми следуют полчища мартышек. Вокруг достойных собираются достойные. Вот дом Читемо, вашего клиента. Здесь безопасно даже во время смуты. На вилле в Тарксе мне было лучше, чем в родных краях. Хозяин мог посмеяться надо мной, устроить шутку, но никогда не унижал до положения скота, не издевался, не калечил. И я замечу: лучше оставаться собакой при умном, благородном человеке, нежели ходить в друзьях у обезьяньего царя.
  - Занятия по риторике и философии, как видно, не прошли впустую, - Макрин снисходительно улыбнулся. - Почему же мой сын до сих пор не сделал тебя клиентом?
  - Он хотел, но я отказался.
  - От дарованной свободы, о которой говоришь с таким восторгом в глазах?
  - Да, господин. Я многим обязан хозяину и Дому Морган, поэтому не мог просто сесть на корабль и уплыть. Переезд в столицу был для Мэйо серьезным испытанием. Он нуждался в поддержке.
  Сар пропустил мимо ушей очередную дерзость невольника:
  - Жизнь здесь стала серьезным испытанием для вас обоих. Будто судьба решила проверить на прочность те отношения, что вы так долго выстраивали и берегли. Пусть идеи наивны и ошибочны, но верность им похвальна. Я распоряжусь снять с тебя цепи.
  - Спасибо, господин.
  - И все-таки... Кто отравил Альтана?
  - Я не знаю.
  - Назови тех, кого подозреваешь.
  - Вы приказываете мне свидетельствовать против нобилей?
  - Нет, дозволяю поделиться своими мыслями.
  - Это мог быть или декурион Креон, или царевич Сефу.
  Сар Макрин в задумчивости сложил руки на груди. Он к своему удовольствию сделал несколько важных выводов, но, разумеется, не стал озвучивать их молодому рабу.
  
  В углублениях между черными плитами пола ручьями бежала кровь. Она была повсюду. У подножия золотой статуи Туроса растекались липкие лужи. Багровые брызги запятнали мраморные стены и занавеси.
  Перед входом в целлу полыхало разлитое масло. Огонь метался, стремясь вылизать нестерпимо горячим языком драгоценные фризы, деревянные двери и беспорядочно раскиданную храмовую утварь.
  Широкие полосы утреннего света как тончайшие покрывала ложились на изувеченные трупы жрецов, служек и нодасов. Больше сотни тел застыли в позах, свидетельствовавших о невероятной жестокости и ярости бушевавшего здесь боя.
  Он начался после полуночи, когда культисты взяли в кольцо храм великого Копьеносца. Первые удары рассвирепевшей толпы приняли четвертая городская когорта и подоспевший к ним на помощь отряд вигилов. За треть часа их оттеснили с лестницы. Неся огромные потери, воины укрылись под сводами святилища, а паукопоклонники безостановочно штурмовали здание.
  Оценив всю опасность ситуации, советник Неро и архигос Дариус бросили на площадь еще три когорты и алу Всадников. К моменту их прибытия ватаги мятежников уже проникли в храм, сея смерть, учиняя грабежи и поджоги. На почерневших от огня и дыма колоннах появились многочисленные изображения Паука. Тело первожреца Эйолуса выволокли наружу и примотали цепями к железной ограде.
  Схватка с толпой длилась несколько часов. Легионеры медленно продвигались вперед, не узнавая город. Ворота многих особняков были выворочены. В стенах зияли бреши и разломы. От удушливого чада слезились глаза. Сокращая путь, армия шла через сады и парки, наблюдая и здесь удручающие следы разрушений.
  Командирам стало известно, что основные ударные формирования культистов сосредоточены в северных кварталах города и пока не принимают участия в боях.
  С наступлением дня волнения только набирали силу. Многие легионеры окончательно утратили надежду дождаться обещанного подкрепления из Срединных земель. В манипулах началось дезертирство. Одни бежали, страшась расправы от черни. Другие пытались спасти собственное имущество. Третьи рассчитывали в повсеместной смуте разжиться чужим добром. Это подвигло архигоса Кальяса устроить показательные казни.
  Лишь в укомплектованной нобилями кавалерии царил порядок. Командование турмами молодых Всадников поручили легату Силантию, организовавшему лагерь на Липпиевых холмах. Там же расположилось шесть когорт пехоты.
  Усиленный новобранцами первый легион охранял подступы к дворцу. Джоув поручил Креону наладить связь с ведущим уличные бои Кальясом, резервами Силантия и с осуществляющими оборону флангов Дариусом и Неро.
  По весьма приблизительным подсчетам Джоува армия советника насчитывала около шести с половиной тысяч пеших воинов и две тысячи верховых. У понтифекса Руфа имелось двести тысяч последователей, способных держать в руках оружие. Как опытный полководец легат понимал, что при сложившихся обстоятельствах даже такой существенный перевес не гарантировал культистам победу.
  Превосходно укомплектованная армия могла одним только видом посеять панику меж рабов и бродяг. Особую опасность в данном случае представляли Всадники.
  С холодной расчетливостью талантливого стратега Джоув обдумывал детали плана, намереваясь заманить Силантия в ловушку. На правах эмиссара он добился от Тацита разрешения использовать во время восстания Ядовитых. Члены этерии готовили в северном квартале западню, где мог бы увязнуть целый легион. Перекрыв воду в главных каналах, паукопоклонники заполнили вспомогательные и старые, давно осушенные. Обрушив памятные стелы, культисты забаррикадировали несколько улиц. Нодасы из числа рабов сожгли два моста.
  Ожидая доклад от Ядовитых, Джоув писал распоряжения и записки. Одна из них предназначалась Силантию. Другая - Варрону. Легат надеялся ободрить ликкийца, понимая, что все старания и жертвы окажутся напрасными, если сегодня до захода солнца на голову юноши не ляжет зесарский венец...
  
  Глава шестая.
  
  Кто осмысленно устремляется ради добра в опасность
   и не боится её, тот мужествен, и в этом мужество.
  (Аристотель)
  
  Северные кварталы Рон-Руана, расположенные вдали от моря, считались бедняцкими. Застроенные многоэтажными доходными домами без удобств, торговыми лавками и мастерскими, они имели не столь монументальный вид, как центр города, но сохраняли внушительность и обаяние разумного аскетизма. Ряд улиц украшали колоннады, на замкнутых портиками площадях, в садах и парках ворковали фонтаны. Поздняя осень затянула маревом зеленые холмы, широкими мазками нанесла на них оранжево-желтые краски; в полуденном небе клубилась розоватая дымка. У засыпанных опавшей листвой тропинок цвели предвестники зимы - цикламены. Их запах, сладкий, как вересковый мед, плыл по темным аллеям. На оголившихся ветвях оливковых, фиговых и грушевых деревьев кое-где висели нетронутые плоды.
  Чем-то до невозможности чуждым и оттого особенно страшным был здесь пирующий огонь. Он бесцеремонно вторгался на дивные островки природы, карабкаясь по замшелым стволам деревьев, и по-хозяйски подступал к людским жилищам. Когда пламя растекалось, словно лава, порывы ветра швыряли седой пепел, а дым курился над крышами, казалось, что в столице пробудился вулкан.
  Двигаясь на северо-восток от Липпиевых холмов, пехотные когорты оттесняли отряды нодасов, атакующих легионеров с бешеной яростью. Словно восстающие из россыпей искр демоны, мятежники выпрыгивали из укрытий, осыпая врагов камнями и стрелами, другие отчаянно рвались в ближний бой. Ругань и проклятья перемежались с воинственными криками, короткими приказами и стонами раненых.
  Очищая улицы от непокорной черни, 'синие плащи' не церемонились: крушили наспех сколоченные неприятелем баррикады, вооруженных противников убивали, не слушая мольбы о пощаде, безоружных - жестоко били. Это помогло пехоте завладеть инициативой: видя жуткую гибель товарищей, многие культисты поддались панике. Заметив надвигающуюся стену сомкнутых щитов, ослабевшие духом паукопоклонники бежали прочь или вставали на колени, покорно вытягивая вперед скрещенные руки.
  Легат Силантий ехал в окружении знаменосцев и личных телохранителей. Он вел своих людей к захваченному нодасами зданию магистрата, где, как писал Джоув, были сосредоточены крупные силы мятежников. За свитой командира следовали Всадники, выстроившись в колонну по пять человек. Их сопровождали причепрачные и другие легионные рабы, которым в порядке исключения выдали щиты и копья.
  - Н-не н-нравится м-мне это, - тихо сказал Дий, понукая ленивого жеребца.
  - Что именно? - уточнил Сефу.
  Его голос звучал непривычно глухо из-за посеребренной маски, надетой на лицо. Такие полагалось носить во время публичных конных состязаний. Однако перед выездом из военного лагеря неожиданно поступил приказ защитить лица, и верховые теперь напоминали ожившие серебряные и бронзовые статуэтки.
  - З-затрудняюсь объяснить. Д-дурные п-предчувствия.
  - У нас говорят: 'Сохраняй твердое сердце при виде тьмы', - буркнул Юба, почесывая вспотевший подбородок. - Не печалься и не ликуй по поводу того, что еще не наступило. Пока доблестные быки примипилов задают недоноскам жару, можно расслабиться и думать о приятном...
  Дий кивнул. Он посмотрел на Мэйо, едущего подле Сефу, и тревога юноши усилилась. Наследник Дома Морган казался окоченевшим мертвецом. Он сидел на коне без прежней удали, сжав поводья в неподвижном кулаке. За полдня молодой поморец сказал лишь пару коротких фраз, адресовав их эбиссинскому царевичу. Сын Макрина ни словом не обмолвился о своем домашнем заточении, не похвастался новой лошадью и рабом, не поведал друзьям свежую шутку. Юба напротив был куда более разговорчив, чем обычно. Он расстегнул ремешки и стащил маску:
  - Чтоб коты пасли птиц у того, кто выдумал нарядить нас в эти бесполезные куски металла.
  - Я слышал от доверенного человека, будто таким образом враги не сумеют разглядеть испуг на наших лицах, - усмехнулся Сефу.
  - Песок им в члены! - вскипел мулат. - Кучка жалких кинэдов и взбесившихся бабуинов. Когда я был ростом с тележное колесо, то видел кое-что пострашнее. Из пустыни подул черный ветер и в городе начался мор. На улицах лежали груды мертвецов. Среди умерших, как черви, копошились еще живые, покрытые язвами страдальцы. Рабы тащили из домов покойников: волокли за ноги, руки и волосы, безо всякого почтения. Благородных обмазывали толстым слоем извести и замуровывали в пещерах. Грязнокровок жгли на кострах. Так продолжалось до тех пор, пока Златоокий Тин не сменил гнев на милость. Моя мать, шесть братьев и сестер умерли тогда и были похоронены в сером гроте. Они ушли в загробный мир без слуг и богатых даров. Вот, что по-настоящему страшно.
  Эбиссинский нобиль умолк, когда запели трубы и барабаны легиона. Звук нарастал, и летел, как лавина по горному склону. Под ритмичный грохот пехотинцы ускорили шаг, кони встрепенулись, Всадники распрямили спины.
  Поддавшись общему настроению, Дий устремил взгляд на покрытую копотью арку, за которой раскинулась единственная в Рон-Руане треугольная площадь. От волнения у юноши перехватило дыхание, все чувства обострились. Он ощущал страх и неуверенность Мэйо, боевой задор Юбы и твердую решимость Сефу.
  Миновав длинную, как горло лутрофора , улицу, войско очутилось на площади. В ее центре возвышался белый Столп - остроконечная башня, окруженная тремя десятками облаченных в геллийские наряды кариатид. Мраморные девы с бесстрастными лицами взирали на полыхающее здание магистрата, на поджидавшую легионеров вооруженную толпу и армию Силантия, готовящуюся к жестокому бою.
  Цепкий взгляд Дия подмечал множество деталей: подобие строя у противника, высокие завалы, преграждающие боковые улочки, мелькающих за колоннами портиков и между гермами стрелков с пращами и луками.
  - Это л-ловушка, - во рту юноши пересохло так, что язык прилип к небу.
  - Вижу, - Сокол опустил ладонь на рукоять спаты. - Всем приготовиться.
  Кусочки мозаики сложились в единую картину, которую сын архигоса теперь мог рассмотреть во всей красе. Легат Силантий тоже раскусил замысел паукопоклонников, но не имел морального права скомандовать отступление. Нодасы разломали мраморную лестницу и накидали на пути к магистрату тяжелые блоки, затруднив врагу передвижение. Покинуть площадь тоже было проблематично: за баррикадами находились каналы, соединенные между собой мостами. Два из них полностью выгорели и обрушились, еще два пожирало пламя.
  Обдумать тактику Дий не успел. Горнист подал сигнал авангарду тяжелой пехоты и в пропитанном дымом воздухе развернулись боевые знамена с золотым орлом. Никто из Всадников не обратил внимания на темнокожего причепрачного, проскользнувшего мимо лошадей. Он подкрался к Юбе и позвал его:
  - О, великий воитель...
  Мулат с недоумением уставился на раба.
  - Госпожа Исория просила передать вам это...
  Острие копья скользнуло по чешуйчатому панцирю эбиссинского нобиля и вонзилось в плоть. Несколько мгновений Юба не чувствовал боли. Он, словно зачарованный, смотрел, как течет из раны кровь, пачкая одежду и конскую шерсть, а затем согнулся, прижавшись лицом к шее разволновавшегося жеребца.
  - Предатели! - взвыл Сефу.
  Небольшая группа легионных рабов накинулась на Всадников. Прикрываясь щитами, нобили выхватили копья и мечи.
  Стрелки культистов восприняли это, как подготовку к атаке, и сами незамедлительно перешли в наступление. Град камней и дротиков обрушился на конницу Силантия. В тесноте и сумятице строй рассыпался, десятки рассвирепевших Всадников поскакали на неприятеля.
  - Стоять! - заорал Дий. - Назад!
  С крыш портиков на верховых посыпались охапки горящей соломы. Опаленные лошади и наездники заметались в панике. Сын Дариуса хотел было помчаться к ним на подмогу, но внезапно услышал дикие вопли из арьергарда.
  Там кипел бой. Подошедший с тыла отряд культистов ударил по Всадникам, точно молот по железу. Серпами и длинными ножами мятежники подрезали коням сухожилия, цепями и палками хлестали по головам. Израненные животные взвивались на дыбы и опрокидывались, придавливая хозяев. Тяжелые кнуты и бичи, какими надсмотрщики секли провинившихся невольников, впивались в тела благороднорожденных - уродовали лица, выбивали глаза, разрывали плоть до костей.
  Крик Сокола вывел Дия из оцепенения.
  - Туда! Быстрее!
  Посол указывал на северо-запад, где верные хозяевам причепрачные схлестнулись с теми, кто отрекся от Старых Богов. Страшный грохот щитов и ломаемых копий вызвал у наследника архигоса непроизвольную дрожь. Он сжал рукоять клинка и устремился в гущу схватки. Не помня себя от ярости, юноша жалил врагов, точно обороняющий гнездо шершень.
  Сефу был вынужден расстаться со щитом. В нем застрял метко брошенный одним из нодасов пилум . Доведенный до крайней степени исступления и жаждущий мести царевич без счета забирал чужие жизни.
  Когда пыл Дия немного подостыл, он понял, кто сплотил вокруг себя рабов и повел их на предателей. Это был новый причепрачный Мэйо, которого заика мысленно обозвал Маской. Что-то крикнув, безоружный невольник прикрылся двумя щитами и побежал к ближайшему завалу. За новоявленным командиром тотчас поспешили его соратники.
  Несколько стрел вонзились в овальные скутумы Маски. Он, будто не замечая, оттягивающей руки тяжести, упрямо перепрыгивал через препятствия, уворачивался от лошадиных копыт и свинцовых шаров, метаемых пращниками. Наконец сумев укрыться за поваленными гермами, отважный раб упал на колено и принялся растаскивать баррикаду.
  - Все за мной! - позвал Сокол Инты.
  Он намеревался защитить смельчака, который стирал руки в кровь, прокладывая путь к спасению. Дий подумал, что если невольника убьют или он провозится слишком долго, мост за высоким завалом догорит и рухнет.
  - Скорее! - заика обернулся, чтобы поторопить тех Всадников, кто в трудный час не растерял стойкость и мужество.
  Краем глаза юноша заметил бледное лицо Мэйо. Конь поморца валялся на боку, хрипя и агонизируя. Сын Макрина сражался с наседающими противниками так умело, словно полжизни провел на военных тренировках. Его выпады были стремительны и смертоносны, а движения напоминали неистовую пляску.
  Внезапно танец оборвался. Стрела с белым опереньем вошла в бедро поморца, а следом мощный удар густо утыканной гвоздями дубинки расколол его шлем.
  - Не-е-ет! - прохрипел Дий. - Не-е-ет!
  Мэйо был еще жив. Рослый нодас накинул цепь ему на шею и стал душить.
  'Лучше бы он не снимал маску... - подумал заика. - Лучше бы я не знал... Не видел этого...'
  Паукопоклонник отшвырнул труп нобиля и, переступив через него, направился к Столпу.
  - Мразь! - рявкнул Дий.
  Он помчался сквозь красно-серую пелену, не щадя коня. Поравнявшись с вооруженным цепью культистом, сын Дариуса сокрушительным ударом раскроил ему череп. Алые капли веером брызнули на и без того измазанную кровью бронзовую маску юноши. Рыжий жеребец тотчас рванул в галоп, унося хозяина подальше от этого страшного места...
  На остатках баррикады стоял причепрачный Мэйо, утираясь снятой с лица повязкой. Обильно смоченные потом грязь и пыль въелись в кожу невольника, но его глаза победно сверкали. Махнув рукой, раб сипло выкрикнул:
  - Бегите! Путь свободен!
  'Нас признают дезертирами... - мысленно укорил себя Дий. - А если победят 'пауки', то врагами Империи...'
  Ему было все равно. Заика вдруг ясно осознал, что жизнь - не бесценный дар, а лишь короткий миг на предначертанном свыше пути к вечности.
  Подгоняя коней, Всадники перескакивали через уменьшившийся вдвое завал и карьером неслись к горящему мосту. Преодолев баррикаду, Сефу придержал лошадь.
  - Не ж-жди... - голос Дия зазвенел от неподдельной боли. - Твой нун погиб.
  Сокол молчал, внимательно рассматривая Маску:
  - Он спас нас. Нельзя его тут бросить.
  - С-сюда, раб! Ж-живо!
  Невольник подчинился, окинув заику быстрым взглядом из-под капюшона, и самодовольно ухмыльнулся, когда эбиссинец свесился с коня, подавая ему руку.
  - Запрыгивай на лошадь! - царевич крепко сжал запястье Маски.
  - Благодарю, господин, - устроившись позади нобиля и бесцеремонно приобняв его за талию, невольник спросил:
  - Ваше предложение по-прежнему в силе, Солнцеликий?
  - Награда тебя не разочарует.
  У моста жар сделался нестерпимым. Дий набросил на голову плащ, давясь кашлем от заполнившего легкие дыма. Казалось, что тело сейчас расплавится, превратившись в свинцово-серую лужу. Глаза болели и невозможно было даже зажмуриться. Огненные языки то с ревом взмывали вверх, то почти касались беглецов. На короткий миг не стало ни земли, ни неба - одно багровое пламя. Оно застонало в бессильной злобе. Две лошади с тремя седоками вырвались из опаляющих объятий и во весь опор поскакали на север, за синюю ленту реки.
  
  Ворота особняка были распахнуты настежь. Труп раба-привратника лежал возле каменной арки. Второй невольник с размозженной головой дергался в луже крови.
  Чем ближе Креон подъезжал к дому, тем больше мертвецов попадалось на пути. Тишина и запах трелюющего дерева напоминали воину о походных погребальных кострах, когда приходилось жечь тела соратников в полном молчании.
  Ведомый причепрачным боевой конь изогнул шею и огласил округу тревожным ржаньем. Декурион успокоил жеребца, властно набрав повод. Нобиля и самого мучили дурные предчувствия.
  В дальней части особняка свирепствовал пожар. Дым плыл над кронами деревьев, растворяясь среди туч. У входа в дом валялись хозяйские вещи: толи рабы спасали из огня имущество, толи воры теряли награбленное, беспорядочно отступая.
  Спешившись, Креон оставил коня хмурому невольнику, и чеканным шагом вошел в прохладную тень вестибюля.
  На некогда безукоризненно чистых плитах пола виднелись десятки кровавых отпечатков: босых ступней, подошв сандалий и башмаков. Кадки с цветами были перевернуты, ковры - порваны, картины - изрезаны.
  Пол, ведущего в атрий коридора, усеивали черепки дорогих ваз. Декурион шел прямо, кавалерийскими сапогами давя расписные кусочки, и жуткий хруст разносился по обезображенному дому.
  Тела Амандуса, его супруги и благородных гостей особняка плавали в имплювие . Постамент бога-хранителя изуродовали надписи самого неприличного содержания. Расколотые статуи будто поникли, утратив былое величие и красоту.
  С бесстрастным лицом проследовав мимо погибших родителей, Креон ускорил шаг. Он искал сестру, все еще надеясь на чудо: в особняке имелось много потайных уголков, где можно было укрыться.
  - Вида! - позвал декурион.
  Ему никто не ответил.
  Спустя пару минут нобиль обнаружил сестру в кубикуле, на измятой, перепачканной кровью постели. Девушка лежала в позе младенца, зажимая руками распоротый живот. Ее покрытое синяками и ссадинами тело казалось таким хрупким, что Креон побоялся коснуться его. Глаза мужчины потемнели. В них вспыхивали красные огоньки безумия. Дрожащими пальцами он толкнул дверь и, шатаясь, побрел назад, в атрий. Глядя на тучи сквозь потолочное отверстие, нобиль от всего сердца проклинал Богов.
  В плену, посреди джунглей Афарии, он жил мыслями о доме и семье, а теперь не понимал, зачем остался один на белом свете. Кто наслал такое страшное проклятье?
  Отдаленный шум привлек внимание воина. Крадучись, он двинулся в перистель , где по-прежнему журчали фонтаны. Посреди центральной клумбы гулял белоснежный поморский конь. Он невозмутимо жевал цветы, подергивая ушами. Жеребец был словно две капли воды похож на любимую лошадь Мэйо, отравленную по приказу Креона.
  Нобиль заорал, прогоняя призрака, но тот даже не взглянул на обозленного человека. Декурион в ярости ударил по стволу вишни, а после разразился такой отборной бранью в адрес Морганов и юного поморца, какую никогда не позволял себе прежде.
  
  Когда в вестибюль особняка Читемо вошел жрец Мерта с кипарисовой ветвью в руках, вольноотпущенник понурился и долго не мог произнести ни слова. Сопровождавшие храмовника легионные рабы внесли в атриум тяжелые погребальные носилки, а затем установили их на почетном месте, рядом со статуями лошадей и обнаженных нимф.
  Все домашние невольники с глубокой печалью опустились на колени. Женщины заплакали, царапая ногтями лица и шеи. Под красным траурным покрывалом лежал единственный наследник сара Макрина - Мэйо из Дома Морган. Увенчанный плюмажем шлем покоился в ногах юноши, на аккуратно сложенном всадническом плаще. Смерть изменила черты молодого нобиля: его лоб казался узким, нос - длинным и крючковатым, губы - еще тоньше, чем при жизни.
  Поморский градоначальник вышел встречать сына, сохраняя безупречную осанку и невозмутимость на лице. Поприветствовав жреца, Макрин с холодной вежливостью взял у него ветвь - символ ухода в вечность - и обагренный кровью воинский пояс Мэйо.
  Тем временем вольноотпущенник дал знак Элиэне: женщина поднялась с пола и зажгла курильницу, чтобы усопший мог наслаждаться любимыми ароматами, пока его моют, натирают дорогими маслами и переодевают. Другие рабыни, двигаясь тихо, точно крадущиеся мыши, принесли лекифы , скребки и полотенца.
  - Я желаю побыть наедине с сыном, - внезапно потребовал сар. - Послужи мне, Читемо, уладь дело, касающееся геллийца.
  Услышав это, Нереус вздрогнул. Он стоял на коленях, вытянув вперед скрещенные руки и прижавшись лбом к мраморной плите пола. Влажная пелена застлала глаза юноши. Он не мог позволить себе заплакать и держался из последних сил, превозмогая боль и отчаянье. В глубине души островитянин искренне надеялся, что все происходящее - лишь дурная шутка Мэйо, что нобилю вскоре надоест притворяться, он спрыгнет с носилок, рассмеется и велит подать кубок молодого итхальского вина. Однако рассудок упрямо подсказывал иное. Друг был мертв. И он уже никогда не разразится саркастически-презрительным хохотом с нотками откровенной издевки, не упьется до рвоты на праздничной пирушке и не залезет под тунику очередной пышнобедрой красотки.
  - Следуй за мной, - строго сказал Читемо.
  Нереус подчинился, не понимая, зачем его уводят. Неужели сейчас может быть что-то важнее последней заботы о Мэйо...
  В таблинуме стояла дорогая мебель из афарской туи, пахло самшитом и кожей. На стене распускался цветок-факел, выложенный из крупных кусочков мозаики.
   - Присядь, - хозяин дома снял с шеи ключ и пододвинул к центру стола небольшую шкатулку.
  Смущенно потупившись, геллиец устроился в углу, на циновке.
  - Нет, - усмехнулся вольноотпущенник. - Займи кресло и налей себе вина.
  - Благодарю, - бесцветным голосом ответил юноша, даже не взглянув на глиняный сосуд. - Мне привычно быть здесь, внизу...
  - Молодой господин оставил распоряжения и письма. Он пожелал, чтобы ты, получив свободу, незамедлительно отбыл на родину. Корабль эбиссинского царевича отвезет тебя в Хани. Сар Макрин, своей безграничной милостью, жалует в дорогу восемьсот золотых клавдиев...
  - Восемьсот? - Нереус приоткрыл рот от удивления.
  - Да. Теперь ты будешь поверенным семьи Морган в Геллии. Купи хороший особняк и крепких рабов. Не вздумай ослушаться и спустить все на увеселения. Наш господин скоро станет советником зесара. Дом должен быть не хуже, чем мой. Тебе ясно?
   Юноша кивнул.
  - Вот письмо, - Читемо показал ему запечатанный воском свиток. - Отдашь его, когда корабль причалит.
  - Капитану?
  - Нет. Ты все поймешь чуть позже.
  - Но...
  - Не перебивай. Элиэна соберет тебе вещи в дорогу. Я велю готовить повозку и дам рабов для охраны. До заката ты должен быть в порту.
  - А как же?..
  - Что еще?
  Островитянин замялся:
  - Мне не позволят проститься с Мэйо?
  - Благодари судьбу и Богов, мальчишка! Вместо галеры ты получил свободу, деньги, почетный статус! И продолжаешь чего-то требовать?!
  - Я только спросил...
  - Иди. Не отнимай мое время подобной ерундой.
  Нереус встал с циновки. Он расправил плечи и сурово взглянул на Читемо:
  - Меня разлучили с хозяином еще при его жизни и даже смерть не отменила этот приговор. За что такое жестокое и несправедливое наказание?
  Мужчина намеревался ответить, но геллиец продолжил:
  - Будь я не на цепи, а подле господина, то не позволил бы ему погибнуть. Он оказался там один: без верного причепрачного и быстрого Альтана, с каким-то недотепой-меченосцем. Где этот меченосец?! Сбежал или убит? А может, возжелав свободы, он предал Мэйо? Как Боги допустили?..
  - Молчи!
  Островитянин в ярости ударил кулаком по столу:
  - Ты родился невольником и будешь, как раб, до смерти! А я более никому не принадлежу и свободен от любых обязательств, кроме последней воли хозяина.
  - Если разгневаешь сара, он раздавит тебя как слизняка.
  Развернувшись, Нереус выскочил из комнаты. Он осознал всю безвыходность собственного положения, и надеялся лишь на то, что Мэйо, вознесшись к небесным чертогам, поможет своему отпущеннику в столь тяжелый для него час.
  
  Эбиссинское одномачтовое судно заметно отличалось от прочих, стоявших в порту Рон-Руана. Кормовой и носовой брусья корабля, окрашенные в желтый цвет, напоминали горделиво вскинутые хвосты. Невероятно широкий алый парус крепился к двум загнутым на концах реям. Нижнюю переднюю оконечность парусника украшал любовно нарисованный голубой глаз бога Тина.
  Считалось, будто эбиссинцы первыми изобрели уключины, прикрепляя весла с помощью веревочных петель. Это позволяло увеличить силу гребка, а значит - скорость судна. На корабле царевича Сефу имелось двадцать восемь колышков-уключин, прибитых вдоль обоих бортов, для привязывания коротких весел с копьевидными лопастями. Чтобы придать паруснику большую прочность, его корпус стянули канатами. В отличие от речных палубных лодок, имевших по шесть рулевых весел, морское эбиссинское судно обладало одним, но поистине гигантских размеров. Для отдыха знати предусматривалась небольшая палатка, рядом с которой хранились глиняные кувшины, наполненные пресной водой.
  Взойдя по узкому трапу, Нереус растерянно огляделся. Среди высоких, полуобнаженных людей, говоривших с заметным акцентом, он ощущал себя, как перепелка под взглядами ястребов. Сухопарый мужчина в длинном парике любезно кивнул гостю и указал на левый борт судна. Геллиец молча проследовал туда, мимо занятых гребцами банок. Сбросив с плеча дорожный вещевой мешок, он устроился на нем так, чтобы никому не быть помехой и не привлекать лишнего внимания.
  Морские воды казались почти черными, хотя солнце еще держалось в небе, посылая прощальные потоки света надвигающейся с запада ночи.
  Мысли островитянина, против его воли, уносили не на родину, в Сармак, а к берегам Таркса, и вольноотпущенник снова бродил с Мэйо по тенистым улочкам, болтая и заливисто смеясь над очередной пошлой шуткой черноглазого нобиля. Едкая тоска душила, отодвинув на второй план даже взлелеянную за многие годы мечту о мести: теперь у Нереуса имелись деньги и возможность поквитаться с братом, но уже не было желания. Не о такой свободе он грезил и совсем по-другому представлял возвращение в родные края.
  Протяжный стон медного рога возвестил об отплытии. Под размеренный плеск весел и шум голосов корабль медленно, словно нехотя, развернул нос к югу.
  Островитянин поджал губы, навсегда прощаясь с Рон-Руаном. Этот город казался юноше средоточием зла и мерзости, вонючим драконьим брюхом, где тщательно перевариваемые люди разлагались, превращаясь в нечто неописуемо отвратительное. Закрыв глаза, вольноотпущенник тяжело вздохнул. Теперь он принадлежал сам себе и к подобной мысли еще предстояло привыкнуть.
  Небо заволокли тучи и моряки зажгли несколько фонарей. Обогнув мыс, на котором возвышался маяк, корабль устремился в открытое море. Гребцам предстояла тяжелая ночь: им приказали оставаться на веслах, без сна и отдыха.
  Кутаясь в пенулу , Нереус достал творожную лепешку, испеченную Элиэной по случаю букцимарий.
  - 'Кто разделит трапезу с другом, отведает и телесной, и духовной пищи', - прозвучал рядом знакомый голос. - Помнишь, чьи это слова?
  Геллиец застыл, боясь пошевелиться. Хлеб выпал из онемевших пальцев. Уняв дрожь, юноша повернул голову и увидел входящего в круг света Мэйо. Он был совсем, как при жизни: смуглый, черноглазый и с растрепанными курчавыми волосами. Поверх стянутой поясом тоги нобиль накинул серебристую лацерну. Это до глубины души поразило Нереуса, ожидавшего увидеть сошедшее с небес божество в золотых доспехах, со сверкающей кожей, повелительным взором и громовым голосом.
  Очнувшись от внезапного оцепенения, бывший раб торопливо встал на колени и вытянул перед собой руки в молитвенном жесте. Не долго думая, поморец всучил ему наполненный вином канфар :
  - Держи, твое любимое - с медом.
  Вольноотпущенник отпил совсем немного и бережно поставил сосуд перед собой.
  - Это продолжительное молчание - следствие затаившейся в сердце обиды? - настороженно спросил Мэйо, постукивая пальцем по слюдяной стенке масляного фонаря.
  - Когда я увидел... - Нереус зажмурился. - Тебя на погребальных носилках... Лицо... Безжизненную руку с перстнем... Боль была сильнее, чем от кнута.
  - Винюсь всей душой, - знатный юноша сел возле геллийца, прислонившись спиной к свинцовому ларю. - Мне казалось, ты так обрадуешься нашей встрече, что сразу позабудешь о совершенном мною неблаговидном поступке. Клянусь трезубцем Веда, он был порождением глупости, а не злого умысла.
  - Я рад, - печально вздохнул островитянин, рассматривая помятое и серое лицо Мэйо. - Ты похож на тень, выбравшуюся из подземелий Мерта.
  - Это все проклятая усталость. Бессонная ночь, суетное утро, а потом... уличный бой. Едва представилась возможность, я завалился спать, там - в шатре, но все равно чувствую себя неважно.
  Нобиль, словно стыдясь, прятал покрытые ссадинами и синяками руки. Он понуро глядел вниз, отдавшись неприятным воспоминаниям.
  - Много Всадников погибло? - Нереус почти вплотную придвинулся к поморцу, надеясь понять, кто же рядом с ним: бог или человек.
  Островитяне зачастую были скупы на взаимные прикосновения: лучшим друзьям они охотно пожимали предплечье, в то время, как эбиссинцы и рыболюды горячо обнимались, а итхальцы обменивались поцелуями. Сейчас молодой геллиец точно позабыл о традициях родного края: он положил руку на спину патрона, смело наклонившись к нему. Юноши почти соприкоснулись висками, разделив горе поровну. Мэйо не возражал против этой близости. Он нервно кусал губы и наконец ответил:
  - Сотни. Может, тысячи... Мы угодили в ловушку у Столпа кариатид. Пехота прорывалась к зданию Магистрата и завязла на подступах. Внезапно тыл оказался отрезанным. Нам предательски ударили в спину! Нельзя было ни двинуться вперед, ни отступить, а только топтаться на месте у подножия башни. И тут полетели стрелы. Лучники засели в домах и за преградами из камней. В турмах началась паника. Никто уже не слушал приказы. Я что-то кричал, а потом побежал к ближайшей перегороженной завалами улочке. За мной бросилось десятка три причепрачных. Мы откидывали в сторону камни и доски, когда по нам стреляли. Сефу повел коллегию к укрытию, чудом сумев добраться до меня и обеспечить подобие порядка. Кони перескочили через препятствие, но, как выяснилось, мост впереди горел. Это нельзя забыть, Нереус. Мы бежали сквозь пламя, в шлейфе дыма и удушливой гари. Я смог спасти царевича и Дия. Юбу убили. Самура тоже.
  - Самура?
  - Настоящее имя Андроктонуса. Он был родом из Поморья и удивительно похож на меня, особенно - в парике. Отец решил использовать это для обмана наших врагов. Когда алу собрали на Липпиевых холмах, Сефу помог Самуру занять место в строю, а я скрыл лицо под его маской и отправился к причепрачным.
  - То есть ты... шел с рабами, а он ехал на коне?
  - Да, - Мэйо помолчал. - Вчера в сумерках мы пили с ним вино, жгли дурман, потом влезли на крышу и разговаривали обо всем на свете. Он не дожил до следующего заката. Понимаешь? Раны оказались смертельными.
  - Мне жаль...
  - И я мог погибнуть в любой миг, но уцелел.
  Геллиец решительно повел подбородком вбок:
  - От воли Священных маска не спрячет. Они избрали, кому жить, а кому следовать к Мерту.
  - Сефу сказал тоже самое. Он поблагодарил меня за храбрость и доверил вести переговоры с Фостусом.
  - Корабль причалит в Хани?
  - Надеюсь.
  Геллиец напряженно потер переносицу:
  - В этом году шторма пришли рано. Если случайно заплывем под крыло бури, можем разбиться о тамошние скалы.
  - Что предлагаешь? - Мэйо слегка приподнял бровь.
  - Из эбиссинцев - поганые мореходы. Скажи им, пусть держатся подальше от Орлиных гряд. Там живут Селенские гидры - сестры Кита и Ринта.
  - Хорошо, - нобиль улыбнулся. - Ты намеревался поужинать, а я, кажется, окончательно испортил тебе аппетит.
  - Моя вольная утратила силу, - скривился островитянин. - Уплывал рабом, им же и возвращаюсь.
  - Нет, - Мэйо стиснул его локоть. - Я отправил отцу записку с просьбой дать тебе все необходимые документы, деньги и сопроводить на этот корабль.
  - Сар знал, что в носилках мертвый сателлит?!
  - Разумеется, - поморец взял канфар и отхлебнул вина.
  - Теперь я понимаю, почему мне не дозволяли приблизиться к ним...
  - Ты мог случайно раскрыть обман.
  - Господин выдал в дорогу огромную сумму денег, - островитянин заерзал, намереваясь всучить патрону мешочек с монетами.
  - Оставь себе. Я решил уподобиться великим мудрецам: не покупать рабов и дорогих нарядов, питаться скромно и очищать помыслы регулярными занятиями философией. Хочу произвести на Фостуса должное впечатление.
  - Сар передал для тебя письмо.
  - Любопытно. Покажи.
  - Мне приказано вручить его не раньше, чем корабль причалит к берегу.
  - Кем приказано? - встрепенулся нобиль. - Ты - мой клиент, и не обязан угождать прихотям отца!
  - Он объявил меня поверенным семьи Морган в Геллии.
  Мэйо присвистнул и толкнул друга плечом:
  - Поздравляю! Не забудь позвать меня на пир в твою честь. А теперь давай письмо, важная голова!
  Выхватив свиток, поморец сломал печать и быстро пробежал глазами текст, едва различимый в полутьме.
  - Хо! - наконец изрек он.
  До того, как Нереус успел спросить, что значит подобное выражение, благородный юноша размахнулся и швырнул пергамент в море.
  - Родитель намерен стать советником при ликкийском блудилище, - фыркнул нобиль. - Мне рекомендовано поселиться у собственного клиента и не покидать Геллию без крайней к тому нужды. Также предписывается найти достойное занятие и, если подвернется удобный случай, вступить в брак с женщиной хороших кровей.
  - Значит, сар разрешил нам жить вместе? - изумился островитянин.
  - Точнее - приказал. Он убивает двух птиц одним камнем. Вдали от столицы я не испорчу ему репутацию и смогу избежать дальнейшей службы в легионе. Отец предпочел бы видеть меня в качестве судебного обвинителя или защитника под протекцией местных авгуров.
  - Это добрая весть! - улыбнулся Нереус. - Надо только хорошенько задобрить Эфениду.
  - Мы поступим иначе, - хмуро провозгласил Мэйо. - Ты купишь особняк и ту рыжую девчонку, не помню ее имя. Займешь какую-нибудь должность или откроешь лавку. Наплодишь детей. А я попытаюсь встретиться с Фостусом, сдержу данное Сефу обещание. Нужно освободить мерило от рук узурпатора и вернуть трон Правящему Дому.
  - Но... твой отец... Как же его карьера?
  - Речь о судьбе Империи, Нереус! Пойми, нет ничего важнее. Имей ты внутри хоть каплю ихора, то сделал бы тоже, что намерен исполнить я.
  Геллиец отодвинулся от патрона и сжал кулаки:
  - Конечно. Нет ничего важнее обязательств перед эбиссинским Соколом.
  - Он тут совершенно ни при чем. Это мое решение.
  - Ты всегда поступал так, как хотел, а я вынужден подчиняться: сначала воле родителя, потом брата, затем - твоей, и теперь угодил в зависимость от поморского сара. Что может быть хуже, чем служить двум хозяевам разом? Когда господин Макрин узнает о твоем выборе, он обрушит на меня весь свой гнев и через суд опять сделает рабом.
  - Я никому не позволю вновь отнять у тебя свободу.
  Глубоко вздохнув, Нереус поднял канфар. Вино потекло по горлу, но привкус горечи никуда не исчез.
  - Что с нами случилось? - вдруг спросил Мэйо. - Раньше в это время года я старался как можно дольше бодрствовать, избегая ночных кошмаров. Сейчас же готов спать целыми днями, лишь бы не видеть творящегося вокруг ужаса... Зло стало частью меня, и, наверное, скоро поглотит целиком...
  - В ту осень, когда мы чуть не утонули, я не хотел твоей смерти. Только это нельзя назвать любовью... Истинная любовь есть желание близкому жизни, долгой и счастливой, - геллиец схватил нобиля за одежду и крепко обнял. - Разреши следовать за тобой. А если запретишь, я все равно поеду.
  - Ничего себе! - со смехом воскликнул поморец. - Ну и силища! Да ты стал могуч, как легендарный Колот.
  - А у тебя все такие же рыбьи кости, тоньше прутьев и трещат от одного касания.
  Мэйо пихнул друга кулаком в живот:
  - Пусти, баранье племя!
  Перехватив руку нобиля, островитянин загнул ее борцовским приемом:
  - Столько дней ты не звал меня к себе и не приходил. Даже не справлялся, жив ли еще твой раб.
  - Ложь! - возмутился поморец, сопя и пытаясь высвободиться. - Каждое утро мы говорили о тебе с Элиэной. Она утверждала, что при одном упоминании моего имени, ты вздрагивал, словно от удара плети.
  - Поэтому ты приказал сослать меня на галеры? - Нереус сдавил тонкое запястье Мэйо, вынуждая его стукнуть ладонью по доскам, прося пощады.
  - Так пожелал отец, - нобиль хрипло дышал, однако при первой же возможности устремился в атаку. - Я отказал ему. Порази меня гром, если лгу. Сидел под замком, точно преступник. И не мог сбежать. Мне насильно совали лекарства. От них все время клонило в сон. Проклятье! Лишь накануне букцимарий, Самур поверил, что я - не сумасшедший. И нуждаюсь в помощи. Стыд лежал камнем на пути к тебе. Отбросить его было труднее, чем разгребать завалы у Столпа кариатид.
  - Значит, нам бессовестно лгали, - островитянин разжал захват и повинно опустил голову. - Прости, что не сберег Альтана. Я знаю, как сильно ты любил его. Это месть Креона из Дома Литтов. Подлый удар в сердце. Мои подозрения упали тенью на доброе имя царевича Сефу. Виной тому глупая обида. Его происхождение позволяет наречь тебя братом, едва ли не сразу после знакомства, а я - грязная кровь, с которой унизительно родниться.
  - Эфенида... - Мэйо широко улыбнулся. - Перед ее алтарем мы можем испросить разрешения на законных правах именовать друг друга братьями. Если ты этого захочешь.
  Вольноотпущенник побледнел, но его голос стал мягче:
  - Отец лишит тебя Дома и наследства.
  - А тебе важно породниться со мной или с Домом Морган и кошельком отца?
  - Ненормальный... Какие демоны живут в твоей голове и всякий раз дергают за язык?
  - Идем, познакомлю! - рассмеялся поморец. - На прощание Сефу кое-чем угостил своего названного брата.
  - Только не говори, что эбиссинскими дурманами...
  - Именно! - глаза Мэйо засияли ярче звезд.
  Островитянин смотрел в них, как в зеркала, и ощущал наивный детский восторг от того, что подлинная дружба оказалась сильнее вражеских козней, укоренившихся в обществе заблуждений и даже коварства смерти.
  - Идем же! - повторил нобиль. - Я соскучился по твоему нытью и причитаниям.
  - А ты вечно стрекочешь, как цикада, - хмыкнул Нереус. - И чем ближе рассвет, тем громче треск.
  
  Когда из коридора донесся нервный стук посоха, Варрон отложил книгу и остался сидеть в кресле, не меняя расслабленной позы. Он считал шаги Руфа. С каждым новым ударом дерева о мрамор приближался миг освобождения. Ликкиец знал, что ему предстоит вернуться в другой Рон-Руан и совсем не тем человеком, каким был прежде.
  Дверь распахнулась, впуская в комнату тяжелый запах благовоний. Понтифекс принес зажженную курильницу и молча повесил ее на медный держатель.
  - Вы пришли с добрыми вестями, Плетущий? - скромно поинтересовался юноша.
  - Да, - храмовник разгладил бороду. - Тебе доставили письмо и подарок от Джэрда.
  Он вложил в ладонь Варрона свернутый в трубочку пергамент и деревянный медальон с изображением куницы.
  - Благодарствую. Есть ли новости от Тацита?
  - Его корабль причалил в Геллии. Там сейчас неспокойно. Как и в большинстве провинций.
  - Что по поводу Именанда?
  Скрестив руки на груди, понтифекс смотрел поверх головы собеседника:
  - Наместник болен, а зима предстоит долгая. Жаль потерять такого человека. Я передам Сефу необходимые лекарства и амулеты.
  - Сокол летит на юг?
  - Как только оправится после тяжелой утраты, - храмовник скорбно вздохнул. - На площади у Столпа кариатид произошло крупное сражение. Из первой коллегии, возглавляемой царевичем, уцелели лишь двое: он и наследник Дариуса.
  Лоб Варрона взмок под густой челкой и даже полутьма не смогла скрыть внезапную бледность на его впалых щеках:
  - А сын Макрина?
  - Погиб.
  Поджав губы, ликкиец отвернулся.
  - Сар обязан тебе жизнью, - сухо заметил Руф. - Благородный жест: попросить Джоува прислать легионеров для защиты особняка, в котором укрылся этот морской змей.
  - Я не хочу принимать венец в пустом зале, словно узурпатор. На церемонии должны присутствовать почтенные и благородные люди со всех концов Империи.
  - Так и будет, - натянуто улыбнулся храмовник. - Войско Дометия уже близко. На закате Неро распахнет для его легионов ворота столицы. Толстяк рассчитывает на легкую победу, ведь ему невдомек, что дворец и близлежащие кварталы целиком в наших руках. На Трех Площадях собрались нодасы и те, кто устал от долгого безвластия. Люди ждут проявления божественной воли. Они хотят увидеть тебя.
  - Понимаю, - холодно сказал Варрон. - Многие согласны на любого владыку, лишь бы он остановил бессмысленное кровопролитие.
  - Такова человеческая природа. Никто не рождается убийцей или вором, и люди тяжело переживают, если сосед внезапно встает на соседа, а брат - на брата. С каждой отрезанной нитью - сильнее боль. Когда уляжется вихрь возбужденных страстей и ослепленные им прозреют, души охватит стыд и ужас от содеянного. Они неотвратимо начнут понимать: победа слабого в том, чтобы обратить врага в прах, вынудив испить из бездонной чаши скорби, а победа сильного есть свобода от всякой вражды.
  - Почему зверь в нас столь могуч, а человеческий дух - слаб? - юноша сжал подаренный талисман. - Вчерашний раб желает угнетать другого с чудовищной жестокостью, а никогда не носивший цепей испытывает низменный восторг, заковывая в них ближнего. Чужая боль, точно крепкое вино, дурманит, дразнит и способна довести до пика наслаждения. Вы говорите, что толпа устала и жаждет мира, но с не меньшей охотой она примет и новую порцию крови.
  - Зло было всегда и его невозможно изгнать за пределы души, выжечь огнем или перерубить железом. Лишь встреча с Непостижимым губительна для всякой скверны. Он - песок, что вбирает в себя грязь, позволяя воде очиститься.
  - Я слышал эту легенду, - Варрон поднялся из кресла. - Назовите имя Создателя.
  - Ты все узнаешь в урочный час.
  - Оно известно Тациту?
  - Да, - Руф помрачнел, ощущая на себе буравящий взгляд ликкийца. - Одевайся, нам пора идти.
  - Хорошо, - взысканец достал из сундука пурпурный палудаментум, широкий золотой пояс и украшенные драгоценными камнями сандалии.
  Застегивая фибулу, юноша взглянул на свои пальцы и вздрогнул. По ним ручейками сбегала кровь. Перед мысленным взором промелькнули десятки лиц: Клавдий, Лисиус, Алэйр, Лукас, Фирм...
  'Из проклятой паутины нельзя выпутаться, - размышлял Варрон. - Дергаясь в безнадежной попытке освободиться, лишь сильнее прилипаешь к ней. Пока жив Паук, угодившие в его ловушку каждый миг на волоске от гибели, и вынуждены смотреть, как он лакомится другими, пока не наступит их черед. Сколько бед он принес. Сколько зла причинил людям! Не минуло и пяти месяцев со дня гибели Клавдия, а Империя пришла в глубокий упадок. Разграбляются дома, повсюду смерть и рыдания вдов. Дикари стали образцами миролюбия рядом с вопиющей бесчеловечностью и несправедливой жестокостью граждан, воспитанных в духе закона и прописной морали. Если бы я мог, то предпочел бы жить свободно, пусть и считаясь убийцей-кинэдом, чем быть рабом понтифекса, обретя статус зесара...'
  Кровь разливалась по потолку; пачкая стены багровыми полосами, текла на пол, и там образовывала большие лужи. Они бурлили и пузырились, увеличиваясь в размерах, словно хотели дотянуться до сандалий ликкийца.
  - Что с тобой? - настороженно спросил Руф.
  - Все в порядке, Плетущий, - убедительно солгал юноша, расправляя складки тоги.
  Теперь он знал, что умение вовремя сдержать гнев и скрыть от врага страх - едва ли не главные признаки мужской зрелости. Взысканец быстро учился.
  Жуткие видения исчезли. Варрон стоял возле дымящейся курильницы. Он мечтал превратиться в крошечный кусочек пламени, способный разогнать тьму, согревающий друзей и нещадно жгущий злодеев. Вот только друзей у ликкийца не было.
  Понтифекс приказал рабам расчесать всклокоченные волосы юноши и припудрить болезненно-худое лицо.
  Возле статуи Паука ожидал эмиссар Джоув, ликторы, факельщики и полсотни легионеров в парадных, начищенных до блеска доспехах. Красная туника легата напомнила взысканцу кровавое пятно.
  Культисты обменялись щедрыми приветствиями.
  - Мы пойдем через толпу, - Руф вынудил Варрона приподнять подбородок, властно коснувшись шеи ликкийца. - Не вздумай вертеть головой, смотри только вперед, не горбись и не семени. Во дворце следи за моими движениями, я подскажу, куда нужно встать и что делать.
  - Благодарю за наставления, Плетущий, - в этот раз молодой нобиль не сумел полностью обуздать страх.
  Тяжелая ладонь Джоува легла на плечо взысканца. Эмиссар ободряюще улыбнулся:
  - Ни о чем не беспокойся. Я пойду рядом. Если споткнешься или оступишься, обопрись на мою руку.
  - Помнишь, ты ударил меня и обозвал ублюдком?
  Руф гневно свел брови к переносице, раздраженный несвоевременными словами взысканца, однако легата они нисколько не смутили:
  - Будущий Богоподобный желает услышать мои извинения?
  - Ты полагаешь, что поступил правильно?
  - В ту ночь я считал тебя худшим из ублюдков.
  - А сейчас?
  - Разница в положении не позволит нам стать близкими друзьями, как мне бы того хотелось.
  Варрон расплылся в улыбке: широкой и искренней.
  - Говорят, есть нобили, которые приятельствуют с рабами. Так почему бы и нам не попробовать выйти за устоявшиеся границы?
  - Для меня это большая честь, - по-военному твердо сказал Джоув.
  Он отдал приказ строиться, и легионеры со всех сторон окружили культистов, образовав защищенную скутумами колонну. Она золотой змеей сползла вниз по ступеням храма, под звук тяжелых шагов и звяканье металла.
  Следуя за Руфом, Варрон поскользнулся на мокром камне, и был тотчас подхвачен под локоть идущим справа эмиссаром.
  Улицы и площади заполняла ликующая толпа. Самые любопытные зеваки вскарабкались повыше, чтобы рассмотреть человека, которого вот-вот назовут зесаром.
  - Варрон! Варрон! Варрон! - повторяли люди с неистовой радостью.
  Тысячи ладоней тянулись к небу, а под ноги горожан летели цветы и мелкие монеты. Здания украсили полотнища с золотым имперским орлом и бирюзовые ленты Ликкии.
  - Дай мне руку, - попросил взысканец. - Пожалуйста.
  Его лицо, обсыпанное крошечными драгоценными пылинками, сверкало в лучах вечернего солнца.
  - Мы почти пришли, - легат сжал холодные пальцы юноши и говорил успокаивающим тоном. - Думай о чем-нибудь приятном.
  Варрон скривился: столько лет он терпел насмешки, издевки и оскорбления, не желая делиться своей болью даже с Клавдием, и вот сегодня шел, словно триумфатор, обожествляемый и сопровождаемый лучшими воинами Империи. Им восхищались, ему завидовали, для него звучали песни флейт и бой барабанов.
  - Я счастлив! - бодро заявил ликкиец.
  - Это твой праздник, - откликнулся Джоув. - Повеселись на славу.
  Во дворце было светло и шумно. Сердце взысканца сжалось от нахлынувших воспоминаний. Он не любил ходить через сводчатую анфиладу, ведущую прямо в тронный зал. Являясь туда, Клавдий усаживался в крылатое кресло, а Варрон замирал на полу, возле ног повелителя, который задумчиво трепал его волосы, слушая доклады вельмож. Иногда зесар наклонялся и пылко целовал в губы молодого любовника, но делал это не от внезапно взыгравших чувств - таким образом владыка показывал присутствующим, что ему наскучило их общество и витиеватые речи.
  - Будь ваши рты столь же прекрасными, как у Варрона, я бы заставил их замолчать поцелуями. Но они лживы и отвратны, а посему убирайтесь прочь! - шутил Клавдий, прогоняя надоевших подданных.
  Картины и статуи, барельефы и колонны - все напоминало юноше о прежней жизни.
  Легионеры впустили Руфа в тронный зал. Понтифекс проследовал мимо сотен нобилей и встал рядом с саром Макрином, торжественно сложив руки на груди.
  Ликкиец воспрянул духом при виде поморского градоначальника.
  - Ступай, - шепнул Джоув, отпуская ладонь Варрона.
  - А ты? - юноша понимал, что вопрос прозвучал глупо, но никак не мог справиться с волнением.
  - Я займу место во втором ряду.
  Взысканец расправил плечи и пошел к пустующему зесарскому креслу, глядя на высокие подлокотники и огромные сияющие крылья. Варрон невольно подражал походке Клавдия, но его движения оставались несколько скованными. Множество глаз неотрывно следили за ним, и юноше чудилось, будто он - овца, бредущая среди голодных волков. Здесь были те, кого ликкиец никак не ожидал увидеть: сар Нъеррог, казначей Олус и даже архигос Дариус. Братья не приехали. Они сбежали из дворца сразу после смерти Клавдия и пережидали бурю в родительском доме, не желая принимать какое-либо участие в дальнейшей судьбе Варрона. Обида тяжким грузом легла на сердце юноши. Он решил порвать все отношения с семьей и более никогда о ней не вспоминать.
  Возле трона ликкиец остановился и затравленно посмотрел на преградившего ему путь Руфа. Плетущий Сети держал в руках золотой венец, украшенный листьями и драгоценными камнями.
  - Кого вы видите перед собой? - громко спросил ктенизид у толпы.
  - Человека! - ответили ему.
  - Как его имя?
  - Варрон из Дома Мартен!
  - Сегодня он умер! - понтифекс провел ногтями по глазам юноши, заставляя опустить веки. Золотой венец лег на голову нового повелителя.
  - Кого вы видите перед собой? - продолжил Руф.
  - Зесара! - исступленно закричали придворные.
  - Как его имя?
  - Варрон Первый!
  - Живи и правь нами вечно! Слава Богоподобному!
  Плетущий Сети отступил в сторону, и ликкиец, пройдя еще несколько шагов, сел на трон. Советник Макрин с поклоном вручил повелителю восьмиконечный жезл-мерило.
  - Твое слово - истина. Твое желание - закон, - наставительно произнес поморец. - Употребляй власть во благо и помни о справедливости.
  - Ваше мужество и стойкость - пример для меня, - сказал владыка. - Соболезную в связи со смертью наследника.
  - Он выполнял свой долг, как и все мы.
  - Я хочу объявить божественную волю, - Варрон окинул собравшихся тяжелым взглядом. - Преклонившие колени, познают мою милость. Остальные должны быть казнены.
  Руф и Макрин переглянулись. Для обоих советников подобное решение стало громом среди ясного неба. В тронном зале повисла напряженная тишина. Страх - одно из сильнейших человеческих чувств - охватил замерших перед зесаром людей.
  - Я хочу узреть здесь Неро, Дометия и всех эбиссинских послов, - продолжил ликкиец. - Отправьте царевичу Сефу настоятельное приглашение. Иные он, по-видимому, привык не замечать. Имена тех, кто войдет в Малый Совет, будут озвучены завтра. Мы начинаем новую историю великого государства. Такова воля зесара.
  Джоув не сводил глаз с разительно переменившегося юноши. Его лицо ожесточилось, взгляд стал проницательным и острым, в движениях появилась уверенность, а во всей фигуре - достоинство. Это был владыка, еще не искушенный безграничной властью, решительный и смелый. Такого давно не хватало Империи.
  
  

Популярное на LitNet.com В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 1"(Киберпанк) А.Ардова "Брак по-драконьи. Новый Год в академии магии"(Любовное фэнтези) Н.Александр "Контакт"(Научная фантастика) Д.Черепанов "Собиратель Том 3"(ЛитРПГ) А.Робский "Охотник: Новый мир"(Боевое фэнтези) Д.Хэнс "Хроники Альдоса"(Антиутопия) Б.Батыршин "Московский Лес "(Постапокалипсис) Е.Мэйз "Воровка снов"(Киберпанк) В.Соколов "Мажор: Путёвка в спецназ"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"