# Эссе о Гите главы 1-7

Ауробиндо Шри

Первая серия. Первая глава.


Наш запрос и надобность из Гиты.


Мир изобилует писаниями священными и мирскими, откровениями и полу-откровениями, религиями и философиями, сектами и школами и системами. К ним многие умы полузрелого знания или незнающие вообще прилепляются с исключительностью и страстью, и утверждают, что та или иная книга - одна есть вечное Слово Бога, а все остальные - либо обманы или, в лучшем случае, несовершенно вдохновлены, что та или эта философия - последнее слово рассуждающего интеллекта, а другие системы - либо ошибки, или спасаются только такой частичной истиной в них, которая связывает их с единственно истинным философским культом. Даже открытия физической Науки были возведены в ранг кредо, и во имя их религия и духовность запрещены, как невежество и суеверие, философия - как претенциозность и фантазия. И этим фантастическим исключениям и тщетным блужданиям даже мудрые часто доверялись, введенные в заблуждение неким духом тьмы, которая смешалась с их светом и затмила его неким облаком интеллектуального эгоизма или духовной гордыни. Человечество кажется сейчас, в самом деле, склонным стать чуть скромнее и мудрее; мы больше не убиваем наших собратьев во имя истины Бога или потому, что они имеют умы, иначе воспитанные или иначе составленные, чем наши; мы менее готовы проклинать и поносить нашего ближнего, потому что он достаточно испорчен и дерзок, чтобы отличаться от нас во мнении; мы готовы даже допустить, что Истина везде, и не может быть нашей единственной монополией; мы начинаем смотреть на другие религии и философии в поисках истины и помогаем им содержать, и больше не для того, чтобы осуждать их, как ложные, или критиковать то, что, как мы полагаем, является их ошибками. Но мы все еще склонны провозглашать, что наша истина дает нам высшее знание, которое другие религии или философии утратили, или только несовершенно ухватили, так что они имеют дело со вспомогательными или низшими аспектами истины вещей, или могут просто подготавливать менее развитые умы для вершин, к которым мы пришли. И мы все еще склонны навязывать себе или другим всю священную массу книги или евангелия, которым мы восхищаемся, настаивая, что все должно быть принято, как вечно действенная истина, и ни йоты ни подчеркивания ни знак над гласной не утратили своей части безоговорочного вдохновения.

Может, следовательно, быть полезным в обращении к древнему Писанию, такому, как Веда, Упанишады или Гита, обозначить четко дух, в котором мы приближаемся к нему, и что точно, мы думаем, мы можем вывести из него, что ценно для человечества и его будущего. Прежде всего, есть, несомненно, Истина одна и вечная, которую мы ищем, из которой все остальные истины выводятся, светом которой все остальные истины находят их правильное место, объяснение и отношение к схеме знания. Но в точности по этой причине она не может быть замкнута в единственную определенную формулу, она, вероятно, не находится в своей целостности или во всех своих значениях ни в какой единственной философии или Писании, или произнесена раз и навсегда никаким одним учителем, мыслителем, пророком или Аватаром. И не была полностью найдена нами, если наш взгляд на нее обуславливает нетерпимое исключение Истины, подлежащей другим системам; ибо когда мы отвергаем страстно, мы подразумеваем просто, что мы не можем воспринять и объяснить. Во-вторых, эта Истина, хотя единая и вечная, выражается во Времени и через ум человека; слеловательно, каждое Писание должно с нохдимос содержать два элемента, один временный, разрушаемый, принадлежащий идеям периода и страны, в которой он был произведен, другой вечный и нерушимый и приложимый во все времена и во всех странах. Более того, в утверждении Истины современная форма, приданная ей, система и оформление, метафизическая и интеллектуальная болванка, точное выражение использованное должно быть широко подчинено изменениям Времени и переставать обладать той же силой; ибо человеческий интеллект изменяется всегда; постоянно разделяя и совмещая, он обязан сдвигать свои разделения всегда и переоформлять свои синтезы; он всегда оставляет старое выражение и символ для нового или, еслион использует старое, он так изменяет то, что под ним подразумевается, или, по меньшей мере, его точное содержание и связь, что мы не можем быть уверены в понимании древней книги этого рода точно в смысле и духе, который она несла своим современникам. Что до полностью постоянной ценности, это то, что помимо будучи универсальной, была испытана, пережита и видена с более высоким, чем интеллектуальное, видением.

Я придавал, следовательно, мало значения выделению из Гиты ееточного метафизического содержания, как оно понималось людьми того времени, - даже сесли бы это было точно возможно. То, что это невозможно, показано расхождением оригинальных комментариев, которые были написаны, ибо они все согласны в каждом несогласии со всеми остальными, каждое находит в Гите свою собственную систему метафизики и направление религиозной мысли. Не спасут от неизбежной ошибки даже наиболее старательные теории и незаинтересованные эрудиции и наиболее светлые теории исторического развития индийской философии. Но что мы можем сделать с пользой, так это поискать в Гите современных живых истин, которые она содержит, отдельно от их метафизической формы, извлечь из нее то, что может помочь нам или миру в общем, и поместить это в наиболее естественную и жизненную форму и выражение, которое мыможем найти, которые будут подходящими к ментальности и полезными для духовных нужд нашего сегодняшнего человечества. Несомненно, в этой попытке мы можем примешать доброе количество ошибки, порожденной нашей собственной индивидуальностью и идеями, в которых мы живем, как делали великие люди прежде нас, но если мы погрузимся в дух этого великого Писания и, прежде всего, если мы попытаемся жить в том духе, мы можем быть уверены в нахождении в нем столько великой истины, сколько мы способны получить, так же, как духовного влияния и современной помощи которую, лично, мы были намерены вывести из него. И это, после всего, все, что Писания были написаны, чтобы дать; остальное - это академические дебаты или теологическая догма. Только те Писания, религии, философии, которые могут быть так постоянно обновляемы, оживляемы, их вещество постоянной истины всегда переоформляемо и развито во внутренней мысли и духовном опыте развивающегося человечества, продолжают иметь живое значение для человечества. Остальное сохраняется, как памятники прошлого, но не имеет современной силы или живогоимпульса для будущего.

В Гите есть очень мало такого, что просто местно или временно, и ее дух так широк, глубок и универсален, что даже это малое лекго может быть универсализировано без чувства, что учение претерпевает какое-либо умаление или нарушение; скорее посредством придания более широкого размаха тому, чем принадлежащему стране и эпохе, учение выигрывает в глубине, истине и могуществе. Часто, в самом деле, сама Гита предполагает более широкий размах, чем может таким способом быть дан идее, самой по себе местной и ограниченной. Так она пребывает на древней индийской системе и идее жертвоприношения как обмена между богами и людьми, - системе и идее, которые были долго практически преданы забвению в самой Индии, и более не реальны для обычного человеческого ума, но мы находим здесь смысл столь цельно тонкий, образный и символический, придаваемый слову "жертвоприношение", а концепция богов столь мало локальна или символична, столь полностью космична и философична, что мы можем легко принять обе в качестве выражения практического факта психологии и общего закона Природы, и так применить их к современным концепциям обмена между жизнью и жизнью, и этического жертвоприношения и самоотдачи, как расширяющих и углубляющих их, и придающих им более духовный аспект и свет более глубокой и далекиодущей Истины. Равно идея действия согласно Шастре, четырехуровневому порядку общества, намек на относительное положение четырех классов или сравнительные духовные ограничения Шудр и женщин кажутся, на первый взгляд, местными и временными, и если чересчур нажимать на них в их буквальном смысле, узкими местами в учении, лишающими но униврсальности и духовной глубины и ограничивающими, в большой мере, его ценность для человечества. Но если мы смотрим за, на дух и смысл, а не на местное имя и временное установление, мы видим, что здесь тоже смысл глубок и истинен, а дух философичен, духовен и универсален. ...бщ

Посредством Шастры мы понимаем, что Гита считает закон, наложенный человечеством на себя самое, заменителем чисто эгоистического действия природного необновленного человека, и контроль его тенденции искать в удовлетворении своего желания стандарт и цель своей жизни. Мы видим также, что четырехкратный порядок общества - это просто конкретная форма духовной истины, которая сама независима от формы; она основывается на концепции правильных работ как верно упорядоченного выражения природы индивидуального существа, через которое совершается работа, причем эта природа придает ему его линию и размах в жизни в соответствии с его врожденным качеством и его само-выразительной функцией. Поскольку это - дух, в котором Гита продвигает свои наиболее местные и частные примеры, мы оправданы в преследовании всегда того же самого принципа и в поиске всегда более глубокой общей истины которая, мы уверены, подлежит всему, что бы ни казалось на первый взгляд просто местным и принадлежащим времени. Ибо мы будем находить всегда, что более глубокая истина и принцип включены в зерно мысли, даже когда это не утверждается выразительно в ее языке.

В том же самом духе будем мы обращаться и с элементом философской догмы или религиозного кредо, который либо входит в Гиту, либо витает вокруг неё, благодаря использованию ею философских терминов и религиозных символов, присущих времени. Когда Гита говорит о Санкхье и Йоге, мы не будем обсуждать сверх пределов того, что точно необходимо для нашего изложения, отношение Санкхьи Гиты с ее одним Пурушей и сильной ведантической окраской, к не-теистической или атеистической "Санкхье", которая снизошла к нам, неся с собой схему многих Пуруш и одной Пракрити, ни Йогу Гиты, многостороннюю, утонченную, богатую и гибкую для теистической доктрины и фиксированную, научную, жестко определенную и размеренную систему Патанджали. В Гите Санкхья и Йога - очевидно, только две сходящиеся части той же ведантической истины, или, скорее, два соревнующихся пути подхода к ее реализации, один - философский, интеллектуальный, аналитический; другой - интуитивный, преданный, практический, этический, синтетический, достигающий знания через опыт. Гита не распознает настоящих различий в их учениях. Еще менее нуждаемся мы в обсуждении теорий, которые рассматривают Гиту, как плод некоей особой религиозной системы или традиции. Ее учение универсально, какими бы ни были его истоки.

Философская система Гиты, ее оформление истины, не является наиболее жизненной, глубокой и вечно устойчивой частью учения; но большая часть материала, из которого система составлена, принципиальные идеи, наводящие на размышление и глубоко трогающие, вплетенные в ее сложную гармонию, вечно ценны и действенны, ибо они - не просто светлые идеи или поразительные спекуляции философского интеллекта но, скорее, устойчивые истины духовного опыта, проверяемые факты наших высочайших психологических возможностей, пренебречь которыми не вправе никакая попытка глубоко прочесть мистерию существования. Какой бы ни была система, она не оформлена, как ее тщатся представить толкователи, и не нацелена на поддержку какой-либо школы философской мысли или на выдвижение преимущественного требования какой-либо формы йоги. Язык Гиты, структура мысли, комбинация и уравновешивание идей не принадлежат ни темпераменту сектантского учителя, ни духу старой аналитической диалектики, отсекающей одну сторону истины, чтобы исключить все остальные; но, скорее, имеет место широкое, волнообразное, опоясывающее движение идей, которое есть проявление обширного синтетического ума и богатого синтетического опыта. Это - один из тех великих синтезов, которыми индийская духовность была столь же богата, как в ее созидании более интенсивных, исключительных движений знания и религиозной реализации, которая следует, с абсолютной концентрацией, одному ходу мыслей, одним путем к его последним истокам. Она не дробит пополам, но примиряет и объединяет.

Мысль Гиты - это не чистый монизм, хотя она видит в одном неизменном, чистом, вечном Я основание всего космического существования, и не Майявада, хотя она говорит о Майе трех качеств Пракрити, вездесущей в сотворенном мире; и это не качественный монизм, хотя она помещает в Одно его вечную высшую Пракрити, проявленную в форме Дживы, и делает наибольший нажим на пребывание в Боге скорее, чем на растворение, как на высшее состояние духовного сознания; и не Санкхья это, хотя она описывает сотворенный мир посредством двойного принципа Пуруши и Пракрити; это и не тезис вайшнавов, хотя она представляет нам Кришну, который, согласно Пуранам, является Аватаром Вишну, как высшее Божество, и не допускает ни сущностного различия, ни какого-то реального превосходства состояния неопределимого безотносительного Брахмана над таковым этого Господа существ, кто есть Мастер Вселенной и Друг всех созданий. Подобно раннему духовному синтезу Упанишад, этот более поздний синтез, одновременно духовный и интеллектуальный, избегает естественно всякого такого жесткого определения, как вредящего его универсальной всеохватности. Его цель в точности проивоположна таковой полемизирующих комментаторов, которые находят это Писание установленным в качестве одного из трех высочайших ведантических авторитетов, и пытаются превратить его в оружие защиты от других школ и систем и нападения на них. Гита - не оружие для диалектической войны; это ворота, открытые целому миру духовной истины и опыта, и обзор, который они открывают нам, объемлет все области того, высшего региона. Она различает, но она не разрезает и не строит стены и перегородки, чтобы заключить в них наше видение.

Были и другие синтезы в длинной истории индийской мысли. Мы начинали с ведического синтеза психологического существа человека, с его высочайшими полетами и широчайшими размахами божественного знания, могущества, радости, жизни и славы и космического существования богов, преследуемого за символами материальной Вселенной в те высшие планы, которые скрыты от физического чувства и материальной ментальности. Венцом этого синтеза было, в опыте ведических Риши, нечто божественное, трансцендентное и блаженное, в чьем единстве растущая душа человеками вечная божественная полнота космических божеств встречается совершенно и исполняет себя. Упанишады принимают этот венчающий опыт более ранних провидцев, и делают его своей стартовой точкой для высокого и глубокого синтеза духовного знания; они сводят в великую гармонию все, что было увидено и пережито вдохновенными и освобожденными знатоками Вечного на протяжении великого и плодотворного периода духовного поиска. Гита стартует с этого ведантического синтеза, и на основе его сущностных идей строит другую гармонию трех великих средств и могуществ: Любви, Знания и Работ, через которые душа человека может прямо достичь Вечного и броситься в него. Есть еще другой, тантрический (1) синтез, который, хотя и будучи менее тонким и духовно глубоким, даже более смел и силен, чем синтез Гиты, - ибо он овладевает даже препятствиями к духовной жизни, и принуждает их стать средством для более богатого духовного завоевания, и дает на возможность объять всю Жизнь в нашем божественном охвате, как Лилу (2) Божественного; и в некоторых направлениях она более непосредственно богата и плодотворна, ибо она выносит вперед, на передний план, вместе с божественным знанием, божественными работами и обогащенной преданностью божественной Любовью, тайны также Хатха и Раджа Йог, использования тела и ментальной аскезы для открытия божественной жизни на всех ее планах, которым Гита уделяет только преходящее и подчиненное внимание. Более того, она цепляется как раз за ту идею божественной совершенствуемости человека, которой обладали Ведические Риши, но которая была отброшена на задний план средними веками, которой суждено занять такое большое место в каких бы то ни было будущих интересах человеческой мысли, опыта и стремления.

----------------------------------------------------

. Следует помнить, что Пураническая традиция берет все свои богатства из Тантры.

. Космическая игра.


Грядущий день наш стоит во главе новой эпохи развития, которое должно вести к такому новому и широкому синтезу. Мы призваны не к тому, чтобы быть ортодоксальными ведантистами одной из трех школ, или тантристами, или придерживаться одной из теистических религий прошлого, или заточать себя в четырех стенах учения Гиты. Это означало бы ограничить себя, и пытаться создать свою духовную жизнь вне бытия, знания и природы других, людей прошлого, вместо того, чтобы выстроить ее из нашего собственного существа и возможностей. Мы принадлежим не прошлым рассветам, но дням будущего. Масса нового материала вливается в нас, мы должны не только ассимилировать влияния великих теистических религий Индии и мира и возвращенный значению буддизма смысл, но отдавать себе полный отчет о потенциальных, хотя и ограниченных откровениях современного знания и поиска; и, помимо этого, отдаленное и не имеющее даты прошлое, которое кажется умершим, возвращается к нам внезапно, с сиянием многих лучезарных секретов, долгое время казавшихся утраченными для сознания человечества, но сейчас снова вырывающихся из-за покрова. Все это указывает на новый, очень богатый, очень широкий синтез; свежая и широко объемлющая гармонизация наших приобретений - одновременно духовная и интеллектуальная необходимость будущего. Но точно так же, как прошлые синтезы взяли те, что предшествовали им, за свою стартовую точку, так же должны и синтезы будущего, чтобы иметь твердую почву под ногами, происходить из великих тел реализованной духовной мысли и опыта, в прошлом данных. Среди них Гита занимает наиболее важное место.

Нашей целью в изучении Гиты тогда будет не схоластическое или академическое исследование ее мысли, и не помещение ее философии в историю метафизической спекуляции, и не будем мы обращаться с ней в манере аналитического диалектика. Мы приходим к ней за помощью и светом, и нашей целью должно быть различить ее сущностное и живое послание, то в ней, что человечество должно ухватить для своего совершенства и высочайшего духовного благоденствия.


Вторая.

Божественный учитель

Среди великих религиозных книг мира Гита выделяется тем, что она не стоит отдельно как работа сама по себе, являясь плодом духовной жизни такой личности, как Христос, Магомет или Будда, или целой эпохи чистого духовного поиска, как Веда и Упанишады, но дана в качестве эпизода в эпической истории наций и их войн и их людей и их дел, и возникла из критического момента в душе одного из ее ведущих персонажей, находящегося перед лицом действия, которое станет главным в его жизни, работой ужасающей, яростной и кровопролитной, у точки, где он должен либо решительно отвернуться от нее, или довести ее до ее ------------- завершения. Вопреки мнению современной критики, не имеет большого значения, является ли Гита более поздним произведением, вставленным в массу Махабхараты ее автором, чтобы снабдить свое учение авторитетом и популярностью великого национального эпоса. Здесь, как мне кажется, есть богатая почва для возражений против этого предположения Кроме того, его доказательства, внешние или внутренние, в последней степени скудны и недостаточны. Но даже будь оно несомненным, остается тот факт, что автор не только взял на себя труд неразрывно вплести свою работу в обширную сеть более объемистой поэмы, но заботливо снова и снова напоминает нам о ситуации, из которой возникло его учение; он возвращается к ней настойчиво, не только к концу, но в середине его глубочаших философских рассуждений. Мы должны выполнить настойчивую просьбу автора и осознать глубокую важность этой сквозной теме взаимоотношений Учителя и ученика. Следовательно, учение Гиты должно рассматриваться не просто с общих позиций духовной философии или этической доктрины, но как выносящее наружу практический кризис применения этики и духовности к человеческой жизни. Если мы хотим ухватить главный поток идей Гиты, мы должны сначала опрелить, почему имел место этот кризис, в чем значение битвы Курукшеры и каково ее влияние на внутреннее существо Арджуны.

Совершенно очевидно, что великое и глубокое учение не может быть построено вокруг обычного происшествия, за наружыми аспектами которого нет простора для глубоких предположений и рискованных догадок, и вполне может управляться обычными каждодневными стандартами мысли и действия. На самом деле, в Гите есть три вещи, которые духовно значимы, почти символичны. По сути своей, они типичны с точки зрения глубочайших отношений и проблем духовной жизни и человеческого существования. Это божественная личность Учителя, его характерные отношения с учеником и случай его учения. Учитель - это сам Бог, нисшедший в человечество; ученик - это первый, как мы могли бы сказать на современном языке, человеческий представитель своей эпохи, ближайший друг и ближайший инструмент Аватара, его актер в необъятной работе и борьбе ради тайной цели, неизвестной задействованным в ней, известной только воплощенному Божеству, которое выводит это все из-за вуали своего непостижимого знающего ума; поводом является неистовый кризис той работы и борьбы в момент, когда боль и моральная сложность и слепая ярость ее видимых движений навязывает себя с шоком видимого откровения уму своего человеческого представителя и поднимает вопрос о значении Бога в мире, и о цели и течении и смысле человеческой жизни и поведения.

С древних времен в Индии живет сильная вера в реальность Аватара, нисхождения в форму, откровения Божества в человечестве. На Западе эта вера никогда реально не запечатлевалась в разуме, потому что она была представлена в виде экзотического христианства, как теологическая догма без каких-либо корней в рассудке и общем сознании и отношении к жизни. Но в Индии она выросла и сохранилась, как логический вывод из ведантического видения жизни, и обрело прочные корни в сознании народа. Все существование - это проявление Бога, потому что Он - единственное существование, и ничто не может существовать, кроме реального оформления или же figment этой одной реальности. Следовательно, каждое сознательное существо - это отчасти, или неким образом, нисхождение Бесконечного в видимую конечность имени и формы. Но это завуалированная манифестация, и есть градация между высшим существом (1) Божественного и сознанием, окутанным частично или полность неведением самости в конечном. Сознательная воплощенная душа(2) - это искра божественного Огня, и эта душа в человеке открывается само-знанию по мере того, как она развивается из неведения в само-бытие. Божественное также, изливая себя в формы космического существования, раскрывается обычно в цветении своих могуществ, в энергии и величии своего знания, любви, радости, развитой силы существа(3), в степенях и лицах своей божественности. Но когда божественное Сознание и Могущество, принимая человеческую форму и человеческий образ действия, обладает им не только могуществами и величиями, степенями и наружными лицами себя, но из своего вечного само-знания, когда Нерожденное знает себя и действует в рамках ментального существа и видимости рождения, это вершина обусловленной манифестации; это полное и сознательное нисхождение Божества, это Аватар.

------------------------------------

1. para bhava

2. dehi

3. vibhuti

Вайшнавская форма ведантизма, делавшая наибольшее ударение на эту концепцию, выражает отношение Бога в человеке к человеку в Боге двойной фигурой Нара-Нараяны, ассоциированной исторически с источником религиозной школы, очень похожей своими доктринами на учение Гиты. Нара - это человеческая душа, которая, будучи вечным товарищем Божественного, находит себя, только когда она пробуждается к этому товариществу и начинает, как сказала бы Гита, жить в Боге. Нараяна - это божественная душа, всегда присутствующая в нашей человечности, тайный вожатый, друг и помощник человеческого существа, "Господин, кто пребывает в сердце творений" Гиты; когда внутри нас поднимается занавес над этим тайным святилищем, и человек оказывается лицом к лицу с Богом, слышит Божественный голос, получает божественный свет, действует в божественном могуществе, тогда становится возможным высшее поднятие воплощенного человеческого сознательного существа в нерожденное и вечное. Он становится способным к тому пребыванию в Боге и преданию всего своего сознания Божественному, которое Гита представляет, как лучшую или высочайшую тайну вещей, у т т а м а м р а х а с ь я м. Когда это вечное божественное Сознание всегда присутствует в каждом человеческом существе, этот Бог в человеке принимает частично (1) или полностю обладание человеческим сознанием и становится в видимой человеческой форме вожатым, учителем, вожаком мира, не как те кто, живя в своей человечности, все же чувствует что-то от могущества или света, или любви божественного Гносиса, наполняющего и ведущего их, но из самого того божственного Гносиса, прямо из его центральной силы и полноты, тогда мы имеем проявленного Аватара. Внутренняя Божественность - это вечный Аватар в человеке; человеческое проявление - это его знак и развитие во внешнем мире.

-------------------------------------------------

1. Чайтанья, Аватар Надия, как сказано, был так частично или случайно обладаем божественным Сознанием и Могуществом.

Кода мы так понимаем концепцию Аватарства, мы видим, что, для фундаментального ли учения Гиты, нашего нынешнего объекта, или для духовной жизни вообще внешний аспект имеет только вторичное значение. Такие споры, как тот, что бушевал в Европе по поводу историчности Христа, показались бы одухотворенному индусу в общем потерей времени; он придал бы ему, безусловно, историческое, но едва ли какое-либо религиозное значение; ибо что, в конце концов, значит, родился ли Иисус, сын плотника, действительно в Назарете, или в Вифлееме, жил и учил и был приговорен к смерти по настоящему или вымышленному решению суда, когда мы можем знать посредством духовного опыта внутреннего Христа, жить возвышенно в свете его учения и ускользнуть из ярма природного Закона посредством этого слияния человека с Богом, символом которого является распятие? Если Христос, Бог, ставший человеком, живет внутри нашего духовного существа, казалось бы, мало значит, действительно или нет сын Марии физически жил и страдал и умер в Иудее. Так же и Кришна, столь значимый для нас, есть вечная инкарнация Божественного, а не исторический учитель и вожак людей.

В поисках стержня мысли Гиты нам нужно, следовательно, только озаботиться духовным значением человечески-божественного Кришны Махабхараты, представленного нам, как учитель Арджуны на поле битвы Курукшетры. Исторический Кришна, несомненно, существовал. Мы впервые встречаем это имя в Чхандогья Упанишаде, где все, что мы можем узнать о нем, это то, что он был хорошо известен в духовной традиции, как знающий Брахмана, так хорошо, на самом деле, известный своей личностью и обстоятельствами своей жизни, что было достаточно назвать его и имя его матери, имя Кришны, сына Деваки, чтобы все поняли, кто имеется в виду. В той же Упанишаде мы находим упоминание о Царе Дхритараштре, сыне Виттравирьи, и, поскольку традиция соединила их двоих столь тесно, что они оба - ведущие персонажи в действии Махабхараты, мы можем точно заключить, что они были именно современниками, и что эпос в значительной степени имеет дело с историческими характерами, а битва Курукшетры - исторический случай, непосредственно запечатленный в памяти народа. Мы знаем также, что Кришна и Арджуна были объектами религиозного почитания в дохристианскую эпоху, и можно не без основания полагать, что они находились в такой сильной связи с религиозной и философской традицией, из которой Гита могла почерпнуть многие из своих элементов, и даже основание своего синтеза знания, преданности и работ, и возможно также, что человеческий Кришна был основателем, хранителем или, по меньшей мере, одним из ранних учителей этой школы. Гита может вполне, несмотря на свою более позднюю форму, представлять появление в индийской мысли учения Кришны и соединение этого учения с историческим Кришной, с Арджуной и с битвой Курукшетры может быть чем-то большим, чем драматической выдумкой. В Махабхарате Кришна представлен и как исторический характер, и как Аватар; его почитание и аватарство должно, следовательно, быть четко датировано - видимо, с пятого до первого столетия до Рождества Христова - когда старая история и поэма или эпическая традиция Бхарат обретает свою нынешнюю форму. Есть в поэме также намек на историю или легенду ранней жизни Аватара во Вриндаване которая, будучи развита Пуранами в интенсивный и мощный духовный символ, развила столь глубокое влияние на религиозный ум Индии. Мы имеем также в Хариванше опыт о жизни Кришны, вполне очевидно, полный легенд, которые, возможно, сформировали основу Пуранических опытов.

Но все это, хотя имеет существенное историческое значение, не значит ничего для нашей нынешней цели. Мы озабочены только фигурой божественного Учителя, как она представлена нам в Гите, и Могуществом, для которого она там стоит в духовном озарении человеческого существа: Гита принимает человеческое аватарство; ибо Господь говорит о повторяющейся, постоянной (1) манифестации Божественного в человечестве, когда Он, Нерожденный вечный принимает Своей Майей, могуществом бесконечного Сознания, одевать себя видимо в конечные формы, условия становления, которое мы называем рождением. Но вовсе не на этом делается ударение, но на трансцендентном, космическом и внутреннем Божественном; именно на Источнике всех вещей и Мастере всего, и на Божестве, скрытом в человеке. Именно эта внутренняя божественность имеется в виду, когда Гита говорит о свершении неистовых Асурических строгостей, тревожащих Бога внутри или грехе тех, кто презирает Божественное, находящееся в человеческом теле или о том же самом Божестве, разрушающем наше невежество сияющей лампой знания. Именно тогда вечный Аватар, этот Бог в человеке, божественное Сознание, всегда присутствующее в человеческом существе кто, проявленный в видимой форме, говорит с человеческой душой в Гите, освещает смысл жизни и тайну божественного действия, и дает ему свет божественного знания и руководства и убедительное и дающее силу слово Мастера существования в час, когда она оказывается лицом к лицу с болезненной мистерией мира. Это то, что индийское религиозное сознание стремится сделать близким к себе в какой бы то ни было форме, в символическом ли человеческом образе он населяет его храмы, или в почитании его Аватров, или в преданности человеческому Гуру, через которого голос единого мирового Учителя становится слышим. Через это он борется, чтобы пробудить к тому внутреннему голосу, развуалировать ту форму Бесформенного и встать лицом к лицу с тем проявленным божественным Могуществом, Любовью и Знанием.

---------------------------------------------------

1. bah?ni me vyat?t?ni janam?ni. .. sambhav?ni yuge yuge

Во-вторых, есть типическое, почти символическое значение Кришны, который стоит за великими действиями Махабхараты, не в качестве ее героя, но в качестве ее скрытого центра и тайного вожатого. То действие - это действие целого мира людей и наций, некоторые из которых пришли, как помощники усилия и результата, от которого они много не выиграют, и для этих он - лидер, некоторые - как его противники, и для них он - также противник, разрушитель их надежд и их убийца, и он кажется даже некоторым из них подстрекателем всего зла и разрушителем их строгого порядка и привычного мира и безопасных условностей зла и добра; некоторые - как представители того, что должно быть исполнено, и для них он - советник, помощник, друг. Где действие следует своим естественным ходом, или делатели работ должны страдать от руки своих врагов и подвергаться испытаниям, которые готовят их к мастерству, Аватар невидим, или возникает только для временного удобства и помощи, но в любом кризисе его рука чувствуется, но все же таким образом, что все воображают себя исполнителями главной роли, и даже Арджуна, его ближайший друг и главный инструмент, не ощущает, что он - инструмент, и должен признать напоследок, что все время он не знал по-настоящему своего божественного Друга. Он получил совет от своей мудрости, помощь от его могущества, любил и был любим; даже почитал без понимания его божественной природы; но он был ведом, как все прочие, через его собственный эгоизм и совет, помощь и указание давались на языке, и получались мыслями Неведения. До момента, когда все были вытолкнуты в ужасный исход борьбы на поле Курукшетры и Аватар предстает, наконец, все еще не как боец, но как колесничий в военной машине, которая несет предопределение борьбы, он не раскрыл Себя даже тем, кого избрал.

Так фигура Кришны становится, как она есть, символом божественных дел с человечеством. Через наш эгоизм и неведение мы движимы, думающие, что мы - вершители работ, рассматривая себя как истинные причины результата, а то, что движет нами, мы видим только случайно, как некий случайный или даже некий земной и человеческий источник знания, стремления, силы, некий принцип Силы или Могущества, которыймы благодарим и почитаем, не зная, что он из себя представляет, пока не возникает случай, который вынуждает нас, остановленных, встать перед Вуалью. А действие, в котором эта божественная фигура движется, это все широкое действие человека в жизни, не просто во внутренней жизни, но весь этот темный курс мира, о котором мы можем судить только помраченным человеческим рассудком, когда он открывается неясно перед нашим неуверенным продвижением на маленький шажок вперед. Это отличительная черта Гиты, что она - кульминация такого действия, которое кладет начало ее учению и придает ту значительность и выраженный рельеф евангелию работ, которое она ---------------------- с ударением и силой, которых мы не находим в других индийских Писаниях. Не только в Гите, но в других отрывках Махабхараты мы встречаемся с Кришной, провозглашающим подчеркнуто необходимость действия, но именно здесь он раскрывает его секрет и божественность позади наших работ.

Символическая дружба Арджуны и Кришны, человеческой и божественной души, выражена еще кое-где в индийской мысли, небесном путешествии Индры и Кутеп, сидящих в колеснице, в образе двух птиц на одном дереве в Упанишаде, в двойном образе Нары и Нараяны, видящих, которые делают т а п а с ь ю вместе ради знания. Но во всех трех случаях это идея божественного знания в которой, как говорит Гита, все знание кульминирует, рассматриваемое нами; здесь оно вместо действия, которое ведет к тому знанию, и в котором божественный Знающий отображается. Арджуна и Кришна, это человеческое и это божественное, стоят вместе, не как видящие в мирном убежище медитации, но как борец и держатель бразд правления на шумном поле, посреди волнующихся толп, в колеснице сражения. Учитель Гиты - это, следовательно, не только Бог в человеке, раскрывающийся в слове знания, но Бог в человеке, движущий всем нашим миром знания, кем и для кого все наше человечество существует и борется и трудится, к кому вся наша человеческая жизнь путешествует и развивается. Он - тайный Мастер работ и жертвоприношения, и Друг человеческих народов.

Три

Человеческий ученик

Таков, стало быть, божественный Учитель Гиты, вечный Аватар, Божественное, низошедшее в человеческое сознание, Господь, восседающий в сердце всех существ, Он, кто ведет из-!за вуали всю нашу мысль и действия и поиск сердца точно так же, как Он направляет из-за вуали видимых и ощутимых форм и сил и тенденций великое вселенское действие мира, который Он проявил в Своем собственном существе. Вся борьба нашего направленного вверх старания и поиска обретает свою кульминацию и прекращается в удовлетворенном исполнении, когда мы можем убрать вуаль и идти за наше видимое я к этому настоящему Я, могли реализовать наше все существо в этом Господе нашего существа, могли оставить нашу личность этой единственно реальной Личности и в нее, слить наши вечно-рассеянные и вечно сходящиеся ментальные активности в Его -------------- свет, предложить нашу блуждающую и борющуюся волю и энергии в Его широкую, светлую и неразделенную Волю, одновременно отвергнуть и принести в жертву все наши разрозненные движущиеся наружу желания и эмоции в полноте Его самосуществующего Блаженства. Это мировой Учитель, для вечного знания которого все наше высочайшее учение является лишь разнообразным отражением и частичным словом, это Голос, к которому слышание нашей души должно пробудиться.

Арджуна, ученик, получающий свою инициацию на поле брани, являет собой противоположность этой концепции; это тип борющейся человеческой души, которая еще не получила знание, но стала пригодной к получению своим действием в мире в тесном соратничестве и растущей близости к высшему божественному Я в человечестве. Есть метод объяснения в Гите, в котором не только этот эпизод, но и вся Махабхарата обращается в аллегорию внутренней жизни и не имеет ничего общего с нашей внешней человеческой жизнью и действием, но только с битвами души и могуществами, что борются внутри нас за обладание. Это видение, которое общий характер и современный язык эпоса не оправдывает и, если на него надавить, обращает четкий философский язык Гиты в постоянную, трудоемкую и неким образом ---------------- мистификацию. Язык Веды и, по меньшей мере, части Пуран, просто символичен, полон образов и конкретных представлений о вещах, лежащих за вуалью, но Гита написана в обычных терминах и претендует на то, чтобы разрешить великие этические и духовные трудности, которые жизнь человека поднимает, и не пойдет за этот обычный язык и мысль, и не преодолеет их в угоду нашей причуде. Но есть эта большая истина в видении, что установление доктрины хотя не символично, но, определенно, типично, как, в самом деле, установление такого дискурса, каким Гита должна с необходимостью быть, если она должна иметь какие-либо вообще отношения с тем, что она оформляет. Арджуна, как мы видим, это человеческий представитель великой мировой борьбы и управляемого божественным движения человека и наций; в Гите он символизирует человеческую действующую душу, тесно связаную через это действие в ее высочайшем и наиболее яростном кризисе с проблемой человеческой жизни и ее видимой несовместимости с духовным состоянием или даже с чисто этическим идеалом совершенства.

Арджуна - это боец в колеснице с божественным Кришной в качестве колесничего. В Веде также мы видим этот образ человеческой души и божнественной езды в одной колеснице через великую битву, устремленную к цели высокого усилия. Но там это чистый образ и символ. Божественное там - это Индра, Мастер Мира Света и Бессмертия, могущество божественного знания, нисходящее, чтобы помочь человеческому искателю, борющемуся с сынами лжи, тьмы, ограниченности, смертности; борьба идет с духовными врагами, преграждающими путь к высшему миру нашего существа; а цель - это тот план широкого бытия, сияющий светом высшей Истины и поднятый в сознательное бессмертие совершенной души, мастером которого является Индра. Человеческая душа - это Кутса, кто постоянно ищет видящего знание, как его имя подразумевает, и он - сын Арджуны, или Арджуни, Белый сын, ребенок Свитры - Белой Матери; он, то есть, саттвичная, или очищенная, светом наполненная душа, открытая цельному слову божественного знания. И когда колесница достигает конца своего путешествия, собственного дома Индры, человеческий Кутса вырастает в такое точное подобие своего божественного товарища, что его могла отличить только Сачи, жена Индры, поскольку она - "сознающая истину". Парабола, очевидно, относится к внутренней жизни человека; это образ человеческого, растущего в подобие вечного божественного посредством растущего освещения Знанием. Но Гита начинает с действия, а Арджуна - это человек действия, а не знания, борец и никогда- провидец или мыслитель.

С начала Гиты этот характерный темперамент ученика четко обозначен, и он сохраняется на всем ее протяжении. Он становится сначала виден в манере, в которой он пробудился к смыслу того, что он делает, великого убиения, главным инструментом которого он должен был стать, в мыслях, неизменно возникащих у него, в точке зрения и психологических мотивах, заставляющих его отмахнуться ото всей ужасной катастрофы. Это не мысли, точка зрения, мотивы философского или же глубоко размышлящего ума или духовного темперамента, столкнувшегося с той же или сходной проблемой. Они - таковые, как мы могли бы сказать, практического или прагматического человека, эмоционального, чувственного, морального и интеллигентного человеческого существа, не привыкшего к глубокому и оригинальному размышлению или какому бы то ни было прощупыванию глубин, приученного, скорее, к высокому, но фиксированному стандарту мысли и действия и уверенно шагающего через все ------------- и трудности, и теперь обнаруживающего, что все стандарты спадают с него,а вся основа его уверенности в себе и его жизни выбита из-под него единственным ударом. Такова природа кризиса, которому он подвергся.

Арджуна, выражаясь языком Гиты, это человек, подчиненный действию трех Гун или принципов Природной Силы, и привык двигаться, не вопрошая в этой области, как бОльшая часть людей. Он оправдывает свое имя только, будучи настолько чистым и саттвическим, насколько он должен быть управляем высокими и ясными принципами и импульсами, и привычно контролирует свою низшую природу благороднейшим Законом, который он знает. Он не яростного асурического расположения, не раб своих страстей, но был натренирован к высокому покою и самоконтролю, неизменному исполнению своих обязанностей и четкому повиновению лучшим принципам того времени и общества, в котором он жил, и религии и этики, которым он был подчинен. Он эгоистичен, как другие люди, но более чистым или саттвическим эгоизмом, который рассматривает моральный закон и общество и требования других, а не только или преимущественно свои собственные интересы, желания и страсти. Он жил и руководствовался Шастрой, моральным и социальным кодексом. Мысль, донимающая его, стандарт, которому он подчиняется - это д х а р м а, та индийская коллективная концепция религиозного, социального и морального правила поведения, и особенно правилу положения и функции, которым он принадлежит, он - Кшатрия, высоко-вразумленный, самоуправлящий, рыцарствущий принц и воин и лидер арийских людей. Следуя всегда этому правилу, сознавая добродетель и верное действие, он зашел так далеко и обнаружил, внезапно, что стал главным героем ужасащего и несравненного убиения, чудовищной гражданской войны, которая должна привести к уничтожению цвета их рода и привестиих упорядоченную цивилизацию к хаосу и коллапсу.

Опять же, типично именно для прагматичного человека,что он постигает значение своего действия через свои ощущения. Он попросил своего друга и колесничего поместить его между двух армий, не с какой-либо глубокой идеей, но с гордым намерением видеть и смотреть в лица этих мириад чемпионов неправедности, которых он должен встретить и победить и прикончить "на этом празднике битвы", так, чтобы правое дело могло победить. И в тот самый миг, когда он вглядывается, откровение смысла гражданской и домашней войны приходит к нему домой (?), войны, в которой не только люди той же расы, той же нации, того же клана, но члены одной семьи и хозяйства стоят противоположных позициях. Все, кого общественный человек держит за самых дорогих и священных, он должен встретить, как врагов, и убить, - почитаемого учителя и наставника, старого друга, товарища и помощника в боях, дедов, дядей, тех, кто является ему отцом, внуком, связаны с ним узами крови и брака, - все эти социальные путы должны быть разрублены мечом. Не то, чтобы он не знал этих вещей прежде, но он никогда не осознавал этого всего; --------- своими притязаниями и -------------- и принципами своей жизни, борьбой за праое, долгом Кшатрия защищать правосудие и закон и бороться и побеждать несправедливость и беззаконную ярость, он никогда не продумывал глубоко и не прочувствовал в своем сердце и у основания своей жизни. А сейчас это показано его видению божественным колесничим, помещено ощутимо перед его глазами, и входит в его дом (?), как удар, поразивший самую сердцевину его чувственного, витального и эмоционального существа.

Первым результатом стал неистовый чувственный и физический кризис, вызывающий отвращение к действию, его материальным целям и к жизни самой по себе. Он отвергает витальную цель, которую эгоистическое человечество преследует в своем действии - счастье и наслаждение; он отвергает витальную цель Кшатрия, победу и правление и могущество и власть над людьми. Что, помимо прочего, есть эта битва для справедливости, будучи сведена к своим практическим терминам, кроме всего лишь этого, борьбы за интересы его самого, его братьев и его партии, за обладание и наслаждение и правление? Но обладание этими вещами не стоит такой цены. Ибо они не имеют ценности сами по себе,но только как средство для правильного поддержания общественной и национальной жизни, и это те самые цели, к разрушени которых в личности своей семьи и своего народа он близок. А затем раздается голос эмоций. Это те, кому мы желаем жизни и счастья, "наши собственные люди". Кто согласился бы перебить их ради всей Земли, или даже ради царства трех миров? Какое удовольствие может тогда быть в жизни, какое счастье, какая удовлетворенность собой после такого деяния? Все это ужасный грех, - ибо теперь моральное чувство пробуждается, чтобы оправдать бунт ощущений и эмоций. Это грех, нет ни правды, ни справедливости во взаимном убиении; особенно являются те, кто должен быть убит, объектами почитания и любви, те, без которых не позаботишься о том, чтобы жить, и предавать эти священные чувства не может быть добродетелью, не может быть ничем, кроме как --------- преступлением. Верно, что агрессия, первый грех, убийство из жадности и эгоистической страсти, которые привели вещи в такое положение, пришли с другой стороны; все же вооруженное сопротивление злу в таких условиях было бы само по себе грехом и преступлением худшим, чем их, потому что они ослеплены страстью и не сознают грех, тогда как с этой стороны это было бы с ясным чувством греха, что вина была бы допущена. И для чего? Для поддержания семейной морали, социального закона и закона нации? Это те самые стандарты, которые будут разрушены гражданской войной; сама семья будет привязана к точке уничтожения, начется коррупция морали и чистоты расы, вечные законы расы и моральный закон семьи будут разрушены. Повержение рода, разрушение его моральных законов, этическая деградация и ад для совершивших такое преступление - вот единственно возможные практические результаты этой монструозной гражданской схватки. "Поэтому", восклицает Арджуна, швыряя божественный лук и неистощимый кивер, данные ему богами специально для этого грозного часа, "лучше для моего благосостояния, чтобы сыны Дхритараштры, вооруженные, прикончили меня, невооруженного и не оказывающего сопротивление. Я не буду сражаться."

Следовательно, по своему внутреннему характеру этот внутренний кризис не сводится к вопрошанию мыслителя; Арджуна не отвращает взор от видимостей жизни и не обращает его внутрь в поисках истины вещей, истинного значения существования и разрешения загадочной тайны мироздания и ухода от мира. Это чувственный, эмоциональный и моральный мятеж человека, самого по себе (?) удовлетворенного действием и его текущими стандартами, находящего себя брошенным ими в ---------- хаос, где они вступают в яростный конфликт друг с другом и сами с собой, и не остается устойчивой моральной почвы, ничего, за что можно было бы ухватиться и по чему пройти, никакой дхармы. (1) Это для души действия в ментальном существе - наихудший из возможных кризисов, неудач и переборов. Бунт сам по себе - наиболее элементарная и простая возможность; чувственно, элементарное ощущение ужаса, жалости и отвращения; витально, потеря привязанности и веры в призннаные и знакомые объекты действия и цели жизни; эмоционально, откат обычных чувств социального человека, рпривязанности, почтения, желания обычного счастья и удовлетворения, от сурового долга, покрывающего их все; морально - элементарное чувство греха и ада и отвержения "запятнанных кровью удовольствий", практически, чувство, что стандарты действия привели к результату, уничтожающему практические цели действия. Но вся развязка - это то всеобъемлющее внутреннее банкротство, которое Арджуна выражает, когда он говорит, что все его сознательное существо, не мысль одна лишь, но сердце и витальные желания и все остальное, совершенно сбиты с толку, и не могут найти нигде Д х а р м у, нигде никакого обоснованного закона действия. Поэтому он находит прибежище только в ученичестве у Кришны; он практически умоляет, дай мне то, что я утратил, истинный закон, ясное правило действия, путь, которым я смогу снова уверенно идти. Он не спрашивает о тайне жизни или мира, значении и цели этого всего, но о д х а р м е.

И все же это в точности тот секрет, о котором он не спрашивает, или, по меньшей мере, столько знания, сколько необходимо, чтобы вести его в высшую жизнь, к которой божественный Учитель намерен привести этого ученика; ибо он предназначает ему оставить все Дхармы, кроме одного огромного и могучего правила жития сознательно в Божественном и действия из того сознания. Поэтому после проверки полноты его бунта против обычных стандартов поведения, он продолжает говорить ему много о том, что нужно делать с этим состоянием души, но ничего о каком-либо внешнем правиле его поведения. Он должен быть ровен в душе, оставить желание плодов работы, подняться выше своих интеллектуальных понятий греха и добродетели, жить и действовать в Йоге с умом в Самадхи; четко зафиксированном, то есть, в божественном одном. Арджуна неудовлетворен: он желает знать, как изменение в этом направлении повлияет на внешнее действие человека, как это скажется на его речи, его движениях, его состоянии какое значение это будет иметь для этого действующго, живущего человеческого существа. Кришна настаивает только на расширении идей, которые он уже выдвинул, на душевном состоянии позади действия, не на самом действии. Это зафиксированное заякоривание интеллекта в состоянии ровности без желания- единственная вещь, которая нужна. Арджуна отрезает безучастно, - ибо здесь нет правила поведения такого, какое он ищет, но, скорее, как кажется ему, отвержение всего действия, - "Если ты считаешь, что интеллект более велик, чем действие, почему тогда ты направляешь меня к действию, ужасному по своей природе? Ты смущаешь мое понимание запутанной речью: говори решительно одну вещь, посредством которой я смогу достичь наилучшего." Всегда именно практический человек не придает значения метафизической мысли или внутренней жизни, кроме как когда они помогают ему в его единственном запросе, д х а р м е, законе жизни в мире или, если будет нужда, оставления мира; ибо это также есть решающее действие, которое он способен понять. Но жить и действовать в мире, и все же над ним, это "запутанные" и смущающие слова, смысл которых он не заботится ухватить.

Остальные вопросы и высказывания Арджуны происходят из того же самого темперамента и характера. Когда ему говорят что, когда однажды душевное состояние уверенно достигнуто, нет необходимости в видимом изменении действия, он должен действовать всегда по закону своей природы, даже если само действие кажется неправильным и ущербным по сравнению с действием другого закона, отличного от его собсвенного, он обеспокоен. Природа! Но что с того (?) чувства греха в действии, которое перполняет его? Не та ли это самая природа, которая ведет людей силой, и даже против их воли к лучшему, в грех и вину? Его практический интеллект смущен утверждением Кришны, что именно он в древние времена открыл Вишвадхану эту Йогу, с тех пор утраченную, которую он сейчас опять раскрывает Арджуне, и этим требованием разъяснения он провоцирует знаменитое и исстари цитируемое утверждение аватарства и его мирской цели. Он снова сбит с толку словами, в которых Кришна продолжает примирять действие и отказ от действия, и просит еще раз о решиельном утверждении того, что лучше всего и выше всего, а не этих "запутанных" речей. Когда он полностью оознает природу Йоги, которую вынужден объять, его практическая природа, привыкшая действовать из ментальной воли и предпочтения и желания, потрясена ее сложностью, и он спрашивает, что ждет душу, сделавшую попытку и потерпевшую поражение, не теряет ли она как эту деятельную человеческую жизнь с ее мыслями и эмоциями, от которой она отказалась, так и Брахманическое сознание, к которому она стремится, отпадая от обоих, как тающее облако?

Когда его сомнения и трудности разрешаются, и он узнает, что именно Божественное должно быть его законом, он намеревается опять обрести такое ясное и решающее знание, которое поведет его практически к этому источнику и этому правилу его будущего действия. Как должно быть Божественное различным среди различных состояний существа, которые составляют наш обычный опыт? Каковы великие проявления его собственной энергии в мире, в котором он может распознать и реализовать его медитацией? Не может ли он увидеть прямо сейчас божественную космическую Форму Того, что в данный момент говорит с ним из-за покрова человеческого ума и тела? И в последних своих вопросах он требует четкого различения между отречением от работ и более тонким отречением от них, которое его просят предпочесть; настоящего различия между Пурушей и Пракрити, Полем и Знающим Поле, такого важного для практики действия без желания под водительставом божественной Воли; и, наконец, ясного утверждения практических операций и результатов трех мод Пракрити, которые ему сказано превзойти.

Такому ученику Учитель Гиты дает свое божественное учение. Он ухватывает его в момент его психологического развития посредством эгоистического действия, когда все ментальные, моральные, эмоциональные ценности обычной эгоистической и социальной жизни человека рушатся во внезапном банкротстве, и он должен поднять его из низшей жизни в высшее сознание, из невежественной привязанности к действию в то, что превосходит действие и все же является его основой и управляет им, из эго в Я, из жизни в разум, витальность и тело в ту высшую природу за разумом, которая является состоянием Божественного. Он должен в то же самое время дать ему то, о чем он просит и что он вдохновлен своим внутренним руководством искать, новый Закон жизни и действия, высоко парящий над недостаточными правилами обычного человеческого существования с его бесконечными конфликтами и противоречиями, сложностями и иллюзорной уверенностью, высший Закон, которым душа освободится от этой скованности работами, и все же сможет действовать и побеждать в широкой свободе ее божественного существа. Ибо действие должно быть совершено, мировой цикл должен закончиться, а душа человека не должна возвратиться в невежество из работы, которую она должна здесь выполнить. Весь ход учения Гиты определен и направлен, даже в его широчайших поворотах, к исполнению этих трех целей.

Глава четвертая

Ядро учения

Мы знаем человеческого учителя, мы видим божественного ученика; осталось лишь четко сформулировать концепцию доктрины. Ясная концепция, что опирается на сущностную идею, центральная сердцевина учения особенно необходимы потому, что Гита, с ее богатой и многосторонней мыслью, ее синтезирующим охватом различных аспектов духовной жизни и плавным извилистым движением ее аргументов оставляет сама по себе, даже в большей степени, чем другие писания, простор для односторонней неверной интерпретации, порождаемой слепой интеллектуальностью. Несознательное или полусознательное истолкование факта и слова и идеи ради следования предопределенному мнению или доктрине или принципу согласно собственному предпочтению считалось индийскими логиками одним из самых богатых источников заблуждения; и это, возможно, то, чего труднее всего избежать даже самому сознательному мыслителю. Ведь человеческий рассудок неспособен всегда играть роль детектива в этом отношении; в самой его природе заложено свойство ухватываться за некое частное заключение, идею, принцип, становиться их фанатиком и делать из них ключ ко всей истине, и он обладает бесконечной способностью сомневаться в самом себе так, чтобы избежать обнаружения в своих операциях этой необходимой и взлелеянной слабости. При чтении Гиты с легкостью поддаешься этой ошибке, потому что так легко, особо сосредоточившись на одном из ее аспектов или даже на каком-нибудь ярком и выразительном тексте, и поместив остальные восемнадцать глав на задний план или сделав из них дополнительное и подчиненное учение, превратить ее в приверженца нашей собственной доктрины или догмы.

Так что, есть те, кто заставляют Гиту учить (?) не работать вообще, но дисциплину подготовки для отвержения жизни и работ: безразличное выполнение предписанных работ или каких бы то ни было задач, попадающихся под руки, cтановится средством, дисциплиной; заключительное отречение от работ и жизни - единственной реальной целью. Достаточно легко оправдать этот взгляд цитатами из книги и определенной расстановкой ударений при следовании ее аргументации, особенно если мы закрываем глаза на особый способ, которым она использует такое слово, как санньяса, отречение; но совершенно невозможно настаивать на этом взгляде при беспристрастном чтении перед лицом продолжающегося до самого конца утверждения, что действие должно предпочитаться бездействию, и что превосходство принадлежит истинному, внутреннему отречению от желания посредством ровности, и оставлению работ высшему Пуруше.

Другие опять говорят о Гите так, как если бы доктрина преданности была всем ее учением, и помещат на задний план ее монотеистические элементы и высокое место, которое она отводит молчаливому погружению в единое "я" всех. И несомненно, ее настояние на преданности, ее настояние на аспекте Божественного, как Господа и Пуруши и ее доктрина Пурушоттамы, Высшего Существа, превосходящего и изменчивое существо и Неизменное, и кто является тем, что в Его отношениях с миром мы знаем, как Бога, это самый впечатляющий и один из наиболее жизненных элементов Гиты.

Все же, этот Господь есть Я, в котором все знание достигает высшей точки, и Мастер жертвоприношения, к которому все работы ведут, так же, как Господь Любви, в чье бытие входит суть преданности, и Гита сохраняет совершенно ровный баланс, подчеркивая то знание, то работы, то преданность, но для целей непосредственного направления мысли, а не с каким-либо предпочтением одного перед другим. Тот, в ком все три встречаются и становятся едины, Он - Высшее Существо, Пурушоттама.

Но ныне, поскольку, фактически, современный ум начинает признавать Гиту, и вообще, иметь с ней дело, тенденция в том, чтобы подчинить элементы ее знания и преданности, воспользоваться преимуществом ее постоянного настояния на действии и найти в ней писание Кармайоги, Свет, ведущий нас на путь действия, Евангелие Работ. Несомненно, Гита является Евангелием Работ, но работ, которые достигают наивысшей точки в знании, то есть в духовной реализации и тишине, и работ, мотивированных преданностью, то есть в сознательной сдаче всей собственной самости сначала в руки, а затем в бытие Высшего, а совсем не работ, как они понимаются современным умом, совсем не действия, диктуемого эгоистическими и альтруистическими, личными, социальными, гуманитарными мотивами, принципами, идеалами. Все же это то, что современная интерпретация хочет сделать из Гиты. Множествоавторитетов постоянно твердит нам, что Гита, противостоя в этом обычной аскетической и успокоительной направленности индийской мысли и духовности, провозглашает, без тени неуверенности, евангелие человеческого дейстаия, идеал незаинтересованного исполнения социальных обязанностей, мало того, даже, казалось бы, весьма современного идеала человеческого служения. На все это я могу только ответить, что очень открыто и даже на самой поверхности своей Гита не делает ничего подобного, и что это совершенно неверное прочтение, чтение современным разумом древней книги, нынешним европейским или европеизированным интеллектом совершенно старинного, совершенно восточного и индийского учения. То, чему Гита учит, это не человеческое, но божественное действие; не исполнение социальных обязанностей, но оставление всех прочих стандартов долга или поведения ради неэгоистического исполнения Божественной воли, работающей через нашу природу; не социальное служение, но действие Лучшего, Богом-обладаемого, Мастера-человека, сделанное безлично ради мира и как жертвоприношение Ему, кто стоит позади человека и Природы.

Другими словами, Гита - это не руководство по практической этике, но книга о духовной жизни. Современный ум в настоящее время - это европейский ум, такой, каким он стал после оставления не только философского идеализма высочайшей греко-римской культуры, от которой он стартовал, но также и христианского благочестия Средних Веков; это он заменил или превратил в практический идеализм или социальную, патриотическую или филантропическую преданность. Он избавился от Бога, или сохранил его только для воскресного использования, и воздвиг на его месте человека, как свое божество и общество как свой видимый идеал.

В лучшем случае он практичен, этичен, социален, прагматичен, альтруистичен, гуманитарен. Сейчас все эти вещи хороши, особенно необходимы теперь, являются частью божественной Воли или они не стали такими преобладащими в человечестве. Нет никакой причины, почему божественный человек, человек, живущий в брахманическом сознании, в Божественном бытии, не должен сочетать все эти вещи в своем действии; он будет делать это, если они - лучший идеал эпохи, Югадхарма, и нет еще более высокого идеала, который нужно установить, великого изменения, которое надо осуществить. Ведь он является, как Учитель указывает своему ученику, лучшим, кто должен устанавливать стандарт для других; и фактически, Арджуна призван жить в соответствии с высочайшими идеалами своей эпохи и преобладающей культуры, но со знанием, с пониманием того, что стоит за этим, а не как обычный человек, следуя просто внешнему закону и правилу.

Но вопрос здесь в том, что современный ум изгнал из своего практического мотивирующего могущества две существенных вещи, Бога или Вечное и духовность или Божественное состояние, которые являются правящими концепциями Гиты. Он живет только в человечности, а Гита призывает нас жить в Боге, хотя бы для мира в Боге; он живет только в своей жизни, сердце и интеллекте, а Гита призывает нас жить в духе; он живет в изменчивом бытии, являщемся "всеми созданиями", а Гита призывает нас жить также в Неподвижном и Высшем; он живет в меняющемся марше Времени, а Гита призывает нас жить в Вечном. Или, если эти высшие вещи являются сейчас началом, которое должно быть смутно различимо, это только чтобы поставить их на службу человеку и обществу; но Бог и духовность существуют в своем собственном праве, а не в качестве приложений. И на практике низшее в нас должно учитьс существовать для высшего, для того, чтобы высшее также мого в нас сознательно существовать для низшего (?), привести его ближе к своим собственным высотам.

Поэтому ошибка - интерпретировать Гиту с точки зрения ментальности сегодняшнего дня, и застаулять ее учить нас незаинтересованному исполнению долга как высочайшему и вседостаточному закону. Небольшое расширение ситуации, с которой Гита имеет дело, показывает нам, что это не может быть ее смыслом. Ибо все направление учения, то, из чего оно возникает, то, что принуждает ученика искать Учителя - это неразрешимый конфликт различных родственных концепций долга, заканчиващийся крушением всего полезного интеллектуального и морального сооружения, воздвигнктого человеческим разумом. В человеческой жизни довольно часто возникают разнообразные конфликты, как, например, конфликт между домашними обязанностями и зовом родины или долга, или между требованиями родины и благом человечества, или каким-нибудь более широким религиозным или моралным принципом. Может даже возникнуть внутренняя ситуация, как у Будды, когда все обязанности должны быть оставлены, попраны, отвергнуты, чтобы следовать зову Божественного внутри. Я не могу думать, что Гита разрешила бы такую внутреннюю ситуацию, отослав Будду обратно к его жене и отцу и управлению государством Сакья, или приказала бы Рамакришне стать пандитом в местной школе, и незаинтересованно учить маленьких мальчиков их урокам, или обязала бы Вивекананду поддерживать свою семью, беспристрастно следуя с этой целью закону медицины или жупналистики. Гита учит не незаинтересованному исполнению обязанностей, но божественной жизни, оставлению всех дхарм, с а р в а д х а р м а н, найти прибежище только в Высшем, и божественная активность Будды, Рамакришны, Вивекананды полностью согласуется с этим учением. Нет, хотя Гита предпочитает действие бездействию, она не исключает отвержения работ, но принимает его, как один из путей к Божесивенному. Если оно может быть достигнуто лишь отвержением работ и жизни и всех обязанностей, и зов внутри нас силен, тогда им прямая дорога в костер, и помочь тут ничем нельзя. Призыв Бога императивен и не можетмбыть перевешен никакими другими соображениями.

Но здесь есть та дальнейшая трудность, что действие, которое Арджуна должен совершить, таково, от которого его моральное чувство отвращается. Его долг сражаться, говорите вы? Но этот долг стал теперь для его разума ужасным грехом. Чем помогло бы разрешить его трудность, если бы ему сказали, что он должен выполнить свою обязанность незаинтересованно, бесстрастно? Он захочет узнать, каков его долг, или какможет его долг заключаться в том, чтобы в кровавой бойне уничтожить свою родню, свой народ и свою страну. Ему сказано, что правда на его стороне, но это не удовлетворяет и не может удовлетворить его, поскольку само его дело в том, что справедливость его законного требования не удовлетворяется поддержкой в виде безжалостной бойни, разрушительной для будущего его нации. Должен он тогда действовать бесстрастно, в смысле не заботясь, грех ли это и каковы могут быть его последствия, так как он исполняет свой долг, как подобает солдату? Это может быть учением Государства, политиков, законников, этических казуистов; это никогда не может быть учением великого религиозного и философского Писания, которое берется разрешить проблему жизни и действия окончательно. И если это то, что Гита может (?) сказать о самой острой моральной и духовной проблеме, мы должны исключить ее из списка мировых писаний и, если не выбросить, то засунуть в нашу библиотеку политической науки и этической казуистики.

Несомненно. Гита, как и Упанишады, учит ровности, которая поднимается выше греха и добродетели, за добро и зло, но только как части Брахмнического сознания и только человека, который стоит на пути и родвинулся по нему достаточно, чтобы исполнять высшее правило. Она не проповедует безразличие к добру и злу в том, что касается обычной жизни человека, где такая доктрина имела бы самые пагубные последствия. Наоборот, она утверждает, что делающий зло не достигнет Бога. Поэтому, если Арджуна просто стремится исполнить наилучшим образом обычный закон человеческой жизни, незаинтересованное исполнение того, что, как он чувствует, является грехом, адской вещью, не поможет ему, даже несмотря на то, что этот грех будет его воинским долгом. Он должен удерживаться от того, что его совесть ненавидит, хотя тысяча обязанностей будет расколота на куски.

Мы должны помнить, что обязанность - это идея, которая на практике основывается на социальных концепциях. Мы можем расширить термин за пределы его точного значения, и говорить о нашем долге по отншению к самим себе или мы можем, если нам нравится, говорить в трансцендетном смысле, что это было долгом Будды- оставить все, или даже, что это долг аскета - сидеть неподвижно в пещере! Но это, очевидно, ни что иное, как игра со словами.

Долг - это относительный термин, и зависит от нашего отношения к другим. Именно Долг отца, как отца, заставляет его кормить и воспитывать своих детей; юриста - делать все, что он может, для своего клиента, даже если он знает, что тот виноват и для его защиты придется прибегнуть ко лжи, солдата - сражаться и стрелять по приказу, даже если он убивает своих собственных родственников и соотечественников; судьи - посадить виновного в тюрьму и повесить убийцу. И пока эти положения принимаются, долг остается ясныой, практической сутью дела, даже если это не дело чести и привязанности, и превосходит абсолютный моральный закон.

Но что, если внутреннее видение изменилось, если законнику открылась абсолтная греховность лжи, судья приобрел стойкое убеждение, что смертная казнь - это преступление против человечности, человек, призванный на поле брани, как доросовестный возражащий современности или как Толстой ощутит, что ни при каких обстоятельствах недопустимо отнимать у человека жизнь - это ничуть не более допустимо, чем естьчеловеческую плоть? Очевидно, что здесь моральный закон, стоящий выше всех относительных обязанностей, должен преобладать; и этот закон зависит не от социального отношения или концепции, но от пробужденного внутреннего восприятия человека, морального существа.

Фактически, в мире есть два разных закона поведения, каждый из которых действенен на своем собственном плане, правило, принципиально зависящее от внешнего положения, и полностью зависящее от мысли и совести. Гита не учит нас подчинять высший план низшему, она не просит пробужденное моральное сознание принести себя в жертву на алтаре долга, как приношение и жертву закону социального статуса. Она называет нас высшими существами, а не низшими, от конфликта двух планов она обязывает нас подняться к высшему равнвесию, над главным образом практическим, над чисто этическим к Брахманическому сознанию. Она заменяет концепцию социального долга божественным обязательством. Подчинение внешнему закону уступает место некоторому принципу самоопределения действия, исходящему, благодаря свободе души, из запутанного закона работ. И это, как мы увидим - Брахмическое сознание, свобода души от работ и определеие работ в природе Господом внутри и выше нас - это ядро учения Гиты, которое относится к действию.

Гита, как любая великая работа того же рода, может быть понята только при изучении ее в целостности и в качестве развивающейся дискуссии. Но современные толкователи, начиная с великого писателя Банкима Чандра Чаттерджи, который первым придал Гите этот новый смысл Евангелия Долга, опирались почти исключительно на первые три или четыре главы, а в них - на идею ровности, на выражение картавьям карма, работа, которая должна быть сделана, которое они переводят как "долг", и на фразу: "Ты имеешь право на действие, но не на плоды действия", которая сейчас повсеместно(?) цитируется, как великое изречение, махавакья, Гиты. Остальным из восемнадцати глав с их верной философией отводится второстепенная роль, кроме действительно великого видения в одиннадцатой. Это вполне естественно для современного ума, который является, или был склонен до вчерашнего дня, быть безучастным к метафизическим тонкостям и далекоидущим духовным исканиям, жадным до работ и, как сам Арджуна, озабоченным главным образом исполнимым законом работ, д х а р м о й. Но это неверный путь к постижению этого Писания.

Ровность, проповедуемая Гитой - это не незаинтересованность - великая команда, данная Арджуне п о с л е того, как основание и главная структура учения были заложены и выстроены, "Встань, прикончи своих врагов, наслаждайся процветающим царством", не имеет (круга?) бескомпромиссного альтруизма или белого, бесстрастного отрицания; это состояние внутреннего равновесия и широты, которое есть основа духовной свободы. С этим равновесием, в той свободе мы должны делать "работу, которая должна быть сделана", фраза, которую Гита использует с величайшей широтой, включая в нее все работы, с а р в а к а р м а н и, и которая далеко превосходит, хотя они могут включаться, социальные обязанности или этические обязательства. Что есть работа, которая должна быть сделана, не должно определяться индивидуальным выбором; не является и право на действие и отвержение притязаний на плод великим словом Гиты, но лишь предварительным словом, управляющим первым состоянием ученика, когда он начинает восхождение на возвышенность Йоги. Это практически превосходится на последующей стадии. Ибо Гита продолжает подчеркнуто утверждать, что человек не является вершиной действия; именно Пракрити, именно Природа, именно великая Сила с ее тремя модами действия работает через него, и он должен научиться видеть, что вовсе н е он совершает работу. Следовательно, "право на действие" - это идея, которая ценна лишь так долго, как мы все еще находимся под властью иллюзии пребывания делающим; она должна с необходимостью исчезнуть из ума, подобно притязанию на плод, так скоро, как мы перестали быть для нашего собственного сознания исполнителями наших работ. Весь прагматический эгоизм, притязания ли на плоды или права на действие, подходит тогда к концу.

Но детерминизм Пракрити - это не последнее слово Гиты. Ровность воли и отвержение плодов - это только средства вхождения с умом и сердцем и пониманием в божественное сознание и жития в нем; и Гита выразительно говорит, что они должны быть задействованы, как средства, так долго, как ученик неспособен так жить, или же искать посредством практики постепенного развития этого более высокого состояния. И что есть это Божественное, которым провозглашает себя Кришна? Это Пурушоттама за Я, который не действует, позади Пракрити, которая действует, основание одного, мастер другого, Господин, проявлением которого является все, кто даже в нашем нынешнем подчинении Майе сидит в сердце Своих созданий, управляя работами Пракрити, Он, кем армии на поле Курукшетры уже перебиты, хотя они еще живут, и кто использует Арджуну только как инструмент или непосредственную причину этого великого убиения. Пракрити - это только Его исполнительная сила. Ученик должен подняться за эту Силу и ее три моды, или Гуны; он должен стать тригунатита. Не ей должен он сдавать свои действия, на которые он не имеет больше никакого притязания или "права", но в существо Высшего. Располагая свой ум и понимание, сердце и волю в Нем, с само-знанием, с Бого-знанием, со знанием мира, с совершенной ровностью, совершенной преданностью, абсолютной самоотдачей он должен выполнять работы, совершая предложение их Мастеру всех своих энергий и всего жертвоприношения. Это должно решать и инициировать действие. Это - решение, которое Божественный Учитель предлагает ученику.

Чем является великое, высшее слово Гиты, ее махавакья, мы не должны доискиваться; ибо Гита сама провозглашает его в своем последнем восклицании, венчающей ноте великого диапазона. "С Господом в твоем сердце, найди прибежище со всем твоим существом; Его милостью ты достигнешь высшего мира и вечного статуса. Так я ------ тебе знание более тайное, чем то, которое скрыто. Далее слушай самое тайное, высшее слово, которое Я скажу тебе. Стань мной - разумещим, преданным Мне, Мне совершай жертвоприношение и почитание; безошибочно, ты придешь ко Мне, ибо дорог Мне ты. Оставив все законы поведения, ищи прибежища во Мне одном. Я освобожу тебя ото всего греха; не печалься."

Аргумент Гиты разрешается в три великих шага, посредством которых действие восходит из человеческого в божественный план, оставляя оковы низшего для свободы высшего закона. Сначала, отречением от желания и совершенной ровностью работы должны делаться как жертвоприношение человеком, как делающим, жертвоприношения божеству, кто есть высшее и единственное Я, хотя еще и не реализованное им в его собственном существе. Это начальный шаг. Во-вторых, тогда не только желание, но притязание быть исполнителем работ должно быть отвергнуто в реализации Я как ровного, неактивного, устойчивого принципа, а всех работ - только в качестве операций универсальной Силы, Природной Души, Пракрити, неровного, активного, изменчивого могущества. Наконец, высшее Я должно быть увидено, как высший Пуруша, управляющий этой Пракрити, чьей частичной манифестацией является душа в Природе, кем все работы направляемы, в совершенном превосхождении, через Природу. Ему любовь и почитание и жертвоприношение работ должны быть предложены; все существо должно быть сдано Ему и все сознание возвышено, чтобы пребыть в этом божественном сознании так, что человеческая душа сможет разделить Его божественное превосхождение Природы и Его работы, и действовать в совершенной духовной свободе.

Первым шагом является Кармайога, неэгоистичное жертвоприношение работ, и здесь Гита настаивает на действии. Вторым - Джнянайога, самореализация и знание истинной природы я и мира, и здесь Гита настаивает на знании; но жертвоприношение работ продолжается, и путь Работ объединяется с путем Знания, но не исчезает в нем. Последний шаг - Бхактийога, обожание и поиск высшего Я как Божественного Существа, и здесь Гита настаивает на преданности; но знание не подчинено, только поднято, оживлено и исполнено, и жертвоприношение работ все еще продолжается; двойной путь становится триелиным путем знания, работ и преданности. А плод жертвоприношения, единственный плод, все еще помещенный перед искателем, достигнут, и это союз с божественным Существом и единение с высшей божественной Природой.

Пятьпп

Курукшетра

Прежде, чем мы сможем продолжить, следуя широкими шагами учения Гиты, увидеть его прокладывание триединого пути человека, - пути его воли, сердца, мысли, возносящихся к Высочайшему и в существо того, что является высшим объектом всего действия, любви и знания, мы должны рассмотреть еще раз ситуацию, из которой возникла Гита, но сейчас - в ее широчайших значениях, как типичную для человеческой жизни и даже для всего мирового существования. Ибо хотя сам Арджуна озабочен только своей собственной ситуацией, его внутренняя борьба и закон действия, которому он должен следовать, все же, как мы видели, особый вопрос. И он действительно поднимает вопрос всей человеческой жизни и действия - что есть мир, и почему он существует, и как можно примирить жизнь в мире таком, каков он есть, с жизнью в Духе. И вся эта глубокая и сложная материя, на которой настаивает Учитель, разрешается как само основние его команды к действию, которое должно приходить из нового равновесия существа, и светом освобождающего знания.

Но что тогда создает трудность для человека, который должен принимать мир таким, каков он есть, и действовать в нем, и при этом жить внутри духовной жизнью? Что это за аспект существования, который устрашат его пробудившийся ум, и приводит к тому, что заголовок первой главы Гиты называет значительно Йогой уныние Арджуны, уныние и разочарование, ощущаемые человеческим существом, когда оно вынуждено встретить спектакль Вселенной, какая она реально есть, с вуалью эпической иллюзии, иллюзии собственной правильности, сорванной с его глаз, пока высшее примирение с самим собой не осуществилось? Является ли это тем аспектом, который обозначен внешне в резне и бойне Курукшетры, а духовно - видением Господа всех вещей - как Времени, поднимающегося, чтобы пожрать и разрушить существ, созданных им. Это - видение Господа всего существования, как вселенского Творца, но также - универсального Разрушителя, которого древнее Писание запечатлело в безжалостном образе: "Мудрецы и герои - его пища, а смерть - приправа на его пиру". Это - одна и та же истина, увиленная сначала непрямо и затемненно в фактах жизни, а затем - прямо и ясно в видени душой того, что проявляет себя в жизни. Внешний аспект - это аспект мирового и человеческого существования, движущегося вперед посредством борьбы и убийства; внутренний аспект - аспект вселенского Существа, исполняющего себя в широком созидании и широком разрушении. Жизнь - борьба и поле смерти, это Курукшетра; Бог Ужасающий - таково видение, которое Арджуна видит на поле брани.

Война, говорит Гераклит, это отец всех вещей, Война - король всего; и высказывание это, как большинство утверждений греческого мыслителя, заключает в себе глубокую истину. Все в этом мире, если не сам он, кажется рожденным из схватки материальных сил; благодаря борьбе сил, тенденций, принципов, существ он, кажется, продвигается вперед, всегда создавая новые вещи, всегда разрушая старые, идя, не всегда хорошо известно, зачем, - к заключительному саморазрушению, говорят некоторые; в прогрессивных циклах, что видится нам более оптимистическим заключением, ведя через какие бы то ни было тревоги и видимое смятение ко все более и более высокому приближению к некоему божественному откровению. Каким бы он ни был, определенно, здесь нет созидания без разрушения, нет гармонии, кроме как в равновесии соперничающих сил, вырванной из многих реальных и потенциальных разногласий, но также нет продолжительного существования жизни, кроме как благодаря постоянному самопожиранию и истреблению другой жизни. Сама наша телесная жизнь - это постоянное умирание и возрождение, само тело - осаждаемый город, атакуемый враждебными и защищаемый дружественными силами, чье дело - уничтожать друг друга: и это только символ всего нашего существования. Команда, кажется, дана с начала: "Ты не победишь, если не будешь сражаться с собратьями и окружением; даже жить ты будешь только благодаря сражению и борьбе и поглощению другой жизни. Первый закон этого мира, что я создал - это творение и сохранение посредством разрушения."

Древняя мысль приняла эту стартовую точку настолько, насколько могла убедиться в ее истинности при внимательном наблюдении за Вселенной. В старых Упанишадах это выражено очень ясно, и выразили с бескомпромиссной завершенностью, не имеющей ничего общего с какими-либо подслащенными приукрашениями или оптимистическими избеганиями истины. Голод, который есть Смерть, сказали они, является создателем и владыкой этого мира, и отобразили витальное существование в образе Коня жертвоприношения. Материю они назвали словом, обозначащим обыкновенно пищу, и они сказали: мы называем это пищей, потому что она пожираема созданиями и пожирает их. Поедающий, поедая, поедаем, такова формула материального мира, как ее переоткрыли дарвинисты, когда они установили, что борьба за существование является законом эволюции творения. Современная Наука только перефразировала старые истины, которые уже были выражены в гораздо более сильных, широких и аккуратных формулировках апофтегмами Гераклита, и образами, использованными в Упанишадах.

Настояние Ницше на войне, как на аспекте жизни, а на воине, как на идеальном человеке, - вначале он может быть человеком-верблюдом а впоследствии - человеком-ребенком, но если ему суждено достичь совершенства, в середине он должен стать человеком-львом - эти сейчас сильно порицаемые теории Ницше имеют, однако, много такого, что мы можем отличить от многих моральных и практических заключений, выведенных из них, их неизменного оправдания, и призвать нас к истине, которую мы прячем вне поля зрения. Хорошо, что нам напомнят о них, во-первых, потому, что их созерцание производит тонизирущее воздействие на всякую сильную душу, которое спасает нас от мягкотелости и расслабленности, навеянных слишком сладкоречивым философским, религиозным или этическим сентиментализмом, тем, который любит смотреть на Природу, как на любовь и жизнь и красоту и добро, но отворачивается от ее ужасной маски смерти, обожая Бога, как Шиву, но отказываясь обожать его, как Рудру, во-вторых, потому что, если мы не имеем чести и мужества смотреть существованию прямо в лицо, мы никогда не придем ни к какому разрешению его ркзногласий и противоречий. Мы должны увидеть сначала, чем являтся мир и жизнь, чтобы впоследствии смочь лучше позаботиться об обретении правильного способа преобразовать их в то, чем они должны были бы быть. Если этот отталкивающий аспект существования содержит в себе некий секрет окончательной гармонии,мы, игнорируя или преуменьшая его, утратили этот секрет, и всемнаши усилия найти разгадку потерпят поражение из-за ошибки нашего самопотакающего игнорирования истинных элементов проблемы. Если,с другой стороны, это враг, который должен быть повержен, растоптан, вырезануничтожен, все же мы не обретаем ничего, недооценивая его могущество и жизненную хватку, или отказываясь видеть, как прочно он укоренился в действующем прошлом и сейчас существующих принципах существования.

Война и разрушение - нетолько универсальный принцип нашей жизни здесь в ее чисто материальных аспектах, но также суть нашего ментального и морального существования. Самоочевидно, что в нынешней жизни человека интеллектуального, социального, политического, морального мы мы не можем сделать реального шага вперед без борьбы, битвы между тем, что живет и существует и тем, что стремится существовать и жить, а также всем, что находится позади. Невозможно, по крайней мере, при нынешнем состоянии вещей, продвигаться, расти, свершать и все же соблюдать буквально и реально тот принцип безвредности, который все же мы рассматриваем как высочайший и лучший закон поведения. Мы будем использовать только силу души, и никогда не будем разрушать войной, или даже каким-либо решительным физическим насилием? Хорошо, хотя, пока сила души эффективна, Асурическая сила в человекеи и нациях сокрушает, разбивает, убивает, сжигает, пачкает, как мы видим в ее действиях сегодня, но затем в ее отдцхе и ------ и вы, возможно, обусловили столькоже разрушения жизни своим воздержанием, сколько другие - исходом в насилие; все же, выустановили идеал, который может однажды, и должен в любом случае, вести к лучшим вещам. Но даже сила души, когда она эффективна, разрушает. Только те, кто использовал ее с открытыми глазами, знают, насколько она более ужасна и разрушительна, чем меч и пушка; и только те, кто не ограничивает свой взор действием и непосредственным результатом, могут видеть, как потрясащи ее после-действия, как, в конечном счете, и вместе с тем, сильно вся жизнь, зависящая от нее и питаемая ей. Зло не может исчезнуть без разрушения многого из того, что живет этим злом, и это не менее разрушительно, если мы лично избежали боли чувственного акта насилия.

Более того, каждый раз, когда мы используем силу души, мы пробуждаем более великую силу Кармы против нашего противника, после-моменты которой мы не имеем могущества контролировать. Вашишта использует силу души против военного насилия Вишвамитры, и армией Ханов и Шаков и Пандавов набрасывается на агрессора. Само спокойствие и пассивность духовного человека перед лицом насилия и агрессии пробуждают громадные силы мира к ответному действию; и, может быть, более милостиво встать на их пути, хотя бы силой, тех, кто представляет зло, чем позволить им топтать, пока они не призовут на себя худшее разрушение, чем мы когда-либо могли вообразить. Недостаточно того, что наши собственные руки останутся чистыми, а наши души - незапятнанными законом борьбы и разрушения, чтобы он исчез из мира; то, что является его корнем, должно сначала исчезнуть из человечества. Еще менее будет простая неподвижность и инерция, не желающая использовать или неспособная использовать никакой вид сопротивления злу, отменять закон; инерция, Тамас, на самом деле, вредят гораздо больше, чем раджасический принцип борьбы который, по крайней мере, создает больше, чем разрушает. Следовательно, пока мы имеем дело с проблемой индивидуального действия, воздержание от борьбы и неизбежно сопутствущего ей разрушения в их более грубой и физической форме могут помочь его собственному моральному бытию, но оставляют Убийцу творений незатронутым.

В остальном, вся человеческая история несет свидетельство неистощимой живучести и постоянного преобладания этого принципа в мире. Естественно, что мы будем пытаться смягчить, подчеркнуть другие аспекты. Борьба и разрушение - это не все, есть спасительный принцип объединения и взаимопомощи так же, как сила разъединения и взаимной борьбы; могущество любви не меньшее, чем могущество эгоистического самоутверждения; импульс жертвовать собой ради других точно так же, как импульс принести других в жертву нам. Но когда мы видим, как он на самом деле работал, мы не будем соблазнять замалчивать или игнорировать могущество их противников. Объединение было выработано не только для взаимопомощи, но, в то же время, для нападения и агрессии, усилить наспротив всех атак или выстоять в борьбе за жизнь.Объединение само по себе служило целям войны, эгоизма и самоутверждения жизни против жизни. Сама любовь постоянно оказывалась силой смерти. Особенно любовь к добру и любовь к Богу, объятые человеческим эго, были ответственны за бесчисленные войны, убийства и разрушения. Самопожертвование велико и благородно, но на своих высотах это - признание закона Жизни смертью, и становится подношением на алтарь некоего Могущества, которое требует жертвы, чтобы желаемая работа могла быть выполнена. Мать птица, встречающая лицом к лицу хищника, защищая своих детей, патриот, умирающий за свободу своей страны, религиозная бойня или бойня за идею, это, на низшей и высшей ступени шкалы животной жизни, высочайшие примеры самопожертвования и этому, очевидно, они несут свидетельство.

Но если мы смотрим на последующие результаты, даже легкая тень оптимизма становится невозможной. Видя патриота, умирающего, чтобы его страна обрела свободу, заметьте, что страна, несколькими десятилетиями, согласно Господину Кармы, заплатила цену крови и страдания, которые ей были даны; вы увидите ее, в свою очередь, выступающей в роли угнетателя, эксплуататора и завоевателя колоний и зависимых территорий с тем, чтобы иметь возможность жить и агрессивно преуспевать в жизни. Христианские мученики гибли тысячами, противопоставляя силу души силе империи, чтобы Христос мог победить, Христианство - господствовать. Сила души торжетвует. Христианство, действительно, господствует, - но не Христос; победившая религия становится воинствующей и правящей Церковью, и более фантастически преследующим могуществом, чем вероучение и империя, которые она заместила. Сами религии организуются в могущества взаимной борьбы и битвы друг с другом за жизнь, за рост, за обладание миром.

Все что, кажется, показывает, что здесь есть элемент в существовании, возможно, изначальный элемент, который мы не знаем, как победить, либо потому, что он не может быть побежден, либо потому, что мы не посмотрели на него сильным и безучастным взглядом так, чтобы распознать его спокойно и прямо и знать, что он из себя представляет. Мы должны смотреть существованию в лицо, если наша цель - прийтик правильному решению, каким бы это решение ни было. А смотреть существованию в лицо - означает смотреть Богу в лицо; ибо двое не могут быть разделены, а ответственность за существование мира - быть отделена (?) от Него, кто создал их, или от Того, что составляет их. Все же здесь тоже мы лбим смягчать и увиливать. Мы воздвигаем Бога Любви и Бога Милости, Бога Добра, Бога Справедливого, праведного и добродетельного в соответствии с нашими собственными концепциями справедливости, добродетели и праведности, а все остальное, говорим мы, не Он и не Его, но было создано неким дьявольским Могуществом, которому Он позволил, по некой причине, изъявить свою дурную волю, или неким темным Ариманом, уравновешивающим нашего милосердного Ормузда, или даже было ошибкой эгоистичного и грешного человека, испортившего то, что было создано Богом изначально совершенным. Как если бы человек создал закон смерти и пожирания в животном мире, или тот ужасный процесс, посредством которого Природа создает и сохраняет, но тем же шагом и тем же сложным действием убивает и разрушает. Всего лишь несколько религий имели мужество сказать без каких-либо оговорок, как индийская, что загадочное Мировое Могущество - это одно Божество, одна Троица, воздвигнуть образ Силы, которая действует в мире не только в образе милостивой Дурги, но ужасной Кали в ее кровавом танце разрушения и сказать: "Это тоже Мать, это тоже, знай, есть Бог, это тоже, если имеешь силу, обожай". И важно, что религия, имевшая эту навязчивую честность и ужасающее мужество, преуспела в создании глубокой и широко распространенной духовности, такой, с какой никакая другая не может сравниться. Ибо истина является основанием истинной духовности, а мужество - ее душа. Т а с ь я...с а т ь я м а й я т а н а м.

Все это не говорит о том, что борьба и разрушение - альфа и омега существования, что гармония не более величественна, чем война, любовь - не большее проявление божественного, чем смерть, или что мы не должны двигаться к замещению физической силы силой души, войны - миром, борьбы - союзом, пожирания - любовью, эгоизма - универсальностью, смерти - бессмертной жизнью. Бог - не только Разрушитель, но Друг созданий; не только космическая Троица, но Трансцендент, ужасная Кали - это также любящая и благодетельная Мать; господь Курукшетры - это божественный товарищ и колесничий, привлекающий существа, воплощенный Кришна. И, куда бы он ни вел через всю борьбу и схватку и смятение, к какой бы цели или божеству он бы ни привлекал нас, это - в этом нет сомнений - некое превосхождение всех этих аспектов, на которых мы так твердо настаиваем. Но где, как, с каким родом превосхождения, при каких условиях, это мы должны открыть, а чтобы открыть это, первая необходимость - видеть мир таким, каков он есть, наблюдать и правильно оценивать его действие, как оно раскрывается в начале и теперь; тогда путь и цель раскроются лучше. Мы должны признать Курукшетру, мы должны подчиниться закону Жизни посредством Смерти прежде, чем сможем найти путь к жизни бессмертной; мы должны открыть глаза с менее замутненным, чем у Арджуны, взором, к видению нашего Господа Времени и Смерти и перестать отрекаться, ненавидеть или отворачиваться от универсального Разрушителя.

Шестьttgg

Человек и битва жизни

Так, если мы воспримем учение Гиты в его всеохватности, мы должны принять интеллектуально ее позицию и мужественное видение проявленной природы и мирового процесса. Божественный колесничий Курукшетры раскрывается, с одной стороны, как Господь всех миров и друг и всезнающий Вожатый всех созданий, с другой - как Время-Разрушитель "возникший для разрушения всех этих народов". Гита, следуя в этом духу всеохватной индийской религии, утверждвет, что это также Бог; она не пытается избегнуть загадки мира, выходя из него через заднюю дверь. Фактически, если мы не рассматриваем существование просто как механическое действие грубой и безразличной материальной силы или, с другой стороны, как равно механическую игру идей и энергий, возникающих из изначального Не-Существования или же отраженных в пассивной Душе Эволюции, сна или ночного кошмара в поверхностном сознании безразличного, неподвижного Трансцендента, не затрагиваемого сном и не принимающего в нем реального участия, - если мы принимаем, вообще, как Гита принимает, существование Бога, то есть, всеприсутствующего, всезнающего, всемогущего, и все же всегда превосходящего Существа, которое проявляет мир и Себя в мире, который не раб, но господин Своего созидательного Сознания, Природы или Силы (Майи, Пракрити или Шакти), кто не смущен и не отвращен в Своей концепции или оформлении мира Своими созданиями, человеком или дьяволом, кому не нужно оправдывать Себя передачей ответственности за какую-либо часть Его творения или проявления тому, что создано или проявлено, тогда человеческое существо должно начать с великого, трудного акта веры. Обнаруживая себя в мире, видимо являющемся хаосом сражающихся могуществ, схваткой обширных и темных сил, жизни, которая выживает только благодаря постоянному изменению и смерти, которой со всех сторон угрожает боль, страдание, зло и разрушение, он должен видеть вездесущее Божество во всем этом, и зная, что у этой загадки должно быть решение, а за этим Неведением, в котором он пребывает, примирящее Знание, он должен закрепиться в этой вере: "Хотя ты убиваешь меня, я буду верить в Тебя". Вся человеческая мысль или вера, которая активна и утвердительна, будь она теистической, пантеистической или атеистической, действительно, подразумевает, более или менее явно и полно, такое отношение. Она допускает и она верит: допускает разногласия мира, верит в некий высочайший принцип или Бога, вселенское Бытие или Природу, которые дадут нам возможность превзойти, преодолеть или гармонизировать эти разногласия, возможно, даже сделать три эти вещи одновремнно, гармонизировать преодолением и превосхождением.

Далее, в том, что касается человеческой жизни и ее насущных необходимостей, мы должны принять ее аспект борьбы и битвы, взбирающейся к высшему кризису, как на Курукшетре. Гита, как мы видим, берет за основу такой переходный и кризисный период, какие человечество периодически испытывает в своей истории, в котором великие силы схватываются для разрушения и воссоздания, интеллектуального, социального, морального, религиозного, политического, и эти на нынешней стадии психологической и социальной человеческой эволюции кульминируют обычно в яростной физической конвульсии борьбы, войны или революции. Гита следует от принятия необходимости в Природе такого сурового кризиса, и принимает не только моральный аспект, борьбу между праведностью и неправедностью, между самоутверждающимся законом Добра и силами, препятствующими его прогрессу, но также физический аспект, действительную вооруженную войну или другую суровую физическую битву между человеческими существами, представлящими антагонистические моущества. Мы должны помнить, что Гита была составлена в то время, когда война была даже более, чем сейчас, необходимой частью человеческой активности, а идея убрать ее из схемы жизни была бы абсолютной химерой. Евангелие вселенского мира и доброжелательтва между людьми - ибо без вселенского и цельного доброжелательства взаимного не может быть реального и устойчивого мира - никогда не имело ни малейшего успеха в обладании человеческой жизнью в течение исторического цикла нашего прогресса, потому что морально, социально, духовно род человеческий не был готов ни к какому подобниму превосхождению. Даже сейчас мы, в действительности, не развились за пределы возможностей системы приспособления между конфликтущими интересами, которая может свести к минимуму возвращения худших форм борьбы. И к этому завершению метод, подход, который человечество было вынуждено, своей собственной природой, принять, является монструозным взаимным уничтожением, не имеющим равных в истории; вселенская война, полная горечи и непримиримой ненависти, это прямой путь, и победоносное средство, которое современный человек нашел для установления вселенского мира! Это завершение, также, не основанное ни на каком фундаментальном изменении в человеческой природе, но на интеллектуальных понятиях, экономическом удобстве, витальных и сентиментальных отдергиваниях от утраты жизни, дискомфорта и ужаса войны, не осуществляемое ничем лучшим, чем политические согласования, не дает очень уверенного обещания твердого основания и долгого продолжения. День может прийти, и, несомненно, должен, скажем мы, когда человечество будет готово духовно, морально, социально к правлению вселенского мира; в то же время, аспект битвы и природы и функции человека, как бойца, должен быть принят, и с ним должна считаться любая практическая философия и религия. Гита, принимая жизнь такой, какова она есть, а не только такой, какой она может стать в каком-либо отдаленном будущем, ставит вопрос о том, как этот аспект и функция жизни, который является по-настоящему аспектом и функцией человеческой активности вообще, может быть гармонизирован с духовным существованием.

Следовательно, Гита адресована бойцу, человеку действия, чей единственный долг в жизни - долг войны и защиты, войны, как части управления для защиты тех, кто избавлен от этого долга, устранен от защиты самих себя, и, следовательно, на милости у сильного и свирепого, войны, вторично и посредством морального рассмотрения этой идеи, для защиты слабых и угнетенных и для поддержания права и справедливости в мире. Ибо все эти идеи, социальная и практическая, моральная и рыцарская, входят в индийскую концепцию Кшатрия, человека, который является воином и правителем и рыцарем по своей природе. Хотя более общие и универсальные идеи Гиты более важны для нас, мы не должны совсем исключать из рассмотрения окраску и направление, которые они берут из особой индийской культуры и ида социальной системы, из глубин которой они возникли. Эта система отличалась от современной в своей концепции. Для современного ума человек - это мыслитель, рабочий или производитель и боец - всечаи вместе, и тенденция социальной системы - смешивать в кучу все эти активности, и требовать от каждого индивидуума его вклада в интеллектуальную, экономическую и военную жизнь, не уделяя никакого внимания запросам его индивидуальной природы и темперамента. Древняя индийская цивилизация делала особое ударение на индивидуальную природу, тенденцию, темперамент, и старалась определить ими этический тип, функцию и место в обществе. Не рассматривала она и человека в первую очередь как социальное существо, или полноту его социального существования, как высочайший идеал, но, скорее, как духовное бытие в процессе образования и развития, а его социальную жизнь, этический закон, игру темперамента и упражнение функции, как средства и стадии духовного формирования. Функции мысли и знания, войны и управления, производства и распрелеления, труда и служения были аккуратно распределенны между членами общества, каждая представлена тем, кто был естественно призван к ней и обеспечивая верные средства, которым они могли индивидуально следовать к их духовному развитию и самосовершенствованию.

Современная идея общих обязательств во всех главных отделениях человеческой активности имеет свои преимущества; она помогает большей солидарности, единству и полноте жизни сообщества и более разностороннему развитию человеческого существа во всей его полноте в противовес бесконечным делениям и сверхспециализациям, и сужающему и искусственному сковыванию жизни индивидуума, к которому ведийская система, наконец, приводила. Но она имела также свои недостатки, и в некоторых своих развитиях слишком логичное применение ее вело к гротескным и уродливым абсурдностям. Это весьма очевидно в характере нынешней войны. Из идеи всеобщей воинской обязанности, навязанной каждому индивидууму, защищать и бороться за общество, которым он живет и процветает, возникла система, согласно которой все мужское население нации вовлечено в кровавую бойню, дабы убивать и быть убитыми - мыслители, художники, философы, священники, торговцы, все оторваны от своих естественных функций, вся жизнь общества дезорганизована, рассудок и совесть попраны, даже министр религии, избранный Государством, или призван своей функцией проповедовать евангелие мира и любви, вынужден предать свое кредо и стать палачом своих собратьев! Не только совесть и природа попраны произвольным декретом военного государства, но национальная безопасность, доведенная до абсурдной крайности, делает свою лучшую попытку стать национальным самоубийством.

Индийская цивилизация, наоборот, сделала своей осноаной целью сведение к минимуму случайностей и ужасов войны. Для этого она ограничила воинскую обязанность маленьким классом, который по своему рождению, природе и традициям был отмечен для этой функции, и нашел в ней свое естественное средство саморазвития через излияния души в качествах мужества, дисциплинированной силы, сильной способности помочь и рыцарского благородства, для которых жизнь воина, преследуемая под давлением высокого идеала, дает поле и возможности. Остальная часть общества была всеми способами защищена от убийства и насилия; их жизни и занятиям очень мало мешали возможные и воинственные и разрушительные тенденции были обеспечены маленьким полем, заклченные в род списков так, чтобы причинить минимальное количество вреда жизни рода человеческого, тогда как, в то же самое время, будучи подчиненной высоким этическим идеалам и всем возможным правилам человечности и рыцарства, функция войны была обязана помогать облагорожению и возвышению вместо огрубления тех, кто осуществлял ее. Нужно помнить, что войну именно этого рода и в этих условиях имеет в виду Гита, войну, рассматриваемую, как неизбежную часть человеческой жизни, но ограниченную и регулируемую так, чтобы служить, подобно другим активностям, этическому и духовному развитию, которое тогда рассматривалось, как вся настоящая цель жизни, была разрушительной в определенных тщательно фиксированных границах телесной жизни индивидуального человека, но конструктивной для его внутренней жизни и этического возвышения расы. Эта война в прошлом, будучи подчиненной идеалу, помогла этому возвышению, как и развитию рыцарства и благородства - индийский идеал Кшатрия, японский идеал самурая могут отрицать только фанатики пацифизма. Когда она выполнила свою функцию, она может вполне исчезнуть; ибо если она пытается настаивать на своей полезности, она будет выглядеть, как монотонная жестокость насилия, лишенного своих идеальных и конструктивных аспектов, и будет отвергнута прогрессивным умом человечества; но ее прошлое служение роду должно быть допущено в любом разумном видении нашей эволюции.

Физический факт войны - это, однако, только особое и внешнее проявление общего принципа в жизни, а Кшатрий - только внешнее проявление и тип общей характеристики, необходимой для законченности человеческого совершенства. Война типизирует и воплощает физически аспект битвы и сражения, который принадлежит всей жизни, как нашему внутреннему так и нашему внешнему житию, в мире, чей метод - встреча иборьба сил, кооторые развиваются посредством взаимоуничтожения к постоянно изменяющемуся урегулированию, выражающему прогрессивную гармонию и дающему надежду на совершенную гармонию, основанную на некой еще не освоенной возможности единства. Кшатрий - это тип и воплощение борца в человеке, который принимает этот принцип в жизни и встречает ее, как воин, стремящийся к обладанию, не отшатывающийся от разрушения тел и форм, но через них всех целящийся в реализацию некоего принципа права, справедливости, закона, который будет основой гармонии, к которому стремится битва. Гита принимает этот аспект мировой энергии и физический факт войны, который воплощает его, и адресуется человеку действия, бойцу и воину, кшатрию - война, которая является крайним противоречием высокого стремления души к миру внутри и непричинению вреда снаружи*, воину и бойцу, чей необходимый шум борьбы и действия кажется самим противоречием высокому идеалу души спокойного мастерства и самообладания - и она ищет выхода из противоречия, точку, где его термины встречаются и равновесия, которое будет первой необходимой основой гармонии и превосхождения.

-------------------

* а х и м с а

Человек встречает битву жизни в манере, наиболее согласующейся с сущностным качеством, сильнее всего преобладающим в его природе. Существуют, в соответствии с философией Санкхья, принятой в этом отношении Гитой, три сущностных качества, или моды, мировой энергии, и, следовательно, человеческой природы, саттва, мода равновесия, знания и удовлетворения, раджас, мода страсти, действия и борющейся эмоции, тамас, мода невежества и инерции. Управляемый тамасом, человек не только встречает шок и наплыв мировых энергий, бушующих вокруг него и сходящихся над ним, сколько подвержен им, превзойден ими, затронут, подчинен; или, самое большее, с помощью других качеств, тамасический человек стремится только как-нибудь выжить, выстоять столько, сколько сможет, спастись в крепости устоявшейся рутины мысли и действия, в которой он чувствует себя до определенной степени защищенным от битвы, способным отвергнуть требование, которое предъявляет ему его высшая природа, освобожденным от принятия необходимости дальнейшей битвы и идеала растущего усилия и мастерства. Управляемый раджасом, человек бросается в битву и пытается использовать борьбу сил для своей собственной эгоистической пользы, убить, победить, управлять, наслаждаться или, с помощью определенного саттвического качества, раджасический человек делает саму битву средством растущего внутреннего мастерства, радости, могущества, обладания. Битва жизни становится для него наслаждением и страстью отчасти ради самой себя, ради удовольствия активности и чувства власти, частично как средство его увеличения и естественного саморазвития. Управляемый саттвой, человек ищет посреди битвы принципа закона, права, равновесия, гармонии, мира, удовлетворения. Чисто саттвический человек имеет тенденцию искать это внутри, для одного ли себя, или с импульсом сообщить это, завоевав, другим человеческим умам, но обычно - посредством рода внутреннего отделения от, или же внешнего отвержения борьбы и сумятицы активной мировой энергии; но если саттвический человек приемлет частично раджасический импульс, он стремится, скорее, навязать это равновесие и гармонию борьбе и видимому хаосу, завоевать победу для мира, любви и гармонии над принципом войны, разногласия и борьбы. Все отношения, усвоенные человеческим умом к проблеме жизни, либо происходят из доминирования того или иного из этих качеств, или же из попытки уравновесить и гармонизировать их.

Но приходит такая стадия, на которой ум отворачивается ото всей проблемы и, неудовлетворенный решениями, данными тройной модой Природы, трайгунья, ищет некоего высшего решения ее снаружи или над собой. Он ищет выхода либо в нечто, что находится вовне и лишено всяких качеств и, следовательно, всякой активности, или в чем-то, что превосходит три качества и обладает ими и, следовательно, одновременно способно к действию и незатронуто, не управляемо своим собственным действием, в ниргуне или тригунатите. Он устремляется к абсолютному миру и необусловленному существованию, или к преобладающему покою и высшему существованию. Естественным движением первого отношения является отвержение мира, саньяса; последнего - к превосходству над требованиями низшей природы и ее вихрем действий и реакций, а его принципом является ровность и внутреннее отвержение страсти и желания. Первое - это первый импульс Арджуны, отшатывающегося от опасной кульминации всей его героической деятельности в великом катаклизме битвы и кровопролития, Курукшетре; в связи с утратой всех своих прежних принципов действия, бездействия и отвржения жизни и ее призывов кажется ему единственным выходом. Но именно к внутреннему превосходству, а не к физическому отвержению жизни и действия зовет его голос божественного Учителя.

Арджуна - кшатрий, раджасический человек, управляющий своим раджасическим действием посредством высокого саттвического идеала. Он приближается к этой гигантской битве, к этой Курукшетре с полным приятием радости битвы, как к "празднику сражения", но с глубокой верой в правоту своего основания; он едет в своей быстрой колеснице, поражая сердца своих врагов победным гласом своей боевой раковины; ибо он желает взглянуть на всех этих Царей людских, пришедших сюда побороться с ним за несправедливость и установить в качестве закона жизни неуважение к закону, правосудию и истине, которые они заменили бы себялбивым и надменным эгоизмом. Когда уверенность его колеблется, когда он сбит со своего привычного отношения и ментальной основы жизни, это происходит из-за вторжения тамасического качества у раджасического человека, вызывающего откат изумления, печали, ужаса, тоски, уныния, неистовства разума и войну рассудка против самого себя, обрушивание к принципу невежества и инерции. В результате он обращается к отречению. Лучше жизнь попрошайки, живущего милостыней, чем эта дхарма Кшатрия, эта битва и действие, кульминирующее в беспорядочном кровопролитии, этот принцип обладания и славы и могущества, которое может быть завоевано только разрушением и побоищем, это завоевание запачканных кровью удовольствий, это утверждение справедливости и права средствами, которые противоречат всей праведности и это утверждение общественного закона посредством войны, которая разрушает в своем процессе все то, что составляет общество.

Саньяса - это отвержение жизни и действия и тройственной моды Природы, но она должна быть достигнута через одно из трех качеств. Импульс может быть тамасическим - чувство бессилия, страха, отвращения, неприязни, ужаса перед миром и жизнью; или это может быть раджасическое качество, нацеленное к Тамасу, импульс усталости от борьбы, печали, разочарования, отказа принимать хоть сколько-нибудь еще этот тщетный круговорот активности с ее болями и с ее вечным недовольством. Или импульс может быть таковым Раджаса, направленного к Саттве, импульс прийти к чему-то превосходящему все, что может дать жизнь, завоевать высшее состояние, швырнуть саму жизнь под ноги внутренней силы, которая стремится разбить все оковы и преодолеть все ограничения. Или он может быть саттвическим, интеллектуальным восприятием тщетности жизни и отсутствия какой-либо реальной цели или оправдания для этого вечно-крутящегося мира-существования, или же духовное восприяиие Безвременного, Бесконечного, Молчаливого, безымянного и бесформенного Мира позади. Отход Арджуны - это тамасический уход от действия Саттва-раджасического человека.

Учитель может утвердить его в этом направлении, используя его, как темный вход в чистоту и мир аскетической жизни; или он может разом очистить его, и поднять его к разреженным высотам саттвической тенденции отречения. Фактически, он ничего этого не делает. Он отговаривает от тамасического ухода и тенденции к отречению, и предписывает продолжение действия, и даже того же самого свирепого и ужасного действия, но он указывает ученику на другое, внутреннее отречение, которое является настоящим выходом из его кризиса, и путь к превосходству души над миром-Природой, и все же ее спокойному и самообладающему действию в мире. Не физический аскетизм, но внутренняя аскеза является учением Гиты.

Семь

Кредо арийского бойца

Ответ божественного Учителя на первое излияние страстного самовопрошания Арджуны, его уклонение от убиения, его чувство печали и греха, его огорчение из-за пустой и одинокой жизни, его предчувствие дурных результатов дурного деяния - это произведенная в сильных выражениях отповедь. Все это, сказано в ответ, есть смятение ума и иллюзия, слабость сердца, отсутствие мужества, отпадение от зрелости бойца и героя. Не к лицу это сыну Притхи, не так должен победитель и главная надежда праведного дела оставлять его в час кризиса и опасности, или переживать внезапное смятение сердца и чувств, замутнение рассудка и падение воли, чтобы отбросить свое божественное оружие и отречься от Богом данной работы. Не это - путь, которым дорожат и которому следуют арийцы; это настроение приходит не с небес, и не может вести оно на небеса, а на земле это - расплата славой, которая ожидает за силу и героизм и благородные труды. Пусть он сбросит с себя эту слабую и самопотакающую жалость,пусть поднимется и поразит своих врагов!

Ответ героя герою, скажем мы, но не тот, который мы ожидали бы от божественного Учителя, откоторого мы, скорее, требуем, чтобы он вдохновлял всегда мягкость и святость и самоотречение и отход от мирских целей и прекращение путей мира? Гита так выразительно говорит, что Арджуна впал в негероическую слабость, "его глаза наполнены и замутнены слезами, его сердце побеждено подавленностью и разочарованием", потому что он охвачен жалостью, к р а п а й я в и ш т д а м. Разве это тогда не божественная слабость? Разве жалость - не божественная эмоция, которую не нужно тогда разочаровывать суровой отповедью? Или мы - ввиду простого евангелия войны и героического действия, Ницшеанского кредо могущества и державной силы, гебраической или старинной тевтонской силы, принимащей жалость за слабость и полагающей, подобно норвежскому герою, который благодарил Бога за то, что тот дал ему черствое сердце? Но учение Гиты произошло от индийского кредо, адля индийского ума сострадание всегда выступало, как один из величайших элементов божественной природы. Сам Учитель, перечисляя в дальнейших главах качества богоподобной природы, помещает среди них сострадание к существам, мягкость, свободу от гнева и от желания убивать и ранить, не менее, чем бесстрашие и высокий дух и энергию. Грубость и черствость и свирепость и удовлетаорение от убиения врагов и накопления богатства и неправедных наслаждений - это асурические качества; они идут от неистовой природы Титана, которая отрицает Божественное в мире и Божественное в человеке, и почитает только Желание как свое божество. Тогда не с такой позиции слабость Арджуны заслуживает отповеди.

"Откуда пришло к тебе это уныние, этот позор и темнота души, в час трудности и опасности?" - спрашивает Кришна Арджуну. Вопрос указывает на настоящую природу отклонения Арджуны от его геройских качеств. Есть божественное сострадание, которое нисходит к нам свыше, и для человека, чья природа не обладает им, не отлита в его форму, претендовать на то, чтобы быть высшим человеком, владыкой или суперменом, это безумие, потому что сверхчеловек - только тот, кто наиболее проявляет высочайшую природу Божества в человечестве. Это сострадание наблюдает любящим и мудрым взглядом спокойной силы борьбу и страдание, силу и слабость человека, его добродетель и грех, его радость и страдание, его знание и неведение, его мудрость и его глупость, его стремление и его поражение, и оно входит во все это, чтобы помогать и исцелять. В святом и в филантропе оно может отливаться в форму изобилия любви и милосердия; в мыслителе и герое оно принимает широту и силу помогающей мудрости и силы. Именно это сострадание в арийском бойце, душа его рыцарства, не ломает поврежденный тростник (?), но помогает и защищает слабых и угнетенных и раненых и падших. Но также именно божественное сострадание свергает сильного тирана и самонадеянного угнетателя, - не в гневе и не с ненавистью, - ибо они не являются высокими божественными качествами, гнев Бога на грешника, ненависть Бога к нечистому - это басни полуосвещенных кредо, - точно такие же басни, как вечные муки Ада, которые они изобрели, - но, как четко видела старая индийская ментальность, с точно такими же любовью и состраданием к сильному Тирану, заблуждающемуся из-за своей силы и убитому за свои грехи, как к страдающему и угнетенному, которого нужно спасти от его ярости и несправедливости.

Но не таково сострадание, которое побуждает Арджуну в его отвержении его работы и миссии. Это не сострадание, но бессилие, полное слабой жалости к себе, ужас от ментального страдания, которое его действие должно повлечь за собой, - "Я не вижу, что снимет с меня страдание, иссушающее чувства", а из всех вещей жалость к себе - среди наиболее презираемых и неарийских настроений. Эта жалость к другим - тоже форма самопотакания; это физическое отдергивание нервов от акта убиения, эгоистическое эмоциональное отдергивание сердца от разрушения Дхритараштр, потому что они "наши собственные люди", и без них жизнь будет пуста. Эта жалость - слабость разума и чувств, - слабость, которая могла бы вполне быть простительной для человека более низкой стадии развития, который должен быть слабым, потому что иначе будет грубым и жестоким; ибо он должен заменить более грубые формы эгоизма более тонкими, должны призывать Тамас, бессильный принцип, на помощь Саттве, принципу света, в подавлении силы и изьытка своих раджасических страстей. Но этот путь - не для развитого арийского человека, кто должен расти не слабостью, но восхождением от силы к силе. Арджуна - божественный человек, человек - хозяин в действии, и как таковой он был избран богами. У него есть работа, данная ему, Бог находится позади него в колеснице, у него есть божественный лук Гандива в руке, перед ним - поборники неправедности, противники божественного руководства в мире. Нет у него права определять, что он будет делать или не будет делать в соответствии со своими эмоциями и своими страстями, или увиливать от необходимого разрушения претензией своего эгоистического сердца и рассудка, или откладывать свою работу, потому что она принесет страдание и пустоту в его жизнь, или потому что ее земной результат не имеет ценности для него в отсутствие тысяч, кто должны исчезнуть. Все это - слабое отпадение от его высшей природы. Он должен видеть только работу, которая должна быть сделана, к а р т а в ь я м к а р м а, слышать только божественную команду,прозвучавшую через его воинскую природу, чувствовать только мир и жребий чеоовечества, взывающий к нему, как к своему посланному Богом человеку, помочь его маршу и расчистить его путь от темных армий, которые осаждают его.

Арджуна в своем ответе Кришне допускает отповедь, даже в то время, как он борется против и отвергает команду. Он сознает свою слабость, и все же принимает подчинение ей. Это бедность духа, признает он, сбила с него его истинную героическую природу; все его сознание смущено в своем видении верного и неверного, и он принимает божественного Друга как своего учителя; но эмоциональные и интеллектуальные подпорки, на которых он поддерживает свое чувство праведности, полностью ушли, и он не может принять команду которая, кажется, взывает только к его старой точке зрения, и не дает ему новой основы действия. Он все еще пытается оправдать свой отказ от работы, и вызывает в его поддержку требования своего чувственного и эмоционального существа, которое отшатывается от убиения с его результатом запятнанного кровью наслаждения, требование своего сердца, которое отворачивается от печали и пустоты жизни, которая последует за его действием, требования своих обыденных моральных понятий, которые устрашены необходимостью убиения его Гуру, Бхишмы и Дроны, свое требование рассудка, который не видит добра, но только злые результаты ужасной и неистовой работы, назначенной ему. Он решил, что на старой основе мысли и мотива он не будет сражаться, и он ждет в молчании ответа на протесты, на которые, ему кажется, невозможно ответить. Именно эти требования эгоистического существа Арджуны Кришна собирается разрушить в первую очередь, чтобы освободить место для высшего закона, который превзойдет все эгоистические мотивы действия.

Ответ Учителя следует двумя различными линиями, первая - короткий ответ, основанный на высочайших идеалах общей арийской культуры, в которой Арджуна был воспитан, вторая - другая и более широкая, основана на более сокровенном знании, открывающемся в более глубокие истины нашего существа, которые являются настоящей стартовой точкой учения Гиты. Первый ответ полагается на философские и моральные концепции философии Веданты и социальную идею долга и чести, которая формировала этическую основу арийского общества. Арджуна стремится оправдать свой отказ на этической и рациональной почве, но он просто одел в слова видимой рациональности мятеж своих невежественных и невоспитанных эмоций. Он говорил о физической жизни и смерти тела, как если бы они были изначальными реальностями; но они не имеют такого сущностного значения для мудреца и мыслителя. Печаль о физической смерти его друзей и родственников - это боль, которой мудрость и истинное знание жизни не дают санкции. Просветленный человек не скорбит ни о живом, ни о мертвом, ибо он знает, что это страдание и смерть - только эпизоды в истории души. Душа, не тело есть реальность. Все эти цари людские, чью приближающуюся смерть он оплакивает, жили прежде, они будут жить снова в человеческом теле; ибо как душа переходит физически через детство и юность и зрелость, так она переходит к смене тела. Спокойный и мудрый ум, д х и р а, мыслитель, который смотрит на жизнь твердо и не позволяет себе быть потреаоженным и ослепленным своими ощущениями и эмоциями, не обманут материальными видимостями; он не позволяет шуму своей крови и своих нервов и своего сердца затуманивать свое суждение или противоречить своему знанию. Он смотрит по ту сторону видимых фактов жизни тела и чувств на реальный факт своего существа, и выходит за эмоциональные и физические желания невежественной природы к истинной и единственной цели человеческого существования.

Что есть тот реальный факт? Та высочайшая цель? То, что человеческая жизнь, повторенные через эоны в великих циклах мира - это только длительный прогресс, посредством которого человеческое существо готовится и делается пригодным для бессмертия. И как он подготовится? Кто тот человек, который готов? Человек, который поднимается над концепцией себя как жизни и тела, который не принимает чувственные и материальные касания мира в их собственном значении или в значении, которое физический человек придает им, кто знает себя и всех, как души, учится сам жить в своей душе, а не в теле, и обращается с другими тоже как с душами, а не просто как с физическими существами. Ибо под бессмертием подразумевается не избежание смерти, - которое уже дано каждому существу, рожденному с умом, - но превосхождение жизни и смерти. Это означает то восхождение, посредством которого человек перестает жить, как наполненное умом тело, и живет, наконец, как дух в Духе. Кто бы ни подвергался печали и страданию, раб ощущениям и эмоциям, захваченный касаниями вещей преходящих, не может стать пригодным для бессмертия. Эти вещи должны переноситься, пока они не смогут быть побеждены, пока они не перестанут причинять боль освобожденному человеку, пока он не сможет получать все материальные события мира, радостные ли, печальные ли, с мудрой и тихой ровностью, так же, как спокойный вечный Дух, скрытый внутри нас, получает их. Быть потревоженным страданием и ужасом, как Арджуна был потревожен, быть сбитым ими с пути, который нужно пройти, быть сраженным жалостью к себе и непереносимостью страдания и отходом от неизбежных и обыденных обстоятельств смерти тела, это не-Арийское неведение. Это - не путь Арийского восхождения в спокойную силу, к бессмертной жизни.

Нет такой вещи, как смрть, ибо это тело умирает, а тело - не человек. То, что по-настоящему есть, не может уйти из существования, хотя оно может изменять формы, через которые оно проявляется, точно так же, как несуществующее не может прийти в бытие. Душа есть, и не может перестать быть. Это противопоставление есть и нет, этот баланс бытия и становления, который является взглядом разума на существование, заканчивается реализацией души, как единственного нерушимого я, которым была простерта вся эта Вселенная. Конечные тела имеют окончания но то, что обладает телом и использует его, бесконечно, неограничимо, вечно, неразрушимо. Оно отбрасывает старые тела и берет новые, как человек сменяет изношенное одеяние на новое; и что в этом такого, о чем нужно скорбеть, от чего отстраняться и отшатываться? Это не рождено, да и не умирает, да и не то это, что приходит однажды в существование, и, уходя, никогда не придет в бытие снова. Это нерожденное, древнее, вечное; это не убиенно с убиением тела. Кто может сразить бессмертный дух? Орудия не могут расколоть его, огонь - сжечь, воды не смачивают его, ветер - не высушивает. Вечно стабильный, неодвижный, всенаполнящий, он - навеки и навеки. Не проявленный, подобно телу, но более великий, чем все проявлние, не нуждающийся в анализе мыслью, но более великий, чем весь разум, неспообный к изменению и модификации, как жизнь и ее органы и их объекты, но за изменениями ума, жизни и тела, это все же - Реальность, которую все они стремятся выразить.

Даже если бы истина нашего бытия была вещью менее возвышенной, обширной, незатрагиваемой смертью и жизнью, все же смерти существ не долженствует быть причиной печали. Ибо это - неизбежное обстоятельство самопроявления души. Ее рождение - это появление из некоего состояния, в котором она существует, но не проявлена для наших смертных органов чувств, ее смерть - это возвращение в этот непроявленный мир или условие, и из него она снова проявится в физической манифестации. Ажиотаж, раздуваемый физическим умом вокруг смерти и ужас смерти, в постели больного или на поле брани, это самое невежественное из нервных возмущений. Наша печаль о смерти человека - это невежественное сожление о тех, о ком нет причин сожалеть, поскольку они не вышли из существования, ни пережили никакого болезненного или ужасного изменения условий, но по ту сторону смерти не менее в бытии, и не более несчастливы в тех обстоятельствах, чем в жизни. Но в реальности высшая истина - реальная истина. Все являются тем Я, тем Одним, тем Божественным, на которого мы смотрим, о котором говорим и слышим, как о чудесном за пределами нашего понимания, ибо после всего нашего поиска и провозглашения знания и изучения от тех, кто обладает знанием, человеческий разум никогда не знал этого Абсолюта. Именно это здесь завуалировано миром, мастер тела; вся жизнь - только его тень; приход души в физическую манифестацию и наш выход из нее посредством смерти - только одно из его малых движений. Когда мы узнаем себя как это, тогда говорить о себе, как об убийцах или убиенных - абсурд. Только одна вещь является истинной, в которой мы должны жить, Вечное, проявляющееся, как душа человека, в великом цикле паломничества, с рождением и смертью в качестве верстовых столбов, с мирами по ту сторону в качестве мест отдыха, со всеми обстоятельствами жизни, счастливыми или несчастливыми, как средствами нашего прогресса и битвы и победы, и с бессмертием в качестве дома, к которому душа странствует.

Следовательно, говорит Учитель, отложи в сторону эту тщетную печаль и не отшатывайся, сражайся, о сын Бхараты. Но откуда такое заклчение? Это высокое и великое знание, эта напряженная самодисциплина ума и души, посредством которой она должна взойти за шум эмоций и обман чувств к истинному само-знанию, может вполне освободить нас от печали и иллюзии, оно может вполне излечить нас от страха смерти и от печали по умершему; оно может вполне показать нам, что те, о ком мы говорим, как об умерших, вовсе не мертвы, и о них не нужно печалиться, поскольку они только ушли по ту сторону; оно может вполне научить нас смотреть невозмутимо на самые ужасные атаки жизни, а на смерть тела - как на пустяк; оно может возвысить нас к концепции всех обстоятельств жизни, как проявлений Одного, и как средства для наших душ возвыситься над видимостями направленной вверх эволюцией, пока мы не узнали себя, как бессмертный Дух. Но как оно оправдывает действие, требуемое от Арджуны, и убиение Курукшетры? Ответ - что это действие, требуемое от Арджуны на пути, который он должен пройти; это пришло неизбежно в исполнении функции, требуемой от него его с в а д х а р м о й, его соц-иальным долгом, законом его жизни и законом его существа. Этот мир, это проявление Я в материальной Вселенной - это не только цикл внутреннего развития, но поле, в котором внешние обстоятельства жизни должны быть приняты, как окружающая среда и как удобный случай для этого развития. Это мир взаимной помощи и борьбы; не безмятежное и мирное скольжение через легкие радости есть прогресс, который он позволяет нам, но каждый шаг должен быть завоеван героическим усилием и через столкновение противоборствущих сил. Те, кто принимает внутреннюю и внешнюю борьбу даже до физического конфликта всех, такового войны, являются Кшатриями, могучими людьми; война, сила, благородство, мужество - их природа; защита правого и беспрекословное приятие вызова битвы - их добродетель и их долг. Ибо существует постоянно битва между правым и неправым, справедливостью и несправедливостью, силой, которая защищает, и силой, которая разрушает и подавляет, и, когда это было однажды приведено к исходу физической борьбы, герой и знаменосец Права не должен дрогнуть и пошатнуться от неистовой и ужасной природы работы, которую он должен выполнить; он не должен оставить своих последователей, или собратьев по оружию, предать свою причину и оставить знание Права и Справедливости валяться в луже, и быть втоптанным в грязь запачканными в грязи ногами угнетателя, из-за слабой жалости к жестокому и грубому, и физического ужаса обширности назначенного разрушения. Его добродетель и его долг - в битве, а не в воздержании от битвы; вовсе не убийство, но неубиение было бы здесь грехом.

Затем учитель отвооачивается на миг, чтобы дать другой ответ на вопль Арджуны о страдании смерти родни, которая опустошит его жизнь от причин и целей бытия. Какова истинная цель жизни Кшатрия, его истинное счастье? Не смоуслаждение и домашние радости и жизнь в комфорте и мирной радости с друзьями и родственниками, но борьба за правое - его истинная цель жизни, и найти причину, ради которой он может сложить свою жизнь, или победой завоевать корону и славу существования героя - его величайшее счастье. "Нет большего блага для Кшатрия, чем битва за правое дело, и, когда такая битва приходит к ним сама по себе, как открытые врата царствия небесного, счастливы тогда Кшатрии. Если ты не примешь участия в этой битве за правое дело, тогда ты оставишь свой долг и добродетель и твою славу, и в грехе будет твоя доля." Таким отказом он навлечет немилость и упрек в страхе и слабости ипотере своей чести Кшатрия. Ибо что есть наихудшая печаль для Кшатрия? Это потеря его чести, его доброго имени, его благородного положения среди могучих людей, людей храбрости и могущества; это для него гораздо хуже, чем смерть. Битва, смелость, могущество, правление, честь храброго небеса для тех, кто пал благородно, это честь воина. Унижать этот идеал, позволять пятну лечь на эту честь, дать пример героя среди героев, чье действие открывается упреку в трусости и слабости, и так унизить моральный стандарт человечества, это означает быть лживым с самим собой, и с требованием мира к своим лидерам и царям. Убитый, ты завоюешь Небеса, победоносный, ты будешь наслаждаться землей; поэтому встань, сын Кунти, решившись на битву".

Этот героический призыв может показаться кому-то находящимся на более низком уровне, чем стоическая духовность, которая предшествует, и более глубокая духовность, которая следует; ибо в следующем стихе Учитель обязует его сделать печаль и счастье, потерю и приобретение, победу и поражение равными для его души и затем обратиться к битве, - реальное учение Гиты. Но индийская этика всегда видела практическую необходимость градуированных идеалов для развивающейся моральной и духовной жизни человека. Идеал кшатрия, идеал четырех порядков здесь помещен в социальный аспект, не как впоследствии в свое духовное значение. Это, говорит Кришна в сущности, мой ответ тебе, если ты настаиваешь на радости и страдании и результате твоих действий, как на мотиве действия. Я показал тебе, в каком направлении высшее знание я и мира направляет тебя; я сейчас показал тебе, в каком направлении твой социальный долг и этический стандарт твоего порядка направляет тебя, с в а д х а р м а м а п и с а в е к ш ь я. Который бы ты ни выбрал, результат будет тем же. Но если ты не удовлетворен своим социальным долгом и добродетелью твоего уровня, если, ты думаешь, это ведет тебя к печали и греху, тогда я обязую тебя подняться к более высокому, и не спускаться в более низкий идеал. Отставь от себя весь эгоизм, невзирая на радость и страдание, невзирая на обретение и утрату и мирские результаты; смотри только на дело, которому ты должен служить, и работу, которую ты должен довести до конца божественным приказом; "так ты не налечешь греха". Так Арджуино оправдание страдания, его оправдание отвращения к убийству, его оправдание чувства греха, его сожаление о несчастливых результатах его действия, получили ответ в соответствии с высочайшим знанием и этическими идеалами, достигнутыми его народом и его веком.

Это кредо арийского воина. "Знай Бога", говорит оно, "знай себя, помогай людям; защищай Правое, делай без страха или слабости или колебания свою работу битвы в мире. Ты есть вечный и нерушимый Дух, твоя душа находится здесь на своем ведущем ввысь пути к бессмертию; жизнь и смерть - ничто, страдание и раны и боль - ничто, ибо эти вещи должны быть побеждены и превзойдены. Не смотри на свое собственное удовольствие и наживу и выгоду, но вверх и вокруг, вверх - на сияющие вершины, к которым ты взбираешься, вокруг - на этот мир битвы и испытания, в котором добро и зло, прогресс и упадок сплелись в суровом конфликте. Люди взывают к тебе, к своему сильному человеку, своему герою-помощнику, помоги же, сражайся. Разрушай, когда ращрушением мир должен идти вперед, но нененавидь тех, кого разрушаеши, не печалься о тех, кто уходит. Знай везде одно я, знай, что все - бессмертные души, а тело - не более, чем пыль. Делай свою работу со спокойным, сильным и ровным духом; борись и пади благородно, или победи могуче. Ибо это - работа, которую Бог и твоя природа дали тебе, чтобы совершить.