Цюрупа Нина Игоревна: другие произведения.

Сказка города Жэ

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!


Peклaмa:


Оценка: 10.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Есть такой город - город Жэ. Маленький и очень старый, спокойное провинциальное болото. Город с тайнами, необъяснимыми событиями и особой связью времен. На самом деле у каждого из нас - свой город Жэ. Своя реальность, достаточно пластичная, чтобы ее можно было смять и выкинуть - и тогда придется выстраивать мир заново.

Сказка города Жэ
  
  Тем, с кем мы делим одну реальность
  
  1. Вся жизнь
  
  Галка - всего на полголовы ниже - орала на меня. Губы распухли, волосы топорщились. Орала, чтобы ее оставили в покое, и про "ненавижу тебя" орала, и про "чтоб ты сдохла", конечно же, и тогда я взяла ноутбук и шваркнула о стену, потом охнула: пятьсот долларов, где их взять-то по нашим временам?! И тут она завыла, затряслась, бросилась на диван, грызла руки, и всё выдыхала: ненавижу, ненавижу, ненавижу, у меня там вся жизнь.
  Это у них у всех сейчас - зависимость, плохо влияет на учебу. Мы гулять ходили, по телефону трепались, и заразы этой, интернета, не было. Живое общение, глаза в глаза, и с родителями на выходных, а им же ничего не интересно, они сидят и переписываются целыми днями. Каникулы были - из дому не выходила, все в этой комнате: ухожу - сидит, прихожу - сидит, наушники, спиной ко мне, посуда немыта...
  Я ей сказала. Что она не заработала еще ни копейки в своей жизни, что пока еще - на моей шее, и что как я говорю, так и будет, и ноутбук чинить никто не собирается, и раз она меня ненавидит, то я ей не мать больше, и пусть как хочет, вот как она хочет?
  А Галка опять: отстань, заткнись, не разговаривай со мной, просто не разговаривай, я лучше проституткой буду, наркоманкой, я никак уже не буду, ничего не исправить, ты всю жизнь мне сломала.
  А я думала: пятьсот долларов, господи, надо было просто отобрать, Андрюша с работы бы настроил, сама бы пользовалась, купила же ей, чтобы рисовала и рефераты еще всякие, да продать, продать можно было! Но довела, поганка мелкая, эгоистка - это вслух уже - ты же меня в грош не ставишь, я для тебя не авторитет, для тебя вообще нет авторитетов, а я сама, одна, на своем горбу тебя тащу, школу тебе, шмотки тебе, а мне?! Ни личной жизни, ни мужика рядом, ни карьеры, а где благодарность?!
  Тут она замолчала, наконец, и лицом в стену повернулась. Я на кухню пошла. Ладно, думаю, не хочешь говорить - не будем говорить. И точка. Ненавидит она меня...
  ***
  Утром в школу не пошла. Я раньше встала - все равно ворочалась, Галка на своем диване все так же к стенке лицом. Я ее будить - мычит, я за плечо - отмахивается. Был бы мужик дома - поднял бы, а я попробовала - наорала снова, и отстань, и не лезь, и всю жизнь поломала. Когда кофе заваривала - руки так тряслись, что чашку разбила, мамину, с маком на боку. Села на табуретку и заплакала. Пусть слышит. Пусть ей стыдно будет. Клеенка липкая, надо поменять, а как поменяешь, когда цены выросли, а зарплата не выросла? В подметальщицы идти - откуда здоровье взять, да и полно сейчас желающих в уборщицы. Стянула клеенку, скомкала и в ведро. Стол белый, чешский, в царапинах уже, но всё приличнее. Лучше бы Галка подработку нашла, говорят, за компьютером и работать можно, в дом копеечку, хоть вот на кеды себе, господи, кеды за сто долларов, хочу, говорит, на день рождения, а где я возьму сто долларов, ну где, зарплата - восемьдесят! Я бы, может, кого нашла, я молодая еще, сорок только, одеваюсь как бабка, не крашусь, в парикмахерской не была!
  И тюль грязный, желтоватый.
  Вот мечтала: подрастет, надо квартиру будет побольше, в однокомнатной с маленькой еще как-то, ну да ладно, не сложилось, но хоть девочка, с парнем тяжелее было бы; поедет в столицу, в институт поступать, на менеджера, там, может, мужа найдет. А я уж тут. В гости бы ездила. Умница она, в папу, но эгоистка, господи, такая же эгоистка.
  Не вышла Галка на кухню, я на работу собиралась, шумела. Ноутбук, что на столе, расколотый, сунула в пакет: может, починит Андрюша, так продам, продам - и в парикмахерскую. И в СПА схожу.
  Ушла и заперла ее. Нечего шляться, пойдет еще к друзьям, пусть осознает. До работы трамваем, от рынка за домом - до конечной, она все морщилась: как ты там работаешь, там же воняет, ох, вырастила неженку, воняет, мясокомбинат, а зато стабильность. Трамвай стылый, не сядешь на железное - примерзнешь сквозь пальто. Я бы, может, тоже никуда не пошла, осталась под одеялом. Но одеяло за деньги куплено. За окном - не весна, не зима, панельное убожество над грязным снегом. Тут меня Танюша окликнула из бухгалтерии:
  - Ой, Лидсергевна, ты что грустная такая? Случилось что?
  Вообще я с ней не дружу, какая дружба может быть на работе, да еще с бухгалтерами, змеями, они нас, отдел сбыта, ни в грош не ставят. А тут как прорвало, и я ей все про Галку выложила, мол, вот, "жизнь поломала".
  - Всю жизнь? - переспросила Танюша. И пальцами в кожаной перчатке (дорогущие перчатки, я такие не могу позволить себе, я только вязаные) по поручню постучала. - Это у них игра такая в сети. Мой брат тоже все время там зависает.
  А я смотрю: глазенки ее прям горят, ресницы наращенные (вот есть же деньги на себя, есть!) так и хлопают. Всем растреплет. И расспрашивать дальше не стала.
  Дотелепались, через пустырь протащились, собак там много, я боюсь ходить: говорят, нападают на людей. Но добрались до проходной, и в офис. Я к Андрюше зашла, он как раз компьютер разбирал, - и ему пакет с ноутбуком дала:
  - Посмотри, можно починить?
  Он присвистнул, в затылке хвостатом поскреб.
  - Ну, Лидсергевна, ты даешь. Он же в хлам. Экран, внутри наверняка... Я так не скажу, но проще новый купить. Что случилось-то?
  - Разбился, - и губы у меня поджались. - Галка ревет, говорит, вся жизнь там.
  - Не там, а в сети, - и очки поправил. - Да, блин, не повезло...
  Вот бывает такое: все что-то знают, а ты - не знаешь. И спросить неловко, вроде как "почему летом жарко". Сети эти их, компьютеры. Директор наш, Марицкий, меня осенью еще вызывал: Лидочка, ты же молодая женщина, ты же с программами работаешь, с компьютером. Нельзя по каждому поводу ребят дергать, осваивай, Лидочка, и общение с заказчиками по скайпу осваивай. Иди на курсы. А я спросила: а вы оплатите? Я дочку одна поднимаю. Мне учиться некогда и не на что. А он сказал: вот пусть дочка покажет. Они сейчас с пеленок в компьютерах разбираются. Я ее попросила, она фыркнула: ой, мать, ты от жизни отстала, и терминами сыпать начала, я сделала вид, что понимаю, потом у Андрюши переспросила.
  - А где же там в сети жизнь? - аккуратно уточнила.
  - "Вся жизнь", приложение такое. Очень популярное. Как бы вам это...
  - А ты покажи.
  - Извините, Лидсергевна, вот этого не могу, - потупился, - это личное. Хотите, я вас зарегистрирую, сами посмотрите?
  - Нет уж. У меня работы полно. Спасибо, Андрюша. Ноутбук я тебе оставлю, может, на запчасти пригодится.
  И пошла я в кабинет. Она так и не позвонила за весь день, а мне пришлось классной руководительнице врать, что Галка приболела, и что дома отлежится пару деньков - девочка, циклическое, мигрень. Потом звонки, таблицы, и надо вежливой быть, а я все думала: пятьсот долларов. Это мне повезло, Марицкий премию подкинул, и еще я копила, и даже кредит потребительский взяла, чтобы ноутбук этот. Как же получилось, что коробка с кнопочками нужна, а мама не нужна? Вся жизнь! Да разве это жизнь? Гулять надо ходить, на дискотеки, чтобы с мальчиками знакомиться, это и здоровее, и правильнее, чем по клавишам стучать или фильмы смотреть. Мне бы лучше помогла, я же всё ради нее, эгоистки.
  Окон в кабинете нет, и холодно, перегородки тонкие, слышно, кто болтает, кто чай мешает. Раньше я с другими девочками сидела, потом Марицкий меня повысил, правда, зарплату не поднял, но одной-то лучше, чем скопом. А тут так меня к другим людям потянуло, к живым, что пошла к девочкам поболтать.
  И ничего не помню. Сердце, помню, тянуло, а о чем говорили, про что - не помню. Только в голове крутилось: я же всю жизнь для нее, я же всю жизнь для нее, она - моя жизнь...
  Тут Марицкий зашел с таким лицом, словно лимон укусил. Я думала, ругаться будет. А он ласково так сказал:
  - Лидочка, ты присядь. Мне из милиции позвонили. Галя твоя из окна...
  И дальше - не помню.
  ***
  Лидия Сергеевна вышла на работу через десять дней после похорон. Дома она ходила по комнате, иногда ложилась на так и не собранный Галин диван и дышала в подушку, прижав ее к лицу. От подушки шел теплый запах Галочкиных волос. Перечитывала записку: "Теперь ничего не изменишь. Ты разрушила мне "Всю жизнь". Приехала из села кума, готовила еду, заставляла умываться, на поминки все сделала. Но - хозяйство, и скоро Лида снова осталась одна.
  Тогда она позвонила Марицкому и сказала, что выйдет завтра. Иначе - следом за Галочкой.
  Мысль эта - следом за Галочкой - посещала ее постоянно. И еще одна: господи, лучше бы я голову свою о стену разбила, лучше бы свою.
  Ей выражали соболезнования - и тут же отворачивались и убегали. Она видела себя в выключенном мониторе: седая, встрепанная, узколицая. Приоткрылась дверь, протиснулся Андрюша.
  - Лидсергевна. Я вам ноутбук купил.
  - Что? Зачем? Господи, не вернешь же ноутбуком... Андрюш, да это дорого же, я отдать не смогу...
  - Жизнь дороже. Сейчас покажу, - водрузил на стол, повозился, подключил, что-то в поиске набрал, куда-то залез, принялся тыкать мышкой. - Вот. Вы прочитайте. Там все понятно. А я пойду, если что - наберите по внутреннему.
  Там было написано: "Вся жизнь - первый текстовый редактор вашей жизни онлайн. Ты хочешь сам писать свою жизнь? Хочешь изменить прошлое или выстроить будущее? Жми ОК".
  Она нажала. Спросили ее имя, и надо было еще придумать пароль.
  "Здравствуй, Лида! Все очень просто. Ты можешь описать любое событие из твоей жизни - то, что уже произошло, или то, что ты хочешь, чтобы произошло, или самое страшное, что можешь представить. Потом ты можешь его отредактировать - но только один раз. Все, что ты напишешь, будешь видеть только ты, и никто никогда не узнает об этом. Попробуем?
  Внимание! Эпизод доступен для редактуры только один раз, и только сразу после просмотра! Внимание! Эпизод из будущего через сутки после написания становится реальным, измени его сразу, если будущее не устраивает, иначе он сбудется. Внимание! Изменению доступны только твои поступки, поступки других людей ты не можешь менять! Рекомендуем изучить форум, раздел "точки бифуркации" и "советы новичкам".
  "Это что же получается? Галочка верила этому? Написала какой-то эпизод, и он стал обязательной частью ее жизни, частью, которую Галочка хотела, но не могла, изменить?" - подумала Лида. Господи, они же верят этому, они верят...
  Она выбрала дату - за день до Галиной смерти. Выбрала время - когда пришла с работы, и посуда была не мыта, и Галя сидела к ней спиной, глядя в экран. Через полчаса Лида разобьет ее ноутбук. И это можно изменить. Один раз - но можно изменить.
  Ладонь на мышке вспотела.
  "Галка стояла передо мной - губы распухли, волосы топорщатся, всего на полголовы ниже, и орала, чтобы ее оставили в покое, и про "ненавижу тебя" орала, и про "чтоб ты сдохла", - медленно печатала Лида двумя пальцами, закусив губу. - И тогда я спокойно сказала ей, что на неделю оставлю без карманных денег, и чтобы о кедах на день рождения думать забыла, еще старые не сносила, и вышла на кухню пить кофе".
  
  *** Два бисквита, трюфели, шампанское с коньяком - продавщица обливается потом, отбивается от мужчин, а они покупают чупа-чупс, чекушку и торт, и, наверное, белый хлеб положите в пакет уже. И "Махан по-татарски". Глаза продавщицы белы. Мама зовет ее Броней, Бронислава - так в трудовой, и в обед заходит почти завидный жених. Назарка с передовой.
  У Назара мешок заплечный и свой "Калаш", позывной, как водится, к имени не применим. Только Броня из всех девчат знает, Назарка - наш, у него камуфляжные берцы и шоколад в вещмешке, и нашивка с флагом, паракордовый чудо-браслет, и в аптечке - кат и целокс и черти что. Хоть Назарка мучил кошек в девятом Вэ, а в десятом - стрелял по собакам, но все прошло.
  И не то, чтобы любит, но как-то тянет в груди, будто кто-то растяжку поставил, чуть прикоснешься - взрыв.
  Вот Назар в магазин заходит, и скоро обед, и под ручку бульваром он предлагает пройтись.
  Броня фартучек снимет, подправит потекшую тушь, и напарнице Ксанке шепнет: я скоро вернусь.
  А в конце нет морали, собственно, нет конца: Броня не посмеет сдриснуть из-под венца. А Назар не изменится, он отслужит еще, и комбат, и ребята отзовутся о нем хорошо. И погибнут две кошки (окошко, девятый этаж) и одна собака (жрет с земли всякий шлак), ну а Броня живет, и в Назарчиковых штанах зреет третий сын... И все же Назарка - наш, а о наших - или славно, иль ничего.
  И замученные Брониславы города Жэ принимают как дар их болезни и шепчут: еще.
  Пусть такой. Пусть контуженный. Страшный. Но жив же, но - жив!
  2. Барахолочка
  
  Янтарь был - мутными карамельками, из тех, что вязнут на зубах, и потом елозишь по ним языком, размазывая липкую пленку.
  Из Озерного как раз пришел автобус, перевалился через волочащуюся по лужам, в красных ленточках, цепь, перед недреманным оком сторожа, шумно и вонюче вздыхая, заполз под козырек автостанции. Двери, скрипя, сложились, и студенты, офисные дамы, рыночные торговки поперли наружу. Пихались, наступали на полы пальто, дергали сумки, выволакивали кравчучки.
  На клеенке у ног бабуська разложила стоптанные балетки, толстую книгу в замученной серой обложке (название и автор стерлись), а на медный двурогий подсвечник повесила бусы - карамельно-янтарные, крупные, и нитку жемчуга, умершего от старости.
  Утро выдалось серое, ночью лило, сбивая листья, но автостанция жила вне времени - горелое масло, дизель, газ забивали аромат осени; резиновые сапоги, говнодавы и шпильки топтали ее, вмешивая в грязь.
  - Так шо, доню, купуваешь шо?
  - Да нет, я так, смотрю... Извините...
  - А-и-иди, - слитно, в одно слово, пропела бабка, - и-иди себе, донька, кудой шла, неча тут!
  Платок бабуська навертела во много слоев, так, что голова казалась раздутой. Еще и плащ болоньевый на несколько свитеров натянула. И смотрит в землю. Неприятная, будто и не человек, а ветошью набитое чучело.
  Леся попятилась, и ее чуть не сбили целеустремленные селяне, выбравшиеся из очередной маршрутки. Булочка, пакетик кофе, протиснуться вдоль забора - там дальше по улице позднее золото берез, румянец кленов, бывший какой-то институт и офис.
  На ходу засовывая булочку в сумку, Леся обернулась.
  Не было у автостанции, рядом с лотком выпечки, никакой бабуськи. Сплошным потоком шли люди.
  
  ***
  
  - У тебя бывает так, чтобы ты человека увидел, а потом он - раз! - и пропал?
  Юра пил чай. Втягивал в нутро, на клеточном уровне насыщался.
  - Уехал? - уточнил муж.
  И насупился. Мохнатый, колючий: брови, борода, шерсть из-под майки. Леся повертела в пальцах ложку.
  - Нет, просто вот только что ты его видел, и вдруг не видишь, - понимаешь? Ну вот как если мы с тобой разговариваем, и вдруг я исчезаю.
  - Не бывает. Я же нормальный.
  Попробовала варенье (свекровь варила) из хрустальной (свекровь подарила) розетки. Горчит. И чай - горчит. И рассказала Юре про бабку.
  - Показалось. За спинами не разглядела. Ерунда.
  Собирая со стола, Леся согласилась с ним: показалось. Ерунда. Бывает.
  
  ***
  Каждое утро Леся жарила Юре яичницу. Каждое утро он выползал в трусах и майке, чесал живот, скреб голову, придвигал табуретку, брал вилку по-детски в кулак.
  - Нас преподша по иностранной литературе пугала, - сказала Леся, - что учителями в школу никто не возьмет.
  - А взяли - сидела бы, как твоя мама, без денег, - он смотрел на сковородку, в которой шкворчало, - у нее хоть огород. У нас огорода нет. Тут тебе не село.
  - Ну да, - кивнула Леся, - ну, конечно. Сыром посыпать?
  - Посыпь, и побольше, не жалей сыру-то.
  В холодильнике на блюдце - огрызок грамм в сто, обветренный, с выступившими солеными капельками. Леся аккуратно натерла его, собрала крошки, стряхнула с ладоней в сковороду, поверх оранжевых глаз яиц.
  - Ты сегодня в шесть заканчиваешь? - Юра сглотнул, кадык прошелся по колючей шее.
  - Нет, Юрочка, я задержусь немного...
  - Опять? Что у тебя там, любовник?
  Она уронила лопатку. Промокнула кухонным полотенцем глаза.
  - Да шучу, вот дура, шучу. Кому ты такая нужна? Работа вот нужна. Была бы у меня работа, я бы тоже задерживался. Больше пашешь - больше денег.
  - Да, Юрочка.
  Переложив яичницу на тарелку, Леся поставила перед мужем завтрак. Вчерашний пакетик чая - на две чашки. Есть еще хлеб и варенье. А масло кончилось. Юра уже вчера ругался, он бы и сейчас ругался, но - не может, занят, ест. Белок пошел пеной, схватился корочкой, и Юра хмурится.
  - Мне пора, - Леся дожевала хлеб. - Я уже опаздываю.
  Он не поднялся, чтобы поцеловать ее на прощанье - подбирал мякишем растекшийся желток.
  
  ***
  Янтарь был - переваренным желтком, крохким, непрозрачным. Бабуся поставила раскладной стульчик на прежнем месте, и снова перед ней лежали балетки и книга, а с подсвечника свисали две нитки бус - жемчужная и янтарная.
  Леся присела на корточки, перекинув сумку на колени, и дотронулась до солнечного камня. Сколько же ему лет, что он так помутнел? Состарился вместе с владелицей? Бусины тяжелые, продолговатые, такие подойдут осанистой даме - старуха была видной? Декольте - полочкой, выя - мраморной колонной, высокая прическа, непременно медно-рыжая, глаза подведены толстыми стрелками. Или эта мода пришла позже?
  - Берешь чи нет, доню? Сто гривен.
  Яйца, масло, молоко и хлеб. И макароны. И к ним - пару куриных ножек или сарделек взять можно...
  - Дорого...
  - Тоби треба - бери, а не надо - так и-иди себе. А дешевше не буде.
  Янтарь был теплым. Чуть-чуть теплым, как детская щека. Галька на утреннем пляже. Леся выудила из сумки кошелек (лопатник под леопарда, подарок свекрови), из-под фотографии Юры выцарапала сложенную треугольником сотку.
  - Почта полевая, - пробормотала бабуська. - Так и Михасино принесли, с крестом, значит, не нашло адресата.
  - Что? О чем вы?
  Денюжка легла на протянутую ладонь - дрожащую, в толстой пестрой варежке домашней вязке.
  - Ну, забирай, коли заплатила, то и забирай, и иди себе. Нечего...
  Из-под толсто намотанного платка капали на клеенку слезы. Леся сняла с подсвечника бусы, сжала их в кулаке, поднялась (затекшие колени хрустнули) и пошла вдоль забора, туда, где березы.
  Когда она оглянулась - бабки не было. И вообще никого не было на автостанции.
  ***
  Вычитывали-сверяли-верстали, день прошел, и Людмила Валерьевна сказала, заглянув на прощанье:
  - У кого денег совсем нет, могу аванс дать. По триста.
  В отделе зашуршали, запищали, но денег хватило только на мальчиков - "хлопчикам больше надо, у них семьи, а у вас, девочки, мужья есть". Мужья - есть. Леся брела домой в обход магазинов, еще не стемнело, и ракета возле Музея Космонавтики целилась в сиреневое небо, отсвечивая гладким боком.
  Бусы Леся засунула на самое дно сумки, подальше, они еле слышно погромыхивали при движении - камни терлись друг от друга, будто подхваченные легкой волной.
  ...вот бы подарок. Приятную мелочь, как пишут на сайтах, порадуйте любимую, подарите ей праздник! Кольцо с изумрудом или серьги с агатом или - бусы, тяжелые, словно набранные из спелой алычи. Гладкие камни - один к одному. Приподнять волосы, и сзади на шею лягут, застегивая, шершавые руки, скользнут по плечам - тебе, люба моя, тебе, кохана, сонечко мое ясное, так подходит к глазам, ты посмотри, ты - царица у меня, другой нет и не будет. Я бы жизнь за тебя отдал, милая, я бы горы свернул. И рассмеяться в ответ: ну так иди, сверни, великан-богатырь, прям можешь с пня посреди двора начать, торчит гнилым зубом, перед суседями соромно! И когда развернет, когда стиснет в объятьях - зажмуриться. Усы у него щекотной щеткой, в нос лезут, вот-вот чихнешь, и грудям тесно - так прижал, всю расплющил, в себя вобрать хочет. Пахнет от него солоно, крепко, и запрокинуть голову, и дыхание перехватывает, и горло сдавливает, и слезы вот-вот брызнут, и нет такой силы, чтобы оторвать, чтобы разлепить, чтобы - поодиночке.
  Леся стояла перед дверью подъезда. Заходилась, вопила дворовая кошка на спинке скамейки - даааай, дааааааа!
  - Нет у меня ничего, - пожаловалась Леся, - нет еды.
  В кулаке она сжимала янтарные бусы.
  Сверху упал окурок, рассыпался искрами под ногами.
  - Леська, ты домой вообще идешь? Чего встала?
  Это Юра курил на балконе.
  ***
  На трамвае было, конечно, дорого, трешка, но Леся опаздывала на работу - Юра с утра шуровал в холодильнике, гремел, выдвигая пустые ящики, потом совал телефон: позвони моей маме, почему тебе не заплатили, хоть своей позвони, у нее хозяйство. Леся ушла в комнату, перед дряхлым, на тумбочку взгроможденным прямоугольным зеркалом надела вчерашние бусы.
  ...кольцо обручальное опять в ломбард придется нести...
  - Это что это ты нацепила? - буркнул Юра.
  Отражался его волосатый живот и кривые, слишком худые ноги.
  - Это откуда это у тебя, а?
  - Подарили, - с вызовом бросила Леся. - Понял? По-да-ри-ли.
  Выскочила, пальто натянула уже на лестнице, шарф кое-как намотала. Пешком дольше, чем трамваем. Но - трешка.
  - Перебьется, - сказала Леся дворовой кошке и почесала ее подбородок. - Похудеет. Пусть сам звонит своей маме. Может мне кто-нибудь что-нибудь подарить, а? Ну вот хоть бусы. Хотя бы сама себе.
  Дотряслась до поворота и побежала вдоль трамвайных рельс чуть назад - полквартала в обратную сторону, потом - повернуть. К девяти уже открывались магазинчики: зерно на развес для скотины и птицы, трусы и колготы, парфюмерия и бытовая химия.
  В сплошном их ряду слева мелькнул разрыв, и Леся остановилась.
  "Барахолочка" - значилось над аркой, ведущей в просторный внутренний дворик. Раньше Леся такого не замечала.
  Там, по колено в тумане, застыли цаплями старики и старухи, обросшие пьяницы и опустившиеся, сгорбившиеся женщины в сером. Леся посмотрела на часы: через три минуты надо быть на работе. Леся посмотрела на вывеску. Нет, точно, раньше ее не было. Леся посмотрела на туман, закрывающий асфальт. На трамвайных путях и на улице этого серого плотного облака нет, а здесь - будто разлили, будто установка специальная работает, как на концертах.
  Она шагнула под арку. Понятней не стало. Вроде бы, у ног ближайшего деда - классического деда с лицом - печеной картошкой, в бушлате и ушанке - что-то лежало, товар, должно быть, - "Барахолочка" же, блошиный рынок. Но не разглядеть - что именно.
  Часы пискнули - девять. Леся сорвалась и побежала, и, конечно, попала в неторопливую сутолоку сходящих с автобуса, пропихнулась, запыхалась, шарф размотался, и в дверях офиса столкнулась с Людмилой Валерьевной.
  - Здрастьте-Люд-Лерьевна, а сегодня будут деньги, не знаете?
  - Мы, Леся, поощряем ответственных сотрудников, которые не опаздывают и проект в срок сдают.
  У начальницы была свежая - только из салона - гладкая прическа, стрижка чуть ниже мочки уха, и волосы покрашены, блестят медью. Леся от неожиданности шмыгнула носом.
  - Но я же...
  - Что-нибудь придумаем, Леся, но аренду снова подняли, и, сама понимаешь, все мы - одна команда, надо немного перетерпеть, тем более, у тебя есть муж, а вон у мальчиков нет никакой финансовой подушки.
  - Но у меня же...
  - Леся, мы что-нибудь придумаем, - и Людмила Валерьевна пожала ее плечо.
  Вечером Леся специально прошла мимо магазинчиков - уже закрытых. Прохода к "Барахолочке" она не нашла, наверное, потому, что уже темнело. Опять пришлось задержаться. Хорошо, ломбарды круглосуточные.
  ***
  Юра не разговаривал. Пока Леси не было, он, конечно, доел варенье и теперь дулся, как мышь на крупу. Сидел за компом, глядя в экран и почесывая голову. Леся, не разуваясь, стояла на пороге комнаты и медленно разматывала шарф.
  Когда женились - заканчивала институт. Юра уже два года, как закончил, и работал, а потом уволился - надо было отдохнуть, силы на исходе. Тринадцать месяцев со свадьбы прошло и десять дней. Вон - фотография подле кривого зеркала. В августовском золотисто-зеленом зное: Леся в белом платье, и Юра обнимает ее сзади за талию. Оба смеются. Смеяться было легко, фотографу даже не приходилось шутить.
  - На шее у невесты, - Леся крепко моргнула, потом протерла глаза, - теплыми каплями лежали янтарные бусы. Прозрачные и молодые.
  Она скинула пальто на пол, мимо Юры прошла, встала напротив зеркала. Камни будто светились на матовой коже. В них вспыхивали искрами пузырьки воздуха, бродили какие-то тени.
  - Юр, - позвала Леся, - посмотри, Юр.
  - На что? Еще одну цацку "подари-или"? Чем ты хвастаешься-то, дура? Хоть бы золото дарили, а так - стекляшки.
  - Юр, я тебя обманула. Я его на барахолке за три гривны купила. Оно мутное было. А теперь как новое.
  - Врать-то научилась. Мама права была.
  - Юр, я не вру! - в зеркале было видно его жирную спину - к вечеру Юра надел майку, - и экран компьютера - какой-то ролик мелькает или клип. - Я их купила вчера! Бусы!
  - Купила... - он наконец-то повернулся. Нижняя губа масляно оттопырена, глаза - как у маминого щенка Люцика, глупые и упрямые, вишнями. - Хозяйка звонила. Пора за месяц рассчитаться - на неделю задерживаем. Где жить будем? У твоей мамы в хлеву?
  - Зарплату задерживают, Юр. Я еды принесла - хлеб там, макароны сейчас сварю. Кольцо пришлось...
  - А потому что на таких, как ты, все ездят, кому не лень! Если бы ты хоть увольнением пригрозила...
  - Так уволят. Филологов без работы - полно.
  Он вздохнул, рукой махнул. Леся постояла еще немного, подняла пальто, побрела умываться и приводить себя в порядок.
  А если бы это и правда был подарок, самый настоящий подарок, просто так? Если бы кто-то дал ей украшение только потому, что оно подходит под цвет глаз и кожи? Увидел бы на прилавке и купил, хоть на последние, хоть на предпоследние? И знать - всегда, каждую минуту - он решит все, не бросит, не отвернется, рукой махнув, не оставит наедине с голодом, с бездомностью. И чтобы дворик бы свой, ну и что - пень? Ну, торчит, но Михась выкорчует, он сильный, Михась, рукастый, выжжет трухлявые корни, топором изрубит, только чтобы ей угодить.
  Михась?
  Какой еще Михась? Юра, Юра, конечно.
  Только вот шершавые руки. Щеточка усов. Сонечко мое. Кохана моя. Янтарь на шее.
  Леся заснула на кухонном диванчике над чашкой пустого "чая" - заваренных кипятком листиков земляники - и надкусанным куском белого хлеба, щедро намазанным спредом.
  ***
  Все затекло, и Леся проснулась в шесть часов от боли в отлежанной руке. Юра еще храпел, за окном пузырилась дождливая серость, китайский будильник на буфете отсчитывал секунды, вяз в них, путался. Тик-так. Так-тик.
  Как провожала - не плакала. Улыбалась. Бабы выли, соседка валялась, волосы выдирала, каталась по двору, блажила, мужики мялись, отворачивались. Не хотела, чтобы Михась отвернулся. Гордо шла, голову вскинув, плечами поводила, янтарь играл на солнце, и Михась щурился в ответ, приподнимая кончики усов. Михась фашистов раздавит сапогом! Голыми руками порвет! Он свою жинку защищает. Он вернется, ведь ждать она будет - пуще всех. Она удержит. Он заслонит ее от беды, она его обнимет, закроет, сбережет.
  Леся протерла глаза, поднялась, охая, поплелась умываться - не заснуть больше. Придет на работу раньше, и пусть попробуют заикнуться, что-де она опаздывает. Сядет в кабинете у Людмилы Лаврентьевны и не уберется оттуда, пока не дадут аванс. Сняла халат, не глядя в зеркало, сняла бусы, кинула на бачок унитаза, встала под душ. Всегда можно к маме. Мама примет. Там, в селе, пойти в школу.
  С Михасем в селе встретились, она к родителям из города приехала, а мама, музыкальный руководитель, в Доме Культуры помогала ставить пьесу, и Михась, - здоровенный, как лесной великан, путаясь в словах, разбавляя их побасенками своей придумки, - в главной роли. Смеялась мама за пианино, смеялась, уголком платка промакивая глаза, городская дочка, оказавшаяся на репетиции.
  Леся намылила руки, грудь, и замерла. Неожиданная округлость на месте "минус первого". В двадцать два сиськи не растут. Не приведи Господи, рак, у меня рак! Несмело глянула вниз. Третий? Третий с половиной? Уютная округлость, спелые полушария. К ним голову любимую прижимать, у них детей баюкать...
  Я сплю, отчетливо подумала Леся, мне сначала Михась виделся, теперь вот - что сиськи выросли. И задница, что ли, больше стала? Леся отодвинула пластиковую шторку, ладонью протерла запотевшее зеркало и уставилась на себя.
  Волосы гуще, губы - ярче, россыпь веснушек, а глаза - медовые.
  - Это не я, - сообщила Леся зеркалу.
  Кто-то двигался у нее за спиной. Кто-то еще был в ванной. Могучий торс, покрытый жесткими русыми волосами, крепкие рабочие руки. Михась обнял ее за талию. Леся обернулась навстречу. Лилась горячая вода, заполняя санузел клубами пара, и все это - мерещилось. Усы его щекотные, твердые губы, горьковатое со сна дыхание, нежность и настойчивость, и нетерпеливость сначала. Этого просто не было, и не падали с бачка унитаза янтарные бусы, и Леся не дышала хрипло, обняв Михася за шею, не впивалась зубами в его плечо, чтобы не закричать, и он не стонал прерывисто, не шептал в ухо: кохана, кохана, сонечко.
  Она сидела на древнем мокром кафеле, дышать было нечем. Никого, конечно, не было рядом. Леся протянула руку и толкнула дверь, чтобы пустить немного воздуха. Огладила себя: минус первый, жопы как не было, так и нет, выступают цыплячьи ребра. Поднялась, сверилась с отражением: да, это она, - ни медовых глаз, ни пухлых губ, ни Михася.
  - Сдурела? - Юра стоял в коридоре. - Ты что там полчаса плещешься? Миллионерша? Счета знаешь, какие придут?
  Леся закрыла дверь перед его носом.
  ***
  Туман, заливающий "Барахолочку", был сегодня ниже и реже. До начала рабочего дня оставался еще час, и Леся, обрадованная тем, что рыночек так рано открыт, нырнула под арку. Сегодня она не шла - летела, перепархивая через лужи, раздвигая руками дождевые струи, янтарь грел, волны тепла проходили сквозь тело, и немного саднили губы, расцарапанные о несуществующие усы несуществующего человека.
  Вроде бы вон та гора темных тряпок - бабка, продавшая Лесе бусы. Через три человека от входа, между худой, растрепанной женщиной и обожженным солнцем, как глиняный горшок, дедом. Леся шагнула к ней, шагнула еще - но расстояние не уменьшилось, бабка не стала ближе, серолицая и дед - тоже, и все остальные торговцы будто отодвигались от Леси, стоило пойти в их сторону, а мутные струи тумана скрывали наваленные на клеенках у ног вещи.
  Над рынком было тихо, как бывает осенью на клюквенном болоте, и стоял тот же стылый холод. Леся съежилась, обхватила себя руками.
  Часы на руке пискнули - половина девятого. Она проторчала здесь тридцать минут. Леся развернулась - и сразу оказалась перед выходом. Обернулась через плечо: фигуры торговцев дрожали, расплывались, таяли.
  Она побежала к офису, отяжелевшая, отсыревшая, вымерзшая, и была встречена верстальщицей Кристиной, крикнувшей, как только Люся переступила порог:
  - Аванс сегодня будет! По пятьсот!
  Триста из них надо занести в ломбард, выкупить обручку. Если у Кристины верные сведения...
  К обеду явилась Людмила Лаврентьевна, блеснула бриллиантом в ушке, милостиво склонила голову: заходите, девочки, порадую вас. И девочки радовались, получая по купюре на нос, щебетали, голодно сглатывали, звонили родителям. Леся сидела за компьютером и разглаживала обеими руками мятую пятисотку. До зарплаты - хорошо, если две недели, триста - за кольцо, а чем платить за квартиру? И двести на еду. Мешок картошки, что ли, купить, проживут на картошке.
  Звякнул телефон: Юра прислал бесплатную смс-ку "перезвони мне". Денег на счету у Леси не было, она, горя щеками, попросила Кристинин аппарат, выскользнула в коридор, набрала мужа.
  - Ты какого хрена так долго? - возмутился Юра. - У меня тут беда!
  Похолодело и застучало в горле сердце. Леся прислонилась спиной к холодной стене. Заболел?
  - Приезжай немедленно! - командовал муж.
  - Юрочка, я не могу, я на работе еще. Что случилось? Ты скажи мне сразу, я...
  - Беда у меня! - он повысил голос. - Что ты за жена такая, если тебе насрать?!
  - Мне не насрать! - крикнула Леся.
  Людмила Лаврентьевна выглянула из кабинета, нахмурилась, покачала головой. Леся пожала плечами, извиняясь.
  - Юра, скажи, что случилось? Что стряслось?
  - Комп сломался. Ну и газ за долги отключили.
  - Как?! Я же платила в прошлом месяце, квитанция...
  - Ну пришли и отключили.
  - Что ж ты им квитанцию не показал, Юра?
  - А я знаю, где она лежит? Говорю же: комп сломался! Деньги на ремонт срочно нужны! А газ подключат, только оплатить надо будет, подумаешь. Вот комп...
  Она выключила телефон и села на корточки. Цокнули рядом каблуки, Леся запрокинула голову. Людмила Лаврентьевна ждала разъяснений.
  - Дома газ отключили, - сказала Леся. - За долги.
  - Это потому что муж у тебя не работает.
  - Это потому, - Леся поднялась и сжала Кристинкин телефон в кулаке, - что вы мне не платите. Пятьсот - аванс? Аванс должен быть половина оклада! И вовремя! Вы не платите, а мне газ отключают! И знаете что, Людмила Лаврентьевна? Подавитесь вы этой работой, слышите? По-да-ви-тесь! Я к маме в село поеду лучше. У меня высшее образование. А вы... со своими подачками... катитесь вы к черту все, я о вас как о страшном сне забуду!
  Она кричала еще в белеющее лицо со сжатыми губами, потом ворвалась в кабинет, сунула Кристине телефон, схватила пальто и выбежала прочь. Пятисотка мягко хрустела в кармашке джинсов.
  ***
  Зачем-то выкупила кольцо. Обручка - память о любви, обернувшейся нищетой и унижением. Память об ошибке. Леся вышла из ломбарда и глубоко дышала сгущающимся туманом. Оставалось еще двести гривен, билет до родного села стоил двадцать, вещи оставались: и почти целые почти новые сапоги из секонд-хенда, белое платье в шкафу (на прокат брать Юра запретил, - это же символ, детям покажем), оставалась сумка, янтарные бусы.
  Рядом кто-то был. Не оборачиваясь, по натянувшемуся на груди пальто, по слишком туго облепившим джинсам Леся знала - Михась. Он обнял за плечи, и она притулилась, зажмурилась. А ведь белое платье можно продать. Утром вытащить на "Барахолочку" и избавиться - может, кому-то принесет счастье, принесли же мутные капли бурштына ей свободу.
  Леся пошла на трамвай, ощущая всем боком тепло идущего по правую руку Михася. В его сторону она не смотрела, любовалась синевой опускающихся сумерек, вспышками огненных березовых листьев, черным блеском мокрого асфальта. Если посмотреть - видение отступит.
  В вагоне было тряско и пусто. Леся села у окна, Михась - рядом.
  Юра названивал (и нашлись же деньги пополнить счет!), она не брала трубку.
  Ступая плавно, обогнула пятиэтажку, почесала кошку "дааааааай! Даааааааай!", поднялась на свой этаж, открыла дверь и зашла в квартиру. Юра выскочил из спальни:
  - Ага, яв...
  Осекся, задергал кадыком. Михась стоял рядом с Лесей. Отодвинув мужа (бывшего! бывшего!), оглядела с порога единственную комнату. Чемодан у задней стенки шкафа. С ним Леся поступать приехала. Стопками - одежду, белье, с тумбы под зеркалом - детский крем, щетку для волос.
  - Ты это... Лесь... Это...
  Белое платье завернуто в целлофан, пожелтевший за год. Леся скатала его рулоном, не разворачивая, запихала в пакет. Работает еще "Барахолочка"? Должна, как раз конец рабочего дня, мимо идут люди, разглядывают пожитки стариков.
  - Я вернусь через час, Юра. Собирай вещи и уезжай к маме.
  - Ты что?! Ты что, сдурела?! Как я поеду? У меня комп сломался! У меня на проезд нет! Леся, прекрати это!
  Михась шевельнулся рядом - хотел ударить. Леся сдержала.
  - Через час, Юра. Потом я поеду домой. А ты - как хочешь. Хочешь - оставайся, только никто уже не будет покупать тебе еду.
  - Леська, да что с тобой? - тихо спросил Юра. - Ты на себя не похожа. Будто и не ты вовсе.
  Ухватив пакет с платьем, Леся вышла вон.
  ***
  Туман развеялся, "Барахолочка" лежала перед Лесей. Она двинулась по рядам, жалея, что не прихватила клеенку - придется держать платье в руках. Вон та бабка, продавшая бусы - вскидывается, смотрит бездумно, слезы катятся по щекам. Вот остролицая седая дама слегка за сорок - перед ней почему-то разбитый ноутбук. Старик, присев на корточки, гладит темные переплеты книг. Парень чуть старше Леси со спутанными длинными волосами продает гитару, перед тучной пенсионеркой - детские игрушки и крохотные башмачки, перед девушкой лет пятнадцати - краски и кисти.
  Леся выбрала себе место, вытряхнула платье из кулька и развернула его.
  Белый флаг. Капитуляция.
  Покупателей не было. Михась отлучился куда-то. Дама с разбитым ноутбуком оказалась как раз напротив Леси.
  - А вы почему?.. - Леся запнулась. - Почему здесь?
  - Хочу забыть. Как и ты. Как и все.
  Ерунда какая, решила Леся, зачем тогда бабке было продавать бусы - что, хотела избавиться от Михася, от чудесного, сильного, самого лучшего Михася? Какая ерунда.
  Седая дама молчала. У Леси начали ныть руки - она перекладывала платье, пытаясь устроить поудобнее, но не получалось. Что-то царапало, что-то ползало по щеке. Леся заозиралась - на нее, все еще рыдая, смотрела бабка.
  ...похоронка треугольником, имя зачеркнуто - не нашло письмо адресата. Официально потом, потом напишут боевые товарищи, командир: погиб героем за родину и за Сталина, за нее погиб Михась при второй попытке освободить город. Она не выла. Другие выли, соседка лупила старую яблоню, будто та виновата, а потом на ней и повесилась - трое детишек, чем кормить, как поднимать, они с Михасем детей не успели, отложили на "после войны", а были бы дети - может, рыдала бы, может, подушку бы грызла, может, легче бы было. Застыла, подруги тормошили, под руки вели, сами такие же - худые, черные, высушенные...
  Белое платье упало в грязь.
  Леся хватала ртом воздух, Леся рванула пальто, шарф, нашарила теплые бусы под воротом.
  Перед ней стояли двое: дочка лет двадцати с мамой. Дочка протягивала треугольником сложенную сотню:
  - Этого хватит за платье?
  И Михася не было - никогда и нигде - Михася не было рядом.
   3. Смерть мирового
  
  - Авто, ребенок, пересечение Святослава Рихтера и Первого Мая, - сквозь помехи в рации объявила диспетчер.
  - Попили, блядь, кофейку, - водитель врубил мигалку. - Пожрали, блядь.
  Олег сидел в салоне, врач, Дмитро Володимирович, рядом с водилой. От крутого разворота его швырнуло на каталку, пришлось уцепиться за сидение обеими руками и жопой.
  - Пострадавших сколько? - спросил Дмитро Володимирович диспетчера.
  - Свидетели вызвали, нет информации.
  Июнь: чубушник, который в народе называют жасмином, плавность и томность, подростки под пивом, и нестерпимо хочется если не гулять, то хотя бы выспаться. Олег разжал вцепившиеся в металл и дерматин пальцы, потер глаза. Ч-черт. Только сейчас дошло: ДТП, пострадал ребенок. Поэтому и мигалка - никогда не знаешь, труп там или тяжелый или...
  - Короче, Олежка, - Дмитро Володимирович удостоил фельдшера разъяснительной беседы, - твое дело - подавать, что прошу, держать, где скажу, и не тормозить. Уяснил?
  - А если...
  - Уяснил, спрашиваю?
  - Уяснил.
  - А если - действовать по обстоятельствам, но спросив у меня совета.
  - Потому что такие вот действуют, а мы потом труповозкой работаем, - добавил водитель.
  Олег подумал - и не послал его на хуй. Когда у тебя третье дежурство, даже водила больше тебя знает и рваться пользу причинять не следует. Ничего не понимаешь - помалкивай. Подчиненный вид должен иметь бравый и придурковатый... Ладони вспотели, в горле пересохло; внутри что-то противно дрожало, как бельевая веревка на ветру.
  Скорая затормозила резко - Олега опять едва не швырнуло на пол - и водитель объявил:
  - Вылазь, эскулапы, поезд дальше не идет.
  Серега, дежурный водитель их бригады, был начитанный и вроде бы с высшим даже образованием. Олег тряхнул башкой, отгоняя лишние мысли, распахнул двери в торце и спрыгнул на асфальт, волоча за собой чемодан с инструментами.
  Машина - вишневый ланос - уткнулась носом в фонарный столб. ДАИ еще не было, зато зевак собралось - полгорода. Дмитро Володимирович припустил к автомобилю, смешно виляя жирным задом, - этакий пингвин в синем. Олег ломанулся следом. Задняя дверь распахнута, ребенок плачет. Рост позволял Олегу заглянуть в салон через плечо врача. Девочка лет восьми рыдала, одна рука у нее повисла, от плеча тянулась струйка крови, капли падали на пол.
  - Ма-амааааа!
  За рулем, ударило Олега, вот блин. Дмитро Володимирович бросил ему:
  - Считаем потерпевших, выбираем самого тяжелого, оказываем помощь, вызываем подмогу.
  Водитель была в сознании, сидела, вцепившись в руль, смотрела прямо перед собой. Дмитро Володимирович распахнул дверь:
  - Женщина! Слышите меня? Не двигайтесь. Олег, воротник. Нельзя исключать травму шейного отдела...
  - Я цела, - заторможенно отозвалась женщина. - Его всмятку.
  Олег посмотрел на столб, куда пялилась водительница.
  ***
  Патрульные приехали, когда Олег уже вызвал другую бригаду на политравму: ребенку требовалась помощь, похоже, рука сломана, возможно, матери тоже.
  А вот самый тяжелый и правда был "всмятку": оказался между капотом ланоса и фонарным столбом. Олег как-то застыл, но не тормозил: давал, что просили, и не путался под ногами. Потерпевший корчился насаженным на булавку жуком, и не было возможности его вытащить: стоит ланосу сдать назад, скорее всего, внутренности вывалятся на заплеванный газон. Изо рта шла, пузырясь, кровь, руки шарили по капоту, оставляя мутные полосы, наверняка сучил он ногами и точно обмочился. Воняло страшно, как на скотобойне.
  Потерпевший не кричал, он хватал ртом воздух, булькая и хрипя. Сквозь длинные, спутанные, невнятно-седые волосы видно было, как вращаются белые глаза.
  Дмитро Володимирович вогнал ему укол в предплечье, Олег отметил на память: потом спросить, что именно.
  - Ждем ментов, - сквозь зубы процедил врач.
  Водитель принялась тоненько подвывать, по-прежнему не шевелясь. Олег оценил диспозицию и сунулся к ребенку. Девочка, конечно, была в шоке, звала и звала маму, сидевшую прямо перед ней. Потрепал по коленке:
  - Сейчас, сестренка, сейчас и тебя вылечим, и маму твою. Все будет хорошо.
  - В з-з-зеркале, - стуча зубами, выдавила из себя девочка, - з-з-зеркало рж-жавое! Мамааааааа!
  Олег на всякий случай глянул на зеркала заднего вида - обычные стекла, кровь на них как-то попала. Вот и мерещится... да что там, даже ему мерещится, будто эти ржавые потеки шевелятся, пульсируют тошнотно.
  Завывая сиренами, прикатила детская бригада, с ней - реанимация, подъехали наконец-то патрульные. Реаниматологи занялись умирающим у столба, детская - девочкой, а Дмитро Володимирович просунулся в салон, померил длину шеи водителя, застегнул на ней воротник, при помощи перехватившего Олега аккуратно вынул дамочку, избавив от необходимости смотреть на дело рук своих.
  Тут к ней сунулись менты. Олег одного узнал - Сёма из его двора, сперва воевал, потом подался в полицию, на патрульного. ДАИшников еще не было, Скорая могла их не ждать, а вот патрульные почему-то хотели опросить тех участников ДТП, кто еще мог разговаривать. Насколько понимал Олег, не их юрисдикция, хотя хрен разберешься после этой реформы.
  Сёма был чуть старше его, на голову ниже, квадратный, рубленый, наглый. Сунул руку, выплюнул окурок, и набросился на водителя с расспросами: пила или нет, как долго права, а не кололась ли? Женщина отвечать не могла, и Дмитро Володимирович мягко ментам намекнул, что ей в больницу надо, вот, запишите, куда везем: в центральную городскую - и приходите потом.
  - Да чего приходить, - Сёма подмигнул Олегу. - Вишь, доктор, кого по столбу распидорасило? Это ж Жека Гашенный, первый нарик на районе. И алкаш заодно. Если ваша дамочка трезвая была - никакого дела не будет, достал он всех. Из-за таких придурков страна в жопе. На передовой кто не синячил - тот кололся, а были бы нормальные - мы бы победили быстро, без этой сраной дипломатии. Я бы таких отлавливал - и в биореатор. Чтобы молодежи правильный пример подавать.
  - Человек же, - Олег зачем-то посмотрел на Жеку Гашенного.
  Взгляд пострадавшего сфокусировался на лице фельдшера, вращение глазных яблок остановилось. С трех метров Олег видел, как пульсируют его зрачки, сужаясь и расширяясь, в такт пульсу или вытекающей крови, в такт судорожному дыханию. А это точно наркоман и алкоголик Жека дышит, или через его легкие, через него прокачивает вонючий воздух места происшествия мир, отрастивший Жеку как некий орган?..
  - Ты чего, в обморок падать собрался? - спросил Сёма откуда-то. - Док, тут твоему салаге плохо!
  ...руку, например, и эта рука сейчас цеплялась за бытие, за возможность существования, и нащупала в слепых своих поисках Олега, и схватила его, в агонии сжимая пальцы все сильнее.
  - Помоги, - без интонаций подумал умирающий наркоман.
  Вокруг них вихрем носилось что-то мелкое и серое, будто обрывок печного дыма, и скулило в панике. Чем - помочь? Как - помочь? Тут же реанимация, если есть шанс - то... Но врачи казались камнями - недвижимыми и никогда не бывшими живыми: они застыли и отодвинулись.
  - Тогда возьми.
  Рядом был кто-то еще, видящий и слышащий. Олег не мог осмотреться, но чувствовал напуганное присутствие маленького человека - девочки со сломанной рукой.
  Как брать, что брать? Руки умирающего все еще шарят по капоту ланоса - только не вишневого, а ржавого, покрытого шевелящейся коростой. В них ничего нет. Растопыренные пальцы - куриными лапками из лавки на углу: берите, обжарить - лучше нет закуски под пиво. На выдохе из Жеки Гашенного вырывались облачка тончайшей охряной пыли, оседали на траву, неподвижных врачей.
  - Возьми.
  Умирающий дунул - и пыль полетела Олегу в лицо. Девочка рядом тоненько пискнула.
  ***
  Фельдшер хлопнулся на землю в тот самый момент, когда потерпевший скончался, не приходя в сознание, от полученных при ударе бампером вишневого Дэу Ланос (гос. номер АМ4321ВР) травм. Семен так и думал, что упадет - очень уж побелел Олег. Первая смерть - всегда тяжело, и убивать проще, чем быть свидетелем. Семен бы сподвижников Гашенного пачками отстреливал, а вот смотреть, как дохнет - неприятно. И вонь еще эта. Вон, и девочка сомлела, врачи суетятся: ну с ней понятно, и перепугалась, и пострадала. Эх, потреплют ее маме нервы.
  Напарник уже составил протокол, можно было расчищать место - забирать ланос, ждать труповозку, чтобы увезли Гашенного. Только смерть засвидетельствовать.
  Реаниматологи отошли в сторону и закурили. Врач линейной бригады сунул под нос Олегу нашатырь.
  - Слаба молодежь, - заметил усатый реаниматолог.
  Его напарница, коротко стриженная сухая женщина около пятидесяти, затянулась и кивнула.
  - Третье дежурство, - вступился за салагу водитель. - Он еще жмуров не видел. А тут, согласитесь, эскулапы, зрелище неординарное.
  - Да уж, - подхватил усатый, - случай ясный и безнадежный. Хорошо она его приложила, будто специально.
  "А если предумышленное?" - прикинул Семен.
  Возможность у нее была, орудие преступления налицо. Мотив? Спер у нее Гашенный что-нибудь. Или младшего брата на иглу посадил. И вот дамочка ехала (с дочерью на заднем сидении, заметим в скобках), а тут Жека телепается. Она выворачивает руль, газ в пол, паразита - к столбу. Но дочка... не стала бы она дочкой рисковать. Хорошо, допустим, она Жеку убивать сегодня не планировала, а просто тихо ненавидела. А тут он идет - и в состоянии аффекта, это ясно, что в состоянии, - среди белого дня, при толпе свидетелей - размазывает Гашенного.
  В августе Семен собирался поступать на юридический, потому на некоторые происшествия тренировался смотреть не как патрульный, а как следак или опер. Сейчас мешала субъективность: даже если дамочка спланировала убийство заранее, Семен был на ее стороне. И надеялся, что ничего на нее не повесят.
  Бледный, но уже не трясущийся Олег помогал водительнице забраться в "Скорую". Под носом у него что-то желтело - будто одуванчик понюхал.
  ***
  Как дальше дежурил - не помнил. Ночь, кажется, выдалась спокойной, Олега отпоили чаем на станции, потом были какие-то вызовы, потом он приволокся домой через полгорода, стараясь избавиться от ржавого привкуса во рту, залез в душ, долго мылил лицо и промывал нос, решил пожрать - поставил сковородку на газ, присел отдохнуть, проснулся на кухонном диванчике. Сковородка воняла - перегрелась.
  Олег встал, покачиваясь, выключил плиту. Добрел до спальни и провалился в темноту под веками.
  Что-то ему все-таки снилось, но он не мог уловить, что. Мельтешение цветных пятен, наполненное глубинным, неотразимым словами и понятиями, смыслом. Ощущение переполненности и разобщенности, изолированности.
  Проснулся рывком - темнело. Форточка хлопала, начиналась буря. С балкона виден был грозовой фронт, изогнутый линзой, бурлящий белой пеной, наползающий на закат. Туча крышкой придавливала лучи, в асфальт закатывала небо. Низкая, плотная, непробиваемая. Ветер выключился. Туча надвигалась бесшумно, отсекая мир земной от высших сфер. В квартире за спиной Олега раздался выразительный плач. Там никого не было, но там голосил профессиональный плакальщик - будто не рыдания, а прощальная песня без слов. Волосы на всем теле встали дыбом. Олег вцепился в перила балкона.
  Песню подхватил неподвижный воздух. Ей вторили деревья и трава. В тон журчала вода, падая с закрытой соседней девятиэтажкой плотины, гудели гранитные скалы по берегам реки, содрогались холмы, за гордом стонали, склоняясь в поклоне, леса, и птицы падали вертикально, замирая у самой земли, будто стремились разбиться. Олег слышал собачий вой, слышал вороний грай, но помимо этого была скорбь - единая и неделимая - невидимого плакальщика за спиной, несуществующих тварей, населявших, по мнению предков, навь.
  Когда туча закрыла почти все небо, оставив лишь узкую, сочащуюся золотом, щель на западе, - обрушилась тишина. В ушах звенело, давило на виски, Олег не удержался - опустился на корточки, по-прежнему цепляясь за перила. "Возьми", - шепнуло асфальтовое небо. Возьми. Но что же именно я взял?! На скорчившегося человека рухнул ливень.
  ***
  Семен принял коньяку на сон грядущий. Повезло жить одному, в чистоте и порядке, устанавливая распорядок дня: утром - зал, днем - работа, ночью - иногда тоже. Если нет - вечером можно в баню или почитать (он уважал исторические книги), раз в неделю - коньяк и на боковую. Иногда у Семена заводились девушки. Но расставаться со свободой он не спешил. И нарушал установленный порядок сам - по желанию, как сегодня. Из головы не шел сдохший, - туда ему дорога, - Жека Гашенный. Семен наведался в хату Гашенного после того, как труповозка забрала тело. Дом стоял в переулке Святого Пантифика Иоанна-Павла второго, по простому - "переулке Папи", среди зажиточных особнячков, оттяпавших у Ботсада приличный кусок. Только вот Жека не организовал ни красной черепицы, ни кованой ограды, ни стеклопакетов: хатка его по пояс провалилась в землю, а крыша провисла хребтом старой собаки. Перед единственным уцелевшим, не забитым фанерой, окном, высилась гора бутылок.
  Ничего нового Семен на месте не узнал, даже с операми не столкнулся - хрен ли им делать здесь, они и дело-то открывать не будут.
  А вот - не шло из головы. Низкая притолока, заставившая Семена поклониться чуть не в пояс. И внутри: темень, вонь, на стенах - обереги из соломы и тряпочек, в углу - каменная баба, отполированная, словно Жека ее мацал ежедневно. Шприцы, конечно, под ногами хрустели, осколки.
  Снилась та же муть: Жека, елозящий руками по капоту, запах от него. Проснулся от того, что форточка хлопнула - начиналась гроза. Пробежался по квартире, закрывая окна, высунулся на балкон - любил начало бури.
  На город наполз грозовой фронт. Ударил холодный ветер, сорвал соседкино белье с веревки. Потом ветер стих - и на город, смывая грязь и пакость, рухнул ливень. Семен стоял под его струями, подставляя лицо, а потом, освеженный, вернулся в кровать. На грани забытья скользнула мысль о Жекиной крови, которой и следа теперь не останется, и исчезла.
  ***
  Олег не смог побриться - зеркало шло волнами, то мутнело, то яснело, поверхность его ребрилась. В уголках скопилась ржавчина. Он списал бы это на безумие, накрывшее вчера, но остальное было привычным и вписывалось в реальность. Переутомление, наверное, или сосуды шалят. Психиатрам сдаваться рано.
  Впереди - трое суток отдыха.
  От вчерашней бури не осталось и следа.
  Вымученно насвистывая "в траве сидел кузнечик", Олег сжевал бутерброд с лежалым сыром, сунул в рюкзак плавки и полотенце, фантастический трешак про супергероя в космосе, в карман - двадцатку на пиво, - и отправился на реку. Купаться, может, и холодно, но позагорать - в самый раз. Проветрить мозги, чтобы не мерещилось всякое. Стыдно вспомнить, как он корчился на балконе под дождем, как ревел... и не надо вспоминать, а надо пройти к ларьку, попросить баклажку холодного и чипсы, умытым переулком пробраться к общаге, обогнуть ее и - ох, белых акаций грозди душистые, привет аллергикам - спуститься к мутно-зеленой, набухшей водой, реке.
  Слева на пригорке - старое кладбище, заросшее, уже никто и не помнил, как хоронили там своих усопших и по какому обряду. Олег зачем-то остановился, поджимая пальцы в шлепках. Даже крестов нет - одни холмики безымянных могил, на картах это место никак не отмечено, но местные знают - погост. В недвижимом воздухе висел забивающий носоглотку сладкий аромат акаций, и к нему примешивалась вонь крови, опорожненного кишечника - недавней дурной смерти.
  Он полез на холм, шипя сквозь зубы, когда крапива жгла голые ноги. Пиво сонно булькало в рюкзаке.
  Молодые побеги малины и ежевики переплелись, образуя естественную и очень колючую изгородь. Олег попытался обойти ее - и наткнулся на недавно прорубленный в зарослях проход. По нему ползли струи волглого дыма, путаясь под ногами. Трава скукожилась, болезненными трубочками свернулись листья. Олег ступал осторожно, высоко поднимая колени.
  Заросли все тянулись и тянулись на сотни метров: свежий ход, петляя, карабкался на вершину холма, кусты по бокам вставали выше человеческого роста, - не понять, какого они вида, то ли сирень, то ли пресловутый чубушник, - листья ровные, матовые, лишенные индивидуальности. Подлесок кончился с новым поворотом тропы, выплюнув Олега на круглую поляну.
  Вокруг нее смыкались исчерна-зеленые разлапистые ели, плечом к плечу, так плотно, что не пройдешь. Трава под ними не росла - лишь шевелилась нетронутая солнцем тьма. Оттуда тянуло мокрой стужей, заставляя покрываться мурашками. Центр поляны протыкал падающий вертикально вниз солнечный луч, почему-то один, цилиндрический, овеществленный.
  В нем плясали... пылинки?
  Олег поправил лямки рюкзака и сощурился.
  Нет, это были не пылинки. Крупные, с кулак, ночные бабочки - или сизые хлопья сажи, или призраки птиц. Челночный их танец - как у поденок - заставил Олега сделать два шага из подлеска на поляну.
  Трава покрыта инеем. Солнечный луч упирается в сложенное колодцем кострище - целые бревна вековых елей пошли на него. Высотой кострище метра три, что покоится на нем - не разглядишь, но ясно: покоится. Именно оттуда ползет гибельный смрад.
  Звенящую тишину нарушил давешний плач: песня без слов, прощальный стон, подхваченный стоголосо.
  Скрестив ноги, Олег сел, где стоял, перекинул на живот рюкзак, вытащил баклажку пива, свернул ей горло, глотнул и, не глядя, передал налево, против часовой стрелки. Кто-то принял подношение, забулькал. К кострищу вышла вчерашняя девочка с рукой на перевязи. Она несла зажженную свечу, ступая плавно, по ниточке.
  Быстрее стал танец поденок, громче - стон, ярче - луч, обжигающим - ползущий по траве холод. Девочка сунула свечу внутрь кострища.
  Взвился дымок, затрепетал, поднимаясь, горячий воздух, и бревна лизнули жадные языки огня. Пиво вернулось - в баклажке совсем не убавилось. Олег отхлебнул еще. Девочка замерла, опустив голову и приложив уцелевшую руку к груди. Костер трещал. Он вспыхнул факелом, затмив солнечный луч, он сжег танцевавших в сверкающей оси существ, и в этой вспышке Олег увидел безумного, иссохшего, с белыми глазами и спутанными волосами Жеку Гашенного.
  - Возьми, - сказал Жека. - Возьми или возьмет другой. Бери, этот мир нужно держать, бери и держи.
  "Не хочу, - подумал Олег, - я вообще мимо проходил, я с ума сошел, вот мне и мерещится, не буду я ничего брать, спасибо, достаточно".
  С треском, стреляя искрами во внезапно потемневшее небо, костер поглотил сам себя.
  ***
  Стало много вызовов на констатацию смерти. Тонули в ванных, выпадали из окон, разбивали стекла, и осколки вспарывали хорошо, если вены - чаще почему-то артерии. Это длилось девять дней, Олег выходил на полторы ставки, и домой приползал вымотанный, без эмоций. Ему снилась ржавая плесень.
  Она покрывала любую отражающую поверхность, расползалась по зеркалам - от обоих, в ванной и в комнате, он поспешил избавиться, набросив ветхие простыни с расстояния в три шага, и потом аккуратно вынеся на помойку. Там Олег зачем-то (так надо) разбил их на мелкие осколки подвернувшейся под руку половинкой кирпича. При каждом ударе из-под тряпок вырывалось облачко рыжих спор - ржавой трухи, носимой ветром.
  На одном из вызовов - труп валялся на подъездном козырьке, удар пришелся на ноги, позвоночник сложился - Олег столкнулся с Семеном.
  - Банда орудует, - сообщил патрульный. - Понять бы только, какая. То ли нацики разгулялись, то ли черные риэлторы.
  - Думаешь? - удивился Олег. Для него очевидна была связь смертей с плесенью.
  - Предполагаю.
  Они спустились вниз и закурили перед подъездом.
  - Сам посуди: квартиры освобождаются. И ведь не только трупы. Люди пропадают. Оперативники, Олеж, ничего не видят и ничего не слышат: ясно, замазаны. А пропадают десятками. Жил себе человек - и вдруг его нет, будто не было никогда. Документы подчищены, ни следа, в домовой книге - предыдущие жильцы, а этот даже не рождался. Соседи глаза отводят. Родные... отряд не заметил потери бойца. Но я-то помню, например, бабу Валю из третьего подъезда. Или Катерину с пятым размером. Такое чувство, будто я один их помню.
  - Какую бабу Валю?
  Патрульный уставился на него с недоверчивой ухмылкой.
  - Которая магазин убирала, "Гурман". Да ты чего? Она нас еще пацаньем гоняла с гаражей!
  - Кто-то гонял. Но бабу Валю не помню. И с пятым размером никого не помню.
  - Тебе тоже подмазали? - осклабился Семен.
  - Да если бы, живу на одну зарплату, - Олег развел руками, показывая: пусты они, нет в них чемодана с миллионной взяткой.
  - С ума вы все посходили.
  Семен в сердцах сплюнул на асфальт и побрел к машине, опустив голову. Олег честно напряг память, перебирая жильцов родного двора, продавцов в ближайшем магазине. Кто-то же там, наверняка, убирал? Нет, ничего не всплывает. Из третьего подъезда бабушка? Баба Зоя была, но умерла давно. А Вали не было никакой.
  Водитель Серега читал газету. Врач еще заполнял бумаги.
  - Слушай, Серега, патрульный говорит, люди в городе пропадают. И так, что все о них забывают тут же. Имена мне называет - я, вроде, должен их знать, а не помню таких.
  - Ну, тут одно из двух, - Серега поправил очки на носу. - Либо крыша отъехала у гражданина полицейского, либо, товарищ коновал, у тебя Альцгеймер.
  - А ты ничего такого не замечал?
  - Мои знакомые не пропадали. Но если следовать твоей логике, даже пропади моя дорогая теща, я не смог бы отметить это событие, моментально о ней запамятовав.
  Врач, Ангелина Петровна, наконец-то закончила с бумагами и спешила к Скорой. Работать с ней Олегу нравилось, она, в отличие от Дмитро Володимировича, не припоминала позорный обморок на третьем дежурстве.
  - Что-то Дмитро Володимирович давно с нами не ездил, - сказал Олег. - В отпуске, что ли?
  - Какой Дмитро Володимирович? - Серега удивился неподдельно. - Не было у нас на подстанции таких.
  ***
  Разыскать даму, сбившую Жеку Гашенного, не составило труда: в горбольнице записывали адрес прописки, и у выписавшейся через три дня после ДТП женщины он совпадал с местом проживания. Вряд ли она помнит врача, оказывавшего первую помощь, но вдруг? Дмитро Володимирович стерся из памяти диспетчеров и коллег, его супруга оказалась женщиной одинокой, ни разу не выходившей замуж, а детей у него, вроде, не было.
  Альцгеймер? Сумасшествие? Причем заразное? Объяснений можно было найти пачку, но Олег предполагал, что прав Семен: люди пропадают, а этого никто не замечает. Сам он сохранил воспоминания о Дмитро Володимировиче (по неизвестной причине, но тут заметен "след" покойного Жеки), но утратил другие, и ведь не выяснить, - какие именно.
  Частный сектор на Малеванке - район зажиточный, основательный. Без трехметровых заборов и бассейнов во дворе, но с аккуратными домами, окруженными фруктовыми деревьями, газонами, цветниками, а не нищенскими грядками с картошкой. Лаяли собаки. За воротами четырнадцатого дома скучал не загнанный в гараж вишневый ланос со смятым носом.
  Олег поискал кнопку звонка, не нашел, отодвинул щеколду и толкнул деревянную калитку. Здесь не боялись воров. Или держали на свободном выгуле во дворе здоровенного волкодава.
  Осматриваясь в поисках зубастой смерти, Олег обогнул дом и постучался.
  - Хозяева! - позвал громко.
  Тишина. Может, нет никого? Он позвал еще раз.
  Шевельнулась занавеска, и в окно выглянула девочка. Они не виделись с бывших или пригрезившихся похорон Жеки. Ребенок смотрел прямо, без удивления или страха.
  - Открой, - попросил Олег. - Я доктор со Скорой, который твоей маме помогал, помнишь? Пришел ее проведать. Мама дома?
  - Почти.
  Во дворе, что ли? К соседке отошла? В туалете?
  - Пустишь?
  - А ты не плесневый?
  - Да вроде нет.
  - А ты правда врач?
  - Фельдшер. Мммм... Младший доктор.
  Девочка отошла от окна и загремела цепочкой. Дверь приоткрылась. Из дома донеслось басовитое рычание - волкодав все-таки имелся.
  - Место, Лютик! - рявкнула девочка, обернувшись. - Место!
  Ворчание отдалилось, кто-то тяжело скрипнул половицами за спиной ребенка. Нифига себе, Лютик.
  - Заходите, пане докторе, - девочка отодвинулась, впуская. - Не бойтесь Лютика, он добрый.
  Лютик оказался ротвейлером, здоровенной черной с рыжими подпалами тварью, перегородившей вход в жилую часть дома. Он рычал, насупив широкий лоб, и переминался с лапы на лапу. Олег застыл.
  - Лютик! Место, я кому сказала! Ступай на кухню!
  Собака тряхнула ушами, нервно зевнула, и, виляя задом, убралась вглубь помещения.
  - Так где твоя мама?
  - Перед зеркалом. Я пыталась ее увести. Но на зеркале цвиль.
  ***
  Женщина сидела перед трюмо. Поверхность тройного зеркала бугрилась - ржавая короста, жадная, живая. Женщина гладила плесневое стекло кончиками пальцев.
  - И давно? - спросил Олег, сглотнув.
  - С утра.
  - Ты взрослых звала? Папу? Бабушку? Соседей?
  - Пане докторе, они не увидят, - девочка шмыгнула носом. - Они не умеют видеть. Они сами - плесневые, значит, скоро умрут.
  - Ты-то откуда знаешь?
  - Ну просто знаю, я умею видеть. Вы тоже.
  Она была там. Она была на месте аварии и вдыхала первое облачко спор, выпущенное Жекой Гашенным. Она была на его похоронах. Не смотреть на зеркало было очень сложно. Местами плесень съеживалась, и возникал кусочек отражения - по крайней мере, в глубине скользили нечеткие, как рыбьи спинки в толще воды, тени. Олег вспомнил потеки засохшей крови на зеркалах заднего вида... что ж это за пакость такая, откуда взялась?
  - Помогите маме, - напомнила девочка.
  Олег встал к трюмо боком, чтобы ненароком не заглянуть туда. Потряс женщину за плечо.
  - Пани, вы меня слышите?
  Нет ответа. Сюда бы психиатрическую. Олег вытащил мобильный телефон, набрал 103. Девочка следила за ним внимательно, но без интереса. Услышав голос диспетчера, четко выговорил:
  - Женщина, около сорока, в состоянии, похожем на острый психоз. На вопросы не реагирует, дочь не узнает. Вызывает... знакомый, я фельдшер с линейной, случайно оказался на месте. Адрес запишите.
  Но пока едет бригада, нужно убрать больную от зеркала. Хотя бы развернуть спиной. Олег точно знал (ну просто знал), что оставлять ее так - опасно. Эта уверенность заставила его уничтожить зеркала в собственной квартире, эта уверенность толкнула на поиски мамы и дочки. Кстати.
  - Помнишь доктора, когда вы в аварию попали? Который на маме застегивал воротник?
  - Помню, - кивнул ребенок. - У него усы еще. Как у деда.
  Выбить из-под больной табуретку? Просто поднять ее - килограмм пятьдесят пять, что там поднимать-то и унести? Накинуть ей что-то на лицо?
  Олег огляделся. Покрывало на диване - вполне подойдет. Оно плотное, непрозрачное. Накинул его не на больную - на трюмо. Под тканью интенсивно зашевелилось. Женщина вскрикнула, попыталась сдернуть ткань - Олег перехватил руки. Пришлось сгрести ее в охапку - она лягалась и пыталась царапаться, Олег берег лицо. Поднял, потащил прочь из спальни, пожалев мимолетом, что дочка видит это.
  А еще это видел Лютик: он пришел на шум и остановился в дверях, наклонив голову. Через секунду шерсть на загривке пса встала дыбом, и он зарычал.
  - Лютик, уйди! - замахала на него руками девочка. - Фу, Лютик! Свои!
  Олег остановился, продолжая удерживать хозяйку ротвейлера. Сейчас кинется. С его, собачьей, точки зрения, все просто: злой дядя обижает любимую маму. Но пес смотрел не на Олега - куда-то за него. Теперь волосы встали дыбом у Олега: он почувствовал за спиной движение. Там никого не было, кроме плесневого зеркала. Девочка глянула на трюмо - и часто, мелко задышала, вздрагивая.
  - Уходи, - приказал он девочке. - Быстро брысь отсюда. Смотри только на Лютика.
  Маленькими приставными шажками она пересекла комнату. По светлым джинсам расплывалось мокрое пятно. Затихшая на несколько секунд больная снова начала выдираться из объятий.
  - Идиотка, - шипел Олег, толкая ее к выходу, - идиотка.
  Больше усилий уходило на то, чтобы не обернуться. Лютик истерично залаял и попятился. Больная разодрала Олегу руку ногтями.
  - Надоела! - он с силой пихнул ее в дверной проем, прочь от себя, и выскочил следом.
  Развернулся, чтобы захлопнуть дверь перед... оно ползло. Оно перевалило через край зеркала, слезло с трюмо и шевелящимся плотным ковром ползло по полу.
  Он все-таки успел. Дверь открывалась наружу - Олег привалился к ней, в любой момент ожидая толчка. Больная лежала на полу и не подавала признаков жизни. Лютик куда-то смылся, девочка забилась в угол.
  - Дай стул. Какой-нибудь. Что-нибудь. Подпереть.
  Прихожая была совсем маленькая, полутемная. Дверь напротив входной - в спальню мамы. Открытая налево - в кухню, виден холодильник. Закрытая направо - наверное, в детскую. Тумба для обуви при входе, прибитая к стене вешалка с куртками, даже платяного шкафа нет. До тумбы не дотянуться, ребенок с рукой на перевязи ее не сдвинет.
  Больная поднялась на четвереньки. Очнулась?
  - Вы меня слышите? Вы помните, как вас зовут? Меня зовут Олег, я фельдшер, скоро здесь будет Скорая. Помогите мне, пожалуйста, придвинуть к двери тумбу.
  На карачках она поползла в сторону кухни. Лютик снова разразился истеричным лаем.
  - Черт, - прорычал Олег, - черт-черт-черт.
  Дверь толкнули из спальни.
  Интересно, кого заберет барбухайка? Фельдшера, самоотверженно блокирующего дверь пустой комнаты и напугавшего ребенка? Или хозяйку дома, не желающую вернуться к прямохождению? И что она все-таки делает на кухне? И где, черти ее дери, бригада, с той стороны снова толкают дверь.
  - Иди на улицу, - велел он ребенку, - и оставь дверь открытой. Стой у ворот, жди Скорую. Лютик их не съест?
  - Л-лютик ник-кого не съест. Об-ближет.
  - Давай. Живенько. Очень поможешь. Если я не удержу - беги. Поняла? Все бросай и беги.
  Девочка кивнула, с трудом поднялась и двинулась по стеночке. Про маму она не спрашивала.
  "Если эта зараза повсюду, - подумал Олег, - если в каждом зеркале, нам надо будет научиться с ней бороться".
  Уничтожить все зеркала. Пани, позвольте вашу пудреницу, по нашим данным, в ней окно в другое измерение. Мы будем врываться в дома с огнеметами. И жечь плесень. Нет, наверное, Скорая заберет меня. Очень логичная, выстроенная картина бреда, и все крутится вокруг одного неверного допущения, только какого вот? Опять толкает, сейчас навалится, поднажмет - и я упаду. И что тогда? Прокатится по мне, выжрет, наверное, останется мумия. Хотело же оно сожрать дамочку. А я так резко увел добычу, что оно вылезло. Хорошо быть психом. Всему есть объяснения, главное, система такая логичная, прям не подкопаешься. Если поверить в живую плесень из зазеркалья. И в похороны Жеки Гашенного. И в то, что он выдохнул споры. И что люди пропадают. Галоперидолу мне, коллеги, двойную дозу - по блату. Не хочу я такую реальность, пусть убирается из моей головы. Мне, коллеги, страшно, если хотите знать, так страшно, что я сейчас непроизвольно опорожню кишечник и мочевой пузырь. И, кажется, наблюю тоже. Я так жить, коллеги, не хочу, а вы как знаете. Раньше все было просто и понятно, вот как у Сёмы: есть, значит, мафия риэлторская, это она выселяет людей.
  А может, их плесень жрет. Вместе с нашими воспоминаниями и с документами.
  Что-то Лютик замолчал. Собака вон тоже понимает... и все-таки, чего он замолчал?
  Во дворе раздались спокойные, нарочито бодрые голоса:
  - Ну, показывай, где мама. Да не бойся, поможем.
  Плесень толкнулась сильнее. Олег навалился на дверь всем телом. Двойную дозу галоперидолу и отдельную палату на Гуйве. За заслуги в неравном бою с плесенью. Интересно, если я понимаю, что это - галлюцинация, почему я не отпущу дверь и не выйду навстречу психиатрам? Он заставил себя развернуться и прижаться к подрагивающей поверхности спиной.
  Они появились в коридоре, заслонив дверной проем. Трое: врач и двое санитаров, лиц против света не видно.
  - Коллеги, - Олег дал петуха, прокашлялся и снова произнес. - Больная на кухне. Она туда уползла.
  - Кхм. А с вами как, коллега, все в порядке?
  - Ну как вам сказать, - губы расплылись в широкой радостной улыбке. - Я уверен, что в комнате - плотоядная плесень, выползшая из зеркала. По-моему, собака больной тоже в этом уверена.
  - Ржавая цвиль? - голос стал сосредоточенным. - Михась, будь ласка, МНС телефонуй. За адресою будинок 14, вулыця Святого Пантифика на Малёванке - ржавая цвиль. Андрей, помоги коллеге держать дверь. Он, кажется, утомился. А я проведаю больную. Вы говорите, на кухню уползла?
  Галоперидолу мне, пожалуйста. Ну пожалуйста! Очень надо!
  Рядом с Олегом встал и подпер дверь санитар.
  - Да, это вот налево от вас... Там большая собака, но, кажется, не кусается.
  - Вы резко пострадавшую от зеркала оторвали?
  - Закрыл его покрывалом и унес женщину... Оно сразу поперло.
  - Естественно, естественно. Вы прям по инструкции, коллега. И правильно нас вызвали: острый психоз, иначе и не скажешь, мировые специалисты предполагают органическое поражение коры спорами ржавой цвили. Как бороться - пока не понятно. Ну-с...
  Он шагнул на кухню. Несколько мгновений было тихо. Потом психиатр крикнул оттуда:
  - Малую в дом не пускайте. Опоздали мы.
  Давление на дверь прекратилось. Санитар выдал длинный проклен, обещавший склеить цвили дупу.
  - Что случилось? - шепотом просил Олег.
  - Да шо, шо... померла, небось, панночка. От цвиль и убралась соби.
  Слышно было, как психиатр вызывает по адресу труповозку и полицию.
  ***
  Психиатрическая бригада подбросила Олега до перекрестка. Девочку забрала соцработник с профессионально добрым лицом. В кухню он заглянул все-таки: дама успела перерезать себе горло кухонником. От уха до уха, вскрыв обе сонки. Несчастный ротвейлер дрожал в дальнем углу, пока полицейские не выволокли его оттуда и не сдали на руки взволнованной и расстроенной соседке.
  Вопросов у полиции не возникло: ржавая цвиль, так и запишем. Зеркало уничтожить. Дом опечатать.
  От психиатров Олег узнал, что как лечить - не понятно. Вот бывает, оттащишь, вроде, от зеркала, а поздно - только случай представится, человек себя убьет, хоть об асфальт голову размозжит.
  Они простились тепло, и Олег потопал домой. Ямы на асфальте - те же. Деревья и кусты - те же. Ларьки - совпадает. Но эпидемии ржавой цвили не было еще утром, по крайней мере, про нее никто не знал. А теперь... Олег остановился у фонарного столба, на которым висела уже выгоревшая черно-белая листовка:
  "ОБЕРЕЖНО! ЦВІЛЬ!"
  И шрифтом помельче: "Убирайте из дома зеркала, при первых признаках - звоните в службу спасения..."
  Несколько раз перечитал листовку. Голова кружилась. Если отбросить притягательную версию - собственное сумасшествие - оставалось признать, что крыша поехала у мира. И началось это со смерти Жеки.
  Олег вытащил телефон и набрал номер Семена.
  "Вызываемый номер телефона не существует. Пожалуйста, проверьте правильность набора".
  Обмирая, Олег понял, что остался единственным человеком в мире, помнящим патрульного. Он просто знал это.
  ***
  Дряхлая хата в середине Цеглинного переулка. С одной стороны - затихший и съежившийся Ботанический сад, с другой, за рядом нарядных домов, впихнувшихся на крохотные участки, - обрыв и ручей, прорывший в холмах настоящий каньон. Адреса Олег не знал - он шел по наитию. Новое знание, точнее, умение видеть и действовать, привело его к домику, где коротал век Жека Гашенный.
  Олег ожидал увидеть одинокий приют алкаша, возможно, потомственного - и увидел его. Земля почти поглотила домик - он по середину забитых фанерой окон ушел в землю. Высились баррикады пустых бутылок, напластования битых стекол и рухляди. Электричество давным-давно отключили: не тянулось к провисшей крыше ни одного провода. В углу участка, в зарослях малины и груде кирпичных обломков, смердел покосившийся сортир.
  И все же Олег помедлил.
  Рассохшаяся дверь не закрывалась, из нутра хаты тянуло холодной прелью. А перед порогом, перед обратным крыльцом - четыре выдолбленные в земле ступени вниз - насыпана была меловая белая черта, яркая, будто обновленная.
  Олег мог ее перешагнуть. Но много было в мире существ, которые скулили бы перед ней, не в силах войти. Дряхлые, в облезлой штукатурке, стены "из говна и палок" дышали - так после заката отдает тепло лес, если подойти к нему с поля. Дом еще был жив, в отличие от своего владельца.
  Рука сама потянулась ко лбу - перекреститься. Олег рассмеялся, отмахнулся и перешагнул черту.
  Внутри было не лучше - продавленный топчан, тряпье, табурет на трех разной длины ногах. И - ловцы снов, мотанки, незнакомые обереги, белым и красным начертанные волнистые линии, спирали, иероглифы, на полу - пентаграмма в рое пиктограмм. От ног к голове поднимались щекотные волны. Из угла смотрела на Олега каменная, отполированная прикосновениями баба, тяжелогрудая, с круглым животом родящей каждый год женщины. Она была умаслена подношениями. Олег принюхался.
  Ничего не бывает без крови - ни рождения, ни смерти; ни месячного пустого цикла, ни первой ночи.
  Мужчина ее, известный нарик Жека Гашенный, сгинул, но баба осталась - и ждала. Олег низко поклонился. Пожалел, что не принес хотя бы весенних цветов. Дважды пожалел, что родился с членом, а не с вагиной. Окажись здесь девочка со сломанной рукой - они бы поняли друг друга, а он - чужак.
  Ладно, Жека как-то... ну и мы сможем.
  - Здравствуй, господарыня. Я вот... - он поворошил сведения, почерпнутые из фентези, из детских сказок, из бабушкиных темных, полузабытых историй. - За советом. Тут, понимаешь...
  Я разговариваю с древним каменным изваянием, предметом языческого культа. Где ты, друг-психиатр с галоперидолом? Или скажешь: а что, согласно инструкции, сейчас все с каменными бабами разговаривают... Наверное, не обязательно вслух. Нужно просто внятно подумать. А зеркал здесь нет, господи, прости, баба, какая чушь в голову лезет, сейчас я сосредоточусь. Сейчас-сейчас. Что бы тебе дать? Дурак же я. Сказочный герой как есть.
  Камню нужна была жизнь.
  Олег подобрал с полу осколок бутылки, пообещал себе сделать потом прививку от столбняка и полоснул острым краем по запястью. Кожу не разрезал - порвал, но кровь закапала сразу.
  Я не знаю, зачем пришел к тебе, я вообще не к тебе шел, я не знаю, что ты можешь мне дать - и того, что уже получил, я не хотел и не просил.
  У тебя нет рта, чтобы пить.
  Он смочил кровью обвисшие до пупа груди, очертил круг живота, встав на колени, провел по крутым бедрам - и коснулся губами треугольника лона. Она была прекрасна. Основа основ, вся суть мира. Родящая и хоронящая, берущая и стократ дающая. Она была желанней любой, потому что всех их воплотила в себе.
  Дыхание сбилось. Нет, не только кровь принимала она. И не мог бы иссушенный пороками Жека дать ей столько крови, а вот семени - семени в нем было достаточно.
  Стараясь не думать, пачкая джинсы кровью, он расстегнул ширинку и спустил трусы. Камень налился мягким теплом. Слишком великая, чтобы откликнуться на ласки, баба принимала их, позволяя жизни наполнить себя. Олег исступленно гладил всех женщин мира, отдавая им себя. Себя - маминого единственного сына - я-вырасту-и-женюсь-на-тебе, себя - книжного мальчика с ночными поллюциями, себя - студента, кончившего раньше, чем вошел, себя - будущего мужа, почти верного...
  Ему казалось: не выдержит. Ему казалось: взорвется, наизнанку вывернется.
  Его не было.
  Было два начала - мужское, осеменяющее, и женское, взращивающее. Было дело мужчины - оплодотворить, и дело женщины - родить. Была реальность, появившаяся из совокупления. Было два идола, два истукана. Функции.
  Олега отбросило, вышвырнуло из влажного тепла. Не тот, беззвучно крикнула вселенная, не тот, человек, человек!
  Убогая хата закружилась, свилась спиралью, Олег несся сквозь пузыри одиноких миров. Где ржавая цвиль подстерегает в зеркале жертву; где есть только один дом и один сад; где все осталось по-прежнему; сквозь шатер цирка шапито; через мир, где жизнь управляется из компьютерной игры; где торгуют ненужными воспоминаниями; где одной женщине снятся сны целого города; где мертвые уезжают на трамваях... Ось, вокруг которой раньше шло вращение, которая собирала миры в единое движение и единую вселенную, задавала правила и объединяла, рассыпалась.
  Олег узнал ее: это был солнечный луч, в нем танцевали серые хлопья сажи. И по нему вслед за мужем поднималась ставшая розовой, наполненной силой, каменная баба.
  ***
  "Уеду я нафиг в Киев, - размышлял Семен, выбривая правую щеку. - Банда риэлторов, не иначе. Берут одиноких и со своими квартирами. Вот фельдшер Олежка, недавно же болтали, тоже пропал. Хата у него от мамы, мама - на кладбище, ни братьев, ни сестер, ни жены, ни детей. Наследников, считай, нет. А главное, опять никто ничего не заметил. Был Олег - нет Олега, и не работал никогда на Скорой, и в училище не числился и вообще - не рождался".
  Если с документами все понятно, то забывчивость можно было объяснить двумя причинами: взятками и каким-то новым препаратом. А может, и излучением. Нельзя ничего исключать, когда противник неизвестен.
  У Семена тоже была своя квартира и не было наследников.
  Воевать в одиночку против такого врага он не был готов, прекрасно понимая: убьют и никто не вспомнит.
  В Киев, в Киев.
  Семен умылся и тщательно осмотрел лицо в зеркало: нет ли где незамеченного клока волос. Зеркало его было чистым, без сколов и без всякого следа ржавой плесени. Ее вообще не существовало здесь.
  *** В городе Жэ сезон дождей и ветров: одевайся теплее, не забудь про шарф, оставь в шкафу зонт - там такой ураган, что тебя на нем унесет. Выше, выше, под туч потолок, навстречу воде, отхлестать по лицу, отхлестать по рукам, быть беде, если выпустишь зонт - так оставь его, дурень, не трожь. В городе Жэ с утра ветер и дождь.
  Ну а если решиться и все-таки вознестись? Над асфальтам и крышами будешь птицей парить, муравьишки людей, мхи с лишайниками лесов, и навстречу - свора огромных и злющих псов. Их глаза - рубины, кровавый вечерний Марс, их клыки - в два локтя, пещерою смрадной - пасть, их хвосты столбами, колоннами - лапы их, и от воя немеешь, крикнешь - то сип, то хрип...
  А за псами - куражась, мечами, щитами гремя, - мертвецы несутся на бледных своих конях.
  В городе Жэ сезон дождей и ветров. Не ходи никуда, дверь закрой на засов, растопи камин, чтобы пламя гудело в трубе, чтоб никто не пробрался по земле ли, по небу - к тебе. Пусть проносятся тучи и призрачный их конвой, пусть несется над городом злобный голодный вой, пусть...
  Но только стоит веки смежить - Одноглазый приходит к тебе говорить про жизнь. Про волков своих, воронов, доблесть павших в боях. Про поэзию, мед. Почему ты выбрал меня? Потому ли, что - трус и прячусь за камнем стен? Потому ль, что священный твой дар презрел?
  Потому ли, что в городе Жэ - дожди, и никто не помнит, когда я, собственно, жил, где я умер, в каких боях потерял себя. Одноглазый смеется, кивает: садись на коня.
  
  4. Кармическое шапито дядюшки Бартоломью
  
  Четырехрукий водитель вишневой "девятки", госномер АА5676СН, вел осторожно, не превышая дозволенные 60 км/ч даже немного, и уверенно держал оба руля. Четырьмя руками - оба руля.
  Семен крепко моргнул и протер глаза. "Девятка" проехала мимо.
  - М-мать, - сказал Семен.
  В ста метрах от него располагался пост, но там четырехрукого не тормознут. Семен проводил "девятку" взглядом: и точно, едет себе, словно так и надо. Пешеходы и участники дорожного движения не обращают на него внимания: он не создает аварийную ситуацию. По улице течет пестрая река, катит гальку экипажей. Двухэтажные автобусы с британскими флагами, омнибусы, дилижансы; конки и трамваи, не нуждающиеся ни в рельсах, ни в проводах; извозчики, кабриолеты, джипы; похожие на монпансье разноцветные "жуки", модные в этом сезоне; рикши и велосипедисты, тесла-мобили и все разнообразие мыслимого и немыслимого транспорта.
  Но чтобы четыре руки и два руля - такое Семен наблюдал впервые.
  В ноябре дышишь, будто под водой, - с трудом, втягивая в легкие туман пополам с илом безысходности, и солнце не появляется вовсе, город плывет в тучах, прожекторы шарят слепо, выхватывая макушки небоскребов, тени дирижаблей, вены кабелей, провешенных между столбами, коралловые остовы деревьев. Город пыхтит и тужится, извергая из тоннелей гусеницы поездов.
  А раньше было по-другому, но все забыли.
  Были "девятки", "мерсы", "волги", троллейбусы, прилипшие рогами к проводам, а не шевелящие ими, как улитки. Были вертолеты и самолеты, и на рассвете не висели над островами воздушные шары. И количество рук на душу населения оставалось постоянным и неизменным.
  Началось с метрополитена. Семен переходил с Театральной на Золотые ворота, поднялся по лестнице вверх: там толкались у эскалатора, били под коленки чемоданами и зонтами - сентябрь выдался холодный и мрачный, совсем не как в прошлом году.
  Внизу оказалась не та станция. Семен видел ее так часто, что уже не замечал, как не замечают собственную кухню с тридцатилетней мебелью и шатким, изрезанным ножами, столом, и, только вернувшись из отпуска, застывают на пороге: что это? почему такое маленькое? как я здесь живу? Вот и Семен, возвращаясь домой на Харьковскую, плыл в толпе, и взгляд останавливался на красотках или особо нелепых пассажирах. Но станция сегодня была не та.
  Так же двигался поток, те же указатели висели - на Сырец и на Красный хутор, только платформ было две. Мраморные колонны прямоугольного сечения, лампы дневного света под потолком - они горели только над правой платформой, левая была пуста, темна и безлюдна. Семен сошел с эскалатора и замер. Его толкали, на него шипели, он не двигался с места.
  Указатели - те же, поезда - те же, и в закрывающиеся двери слышно привычное "Наступна станция - Палац спорту", но не бывает же такого, чтобы за восемь рабочих часов сменилось всё. И, главное, для остальных - привычно, никто не пялится по сторонам, разинув рот.
  Он взял себя в руки, дождался поезда в нужную сторону, протолкнулся в вагон, повис на поручне, уставился в окно поверх сидящих - нет, больше никаких изменений. Остановки обычные, картинка - как всегда, вот и мост, вот и Днепр на месте. Галлюцинации кончились. Семен кое-как доковылял до магазина, взял коньяку, и приложился тут же, на улице, из горла, - на него поглядывали. На него - поглядывали, а на "Золотые ворота" - нет.
  Потом была тишина квартиры. Семен включил комп, полез искать, что же такое видел, и нашел. "Полежаевская", Московский метрополитен. Те самые колонны, те самые лампы и платформы. Но в Москве бывать не доводилось, может, по телевизору мелькало, впечаталось в память, и вылезло галлюцинациями. Работать нужно меньше или пить нужно меньше, и ведь одно следует из другого, - решил Семен, приканчивая коньяк и собираясь за добавкой; чем больше работаешь - тем крепче бухаешь, и тут примерещится не только "Полежаевская", тут скоро от переутомления совсем поедешь.
  И три дня считал, что поехал. Завязал бы с алкоголем, но было невыносимо страшно, когда улицы меняли направление и названия, и Семен спрашивал напарника Пашку: "Ты ничего не замечаешь?" "Ничего, - отмахивался Пашка, - Это всегда был Бульвар Булгакова, какой - Шевченко, ты, Семен Семенович, отдохнул бы, Шевченко - на Левом берегу, на пересечении с Ахматовой". Магазины при появлении Семена прятались в подворотни, к метро он добирался в толпе - единственный способ что-то найти в меняющемся мире, и в интернете, по телевизору - ни слова. Карты, распечатанные с вечера, утром становились другими, дома наращивали новые этажи и винтовые лестницы, и навстречу Семену, вернувшемуся с дежурства, спускалась дама в кринолинах с золотистым дракончиком на цепи.
  Его спасло отсутствие боеприпасов - застрелился бы. Все кругом приспосабливались моментально, или же изменения происходили только в голове Семена. Психиатры его смущали и пугали - о работе придется забыть, но и так следует забыть о ней, неадекват с оружием представляет угрозу общественному порядку.
  Он взял больничный, наврав докторше о температуре. Заперся в квартире. Боялся белочки - не пришла. Руки перестали дрожать, в голове прояснилось, и казалось, что проблема не в мозгах, проблема - в окружающем мире.
  Семен позвонил бывшей. Она отличалась здравомыслием - арифмометр, а не человек, она все замечала. Семена поражали способности бухгалтера, ей бы в милиции работать. Она вычисляла с точностью до минуты его маршрут и всегда была права, с каменным лицом сообщая: ты пил с друзьями на Евбазе, а вовсе не на Левобережке. Они и сошлись расчетливо и расходились так: ровно половина совместно нажитого, до последней вилки.
  Пока он набирал номер, изменился телефон - из старенького сенсорного самсунга превратился в кнопочного монстра, едва умещающегося в руке, с десятисантиметровой антенной.
  - Привет-как-дела, - сказал Семен. - Люда, у меня несколько вопросов.
  - Привет, у меня все хорошо. Задавай.
  Ввод новых данных, а не диалог, болтовня с говорящей программой.
  - Люда, ты не замечаешь в последнее время странного?
  - Конкретизируй, - скомандовала бывшая.
  И он конкретизировал, перечислил изменившиеся названия и переползшие на другое место здания, даму с дракончиком, мрачного белого льва, катающего детей на площадке...
  - Замечаю, - согласилась Люда. - Раньше этого не было.
  - Повтори, пожалуйста.
  - Раньше такого не было, Семен. Но ты что, не следишь за новостями?
  Телефон снова изменился, став маленьким и полупрозрачным, пришлось зажать его двумя пальцами. В последние дни Семен только и делал, что следил за новостями, но, видимо, не там и не за теми, потому что Люда буднично продолжила:
  - Дело в том, что в Киев должно приехать Кармическое Шапито дядюшки Бартоломью.
  ***
  Никто не знал, когда Шапито приедет и не приехало ли еще, и что оно представляет из себя - было неведомо, но город полнился слухами. С каждым днем предвкушений становилось больше, и Семен пытался адаптироваться, хотя работу пришлось оставить - Пашка чувствовал себя в зыби мороков органично, он же терялся, и чуть не открыл стрельбу, когда карусель на Хрещатике ожила, и вместо пластиковых единорогов, коней и драконов, под музыку закружились живые...
  Он искал Шапито.
  Он садился в трамвай, переступающий каучуковыми колесами по брусчатке Андреевского, взлетал на отрастившем крылья фуникулёре и парил в осенних туманах, в прорехи выглядывая яркий шатер, он посещал все представления - одно другого страннее - и спектакли.
  Видел красных слоновых черепах, говорящих змей, крокодилов во фраках, поедающих антилопу при помощи столовых приборов. Потерпевшая была еще жива, когда ей наносили множественные режущие раны, из глаз антилопы катились слезы, застывающие бриллиантами, а кровь ее сворачивалась в рубины, зал внимал, и пенснястый господин шептал рядом: "Катарсис".
  На модный показ "Тишина" в подвале живого дома билет стоил месячную зарплату Семена, он достал контрамарку через третьи руки, притиснулся в уголке, и два часа смотрел на толстую черную свечу, одиноко горевшую на столе. Когда зажегся свет, зрители зашептались, и все были в восторге и говорили, что сегодня зрелище особенно пронзительно, какая метафора, вы только вдумайтесь.
  Улыбчивый дом, распихавший застройку верхнего города, декламировал стихи собственного сочинения, нарушая покой граждан и их право на отдых: здание покачивалось, раздувало щеки, щурило глаза окон, и из подъезда вылетала рифмованная похабщина... впрочем, восторженная толпа не расходилась.
  Многообразие безумия, карнавал фантазий и предвкушений, детских и взрослых, и неведомо чьих. Массовые увольнения - никто не хочет работать, жизнь - это праздник, расцветим осень, мы - не рабы, мы - всемогущи.
  То, что Люда тоже замечает странное, не утешало. В иллюзорной суете новой реальности Семен был одинок. Им казалось, что всегда были крылья, говорящие дома, живые улицы (мальчишка лет восьми присел и почесал асфальт, переулок выгнулся и замурчал), они радовались каждой минуте, и на Семена смотрели с сочувствием.
  Кармическое Шапито не давалось.
  Ноябрь длился и длился, и после четырехруких появились люди-пауки, люди с хвостами, люди-рыбы и люди-птицы. Семен позвонил Пашке, попросил поднять статистику насильственных преступлений. Их нет, рассмеялся Пашка, никому нет дела до стяжания богатств неправедным путем, женщины отдаются любому - только руку протяни, гопники пьяны без алкоголя, сыты без семечек, а наркоманы не отличают явь от прихода.
  Первого декабря выпал снег - тяжелые ошметки падали, таяли, падали наново, и снеговики удирали от вопящей малышни.
  Плакат висел на двери подъезда - в старом стиле, черно-белый: шатер, бородатая женщина, сиамские близнецы, карлик верхом на кролике, подпись: "Кармическое Шапито дядюшки Бартоломью! Киев, встречай!" и буковками поменьше: "Вход свободный".
  "Ничего не понимаю, - подумал Семен. - Ну и туп же я стал, от этих чудес голова идет кругом, и вместо мозгов - мокрый снег. Пусть бы было как раньше, грабежи и изнасилования, и пьяные драки, но хоть добраться до центра можно по-человечески, не пересаживаясь на конные сани..."
  Адреса нет, где его искать, это Шапито? И ведь любой пройдоха знает, а спроси - покачает головой этак сочувственно, а мне туда нужно, мне необходимо, я должен посмотреть, раз уж я - один из немногих, сохранивших память о прошлом. Стыдно это - память о прошлом, неудобно, вроде хрена на лбу.
  Он снова позвонил Люде - спросить, не хочет ли она вместе поискать Шапито. Люда не умела просто "хотеть", поэтому Семен выдвинул аргументы, напирая на неудобство изменчивости и тягу к постоянству, на удар в сердце спрута или хотя бы понимание. Бывшая помолчала - просчитывала варианты.
  - Мы можем подвергнуться опасности, - сказала она. - Посмотри, какое безумие кругом, Семен, а там будет еще хуже, раз уж Шапито здесь. Простая логика подсказывает: все это будет нарастать.
  - Пока предвкушения никому не причинили вреда, - осторожно парировал он.
  - По твоим сведениям. По моим - экономика рухнула, предприятия закрылись. Кому нужны продажи, кому нужно производство, если можно прокатиться на медузе и откусить от облака? Говорят, у снежных туч вкус растворимого пюре, а на закате туман - как вареная сгущенка. Все это исчезнет - и мы не выберемся из пропасти, Семен. Так что нельзя недооценивать иллюзии. Нашим детям придется дорого за них заплатить - голодом, разрухой, войной.
  Детей у Люды не было - она не желала "плодить нищету", она панически боялась бедности, штопаных колготок и отварного рубца как единственного мяса на столе. Ее родители были учителями. Она чуяла бедность - своего личного врага, свой персональный кошмар, она давала ей отпор, облаченная в броню отчетов и цифр, с калькулятором в белых, с синими жилками, руках.
  - Значит, мы уничтожим это Шапито, пока не стало слишком поздно.
  - Ты заделался героем боевиков, Семен? Вернись на землю. Как ты собираешься...
  - Ну я же все-таки мужчина. Я не все время в кабинете сидел, я улицы патрулировал, стрелять пришлось. А до этого - воевал.
  - Семен, убийство - преступление.
  Телефон изменился в очередной раз - Семен обнаружил, что говорит по револьверу. Он никак не мог контролировать предвкушения и не знал, способны ли на это другие.
  - Ты мне помоги найти Шапито, Люда, - попросил он. - Просто помоги, один я не справлюсь. А дальше - доверься.
  - Я не могу доверять без плана. Ты дома? Приеду через полтора-два часа.
  Раньше Люда сказала бы "приеду через час двадцать семь минут", но теперь дорога стала непредсказуемой.
  ***
  Улицы принарядились к новогодним праздникам. На каждой площади выросли ели - цилиндрические, идеальные, душистые, с хвоей зеленой и длинной, с шишками золотыми и серебряными, с радугой, пляшущей меж ветвей. Снеговики водили хороводы, играла музыка, искрились сугробы, хотя зима была мягкая, слякотно-сопливая, гриппозная. Бродя вместе с Людой в поисках Шапито, Семен за вечер встречал трех-четырех Николаев, штук двадцать Дедов Морозов с непристойными Снегурками, оленей Санты, эльфов, гномов и полярных медведей - без счета.
  Афиши - на каждом столбе, на каждом рекламном щите: Киев, встречай! Шапито было где-то рядом, Семен ощущал его присутствие в городе, Люда подтверждала. Меньше стало людей, куда-то исчезли толпы, лишь предвкушения множатся и множатся, будто сами по себе.
  - Они все на представлении, - Люда заметила палатку с глинтвейном и потянула Семена туда. - Понимаешь?
  - Не понимаю. Что, в Шапито умещается несколько миллионов человек?
  - В Шапито умещается один человек, - ответил продавец вина.
  Он стоял за прилавком в белых нарукавниках и красном колпаке. Губы плотно сжаты, искусаны в кровь, вокруг глаз - круги, щетина недельная. Тощий, молодой - студент, наверное.
  - Ты входишь - и ты один. Вам белый, красный? Мед, сахар?
  - Ты там был? - спросила Люда и вытащила кошелек.
  Ей бы в милицию, привычно подумал Семен, цены бы ей не было, сразу намекает на взятку, это она молодец, я вот растерялся, не умею я в таких условиях работать.
  - Был. Там нельзя не побывать. Хорошо - один раз. Один раз - и можешь идти. Живи дальше.
  - А сколько длится представление?
  - Представление? Ах, представление! Представление! - он расхохотался, запрокинув голову. - Вы глинтвейн берете? Нет? И не надо! И денег не надо! Кому сейчас деньги, куда деньги?! Идите и смотрите это "представление"! Идите! Там всем рады!
  - А куда идти-то? - Люда спрятала кошелек.
  - Куда угодно! Оно само найдется! Представление!!! Ха!
  Семен утянул Люду подальше от безумца.
  Они вышли к арке Дружбы народов. Еще месяц назад (?) Семен обнаружил ее полупрозрачной, полой, с трамвайчиком внутри - городская легенда стала чьим-то предвкушением и воплотилась. Сейчас на склонах было пусто и обычно, музыка сюда едва долетала, снег лежал оплывшими кучами, на опущенных роллетах ларьков кто-то намалевал "сраная шапита".
  "Единомышленник", - подумал Семен, прислушиваясь к дыханию города.
  Уже стемнело, но фонари не включились - коммунальные службы, как и все структуры, развалились, разбежались, мусор собирали гномы или жгли дракончики, однажды Семен видел автоматона в фартуке дворника, машущего метлой.
  Здесь не было людей - и не было ничего необычного. Разруха и запустение. Надежный, привычный мир.
  - Пойдем на смотровую, - Люда направилась к обрыву. - Давно я не гуляла нормальным парком.
  Они приблизились к парапету. Отсюда видна была искрящаяся, праздничная Оболонь, мосты, украшенные гирляндами, непривычно стройные, парящие. Левый берег - паутина в каплях сияющей росы... Семен глянул направо и замер. Острова были темны, пешеходный мост - тоже. И белел прямо на берегу шатер - небольшой, как у мелких цирков, приезжающих на лето в парки.
  - Это оно, - сказал Семен.
  - Так пойдем.
  Люде не было страшно. Увидеть врага - лучше, чем по-прежнему ничего о нем не знать. Она искала любое упоминание о Шапито в сети, но нашла только афиши, а имя Бартоломью принадлежало какому-то пирату, чьи кости много веков назад поглотило море. Почему Семен решил, что на том берегу - Шапито? Почему не заброшенный летник, не обычный цирк, наконец, не одно из иллюзорных чудес свихнувшегося города? Фактов нет. У Семена - интуиция, Люда никогда не понимала, как взрослый человек может доверять интуиции, объясняла про информацию, мозг, про неосознанные сигналы... а он отвечал: опыт, детка, интуиция, - и ведь работало. Так и боролись - расчет против интуиции, порыв и четкий план, и разошлись, и надо же, не было бы счастья, но вместе видят неведомое другим. Люда решила поверить - ничем не грозила прогулка по мосту.
  Семен шел впереди - чуть подпружиненная походка вооруженного человека. Короткая стрижка, черные волосы, мощная шея, в одежде кажется полным. Люда - невысокая, блеклая, в вязаной серой шапке и черном пуховике по середину бедра, - отставала на метр. Днепр, еще не замерзший, неслышно и невидимо тек под ними, от воды поднимался пар.
  Из входа в шатер сочился свет, ложился на песок прямоугольником.
  - Это оно, - повторил Семен и расстегнул куртку.
  ***
  Не было ни касс, ни зазывал, ни музыки, ни гирлянд. Только к дереву у входа прибили знакомую афишу. Семен достал фонарик, подсветил: "Кармическое Шапито дядюшки Бартоломью! Самые страшные чудеса и самые чудесные страхи! Все - на вашей совести! Вход свободный". Люда взяла его за руку. Она была в варежках, и казалось, что держишь котенка или щенка. Семен заглянул внутрь, но ничего не увидел, кроме теплого сияния. Он высвободил ладонь, задвинул женщину за спину. И шагнул вперед, уверенный, что Люда последует за ним.
  Смутно знакомый мужик - плотный, крепкий, опасный, - прищурившись, смотрел на Семена из оранжевого полумрака. Раньше он видел такой оттенок - в селе, у соседей, случился пожар, стоял туман, и его подсветило янтарным. И раньше он видел этого мужчину... Семен потянулся к поясу - визави повторил жест. Зеркало.
  Поверхность не различить, но в клубящемся мареве единственное - овал зеркала и Семен, отражающийся в нем.
  - Люда!
  Тишина, скрип натянутых веревок, скрип плотной ткани. Кажется - или треск пламени? Люда настаивала: сожжем. Ее не было ни рядом, ни позади. По зеркалу прошла рябь.
  - Хозяева! Бартоломью!
  На нос что-то упало. Семен стер, поднес пальцы к глазам - пепел. Двойник повторил его движения, но не сразу и будто бы с заминкой. Пепел падал сухим снегом на плечи и голову, только запаха гари Семен не слышал: очередная иллюзия, обман, небыль.
  - Бартоломью!!!
  Но он был один. Отражение изменялось - обвисли щеки, покраснел нос, выцвели глаза, отросли волосы, выпучилось брюшко, джинсы смялись складками - не по размеру. Мышцы съежились, нижняя губа оттопырилась слюняво. Семен потянулся - и коснулся пальцами стекла. Твердого и прохладного, совершенно обычного.
  - Все - на вашей совести, - шепнуло отражение. - Ваши мечты и страхи, ваши поступки и желания. Сейчас мы посмотрим. Сейчас посмотрим.
  Обожгло неприятием. Семен задрал свитер и схватил рукоять пистолета.
  - Ваши предвкушения будущего. Ваш мир.
  - Верни как было, тварь!
  Достать-дослать-палец-выстрел. Из дула вылетел серпантин. В зеркале осклабился карлик. Стекло разлетелось на осколки, в каждом - ухмылка, слюнявый рот. Семена оглушило многоголосьем: на вашей совести, на вашей совести, на вашей...
  Он не помнил, что было дальше.
  ***
  Люда сидела на песке у самой воды. Семен опустился на колени и тронул ее за плечо. Шатра не стало, будто и не было.
  - Ты как?
  - Я испугалась. Не пошла. Прости, пожалуйста. А потом ты исчез вместе с Шапито. Что там было?
  - Ничего особенного, - соврал Семен. - Уродливый карлик, стандартные ужасы и приколы. Как в комнате страха побывал. В общем, цел и здоров.
  - Ага. Посмотри.
  Он уставился на правый берег, откуда только что пришел. Горели фонари, играла музыка в круглогодичном "летнике". Ни дирижаблей, ни прожекторов - ничего.
  - Все вернулось, как было, - сказала Люда бесцветно. - Все теперь настоящее.
  По совести, подумал Семен, все - по совести, по прошлому и будущему, мечтам и страхам. По мерке. Вот - моя мерка. Большего мне не дано, большего - не надо. Почему же я чувствую себя так, будто меня обокрали?
  ***
  Слово первое было "домой", а потом - "устал". Он твердил их родителям, иногда добавлял: "хочу". Я-хочу-домой. И не приняли в детский сад - ведь три слова в активе - это, считай, немой.
  Ни цвета, ни собачка, ни кошка, ни мяв, ни гав. Даже "папа" и "мама" он отказывался говорить.
  Может, он - ненормальный? Он с утра бубнит, что устал и, в квартире сидя, "домой" продолжает бубнить.
  Да и бог с ним, родите второго, всего делов... Этот - просто обуза, ни в школу, ни в институт. А здоровый лоб! Как сорняк подзаборный растет! В интернат его, что ли...
  А он повторял: Домой!
  Но ведь вот твоя комната, кубиков Зайцева ряд, твои книги, раскраски, видик, твоя семья! Нет, послушайте только: устал. Да с чего - устал?! За какие грехи дебилом караешь меня, а, господь?!
  В пятнадцать куда-то пропал. Облегченье, вина, милиция, слезы, крик. Без следа. Будто не было никогда. Только шрам от кесарева словно свежий болит.
  Да не плачь, родите второго...
  Он шел домой.
  По унынью советских улиц, шрамам дорог. В струпьях, грязный и вшивый.
  Куда, убогий, бредешь? Этот бомж, баба Маня, какой-то совсем чумной, сумасшедший, небось. Ну-ка кыш отсюда, дурак!
  Он топтал года как скелетики листьев сухих. Все смешалось: Афган, Чечня, вроде бы - Ирак, то ли Босния, то ли Донецк, то Париж, то - Рим.
  А в нисане взрывы затихли. Сошел огонь, возвещая, что вечный странник тут не один. Повторяя: хочу домой, я хочу домой, я устал скитаться! - вошел он в Ершалаим.
  
  5. Дети ржавой цвили
  
  Райончик был модный, зажиточный, и дом - богатый, с большими окнами, аккуратным газоном. Ничем он не охранялся, кроме ржавой цвили, - об этом предупреждала аккуратная наклейка в красном ромбе, и никому, разумеется, с цвилью связываться не хотелось, хотя она уже выдохлась. Девочка подошла к стеклянной двери, заглянула, поймала свое отражение в зеркальном шкафу, - точно, выдохлась. Тогда девочка нажала на ручку - заперто, конечно, не было, и зашла внутрь, ступая все еще осторожно.
  Тонкий налет ржавчины, для воришек невидимый, не мог причинить вреда, но вторжение осознавал, - насколько цвиль может осознавать. Девочка подняла крышку стандартного сундука, стоящего слева от входа, и, задержав дыхание, погрузила руки в ядовитую труху, похожую на рассыпавшиеся осенние листья: я - своя. Кожу пощипывало. Примет? Приняла. Закончив, девочка набрала пригоршни рыжей пыли, вышла из дома и обновила защиту, посыпав порог, подоконники (встав на цыпочки), - цвиль тут же впиталась. Хорошо.
  Девочка вернулась, плотно притворила за собой дверь и прижалась к ней спиной. Здесь никто не живет, хозяева вернутся не скоро, и у девочки наконец-то появилось постоянное место.
  ***
  Первый гость пришел под вечер. Был он сутулый, мешковатый, но цвиль его вспомнила, и девочка вышла, чтобы встретить. У гостя в руках был черный пакет, новый, только из магазина, не тяжелый.
  - Привет! - гость пригнулся и натянул улыбку. - Ты у нас кто, сестрёнка?
  - Сестрёнка, - согласилась девочка.
  - А он когда вернется?
  - Не скоро.
  Гость неуверенно протянул ей пакет, девочка заглянула внутрь - два кабачка, помидоры, баклажан и бумажный плотно набитый фунтик.
  - И семена укропа, - подсказал гость. - Ты же знаешь рецептуру? Или придется ждать его?
  - Знаю, - девочка кивнула. - Ты знаешь расценки?
  Гость покрутил длинным носом - как крыса, когда принюхивается.
  - Ну, это зависит от результата...
  - Нет, - отрезала девочка. - Это никогда не зависит от результата, наоборот, результат зависит от платы. Если ты не можешь платить - уходи.
  - Но ты же все-таки не он! - оскорбился гость. - Я же не знаю, что ты умеешь! Ты все-таки еще маленькая.
  - Если я здесь, как думаешь, что я умею? И какое тебе дело до моего возраста, если нужен результат?
  Он отражался в зеркале шкафа - как во всех домах, защищенных цвилью, зеркало вело себя непредсказуемо, искажая пропорции, колеблясь темной водой, и казалось, по гостю ползает бесформенное и почти лишенное цветности. Страх.
  - Хорошо, - пробормотал гость, - хорошо, я заплачу, все-таки сестренка, - конечно, это наследственность...
  Она ждала. Она не знала, какую плату требовал хозяин дома, и лишь смутно догадывалась, за что, поэтому просто ждала. Гость полез в карман, вытащил кошелек и отсчитал несколько купюр дрожащими пальцами. Наверное, это было много. Девочка не представляла стоимость денег, но деньги - самое простое, с ними всегда можно разобраться.
  - Приходи вечером, - сказала она, развернулась и пошла на кухню, прижимая кулек к груди.
  Вспоминалось. Медленнее, чем она хотела, пробиваясь сквозь оглушающий морок новизны. Девочка выложила продукты на круглый стеклянный стол. Шеф оказался великоват для руки, и пришлось пользоваться ножом с коротким лезвием, и коленями встать на стул, чтобы дотягиваться, но она справилась и нарезала все аккуратными кубиками, сложила в сотейник, каплю льняного масла - оно горькое и противное, - посыпать семенами укропа, не солить, закрыть, тушить до готовности, не отходя, не перемешивая, не сводя взгляда. Глаза начали слезиться, заболела спина, но девочка не позволила себе пошевелиться. Так нужно.
  Наконец, она выключила газ и, тяжело вздохнув, легла прямо на пол. Плитка холодная, на плинтусе - хлопья пыли. Девочка закрыла глаза и уснула.
  Когда солнце ушло из окон, гость вернулся. Девочка успела переложить овощи в стеклянную банку и закрыть, как положено, промасленной бумагой, и вручила длинноносому.
  - Есть после заката? - спросил он.
  - Это вы сами знаете, - кивнула девочка. - Как всегда есть.
  - А когда подействует?
  - Как всегда подействует. Вы ступайте. Вам быстрее надо.
  Он прощался долго и липко, но все-таки ушел, оставив девочку одну.
  "Зачем ему, - подумала девочка. - Что ему не хватает? Что он из этого месива получит, когда сожрет, дергая кадыком, прямо из банки, деревянной ложкой, как только солнце скроется за горизонтом?"
  И не угадаешь, и не спросишь и, в общем-то, неважно, просто любопытно. Потом он придет снова, и за ним потянутся другие, и можно будет жить сколько-то, прежде чем снова придется уходить, и лишь бы хватило времени немного подрасти, совсем немного, чтобы не цеплялись на улицах "где-твоя-мама", и не приходилось показывать татуировку на ключице, и видеть, как стекает со "взрослых" уверенность, как ползет по ним страх - от пяток и выше, и цепляется за грудь, напротив сердца, и ерошит тонкими паучьими лапками волосы.
  Где бы ни был хозяин дома - пусть его путешествие затянется. Она бы даже сварила на это абрикосовое варенье: но для себя сил не было, и получился бы обычный джем, прозрачно-оранжевый, липкий и сладкий, только - без осуществления, без возможностей.
  ***
  Они приходили с продуктами, оставляли деньги, и забирали соте, варенье, компоты, салаты (салаты - самое простое), соусы - девочка не пробовала то, что готовит, и подозревала, что это невкусно, но гостям было все равно, не вкуса они хотели. Недели и месяцы - девочка разобралась с деньгами и выяснила, что ей платят, и правда, много. Приходил полисмен, спросил: сестренка? Она подтвердила. В доме не было фотографий, и она не представляла, кого называет братом.
  Один раз прикопались на улице - богатенькие оболтусы, считающие себя хозяевами района, дразнили, пока она не добралась до дома, не зачерпнула цвили и не вышла на порог: ну-ка, получите-ка, разбежались с криками, хотя не могли помнить эпидемию, а она откуда-то помнила, - было это лет пятнадцать назад, что ли, но она помнила.
  И снова полисмен стучался вежливо: нехорошо, девочка, конечно, каждый имеет право...
  Она оттянула ворот футболки и показала тату. Больше он не приходил, толстяк с вислыми усами и глазами спаниеля-алкоголика.
  Это было плохо, но девочка решила остаться. Пусть боятся, главное, чтобы не боялась она. Отрасли волосы, и девочка стала завязывать их в тощий черный хвост, приблудилась облезлая кошка, соседи отворачивались при встрече, девочка выросла на два или три сантиметра, но оставалась слишком маленькой, чтобы уйти.
  Она осторожно копалась в пене воспоминаний, первое четкое - приморский город, стволы деревьев, словно покрытые чешуей, и круглая тетка с красным носом, очень высокая тетка, она не должна быть такой высокой: девочка, где твоя мама? Тогда она убежала, и, запыхавшись, увидела себя в витрине: тощая малышка в футболке с чужого плеча, в болтающейся юбке и сбитых пластиковых "шлепках" (они тоже были велики, на много размеров велики). Ее спасла только скорость реакции, видимо, вдолбленные намертво навыки защиты, она сумела выставить сферу, хоть это отняло почти все силы, и люди больше не обращали внимания. Она стянула с развалов сарафан и обувь, забилась в жаркий подъезд, и там, на лестнице, переоделась.
  Девочка вызывала доверие и жалость, и это позволило ей уехать на север, уехать зайцем на электричках, рыдая контролеру: папа запил, я еду к бабушке, денег нет, но она меня ждет. Если пытались разобраться - убегала.
  Почему-то убраться из приморского города было критично важно, как и попасть сюда.
  Одна полисвумен ей не поверила, и, цепко ухватив за плечо, притащила в отделение, там - давайте ее отмоем хотя бы и накормим, наверняка из дома сбежала, бродяжка, душ, и - татуировка. Девочка раньше не обращала внимания, не рассматривала себя, голую, в зеркале, по ключице - черный ряд цифр, штрих-код, буквы. Извините, но вы молодо выглядите, совсем ребенок. Еще раз просим извинения за беспокойство. Счастливого пути.
  Случай оставил муть недовольства и недоумения. Что означала татуировка, она не помнила, но полисмены ее испугались.
  Она вообще ничего не помнила, навыки сохранились, да иногда всплывало: это я, оказывается, знаю. Например, эпидемия - она знала, что была эпидемия и знала, что это было страшно, но это - только факты, а картинка представлялась одна: женщина перед зеркалом. Смотрит, и смотрит, и смотрит, и гладит пальцами стекло, а отражения нет, только ржавая корка, идущая живыми жадными буграми.
  Казалось, будто дом, в котором она теперь жила, тоже лишен воспоминаний. В шкафах - сорочки, брюки и платья, лишенные запахов и индивидуальности, как полки магазинов, на кухне - небольшой запас круп, соли, масла и консервов, в ванной - шампунь "для всех типов волос". Ни фотографий, ни книг, ни картин на стенах, ни шкатулки с рукоделием. Обезличенное пространство, прекрасно оборудованное - вот и всё. Девочке хватало. Соседи ни разу не заговорили с ней про прошлых жильцов, и она иногда надеялась: уехали навсегда, - в другую страну, на другой континент.
  Она думала иногда, что может обратиться в полицию, пойти в библиотеку и полистать газеты, но сил по-прежнему не хватало, и каждое блюдо выматывало донельзя, и девочка решила, что память вернется, когда она немного восстановится.
  День выдался жаркий и липкий, заказчица - немолодая и стертая - вдруг расплакалась: "люблю, люблю же, за что он так?!", - хотя заказчикам не обязательно говорить, зачем им клубничный джем, и все это давило девочке на голову, она с трудом успокоила и выпроводила тетку, а когда поставила ягоды на огонь, присыпав сахаром, вдруг рывком вспомнила это "люблю, люблю" - с той же интонацией, только выкрикнутое кем-то в безнадежном отчаянии одиночества.
  Девочка ухватилась за воспоминание, начала разворачивать его, механически помешивая варенье, и пришло следующее: она в тапочках, домашней футболке и старой юбке протирает зеркало в прихожей не этого, другого, дома. В одной руке - брызгалка с моющим средством, в другой - сухая салфетка. Зеркала в домах с цвилью всегда ведут себя странно. Она старается не рассматривать, просто убирает пыль и пятнышки, и едва замечает, как меняется отражение, как под стеклом появляется - он рядом, беги, беги же! - силуэт мужчины, просто силуэт, как против солнца, и зеркало рассыпается осколками, в каждом - кусочек тьмы, она выставляет сферу, но натиск слишком сильный, сфера комкается, лопается, цвиль бессильна защитить - он не пришел через дверь или окно - и...
  Он со мной это сделал, понимает девочка, варенье пригорело, в кухне дымно, он со мной это сделал, я была взрослая. Кто-то отнял у меня возраст и память, вышвырнул в тот город с платанами. И я его не убила. Почему не убила? Почему - люблю?
  Открывается входная дверь. Цвиль узнает вошедших.
  ***
  Телеграмма от участкового полисмена блуждала долго, несколько месяцев, и первой ее прочитала Надя.
  - У тебя есть сестра? - спросила она, когда он пришел с моря. - Младшая?
  - У меня вообще нет сестер и братьев.
  - Тогда кто-то взломал наш дом.
  Теоретически это было возможно, год - достаточное время, чтобы защита выдохлась, но практически - кто в родном сраном городишке в своем уме полезет в их жилище?! Пришлось звонить, ждать, когда этот жирный алкоголик возьмет трубку, сообразит, кто его беспокоит, и сбивчиво расскажет про какую-то малолетку, живущую и "ведущую ваш семейный бизнес, уважаемый". Потом пришлось собираться и брать билеты на поезд, и трястись двое суток, чтобы разобраться самому. Полиция не занимается теми, кто ведет "семейный бизнес", полиция боится отмеченных умениями и хочет одного: чтобы по закону.
  Надя, конечно, злилась. Они не планировали возвращаться, и он предложил:
  - Ну давай я поеду один. Разберусь - и обратно.
  - Нет уж, - отрезала Надя. - Это и мой дом тоже.
  Ситуация складывалась абсурдная, он не мог придумать ни одного объяснения: что за "сестренка", да еще и с умениями, почему, не скрываясь, живет в чужом доме? Надя зудила и дулась, и путь получился тяжелым, нервным.
  Приблуда вышла навстречу, как только он открыл дверь (защиту она умудрилась обновить, но цвиль помнила хозяина). Черноволосая, тощая, едва по грудь Наде - лет восемь-девять, не больше. Приблуда обеими ручонками держала кухонный нож, будто намеревалась защищаться. Надя стукнула чемоданом об пол.
  - Что ты тут делаешь?!
  - Погоди, - остановил он жену, - не пугай ее. Как твое имя, умелица?
  Девчонка задумалась и закусила губу. Глазищи у нее были карие, выпуклые, кожа - очень белая, в веснушках, и уши смешно торчали. Надя молчала выразительно - ей бы силенок и умений, она бы этим молчанием дробила камни в горах.
  - Мое... имя... Ксанка я. Ксана.
  - А я - Олег. Вот и познакомились. Почему ты назвалась моей сестрой и что делаешь в моем доме?
  - Я... я не называлась, добрый умелец, они сами меня так назвали. Мне некуда было идти. Я почему-то пришла сюда.
  Надя шумно принюхалась:
  - Что у тебя там горит?!
  - Заказ. Я уже выключила.
  - Интересно, - сказал Олег. - А что заказали?
  - Клубничный джем на приворот.
  Он быстро глянул на жену: Надя была красная, и очень, очень, взрывоопасно злая. Олегу стало смешно. Девчонка выставила сферу, достойной, надо признать, плотности, но не врала. Такое случается - дома сами притягивают умелых. В незнакомом городе Олег тоже нашел бы жилище коллеги - по запаху, по ощущениям, по тонкой путеводной нитке. Девочка попала в беду, видимо, осталась одна, и пришла туда, куда не могла не прийти.
  - Надя, - попросил он, - погоди сердиться. Ребенок не виноват. Она ничего не натворила. Сейчас мы сядем и во всем разберемся.
  Девочка кивнула и опустила нож.
  ***
  - Но что-то ты помнишь? - настаивал Олег.
  Приблуда-Ксанка сидела на диване в гостиной: руки на коленках, в глазах - слезы, и Олег радовался тому, что умельцы, чаще всего, бездетны и лишены необходимости год за годом вытирать сопли и решать проблемы подрастающего поколения. Сам он нависал над ребенком, привалившись к столу, а Надя устроилась в кресле в углу - сторонний наблюдатель.
  - Да всё она помнит, - сказала Надя с непонятным раздражением. - Девочка, хватит нам здесь комедию разыгрывать. Что тебе от нас надо? Что ты уже спёрла?
  - Надя, - он повернулся к жене. - Выйди.
  У нее скулы пошли багровыми пятнами.
  - Выйди, дай мне поговорить с коллегой.
  Вскочила, выбежала, была бы дверь - хлопнула бы.
  - Извини, - пробормотал Олег. - Она устала с дороги.
  - Она злится, потому что я вломилась в ваш дом. Но я ничего не брала, добрый умелец.
  Голосок у нее был елейный, нищенский, и повадки заискивающие. Олега подбешивало. Он понимал: это - защита, девчонка выживала как-то в одиночку и с умениями, вот и научилась говорить со взрослыми "правильным" тоном, но только диалог так не получится, не склеится.
  Был бы мальчишка - Олег бы прикрикнул, ладонью по столу хлопнул бы, как папаша покойный, туда ему и дорога...
  - Я даже только с последним заказом ошиблась.
  - Конечно, ошиблась. Ты... кхм. Как бы тебе... В общем, дети не могут варить привороты. Это связано с физиологией. Знаешь, что такое - физиология?
  - Понимаю, - кивнула она.
  Хороший, не по годам и не по социальному уровню, пассивный словарный запас, недурной интеллект и уж точно - внушительный уровень умений. Кто-то ее воспитывал, натаскивал. Ерунда получается: учеников не выкидывают на улицу. Несчастный случай? Амнезия?
  - Давай с начала. Итак, ты не помнишь, как здесь оказалась?
  - Помню. Я долго ехала. Меня даже ловила полиция, но увидели татуировку...
  - Стоп. Показывай.
  Она неуверенно дернула плечами. Стесняется, что ли? Вроде, мала еще стесняться.
  - Показывай, не бойся. Давай же, Ксана.
  Она стянула футболку через голову - стесняться, и правда, ей было еще нечего, и Олег увидел стандартную регистрационную тату со штрих-кодом на левой ключице. Подошел поближе, опустился на колени. Девочка задышала часто и попыталась прикрыть несуществующую грудь.
  - Глупости, - Олег убрал руки. - Не мешай.
  Цифры: год регистрации, месяц регистрации, день регистрации, номер региона регистрации. Остальную информацию без сканера не прочитать, но это и не важно, потому что...
  - Детка, - тихо проговорил Олег, посмотрев ей в лицо, - да ты же регистрацию прошла тринадцать лет назад.
  ***
  Хорошо, что Надя вышла. Она бы, мягко говоря, не поняла.
  - Это значит, что мне тринадцать?
  - Скорее, больше, - Олег отвернулся, чтобы оделась и не смущалась. - Никто не проходит регистрацию после рождения, обычно - в пубертат, реже - лет в семь...
  - Но я не помню, - голос у нее стал совсем жалобным. - Добрый умелец, я помню только последние месяцы. И еще две картинку: начало эпидемии и женщину перед зеркалом с цвилью и, наверное, себя. Тоже перед зеркалом. Я была... больше, я была взрослой, добрый умелец, но потом кто-то сделал со мной вот это.
  - Это невозможно, - отрезал он.
  Девчонка не врала. Ложь чувствует даже бедолага с самыми хлипкими умениями. Но никто не может омолодить другого человека. Убить - да, сбить с пути - да, приворожить или прогнать, - только шутки с возрастом неподвластны умельцам, никому не подвластны.
  - Это было, - с тихой настойчивостью повторила Ксана. - Как та женщина перед зеркалом с цвилью. Я думаю, это была моя мама. Она сошла с ума или умерла.
  - Да, тогда многие сходили с ума... Подожди, Ксана, дай мне подумать. Почему ты сама не прочитала татуировку?
  - Не умею. Не помню. Навыки сохранились, но как их вытащить - не знаю.
  - Почему не попросила установить твою личность в полиции? У них есть сканеры.
  - Я не подумала, добрый умелец.
  Предположим, только на минуту предположим, что на женщину Ксану, лет двадцати семи-восьми, ну, может, двадцати пяти, проживавшую в столице, это видно из кода, напал неизвестный умелец. Что сделала Ксана - пока не важно. Важно: есть сильный недоброжелатель. Он нападает - и Ксана превращается в ребенка, теряя память и жизненный опыт, однако сохраняя навыки.
  - Собирайся, Ксана. Тебя так зовут-то хоть? Пойдем в полицию выяснять твою личность.
  Она вцепилась в диван и зарыдала - резко, будто только этого и ждала.
  - Нет! Нет, добрый умелец, пожалуйста, нет! Я боюсь! Я боюсь, вдруг ОН тогда найдет меня?!
  ***
  - Я против.
  Ксанка спала в гостевой, а Надя раскладывала вещи по местам в спальне.
  - Я категорически против этого ребенка у себя дома, Олег.
  Ничего он ей не сказал - ни про возраст Ксанки, ни про нападение. Выдал байку "ее-мама-умерла-в-аварии-у-девочки-пропала-память".
  - Пусть она хоть сто раз умелица и сирота, меня это не беспокоит. Пусть ею занимается полиция. У меня дома этого беспризорника не будет.
  - Надь, ты же добрая женщина. Ты же понимаешь, что нельзя так...
  - Можно. Мне она не нравится. Интуицию не обманешь, пусть я и не умелица. Мне эта Ксана неприятна, и я с ней находиться в одном доме не буду. Выбирай, милый. Или я - или приблуда.
  - Это не рациональное решение, Надя. Подумай сама: ученик мне необходим. А тут такая удача - одаренная девочка. К тому же, "интуиция" - миф. Я прекрасно вижу, что Ксана не врет. Не думаешь же ты, что можешь распознать обман лучше умельца?
  - Я думаю, что в будущее не можешь заглянуть даже ты. Чем она тебя так очаровала, Олег?
  Ревность, с облегчением понял он. Обычная женская ревность, и не важно, что объекту - всего девять биологических лет. И, наверное, действительно интуиция - Надя замечает несоответствие между внешним и внутренним, но сформулировать и просто осознать - не может. И ревнует: раньше все внимание доставалось ей, а тут - новая игрушка, и поди объясни...
  - Надя. Я люблю только тебя и всегда буду любить. Обещаю. Но ребенок пока что останется здесь - и тебе придется с этим смириться. Уверен, ты еще поймешь. И примешь мое решение.
  И - закрепить объятиями, поцелуями, это всегда действует.
  ...ему приснилось море - зимнее, тяжелое. Приснились снежинки, тающие над водой, хруст гальки под ногами, приснились поникшие пальмы, холодный туман, и некто, идущий рядом. Чья-то рука в его руке.
  - Я люблю только тебя и всегда буду любить. Обещаю.
  Он хотел посмотреть на спутницу, но не смог повернуть голову.
  ***
  Ксана стояла рядом с Олегом и смотрела, что он делает. Раньше она готовила интуитивно, Олег же знал - как, в каком порядке и, главное, для чего. Сегодня ему принесли мясо, завернутое в пропитавшееся кровью льняное полотенце.
  - Говядину выдержали четыре дня, как я и велел, - пояснял Олег, разворачивая мясо. - Четыре дня она мариновалась в мечтах и желаниях купившего, в атмосфере его дома, нервах и обидах.
  - А почему мне ни разу не приносили мясо?
  - И скажи спасибо, что не приносили, сестренка. Если бы ты взялась за это... В общем, пока ты с мясом не работаешь, просто - смотри, запоминай, не приведи мироздание, пригодится.
  С ней он становился легковесным, треплом становился и балагуром, наставником и "старшим братом" - легенда прижилась, тем более, волосы у обоих были черными, глаза - карими. Правда, Ксанка обещала стать девицей тонкой, а Олег был мощным, высоким, но это никого не смущало. Кроме Нади.
  - Ты же видела, с чем он пришел?
  - Я не поняла, - смутилась Ксанка. - Что-то дурное. Я пока плохо умею понимать, лучше бы они говорили.
  - Они никогда не говорят. Это - правило. Поэтому учись, со временем придет.
  - Но раньше я умела? Значит, мне надо вспомнить.
  Он не любил думать о ее реальном возрасте. Гнал от себя, забывал специально и старательно, а Ксана помнила.
  - Значит, надо вспомнить. Не отвлекай. В этом мясе - тяжелая болезнь, Ксана, и лекарство от нее. В каждой болезни скрывается излечение. Так... рак. Рак печени. Верная смерть. Видишь, какое темное мясо? Понюхай, оно пахнет мучением. Немного позже - и я смог бы только предложить яд. И меня посадили бы, кстати. Обрати внимание: прожилки дряблые, жир зернистый, желтый. Все это нужно удалить прежде, чем жарить. Филейник передай, пожалуйста. Спасибо.
  С простыми заданиями, ежедневными хлопотами, Ксана справлялась прекрасно: улучшить память, подсказать выход, чтобы ребенок слушался, чтобы спокойней быть, - мало ли, с чем приходят клиенты. Но сложные вещи и все, связанное с любовью, брал на себя Олег. Ксана только присутствовала, смотрела и слушала, иногда - спрашивала.
  Они часто гуляли вдвоем и болтали, он подсовывал ей книги, которые Ксана наверняка раньше читала, но забыла, и она с каждым часом становилась все больше ребенком, ученицей, сестренкой, оттаивала, оживала. Надя молчала. Не уходила, готовила на всех пищу, не требующую умений, но молчала. Страдала. Олег видел это, видел - жене плохо, и это, конечно, имело значение, отравляло радость. Он надеялся - притрется, притерпится.
  Ксана Надю вежливо игнорировала - совершенно по-взрослому.
  Он пытался осторожно навести справки о пропавшей столичной умелице, и ничего не нашел. И с облегчением оставил. Какая, в самом деле, разница.
  Разделанная говядина жарилась, Олег запечатал излечение в кусках мяса - без крови, полностью готовых, только так. Выключил огонь. Ксана подала банку, которую следовало накрыть промасленной бумагой.
  - Вот и все.
  Он рухнул на стул и закрыл глаза.
  - Олежка?
  Ксана села ему на колени и обняла за шею, прижалась к груди. Олег задержал дыхание.
  - Я же взрослая, да? Я уже взрослая баба, может, у меня дети где-то есть. И я в этом теле. За что, а? За что со мной так поступили? Мне даже не хочется ничего такого, чего взрослым хочется. Только снится иногда. Будто я тебя обнимаю. Вот так обнимаю. И вот так обнимаю.
  Она положила ладони на его щеки и поцеловала - клюнула в губы.
  ***
  Это был он.
  Ксана отпрыгнула. Бежать. Бежать. Быстрее бежать - это он сделал с ней такое, он лишил памяти, он отбросил в это тело. Олег. И делал вид, что заботится, имел наглость сниться, и сейчас...
  - Ксанка, ты что?!
  - Не подходи!!!
  Она заорала так, что наверняка слышала Надя, ну да плевать. Это ведь он - сейчас бледный, медленно поднимающийся со стула, медленно идущий к ней - был тогда в зеркале, он нанес тот, первый, удар.
  - Ксанка, да что случилось-то? Ты что-то вспомнила?
  - Я все вспомнила! Подонок, какой же ты подонок, какой же ты гад! За что, Олег, за что ты со мной так? Этого никто не заслуживает!
  - Да что я тебе, дуре, сделал?!
  На шум, конечно, прибежала Надя, уставилась, рот открыла. Ксана отмахнулась: молчи. Тетка замерла.
  - Ксана, успокойся. Ксана, ты меня слышишь? Я понятия не имею, о чем вообще речь.
  - Ты. Сделал. Меня. Беспамятным. Ребенком.
  Она взяла со стола банку чужой болезни - и чужого излечения - и швырнула в Надю. Банка осколками разлетелась у ее ног, мясо шлепнулось на пол, Надя, замороженная, замершая, даже не заметила этого, не заметила, как в нее входит ее же тяжелая, дурная смерть.
  - Я же любил тебя, - пробормотал Олег. - Я же любил тебя, Ксанка. Что же ты. Ты же убила ее. Я же ее не спасу. И тебя - не спасу уже.
  И тогда она вспомнила на самом деле.
  ***
  - Я хочу поговорить, - сказало зеркало. - Ксана, позволь мне объяснить.
  Она стояла нелепая - домашняя, в тапках и старой футболке, с тряпкой и брызгалкой в руках. Она закрыла от него эту - съемную - квартиру в приморском городе, но он нашел лазейку. С времен эпидемии зеркала - слабое место.
  - Нам не о чем говорить, - и тут же, противореча себе. - Почему она к тебе приехала? Ты обещал. Ты говорил, что любишь только меня. Ты мне обещал, Олег.
  - Все не так просто. Ксана. Пожалуйста, не нужно так. Давай встретимся и поговорим. Я не хочу, чтобы все так закончилось.
  - Конечно, ты хочешь и дальше меня трахать. А жить - с ней. Как там ее зовут, твоего человечка? Наденька? Ты хочешь жить с ней, да? Хорошо устроился. Удобно устроился. Только не на ту напал. Трахай человечков, дорогой. Меня не трогай.
  - Ерунда же, Ксана, ты должна сама понимать, что говоришь ерунду. Я тебя не обманывал. Просто дай мне время. Пожалуйста.
  - Время?
  Она была сильнее - так сложилось. Она стала сильной, когда во время эпидемии, принесшей цвиль и умения, сошла с ума и покончила с собой ее мама. Она стала сильной, промышляя непринятым, тем, за что никто больше не брался ни в одной стране мира. Она привыкла быть сильной. И сейчас из зеркала на нее смотрела слабость.
  Время. Ходит слух, будто умелец не имеет над ним власти - ерунда.
  Умелец может стереть из жизни другого и месяц, и два, и три. Стереть без следа - но только цена будет неподъемной, и никто не хочет ее платить.
  Ксана ни разу еще не делала этого. Она потянулась и вырвала из жизни Олега последние полгода - полгода, когда они были вместе. Никогда больше. Никогда. Она так любила его - пропади все пропадом.
  Зеркало рухнуло на нее, темнота скрутила сознание, и время двинулось назад, пожирая Ксану, ее память и опыт, уже прожитое и еще предстоящее.
  ...а потом были платаны и краснолицая баба и "девочка-где-твоя-мама".
  "За все надо платить", - подумала Ксана, глядя, как ржавого цвета плесень покрывает ее руки и ноги - цвиль среагировала, напала на убийцу хозяйки дома. Любовью - за любовь, и жизнью - за смерть.
  ***
  Выходит под полночь: пальто, капюшон, сума - забыла на завтрак днем купить молока. Район малоспальных квартирок и тонких стен, вареные в свете лунном глаза омел - как будто присела на ясене стая рыб, а их - в кипяток...
  А рядом монах идет.
  Исполненный похотью будто бы отрок, он красою отроковицы в кущу влеком. Подземной дорогой проник под стеной крепостной, чтоб в чаще лесной согрешить с монашкой тайком. Он мрачен, как фреска со сценою Судного дня, и молится молча: "Господь, снизойди до меня!"
  А лет через триста все той же лесной тропой бежит к хуторянкам какой-то дворянчик дурной.
  А лет через тысячу - сорок, считай, праотцов, по городу Жэ шагает хозяйка снов. Ей только за сорок, три черные кошки хотят, чтоб в восемь утра им выдали молока. Она не умеет функционировать днем: все эти работы, офисы, ранний подъем... уж лучше наснить населению города Жэ монаха, дворянчика, царского протеже, и белых, и красных, и фрицев, древесных рыб, хасидов и хаоситов, и всех иных - за тысячу лет и сорок рядов могил хватало в городе Жэ и тех и других...
  А черные кошки ее не умеют моргать. Монах не умеет верить, дворянчик - ждать. И жить не умеет этот безбровый фриц, и этот красноармеец, упавший ниц от поцелуя пули.
  И ночь нежна. Летят вареные рыбы дорогой сна.
  
  6. Ньюсмейкер
  
  Михась провожал ее на работу каждое утро. Ехал рядом в трамвае, дышал в затылок или в висок, топтал лужи по дороге в редакцию, у ворот - отступал, и Леся ни разу не обернулась, чтобы помахать на прощание.
  Она знала - вечером Михась будет ждать ее дома. Заваренным чаем, согретой постелью, воркованием включенного телевизора, запахом пота и махорки: раньше Михась не курил, но сейчас начал, и предпочитал дешевый табак. Иногда Михась приносил подарки, клал на трюмо, под зеркало: то букет колокольчиков, то берестяной туесок с луговой клубникой, или оставлял в раковине почищенную рыбу, в коридоре - корзину боровиков.
  Ночью Михась обнимал ее, прижимал к животу, и Лесе спалось сладко, томно.
  Она знала, что Михась погиб в ту войну.
  Это ничего не меняло.
  Михась был - ее.
  А еще Леся делала новости. Это стало ее работой - в резюме Леся добавила строчку "ньюсмейкер". Канул в прошлое стылый офис на окраине, за торговым центром, забылась Людмила Лаврентьевна с ее неповторимым стилем руководства - пятьсот гривен до зарплаты и подавитесь, мы - одна команда, надо потерпеть. Оказалось - не надо.
  Леся жила в розовом тумане. Иногда его нарушали досадные случайности - вот как сейчас, когда трамвай жалобно тренькнул и встал, не доезжая до остановки. Пассажиры очнулись от утреннего тупняка, запереглядывались. "Кххххххр, кхххх, шшшшшш!" - сообщил водитель по громкой связи.
  - Сломался, - перевела кондуктор.
  - Ждать, значит, - раздалось с задней площадки. - Деньги-то никто не вернет.
  - Я вам билет дала! - кондуктор тут же взвилась. - Какие ко мне могут быть претензии? Вон, двери открыты - идите: бесплатно и полезно!
  Пока общественность решала, как быть, пока собиралась выбивать из тетки три трудовые гривны, Леся выудила смартфон, открыла заметки и набросала одним пальцем: "Поломка трамвая на улице Героев Киева была устранена в рекордные сутки! Уже через несколько минут движение возобновилось". Сохранила - и села на освободившееся место. Трамвай постоял минуты три с открытыми дверями, снова тренькнул - и покатился себе, переваливаясь.
  В редакцию Леся успела вовремя. В курилке висели тучи дыма, вползавшего через приоткрытую дверь в приемную (секретарь, как всегда, отсутствовала, лишь на столе ее исходила паром чашка кофе). Июнь выдался тропический - то дождь, то солнце. Леся пристроила на вешалку зонтик-трость и отправилась в свой кабинет. Табличка предупреждала: "Ньюсмейкер "спасибо" с чаем не ест!" - Леся сама распечатала ее и страшно гордилась.
  Кабинет был лично ее. И компьютер - тоже. И подставка под кружку. И обогреватель. И календарь с таксами.
  Устроилась поудобнее, запустила машину, пробежалась по сайтам конкурентов (хотя какие они нам конкуренты - жалкие описатели! Они новости не делают, они только рассказывают), запустила все соцсети, в которых была зарегистрирована. По коридору, похоже, табуны носились: коллеги бегали туда-сюда с топотом и молодецким ржанием, с девичьим подхихикиванием. Постучали:
  - Леся, у Сергеича день рождения сегодня, тортик на кухне!
  - Спасибо! - крикнула она.
  Надо было работать. Леся поддернула рукава блузы, откинула со лба волосы, выпрямила спину и открыла текстовый редактор. Итак. По заявкам, так сказать, трудящихся.
  В городе Жэ за первую декаду января выросли зарплаты: по сообщению Министерства Экономики, в среднем на 15 процентов, что значительно опережает инфляцию. Городская рада отмечает, что отдельную прибавку получили работники бюджетной сферы...
  Спонсорская помощь была оказана Первому хоспису: неизвестный перевел на счет заведения сумму, достаточную для содержания пациентов и оплаты труда персонала на год вперед...
  Патрульная полиция города Жэ оперативно задержала пьяного, напугавшего вчера жителей Королёвского района и сбившего собаку. Водитель будет пожизненно лишен прав и выплатит штраф в городской бюджет. Также он, в порыве раскаяния, пообещал поставить погибшей собаке памятник, а хозяевам - подарить нового щенка...
  Гидрометцентр заверяет: летняя сушь вернется в город Жэ уже через две недели...
  Хирурги Центральной Областной больницы провели уникальную операцию по пересадке костного мозга больному ребенку. Жизнь малыша вне опасности...
  На следующей неделе в городе Жэ пройдет бесплатный благотворительный концерт популярной группы "Навь-и-Явь"...
  Сохранить, отправить редактору, выползти за кофе. Инфоповоды Леся писала быстро - это были черновики, которые после согласования и доработок отправлялись журналистам. Поднималась суета: выезд на место, официальные комментарии, опросы, интервью, фотографии, но это уже не имело отношения к Лесе.
  Похоже, в ее перерыв все решили углубиться в работу. Леся разболтала в чашке растворимую бурду, добавила молока из пакета, ухватила предпоследний кусок "Праги" на блюдечко и поползла обратно.
  Редактор уже ответила. Леся прочитала ответ и расстроилась.
  Леся!
  По порядку: зарплаты - максимум на два процента, иначе в центре нас съедят. Премию бюджетникам оставляй, разрешили. Спонсорская помощь - была на прошлой неделе. Отслеживай, пожалуйста. Водитель - скотина, голосую за уголовный срок. Жара и сушь - давай на неделю раньше. Операция - к таким новостям нужно подводить. Давай начнем с ремонта больницы. Ты ее давно видела? Туда козы сквозь дырки в стенах ходят, какая операция! Включи в план на триместр подготовку к операции. "Навь-и-Явь" тебе, конечно, нравится, но давай не вмешиваться в творческие планы. Пришла разнарядка из администрации президента: эту новость меняй на визит Первой Леди. Кстати, пусть она больницу посетит и распорядится оборудовать операционную.
  Она надеялась, что концерт прокатит, но, увы, редактор к таким вещам относилась с непонятным трепетом. Ну да ладно. Не идти же спорить. В письменном виде редактора Леся "сделать" не могла, а в кабинете ее почему-то постоянно не оказывалось - то на совещании, то на обеде.
  Быстро переделав инфоповоды и перекинув обратно на окончательное утверждение, Леся занялась следующей частью своей работы: анализом ожиданий, веяний и чаяний, разработкой долгосрочных планов.
  Вот, например, с больницей стоило продумать последовательность публикаций минимум на три месяца вперед - причем с оглаской в соцсетях и на ТВ, а это значит - звонить по телеканалам, писать блогерам, объединять усилия.
  Она трудилась до позднего вечера: кричали "пока-пока!" через дверь, топали, смеялись, щелкали выключателями, наконец, редакция опустела. Леся потерла саднящие глаза, допила остывший кофе, выключила компьютер. Пора и честь знать.
  На кухне - темно, в коридорах и кабинетах (Леся проверила) никого. Она заперла офис и потопала вниз, на проходную. Бизнес-центр, и так полупустой, вечером вымирал - хоть фильмы ужасов снимай. Этот отрезок пути - одиночество лестничных клеток, скользкие ступеньки, холод перил под ладонью, дыхание и шаги, отгоняющие тишину - Леся переносила особенно тяжело. Наедине с мыслями, с комариным зудом сомнения: что настоящее?
  К счастью, спуск был недолгим. Охранник в будке консьержа отсутствовал, турникет безвольно обвис. Леся толкнула дверь.
  Заперто.
  Она попробовала еще раз, потом потянула на себя, - может, забыла, в какую сторону. Заперто. Потоптавшись минуту-другую, Леся заглянула на пост. Никакой записки, ни "ушел на обход", ни "звонить по телефону". Монитор, разграфленный на экраны, выводит информацию с камер наблюдения, показывает вымершие коридоры и лестничные пролеты. Картинка черно-белая.
  Леся подождала еще. Снова подергала и потолкала дверь. За ней кто-то прошел, шумно вздыхая. Затылок стянуло, морозом продрало руки. Леся отпрянула, налетела крестцом на стойку турникета. Пол вздрагивал, и она вздрагивала вместе с ним. Некто чесался о косяк, пыхтя и постанывая. Леся зажала рот и зажмурилась. По холлу тащило звериным смрадом: шерсть, тухлая рыба.
  Не выдержав, Леся кинулась к выходу. Ноги подламывались, ее тошнило, Леся видела только зев лестницы - темный, но безопасный. Некто начал скрести стену. Бетонные блоки крошились под когтями.
  Насколько все настоящее?
  Лестница выгибала спину, Леся карабкалась на четвереньках, всхлипывая. Голова кружилась как над обрывом. Сколько она проползла? Уже должен быть третий этаж. Или нет? Лестница росла вверх и вниз, ступеньки наклонялись, Леся соскальзывала с них. Вспыхивали и гасли с зубодробительным гулом лампы дневного света. Она ухватилась за перила - металлический прут раскрошился под пальцами. Леся чуть не вывалилась в узкую бездонную щель. Поползла дальше. Излом, новый излом. Площадки без дверей. Дыхание сбилось, сердце стучало в висках.
  Остановилась на следующей площадке, прижалась к стене, притянула колени к животу. Скукожилась, зажмурилась.
  Тот, кто ходит снаружи, сюда не пролезет. Леся услышала бы, рухни стена или распахнись дверь. В здании есть еще люди. Как минимум - охранник. Нужно позвать его. Но тот, кто ходит снаружи, может услышать. И тогда...
  Это не может быть настоящим.
  Не бывает живых лестниц, не бывает чудовищ за дверью. Но, Леся, не бывает и ньюсмейкеров. Если ты делаешь новости - значит, придется признать существование вечерних гостей, бесконечно ускользающих ступенек и стертых этажей. А если ты не делаешь новости - тогда, конечно, реальность скучна и безопасна, только нет в ней Михася... и нет гарантии, что, спустившись, ты все равно не угодишь в пасть или когти.
  Леся, всей спиной ощущая стену, медленно поднялась. Растопырила руки. Декоративная штукатурка шершавая, прохладная. Леся открыла глаза.
  Лестница стабилизировалась. Слева горела табличка "ВЫХОД" и значилась на двери цифра три. Ее, Лесин, этаж.
  Долго не получалось дрожащими пальцами вставить ключ в замок. Но Леся справилась, ввалилась в коридор редакции, заперлась изнутри. Окно кухни выходило на ту же сторону, что и главный вход бизнес-центра. Обмирая, Леся выглянула в щелку жалюзи. Над городом висел оранжевый, пронизанный фонарями, туман. Она заставила себя посмотреть вниз.
  Господи, оно же со слона размером!
  Седая шкура - колтунами. Спина шириной метра два. Холка - на уровне второго этажа. Рога Минотавра - на прямоугольной мощной башке. Ночной гость постоял, о чем-то раздумывая. Поднял переднюю лапу - кошачью, не с копытами, с когтями - поскреб стену. От звука у Леси свело челюсти, а рот наполнился кислой слюной.
  Оно задрало голову. Леся задержала дыхание.
  Глаза тигра, уши волка, нос коровы. Сабли клыков. Из ноздрей - густые клубы пара.
  Не шевелиться. Даже не моргать. Оно допрыгнет до третьего этажа с места, без разгона, оно выломает окно и сожрет Лесю.
  Ночной гость рыкнул. Поскреб нос передней лапой. И побрел вдоль здания.
  Обходит, догадалась Леся. Сторожит. Она сползла под окно. Не высовываться, не подниматься над уровнем подоконника. И не шуметь.
  Оно все-таки настоящее.
  Мобильник, вспомнила Леся. В кармане - смартфон. Надо позвонить... полиция? спасатели? Нет, нет, невозможно. Сделать новость. Новость "Неведомый зверь удрал". Или "Неведомый зверь был пойман полицией, никто не пострадал". Или "Неведомый зверь, напугавший Королёвский район города Жэ, оказался дружелюбным. При попытке поймать его облизал трех оперативников, получил дозу снотворного и был отправлен в Киевский зоопарк. Зверя назвали Лютиком".
  Смартфон не отзывался на прикосновения - разрядился.
  Есть рабочий комп. Свет монитора будет виден снаружи. Значит - стащить со стола зарядку и "покормить" телефон.
  Леся не решилась идти. Она поползла по-пластунски, по сантиметру в минуту, в коридор. Там не было окон, в половину накала светились лампы (вроде выключала? Или забыла?). Но встать Леся не могла.
  План оказался вполне рабочим - Леся проскользнула в кабинет, нащупала на столе и стащила вниз зарядку, воткнула ее в розетку и подключила смарт. Он не желал оживать, лампочка заряда батареи не зажигалась. Леся попробовала еще розетку - ничего. Она вернулась на кухню. Розетки не работали и там. Или зарядка сдохла. Леся вскарабкалась на диванчик, свернулась клубком. Нужно подождать. Перетерпеть ночь. Или охранник еще жив и вызовет подмогу, или утром придут сотрудники, заметят зверя, позвонят в милицию.
  Зверь снова прошел под окнами - на стене качнулись тени деревьев.
  ***
  Утром туман не рассеялся, а сотрудники не пришли. Молчал холодильник, не включался чайник - розетки в редакции не работали. Леся около часа проторчала у окна, высматривая зверя. Но его не было. На улице вообще ничего не было - только туман.
  Оставалась надежда, что охранник вернулся.
  Она заставила себя спуститься вниз. Лестница не дурила, не удлинялась и не выгибалась. В будке было пусто.
  Кричать нельзя. Нельзя. Не факт, что зверь ушел. Не факт, что внутри нет кого-нибудь еще.
  А Михась ждет ее дома. Михась заварил вечером чай с мятой. Михась расстелил постель. Он волнуется. Может быть, Михась придет сюда? Он же знает место Лесиной работы. Может быть, Михась уже в пути.
  Но где остальные? Даже их невидимое присутствие, их грязные чашки, шаги, голоса - где все это?
  Оно вообще было настоящим?
  Нет-нет, об этом нельзя думать, это тупиковый путь. Столько лет. Сколько? Леся уперлась лбом в жестяную поверхность двери. Она пыталась сосчитать, как долго работает ньюсмейкером, как долго живет с Михасем, хотя бы - какой на дворе год. Пятое июня - которого года???
  Ей было двадцать два, когда они познакомились. Это было так давно. Но Леся такая же, ни морщинки, ни седого волоса. У нее то же круглое лицо, тот же размер "дрищ". Город Жэ ни на сантиметр не изменился. Ни новых домов, ни новых дорог - кроме тех, что сделала своими новостями Леся.
  Настоящее таким не бывает.
  Я запуталась, подумала Леся, я потерялась в своей жизни, как неопытный автор - в повествовании. Не сходятся даты, ничего не сходится, если подойти с разумным анализом. Но я так живу! Я счастлива именно так. Меня не смущало это никогда. Если это "никогда" было, если его допустить.
  Свет горит. Может быть, на других этажах работают розетки.
  ***
  Она начала с редакции, с кабинета начальства. Просто нажала на ручку и просто вошла. Было темно, Леся попыталась нашарить выключатель - ладонь скользнула по гладкой стене. Тогда Леся пошире открыла дверь в коридор, пуская свет. Луч упал на бетонную стяжку пола. Неоштукатуренные серые стены - сплошные, без окон. Два одиноких провода под потолком.
  Все прочие помещения редакции "Первого информационного" оказались пусты. Все, кроме кабинета Леси, кухни и туалета, которыми она пользовалась. Двери вели в лишенные окон бетонные коробки.
  Леся спустилась на второй этаж. Но там неотделанным был даже коридор. Картинка повторилась на первом. Она хотела подняться выше, но лестница кончилась, теперь пятиэтажка бизнес-центра стала трехэтажной.
  Не скрываясь больше, она раздвинула жалюзи на кухне. Города Жэ больше не было. Леся ждала зверя. Или Михася. Михась не мог кануть в ничто вместе с городом, Михась не был ее частью - если только мертвые не принадлежат месту, в котором родились и жили.
  Может быть, умерла Леся. Она сидела на подоконнике и пила холодный растворимый кофе - вода из крана шла ледяная - с печеньем. Вытягивала хрупкие жирные прямоугольники из пачки, макала в кофе и съедала, а потом облизывала пальцы.
  Начинало темнеть. Леся включила свет. Теперь она отражалась в слепом окне.
  Она казалась немного толще, чем обычно. Поплыла линия подбородка, тени легли от носа к уголкам рта, набрякли под глазами. Леся съела еще печенья, спрыгнула на пол, распахнула створку - механизм заедал, пришлось дернуть ручку с силой.
  Туман висел прямо перед домом. Сухой и теплый как воздух в комнате. Неощутимый плотный туман, немного затхлый. Леся пощупала его - и побрезговала высовываться из окна.
  Это не настоящее. Это никогда не было настоящим.
  - Михась! - крикнула Леся. - Миха-ась!!!
  Туман подушкой лег на звук.
  - Пожалуйста, - шепнула она. - Пожалуйста, Михась, приди. Ты-то настоящий. Я - настоящая. Пожалуйста. Мне так это нужно.
  Завтра она выйдет в коридор - и обнаружит, что лестницы вниз уже нет. Ничего нет, кроме кухни, кабинета и санузла. А потом не станет и этого. Не станет ничего ненастоящего, ничего столь нужного и привычного.
  Михась не отзывался, и зверь не шел.
  Леся поняла, что хочет остаться. Хочет остаться - пусть настоящей, пусть одинокой, пусть почти сорокалетней.
  В кабинете, в ящике стола, нашлась пачка бумаги, ручка тоже была. Леся покусала ее, подвинула к себе лист и вывела круглым почерком:
  С пятнадцатилетним юбилеем журналистской деятельности сотрудники "Первого информационного" завтра поздравят начальника новостного отдела - Олесю Спивак.
  
  7. Ледяной дождь
  
  Руку отгрызали. Зубы раздробили пясть, жадный язык облизывал обглоданные пальцы, собирая кровь. Скручивало болью, но Галка не могла пошевелиться, открыть глаза, слышала глухое ворчание под кроватью, ощущала уцелевшим предплечьем жаркое дыхание. Хрусь-хрусь-хрусь. Звук мирный и уютный - собака грызет косточки под диваном - если только это не твои кости. Кто поселился в узкой щели у стены, Галка не знала. Тварь обхватила локоть лапами и пасть двинулась выше.
  - Тихо, ты чего, ты чего?
  Рука под головой затекла, онемела. Рядом на диване, едва видная в приглушенном шторой свете фонаря, сидела женщина в ее, Галкиной, футболке с Микки Маусом. Женщина наклонилась и положила ладонь на Галкин лоб.
  - Кошмар приснился, любимая?
  - А... Да. Да. Все в порядке.
  - Тогда давай еще поспим.
  Женщина упала на подушку, запустила руки под одеяло и обняла Галку. Тут же стало жарко.
  - Я попить схожу.
  Спускать ноги на темный пол было не то, чтобы страшно, - боязно. "Всего лишь кошмар, подумала Галка, - но какой неприятный. Впрочем, - она нашарила тапочки, - все фигня".
  Через проходную комнату - к умывальнику, над ним висит зеркало, ночью смотреться нельзя; на кухню, в холодильнике - апельсиновый сок, запрокинув голову - пить, пить, пить. По стопам тянет холодом из-под двери. За окном - непроглядно. И очень тихо. Часа три утра, наверное, спят даже клабберы и прочая гопота.
  Но основной вопрос, вопрос века, можно сказать: как зовут эту женщину?
  Для утра хватит, конечно, универсального "солнышко", но неудобно получается. Тем более, Галка была уверена, что спать легла в одиночестве и совершенно трезвая. Продолжение кошмара? Взбрык реальности? Наглая поклонница (хе-хе, давай уж себе не льстить-то!), проскользнувшая в каминную трубу? Амнезия? Крыша едет?
  Варианты (кроме, увы, поклонницы) равноправные. Есть еще один, самый вероятный: женщина - продолжение кошмара. Галка проснулась не до конца. Ей приснилось пробуждение. В пользу гипотезыговорит апельсиновый сок в холодильнике: Галка его точно не покупала.
  Что делать, если проснулся во сне?
  Ложиться снова. А то поутру встанешь разбитый, вымотанный бесконечными попытками оказаться-таки в привычной реальности. Проще сделать вид, что ты бодрствуешь, и отправиться досыпать.
  Так Галка и сделала. Незнакомая женщина уже мирно сопела, в спальне пахло ее духами - цветочными, летними. Подушки лежало две, одеяло - широкое, и, ныряя под него, обнимая для уюта незнакомку, Галка услышала теплый запах чужого тела, кажется, давно и прочно обосновавшийся в ее постели.
  ***
  - Родная, подъем!
  Солнце затопило комнату. Оно было повсюду: на книжных полках, на шкафу, на двух стульях с одеждой: слева - Галкиной, справа - чужой. Пылинки сновали вверх-вниз. На постель рядом с Галкой запрыгнул кот, здоровенный серый перс с презрительным выражением лица, не морды: на морде столько высокомерия не поместится. Кот боднул ее в подбородок и принялся мурчать.
  Галка любила собак. Кота она не завела, даже когда мыши повадились строем по кухне ходить.
  - Кофе готов!
  У незнакомки были светлые вьющиеся волосы по плечи, легкая челка, серые глаза и породистый тонкий, с горбинкой, нос. Она завернулась в махровый розовый халат - огромный, до полу. Нижняя губа чуть выступает вперед, зубы, открытые в улыбке - мелкие, очень белые, запястья - тонкие. А остального под халатом не разглядишь. Галке она показалась хрупкой, маленькой, но Галка лежала, а незнакомка стояла в дверях спальни и звала на кухню.
  - Сейчас, - проворчала Галка, поутру бывавшая хмурой и нелюдимой.
  Кот мял одеяло, щурился и мурлыкал, мружился на солнце.
  - Харю я кормила, - предупредила женщина и вышла, бросив напоследок. - Кофе пить выползай!
  Неудобно получается, подумала Галка. Харю по паспорту зовут Кришна. Харе, значит, Рама, харе Кришна. А как женщину зовут - не помню. Одежда на Галкином стуле валялась комом, а на соседнем - была аккуратно сложена. Синие спортивки, маечка, флисочка. Галка отодвинула дверцу шкафа: половина полок пребывала в порядке, и уже по цветам можно было сказать, что шмотки там - не ее. На плечиках висели платья, юбки, пиджаки. Внизу - штабеля обувных коробок, а Галка всегда обходилась одной парой на сезон.
  Но спальня оставалась Галкиной любимой "норой": компьютерный стол с ноутбуком и двумя грязными кружками, книжные полки до потолка, набитые пестрыми детективами и фантастикой, длинный "пенал" с оружейным сейфом внутри. Галка сунула руку под стол, отлепила ключ, открыла сейф. Помпа на месте. Патронташ с б/п - тоже. Ничего лишнего, все как было.
  - Ко-офе! - крикнула женщина из кухни.
  А вот на столе, кроме кружек, еще и фотка. Галка обнимает блондинку. На Галке - белое платье, темные волосы забраны в высокую прическу, блондинка - тоже в белом, локоны по плечам, у обеих - свадебные букеты.
  - Мама дорогая, - простонала Галка. - Это что, моя жена?!
  В левом углу фото - заключенная в сердечко дата. Восьмое августа. И еще одна карточка рядом: они же в коктейльных нарядах на палубе, за бортом - море. По верху бежит ленточка с кокетливой подписью: "Нам три года!"
  ***
  Шаркая на кухню, Галка репетировала речь: "Дорогая! Я ебнулась. У меня амнезия. Я тебя не помню. Люблю очень-очень, но пожалуйста, подскажи, как тебя зовут-то?" На месте жены она бы дала себе сковородкой по голове.
  В средней комнате тоже обнаружились изменения. Во-первых, здесь было чисто. Во-вторых, тахту застелили пестрым, связанным из лоскутов, покрывалом. В-третьих, на каминной полке вместо ряда полупустых бутылок обнаружились свечи, букетик бессмертника в глиняной вазочке и снова фотки. Галка с супругой на отдыхе - белый песок, синее море. Галка с супругой в горах. Панамки, ветровки, рюкзаки. Галка с супругой в компании (Галку передернуло) дражайшей родительницы. Галка с супругой в гостях у незнакомой пожилой пары. Судя по тому, как мужчина обнимает обеих за плечи, а женщина улыбается - у мамы и папы жены. Супруга с котенком. Котенок с Галкой. Шашлыки во дворе - куча чужих людей, супруга держит по три шампура в каждой руке, Галка с гитарой, хохочет, запрокинув лицо.
  М-да. Иллюстрации счастливой жизни.
  - Ты идешь или нет, Галь?
  Она стояла рядом.
  - Я вот того. Фотки смотрю.
  - Что с тобой? - жена мягко обняла за талию. - Ты сама на себя не похожа. Плохо спала? Кошмары?
  - Ммммм... Да. Да. Давай кофе выпьем, что ли.
  Кофе был сварен так, как она любит - с солью и чесноком. Смакуя его, Галка нащупала путь.
  - Слушай, я телефон куда-то засунула. Наберешь?
  - Так это ты телефон искала? Сейчас...
  Жена вытащила аппарат из кармана халата, тыкнула наманикюренным пальчиком. На микроволновке запищало и задребезжало. Галка схватила трубку.
  "Милая".
  Это, несомненно, помогло. Интересно, когда жена заметит, что я ее не помню? Уже, наверное, заметила, смотрит странно. Вспоминай, Галка, вспоминай! Ты три года (и года счастливых, судя по всему) прожила с этой очаровательной блондинкой. Напрягись и выясни хотя бы, как ее зовут!
  Харя запрыгнул на колени. Галка погладила его по пушистой спине.
  - Я хотела холодильник разморозить, - сказала жена. - А ты во дворе не приберешься? Раз уж выходной?
  ***
  Это оказалось удобным выходом из положения: не обижая, смыться из дома. То, что Галка забыла три года - амнезия же? Черт, неловко как-то признаться. Хотя родной же человек, поймет, испугается, конечно, до усрачки. Вот именно - испугается. Может, само пройдет? Например, от физической работы?
  Термометр, несмотря на яркое октябрьское солнце, показывал минус пять. Ночью подморозило. Галка напялила "огородные" штаны, теплый колючий свитер поносно-коричневого цвета - подарок дражайшей родительницы, пуховую дутую безрукавку. Взяла ключи от сарая - там жили грабли, лопата и секатор - и вышла во двор. И чуть не упала.
  Крыльцо в одну ступеньку, дорожку, огибающую дом - все покрывала блестящая на солнце, прозрачная, тонкая пленка льда. Удержаться на ней было невозможно - ноги скользили, приходилось хвататься на стену, за дверь. Сверкали травинки, еще зеленые, заключенные в хрустальный панцирь, сверкали только начавшие желтеть листья яблони - каждое в прозрачной корке. Кое-как удерживая равновесие, Галка дотянулась до листочка - под пальцами он рассыпался на стеклянные осколки.
  Нечего было и думать выйти из дома без ледоступов.
  Она вернулась на кухню, где, распахнув форточку и пустив студеный воздух, незнакомая жена возилась с холодильником.
  - Ледяной дождь прошел, - сказала Галка. - Скользко - невозможно. Ты ледоступы не видела?
  - Мы же их выкинули в сентябре, когда шкафы разбирали, они рассохлись. Не помнишь?
  - А. Да.
  - А провода не оборвутся? - забеспокоилась женщина. - Как в восьмом году?
  - Ну пока электричество есть...
  Ей совершенно необходимо было выйти отсюда хоть куда-нибудь. И - невозможно. Из-за такой мелочи, осадков.
  Галка открыла тумбу для обуви, отыскала старые берцы с ребристой подошвой.
  - Попробую в них. Не сидеть же дома. В магазине надо что-нибудь?
  - Да вроде, все есть... Слушай, родная, а возьми бутылку вина к ужину. Раз уж погода располагает. Затопим камин, я приготовлю что-нибудь вкусненькое.
  - Мысль, - Галка заставила себя улыбнуться. - Подай мой рюкзак, пожалуйста. Спасибо. Ну, я пошла.
  Жена поцеловала ее на прощание.
  ***
  Сверкающий день перевалил через зенит и покатился к закату. Галка, держась за стену, скользила, шаркая, сцепив зубы. Чересчур скользко. Как на подтаявшем катке, на идеальном льду. Она оттолкнулась от стены и попыталась выйти на газон. Трава хрустнула, рассыпаясь под берцем. Но против ожидания опоры ноге не было - Галку повело, и она больно упала на четвереньки, расцарапав руки. Битый хрусталь окрасился кровью. Травинки рассыпались в труху. Подул ветер - и яблоня загремела над Галкой стеклянными листьями. От обиды по щекам текли слезы.
  И думать не стоило о продолжении путешествия. Подождем, пока растает или пока снегом припорошит, подумала Галка. Еще можно выгрести золу из камина и посыпать дорожку. Еще солью можно. Но сейчас бы как-нибудь до дома доползти. Подняться невозможно - не удержаться на ногах. Значит, на карачках - как гордый лев.
  - Ты в порядке, родная? Ох, что с тобой?!
  Галка оглянулась через плечо. Незнакомая жена стояла на пороге, прижав руки к груди.
  - Тут. Очень. Скользко.
  - Поднимайся, Галчонок! Что с руками? Погоди, я сейчас!
  - Не выходи. Лучше кинь что-нибудь. Куртку. Тряпку.
  Сообразила. Скрылась на секунду в доме - и рядом с Галкой шлепнулась старая, заскорузлая дубленка. Перевернуть задубевшей замшей вниз, улечься животом, толкаться ногами. Выгляжу двухсотпроцентной патентованной дурой. Идиоткой выгляжу немощной.
  Перед крыльцом ее снова повело, занесло, жена перегнулась, встав на колени и уцепившись за косяк, и за шкирку втащила Галку в дом.
  Потом промывали ладони, бинтовали. Потом жена вспомнила, что есть же вишневая настойка. Усадила Галку на мягкий кухонный уголок, налила рюмочку, подала нарезанный сыр. Галка, неловко орудуя забинтованными руками, ела и пила, а супруга сидела рядом, подперев подбородок ладонью, наблюдала, сочувственно улыбаясь. Идеальная. Без изъянов. Если мечтала когда-то Галка о семье - то о такой. Их с родительницей неловкое и нищее совместное существование осталось в прошлом, да и не было оно - семьей. И все-таки - как ее зовут, эту прекрасную женщину с любящими глазами?
  - Родная, - проникновенно начала Галка, - кажется, я головой приложилась.
  - Что? - жена тут же всполошилась. - Бедный заяц! Дай посмотрю. Сильно?
  - Погоди, - Галка отвела ее руки. - Нет, не болит. Просто... у меня провалы в памяти. Серьезно. Вот, например...
  Она смотрела с таким ужасом, закусив губу, будто ждала приговора в кабинете врача, что Галка осеклась. Нельзя же так. Живой же человек. Не чужой. Надо постепенно, начать с невинного.
  - Вот, например, я не помню, как мы вчера спать укладывались.
  Покраснела вся - лоб, щеки, шея. Улыбка стала игривой. Галка крепко зажмурилась. Мимо. Ошибка. Не так поняла, не получилось наводящего вопроса. Промахнулась Галка.
  - Тебе напомнить?
  Галка открыла глаза. Лицо жены было совсем рядом, за окном таял малиновый вечерний свет.
  - Напомни.
  ***
  Тварь терзала ее руки. Обсасывала кости, чавкала и пробовала на зуб, выгрызала нежные хрящики. Шевелиться Галка не могла. Ночь плыла, дрожала кровать от движений обитавшего под ней зверя, комната полнилась перекатами сытого ворчания. Челюсти сомкнулись выше локтя. Галка закричала.
  - Родная? Галчонок, опять кошмары?
  Фонарь не горел, темнота стояла беспросветная, и склоненное над ней лицо едва белело. Зарина гладила Галку по щеке.
  - Ты так кричала. Что-то совсем плохое?
  Галка перекатилась и прижалась к ее бедру. Вдохнула родной запах кожи. Харя тут же нарисовался рядом, улегся на Галкин бок и замурчал.
  - Да просто руки болят, вот и снится. Извини, что разбудила.
  - Главное - дети не проснулись.
  Дети?!
  Галка вздрогнула. Вчера она не помнила, как зовут жену. Вообще не помнила Зарину. Но - дети? Почему она не помнит детей? Кто их рожал - она или Зарина? Сколько их, кстати? И какого возраста?
  Все-таки она нездорова. Вчера, когда укладывались в постель, дома не было детей - ни следа их, ни намека на существование. Или Галка забыла. Или ледяной дождь и смешная попытка выйти из дома были не вчера?!
  - Может, ладони лидокаином побрызгать? Вроде, в аптечке был.
  - Ерунда. Давай дальше спать.
  Зарина послушно улеглась, повернулась к Галке задницей - так удобнее обниматься. Ощущая всем телом ее спокойное дыхание, Галка пыталась думать. Дети. Вчера детей не было. Какое вчера было число? Вроде бы, октябрь. Но в октябре так рано не темнеет. Это "вчера" уместилось в несколько часов. По крайней мере, из суток Галка осознавала происходящее лишь несколько часов.
  А какой день недели? А сегодня? Наверное, выходной, раз они обе дома, иначе Галка пошла бы на работу.
  А кем она работает?
  Страх вцепился сильнее, чем подкроватные твари из кошмаров.
  Она же работает? Иначе откуда у нее, нищей дочки нищей матери, отдельный и неплохо обставленный дом? Ноутбук? Может, она - известный писатель? Или получила внезапное наследство? Может, она сидит с детьми, пока Зарина зарабатывает?
  Перед глазами плыли цветные пятна. Что она вообще помнит до вчерашнего дня, до ледяного дождя?
  Это ее дом. Она помнила это сразу, когда проснулась, когда даже Зарина стерлась из памяти. Ее любимые книги. Ноутбук. Но Галка никогда ни во что не играет, только смотрит фильмы и лазает по сети. Дом она знает наизусть, но когда, на что покупала... Пусто, пусто.
  А год. Месяц, число, день недели. А год-то какой хотя бы?! Сколько ей, Галке, лет?
  Сколько она прожила в этом доме и что делала?
  - Ты чего не спишь, Галчонок? - сонно пробормотала Зарина и погладила ее по руке.
  - Я... Зарин, я забыла, какой год на дворе. И какой день недели. И кем я работаю. И...
  - Глупости какие. Тридцать пятый год, завтра воскресенье, шестое октября, а ты у нас фрилансер-декретник, вот и сбилась. Это тебя, радость моя, кошмары запутали. И я виновата, - она снова погладила Галку. - Никуда тебя не отпускаю, ты все с детьми да с детьми, вот и переутомилась. Давай завтра подкинем мелких бабушке и в гости сходим?
  - Давай, - слезы впитывались в подушку. - Конечно, давай.
  - А теперь спи. Доброй ночи, родная.
  ***
  - Ма-ма! Ма-ма! Каша! Ма-ма! Мама бай-бай. Ма-ма!
  - Виталя, плеклати! Дай мамам поспать! Не видишь, мамы устали! Я сам плиготовлю тебе завтлак.
  Грохот. Вопль младшего. Тут же подключается старший. Галка открывает глаза - под веки будто насыпали песка. И болят обе руки. Зарина накрывает голову подушкой и что-то мычит.
  Мелкий вопит, выкручиваясь из объятий старшего. Мелкому (Витале?) года полтора. Старшему - около пяти. Они дерутся и оба ревут. Щеки красные, глаза - щелочками, слез - потоки. Галка смотрит на них и ждет двух вещей: когда они заткнутся. И когда придет хотя бы отголосок материнской любви.
  Трех. На самом деле - трех. Еще неплохо было бы вспомнить, как зовут старшего отпрыска.
  Но надежды на память, капитулировавшую еще вчера, нет.
  - Мама! - замечает ее младший, выключает плачь и лезет обниматься через стонущую Зарину, отдавливая ей все, что можно.
  - Мама! - подхватывает старший и прыгает в постель.
  Галка обнимает сопливых, почему-то чумазых уже поутру, счастливых пацанов. Она ничего не помнит и ничего не чувствует.
  Старший отдергивает штору. За окном в солнечном свете, постукивая, покачиваются облитые льдом листья сирени.
  ***
  В проходной - средней - комнате на месте тахты стояла двухэтажная кровать. Пол равномерно устилали игрушки: крупные детали конструктора, восковые мелки, мягкие зайцы и медведи, солдатики, трансформеры, машинки. Конечно же, машинки.
  Фотографий на каминной полке стало больше. Выписка из роддома - Галка с перевязанным голубой ленточкой кульком, Зарина с цветами. Другая выписка - Зарина с младенцем, Галка с букетом. Родители с внуками. Пупсы в подгузниках. Пупсы на море. Старший пупс в костюме ковбоя...
  У нее двое (тугой комок паники в горле) мальчишек. И она их не помнит! Не помнит собственных детей! Проедет ли по такой погоде Скорая: алло, док, я забыла о существовании сыновей, - или с амнезией/маразмом/Альцгеймером не вызывают бригаду, а идут сдаваться в поликлинику? Надо сказать Зарине. Они все-таки семья.
  И Галка в этой семье - мама-домохозяйка.
  Что мальчишки едят на завтрак? Младший обхватил ее ногу и скомандовал:
  - На уки.
  Галка неловко подхватила его, посадила на бедро. Тяжелый товарищ. Она решила прибегнуть к хитрости.
  - Сына, - пропихнув комок паники поглубже, сказала Галка, - что ты хочешь на завтрак?
  Старший отреагировал бурно: прыжками, ужимками.
  - Звездочки! И шарики! Я сам налью молоко. Можно, я сам налью молоко? Можно, мама, можно, можно, можно?!
  - Можно.
  Так, с этим разобрались. Галка вытащила молоко из холодильника. "Звездочки" - сухой завтрак - стояли на буфете. А мелкий же не скажет, чем его... чем вообще питаются такие вот личинки человека?
  - Ма-ма, ам-ам!
  - Зарина! - в отчаянии воззвала Галка. - Дорогая!
  Прибежала, растрепанная, помятая.
  - Что? Что стряслось?
  - На, - Галка сунула ей младшего. - У меня что-то... эмоциональное выгорание, что ли. Не могу. Мне надо побыть одной. Декрет, сама понимаешь...
  Зачем я вру?! Зачем я ей вру, кому от этого станет легче? Надо признаться в проблеме, как можно скорее, пока хуже не стало, пока я в овощ не превратилась.
  - Прими душ, - посоветовала Зарина. - Конечно, я понимаю. Я волнуюсь. Ты сама на себя не похожа... Отдыхай, я займу ребят.
  Виталя, сидя у нее на руках, обсасывал кулак. Был он русоволосый, с круглыми карими глазами, пуговкой курносого носа, толстыми младенческими щеками и треугольным подбородком. Наверное, в папу. Старший - чернявый, но зеленоглазый, поразительно похожий с братом и решительно не напоминавший никого из матерей, уже налил молоко в тарелку, запачкав стол. Галка честно попыталась умилиться. Ладно - память, но где же инстинкты, где любовь?
  Надо вспомнить. Надо полюбить. Вот хоть в макушку поцеловать.
  Она резко развернулась и пошла в ванную.
  ***
  Маленькое прямоугольное зеркало запотело. Галка вытерла его махровым полотенцем и уставилась на себя. Сквозь шум воды слышно было, как вопят (скорее от переизбытка энергии, чем от горя) дети, как спокойно отвечает Зарина. Ее семья. Надо же.
  Сквозь туман оседающего пара на Галку смотрела женщина около тридцати. Морщинки в уголках глаз, резкие носогубки, короткие, дыбом стоящие жесткие волосы. Седина. Да, точно, седая. Седая и взрослая. Как ее дети не похожи на Галку, так и она - ничего от матери не взяла. Мать - тусклая, потрепанная. Галка - пожалуй, яркая, только уставшая.
  Размотала бинты на ладонях - порезы почти затянулись, кожа саднила, суставы ныли. Вот и снится всякое. Галка внимательно оглядела собственное тело. Растяжек - следов беременности и кормления - нет. Значит, рожала обоих Зарина. А дома с ними сидит Галка. И работает на удаленке. Фрилансер. Но чем именно она занимается?
  Пишет? Мимо.
  Реклама? Мимо.
  Программирование? Совсем мимо.
  После школы хотела... стоп, стоп. Что она хотела, кем стать? Никем. В выпускном классе она играла - и только. Все дни просиживала за ноутбуком, купленным мамой каким-то чудом, вообще компьютер был им не по карману. Играла в какую-то текстовую игру, как же она называлась? "Вся жизнь" - вспомнила Галка рывком. А потом игра прекратилась. Что-то там было плохое, ускользающее, какая-то трагедия, связанная с мамой, с будущим. Нет, мелькнуло - и пропало, не ухватить.
  Выяснить насчет работы просто - достаточно заглянуть в ноутбук, проверить почту.
  Безумно хочется выйти из дома. Зарина ночью предлагала: сдать сыновей бабушке и в гости. Может быть, на воздухе память вернется. Ведь не ограничивается ее бытие домом, двумя комнатами и кухней. Должны быть там, на воле, друзья, должны быть хобби, развлечения. Например, стрельба. Дробовик в оружейном сейфе. Галка наверняка (она почти вспомнила это) ездит тренироваться. Эта вещь - не Зарины, а ее, Галкина, собственная.
  Галка залезла под душ.
  ***
  Снег не выпал, солнце не растопило лед. Старший ("Даня!" - окрикнула его Зарина) попробовал сунуться за порог, тут же шлепнулся на живот, расквасив нос и подбородок, заревел, его кое-как втащили в дом, промыли, замазали пострадавшие места зеленкой, Зарина сунула конфету в утешение, включила мультики. Дети затихли перед телевизором в проходной комнате.
  - Солью посыпать дорожки, - предложила Галка.
  Вытащили соль, открыли дверь, бросили на порог. Лед должен был подтаять, покрыться кавернами - но оставался столь же гладким, кристаллики лежали на нем.
  - Не сразу действует, может, - с сомнением протянула Зарина. - Я смотрела в интернете, по всему центру страны такая напасть. Коммунальщики просят из домов не выходить. Обещают, что уже завтра потеплеет.
  - Ну подождем.
  Солнечный свет стал оранжевым, как перед закатом. Снова куда-то делся день. Куда?
  - Зарин. Тут такое дело. Кажется, я схожу с ума. Ведь еще только утро, почему - закат? Когда день-то прошел? С памятью ерунда.
  - Ты, наверное, права, у тебя, наверное, эмоциональное выгорание. Бедная ты моя, - Зарина обняла ее и почему-то облизнулась. - Давай ты выпьешь снотворное и ляжешь в постель? Или лучше вишневки? От нервов?
  - Давай вишневку, - на Галку навалилась чугунная апатия. - А дети?..
  - Ну я им мать или ехидна? Не волнуйся, справлюсь. Ты присядь, дорогая, сейчас я на стол накрою.
  В Зарининых движениях было что-то суетливое, поспешное, неприятное. Она звенела рюмкой и графинчиком, наливая Галке порцию настойки. А потом села рядом, тронула коленом и внимательно, не мигая, смотрела, как Галка глотает приторную жидкость.
  ***
  Твари забрались на кровать. Галка лежит на спине, а они ползают по ней. Их много. Они, ворча и пуская слюни, обнюхивают ее лицо, шею, живот. Примериваются. Предвкушают скорый обед. За окном стучат зубами облитые льдом листья и провода. Скрипит замерзшая трава. Форточка закрыта. Душно. Комната полнится звериной вонью.
  У Галки получается сдвинуть руку. Она шарит по подоконнику - твари не замечают этого. Галка слепа, тьма - черный бархат. На подоконнике - глиняная кружка с водой. Галка нащупывает ее. Берет за ручку. Одна из тварей взрыкивает, Галка чувствует прикосновение шершавого языка к шее, чуть под ухом. Галка швыряет кружку в окно. Стекло тренькает, звенит, рассыпаясь, врывается морозный воздух, тварь дергается прочь, застывает, задерживает дыхание.
  Галка знает: она никуда не делась.
  Темнота напоминает Галке смерть. После того, как она умерла и до того, как мама отыграла ее назад, Галка была в темноте. Оттуда пришли твари. Дотянулись через года. Догнали здесь, в норе, в убежище. Галка готовилась к этому.
  Она поджимает ноги к животу и резко выбрасывает их в направлении смрадной затихшей твари. Попадает в мягкое. Тварь слетает с кровати. Галка вскакивает, отшвыривая еще что-то - поменьше, но тоже вонючее и злобное, Галка целую вечность бежит по комнате - бесконечные три шага, бьет по выключателю - поцарапанная ладонь взрывается болью - и становится свет.
  Галка видит на полу Зарину. Видит клыки, заходящие на нижнюю губу. Видит выдвинутую бульдожью челюсть. Зарина скалится. На кровати - твари поменьше. У них детские мордочки, круглые глаза, но суставы вывернуты, когти выпущены, и они рычат. На Галкиной подушке выгнул спину и вздыбил шерсть кот. То, что претворялось котом. Сейчас Галка бодрствует, но вместе они сильнее, эти жители посмертия, жадные до крови и жизненной силы.
  - Прочь, - командует Галка. Стол слева от нее. Под столешницей - ключ от сейфа.
  Твари ослеплены жаждой, они не понимают, что Галка собирается делать.
  - Прочь. Я живая. Вам здесь не место. Убирайтесь.
  - Тххххыыы, - клыки и челюсть мешают Зарине говорить. - Дххххай. Нам. Нхххадо.
  Если она покорится, если встанет на колени и опустит голову, подставляя шею, твари сожрут ее. Зарина смотрит Галке в глаза. Галка медленно отлепляет ключ, стараясь двигаться плавно.
  Во взгляде твари она читает обещание. Дом. Двор. Дети. Кот. Жена. Все вместе. Всегда вместе. Идеально. Всегда. Всегда. Потом - кто-то придет в гости. Люди придут сами. Будет сила. Будет жизнь. Нет нужды возвращаться в темноту. Галка звала - они пришли. Они теперь останутся с ней. Все вместе. Всегда вместе. В этом восхитительном светлом мире.
  Галке почти жалко тварей. Она не хочет возвращаться в породившую их пустую темноту.
  Галка много лет пряталась в домике. Много лет строила вокруг себя нору. Много лет была одна, вырвавшись оттуда. Никто не может посягать на ее одиночество, на ее отчаяние и ее свет. Галка, по-прежнему глядя на Зарину, левой рукой вслепую отпирает сейф.
  - Ма-ма, - говорит младшая тварь и встает на крепкие, в перевязках, ножки. - Ма-ма. Ам-ам.
  Галка вытаскивает дробовик.
  Зарина просит ее взглядом: дети. Детям нужно родиться. Они могут быть. Они почти существуют. Мы всегда будем вместе.
  Ствол длинный. Галка упирает его прикладом в пол. Наваливается сверху. Длины рук не хватает, она до боли в плечах тянется, и у нее получается нажать на спуск. Патрон двенадцатого калибра - в стволе. Порох взрывается и толкает вперед увесистый шарик пули. Галка предпочитает пулю, а не дробь. Галка ждет пулю долго - целое наполненное светом тысячелетие.
  Пусть рождаются. Пусть будут.
  Мир за окном, домик, Зарина, Даня, Виталя рассыпаются хрустальными осколками льда.
  ***
  Весною над городом Жэ черны небеса, и звезды забили гвозди в поверхность луж, и крыши столь звонки и низки - колокола сосулек, по сколам которых сейчас идешь.
  Твой город так мал, лишь сорок минут - в конец, твой город так мал, что сороки снуют под окном, твой город так мал, что годен, наверно, для птиц, собак, опят и котов.
  Весною особенно провинциален Жэ. По крышам скользят облака, спеша на покой. Муралы рисует месяц сквозь сеть ветвей, а лица людей - наверно, кто-то другой.
  А лица людей рисует прошлое же. Бурштыновых бусин вязкая карамель, прошедших войн отпечатки на воске и мазок военного транспорта на вираже.
  Весною раззявлены в страхе пасти собак, глазенки детей и взрослых особей рты. Весною в городе Жэ наверно, все так, как тысячу лет до весны.
  Но ты же родился на дальних морей песках, ты вскормлен в пещере чрез вымя особой козы, ты бился у ста крепостей на семи ветрах - так как же ты влип в сансару города Жэ?
  О, сдай же бутылки, английский et cetera, купи непременно один билет до Москвы, припомни, кого любил и хотел вчера, и с кем доживать планировал до весны.
  Разбей об окно несбывшиеся мечты, и даму сердца поспешно выгони вон. Над городом Жэ - воинственная весна, зовущий в смерть капельчатый перезвон!
  Пора, о, пора! Не зря тебя звал отец кататься на колеснице сквозь небосвод!
  Ты больше не отрок, давно уже не юнец - пускай эти звезды давит кто-то другой.
  
  8. Новый порядок
  
  1. Они прилетели
  Беззвучный гром - небо вздрогнуло. Поклонились и выпрямились тополя, вывернуло белым наружу листья осин. Мост качнулся. Галка присела и вцепилась в перила. Машины засигналили, завизжали тормоза, заглушая журчание плотины, хрустнула смятая жесть. Через ограждениеГалка видела реку и вантовый пешеходный мост - до него километр и двести метров, люди кажутся черточками, эти черточки замерли, как Галка, и тут же начали суетиться.
  Она осторожно поднялась и поспешила вперед, к берегу. За мостом город заканчивался, там была больница, коттеджный поселок и заброшенная оранжерея. Поток машин остановился: кому-то въехали в зад, кого-то несильно занесло, водители выскочили из автомобилей. Самые умные - рванули прочь, самые жадные - чего-то ждали.
  Галка поглядывала вправо и вниз. И поэтому заметила, как переменилась река. Плотное и плоское отражение неба, облаков, ив, заросшего осиной правого берега выгнулось. По Тетереву вниз катился вал - мускулами под кожей.
  Споткнулась, выровнялась, взмахнув руками, ускорилась - ударил в пятки асфальт, пребольно хрустнуло колено. Горели легкие, кололо в боку. Галка бежала тяжело, усилием воли заставляя сокращаться мышцы: казалось, на каждую ногу повесили по гире. Вода приближалась быстрее. А берег не приближался вовсе. Снова глянув вниз, Галка заорала, упала плашмя и схватилась за перила обеими руками. Лишь бы выдержали. Лишь бы...
  Раскачивалась паутинка вантового моста.
  Лишь бы не захлестнуло, лишь бы...
  Волна шла вровень с верхушками осин. В хлопьях пены танцевал оранжевый нарядный катамаран из Гидропарка. Скалы и холмы ограничивали массу воды, направляя вперед как через трубу. Ревели пенные потоки.
  Я умираю в третий раз, подумала Галка. И второй раз подряд. Она очень крепко зажмурилась, прижав подбородок к груди.
  Удар был страшен. Галке, кажется, переломало все кости. Но она все еще держалась за перила, хотя крутило, подбрасывало, било обо что-то - Галка не отпускала. И вода схлынула. Оглушенная, мокрая, Галка почувствовала прикосновение солнца ко лбу. Так же тепло и ободряюще трогала ее совсем недавно Зарина.
  Воспоминание болело сильнее тела. Галка открыла глаза. Все плыло, как на волнах... нет, это качался мост. Перил слева больше не было - их снесло смытыми автомобилями. Застряла в арматуре светло-зеленая "четверка". В ней могли остаться люди, они могли быть ранены - как вон тот мужик в светло-красной луже.
  Галка умирала уже дважды. Она похромала прочь, еле волоча ноги. Рывками, по сантиметру, лесистый берег приближался.
  - Помогите! - орали сзади. - Помогите!
  Кажется, амплитуда уменьшалась, кажется, мост успокаивался. Но сил рисковать не было.
  ***
  За окном что-то вспыхнуло, резкая тень метнулась на стол и на белый, с несколькими строчками, лист бумаги. Заложило уши, Леся уронила ручку. Минуту она ждала испепеляющего дыхания ядерного взрыва, звона разбивающегося стекла, но ничего не было - просто за окном стало очень светло.
  Щурясь, Леся развернулась на стуле и глянула наружу. Туман, появившийся вместе со зверем, не стал рыхлее, он был по-прежнему плотным, но теперь он светился изнутри.
  "Я этого не заказывала, - подумала Леся. - Мне это не надо".
  Это настоящее?
  Это точно зависит не от меня, значит, в мире осталось еще что-то, остался еще кто-то. Она всматривалась до рези в глазах, но ничего не видела, кроме теплого сияния, - так пробивается сквозь облака рассвет, когда летишь на самолете.
  Новость была написана. Лесе оставалось только ждать - завтра сотрудники должны поздравить ее с пятнадцатилетием профессиональной деятельности. Руки ее - ухоженные сухие руки сорокалетней женщины - лежали на коленях. Леся сидела, выпрямив спину. Что-то должно произойти, что-то уже происходит. Настоящее.
  ***
  Маленький пляж, обычно забитый школьниками, был пуст, песок - гладок, мусор убрали энтузиасты. Река поглощала звуки: еле слышно гудел мост, стих шум города. Надрывались кузнечики. Где-то жарили шашлыки - до Семена долетал запах мяса.
  Племянник Пашка, подкинутый сестрой-кукушкой на время отпуска, кинулся к воде, потрогал:
  - Холодная!
  - Ночи холодные, что ты хочешь.
  - На скалы хочу! - обрадовался Пашка.
  Вдоль берега они пробрались к гранитным выходам. Здесь, в отличие от пляжа, все звуки усиливались. Отвесные невысокие скалы, исписанные "здесьбылсашами", росли из крутых зеленых холмов. Города не видно: только два моста - Бердичевский, автомобильный, и пешеходный, вантовый, с которого летом прыгают роуп-джамперы... Пашка тут же полез наверх - скрываться и устраивать засаду, а Семен остался у самой воды. В небольшую заводь прибило ряску и пластиковые бутылки.
  Комар впился в предплечье, Семен прихлопнул его, размазав капельку крови.
  - Дядя Сёма!!! Летят!!!
  Июньский день вздрогнул. Замерли черточки людей на вантовом мосту. Семен инстинктивно присел, зажав уши ладонями - он всем телом чувствовал тяжесть, разрывающую небо, вибрацию, проникающую сквозь кости вниз, в землю, в гранитные корни края. Все скомкалось, выцвело, отступило. Кто-то отчаянно сигналил на мосту. Поднялась стая птиц, черным крылом махнула над водой. Смолкли кузнечики. Река остановилась, приобрела серый рыбий оттенок. Пирамидальный тополь на холме согнулся и выпрямился, как травинка под ногой. С нутряным хрустом раскололся валун. Лес на другом берегу застыл черной громадой.
  Вместо воздушной бездны - синька потолочная, одномерная. Над рекой, как раз над автомобильным мостом - черная клякса с рваными краями. Проткнутая ручкой бумага - знак перемещения в гиперпространстве.
  Клякса, маленькая, с луну, увеличивалась, пульсировала, и, наконец, выродила бетонный диск. Он замер, примериваясь к гравитации, и поплыл над рекой и пляжами к центру города.
  Семен обнаружил, что уже задрал футболку и сомкнул пальцы на рукояти пистолета - он не ходил гулять без наградного "Макарова". Медленно выдохнул и заставил себя расслабиться. Стрелять было не в кого.
  Пашка расквасил нос - навернулся с валуна, куда полез, чтобы "дальше видеть". Семен оттащил ревущего племяша к ближайшему магазину: продавщица, строгая и вежливая, приветствовала их торжествующей улыбкой, такой широкой, что штукатурка на лице треснула:
  - Прилетели!
  Семен кивнул. Пашка завопил с новой силой. Пакет вареников наружно и пломбир перорально уменьшили его страдания. Вытирая с лица племянника кровь, сопли и мороженое, Семен слушал продавщицу.
  - Прилетели, спасители наши, - причитала она с воздыханием. - Раньше даже, чем обещали. Бачыш? Оцэ - настоящее правительство, все для народа, не для сэбэ. Людыною хоть сэбэ почувствую, молылася за них, захистныкив наших, шоб побачили вони, як мы тут живэмо, яка доля наша! От Боженька й услухав, снизошов до нас, зарады нас на Землю спустывся...
  - Побачимо, - отмахнулся Семен, - а дайте мени ище пломбиру, будь ласка.
  На втором вафельном стаканчике Паша успокоился. Семен вытащил мобильный - связи не было. Прилетели? Спасители? Как бы не так. От "спасителей" Семен достаточно хлебнул во время войны - те тоже приперлись без разрешения и приглашения "освобождать угнетенных".
  Кто бы это мог быть? Не инопланетяне (а хоть бы и они!), в самом же деле. Россияне? Американцы?
  - Пойдем-ка домой, - скомандовал Семен племяннику. - Мама твоя должна скоро прийти. А у дяди в городе дела.
  ***
  Он сидел в кабинете, уставившись на перекидной календарь. Июнь 2017 года. 18 лет жизни куда-то делись. Должен быть 35-ый год. Прошлым летом умерла Надя, прошлым летом погибла Ксанка, пожранная ржавой цвилью.
  Над умывальником висело зеркало. Обычное зеркало, прекрасно справляющееся с единственной задачей - отражать.
  Утром Олег был на кладбище. Он заказал двойной памятник, наплевав на общественное мнение, и гранитную плиту как раз привезли. Два портрета: девочка и женщина. Только имена. Надежда, Ксана. И две даты смерти с разницей в три недели. Мелкоклеточный рак - это быстро, хотя и мучительно. Надя не разговаривала с ним до самой смерти. Он сидел в хосписе, держал ее за истаявшую руку - жена молчала. Олег знал, почему. Она помнила, как он обнимал, рыдая, покрытую ржавой коростой Ксану. Надя, даже умирающая, не пробуждала в нем иных чувств, кроме саднящей вины.
  Утром был на кладбище. Прибрался, высадил купленные заранее цветы. Выпил рюмку водки. Оставил два пластиковых стаканчика, прикрытых ломтями хлеба. Наде - вина, Ксане - соку. Надя действительно была там, под невысоким холмиком. Ксану сожгли, прах ее был утилизирован специальной службой. Но для Олега они лежали рядом, наконец-то в мире.
  Календарь показывал 2017 год.
  Зеркало было пусто - отражающая поверхность.
  Личико Ксаны стояло перед глазами. Олег так и не вспомнил ее взрослой... А маленькая...
  Кто-то скомкал мир.
  Истончились, стали бумажными, стены, выцвела лампочка, свет ее посерел. Олегу было 24. Олегу было 42. Олег был фельдшером. Врачом. Умельцем. Вдовцом, неверным мужем, парнем в ожидании Той Самой Девушки. Олег совокуплялся с каменным истуканом. Олег оттаскивал от зараженного зеркала отбивающуюся женщину. Олег смотрел на костер, в котором сжигали Жеку Гашенного. Олег слышал плакальщиков в пустой квартире. Олег вдыхал первые споры ржавой цвили, вырывавшиеся из умирающего Жеки. Споры касались его лица - и лица стоящей рядом девочки, хрупкой, черноволосой, как сам Олег.
  Тогда он не знал ее имени. Теперь знал. Ксана.
  Кто-то смотрел на город, на мир, сверху, дергал за веревочки, проверяя послушность событий, перекраивал под себя, ластиком проходился по неугодным годам.
  Олег ухватился за воспоминания с физическим усилием. Нет, это - не отдам. Это - мое. Я не становился врачом, я - умелец, я умею видеть, понимать и знать, умею исправлять не мной сотворенное.
  - Олег Игоревич?
  Медсестра заглянула в кабинет.
  - Катастрофа на Бердичевском мосту, кажется. Много пострадавших. Сами приходят.
  - Мы же - психиатрия, - удивился Олег, хотя минуту назад не подозревал об этом.
  - Но что же делать, там не справляются... Вы же умеете, правда: первую помощь, осмотр? Я так понимаю, связь с тем берегом нарушена. И много, знаете, в шоке, с бредом. Поможете?
  - А у меня есть выбор? Давайте по одному ко мне в кабинет.
  ***
  В приемном ругались, перекрикивая друг друга. Санитары и медсестры сбивались с ног. Галка сидела на кушетке и ждала своей очереди. У нее был "ушиб всей бабушки", как она подозревала. Больше всего беспокоили руки - пальцы опухли и плохо слушались.
  - А потом метеорит упал прям на грузовик передо мной...
  - Гад. Велыкый гад. Велычезный. Из Тетерева выполз, хвостом - еблысь! И мост напополам.
  - Ангелы спустились, ангелы! И сиянием ослепили!
  - Бомбардировка была с орбиты, точно вам говорю.
  - Сепары! Сепары! Террористы!
  - ... аллах, значит, акбар, баста, карапузики, и взорвалась.
  - Микроволнами на мозг воздействуют. Энергия проходит через тело с такой силой, что трясешься, как в эпилептическом припадке.
  Да, подумала Галка, палаты психушки переполнятся. А главное, кто - с переломом, кто - с рассечением, кто нос разбил, кто язык прикусил, вон у дамы вообще одежда обгорела. Неужели всех так долбануло? Землетрясением, разрушившим плотины?
  - Следующий, пожалуйста! Кто легкий - в кабинет сто тринадцать!
  На двери значилось "ПСИХИАТР".
  Галка зашла в кабинет. У врача вид был - хоть сейчас в смирительную рубашку. Красные глаза, обветренные губы, постоянно облизывается и дергает себя за мочку уха.
  - Присаживайтесь, - буркнул врач. - Что у вас?
  - Я сегодня чуть не умерла в третий раз.
  - То есть?
  Сейчас меня здесь закроют, подумала Галка, и закроют навсегда. Зато дадут вкусных таблеток, и мне будет все равно.
  - Я умирала два раза. Первый раз я выпрыгнула из окна. Лет восемнадцать-девятнадцать назад. Насмерть, конечно. Второй раз я застрелилась. Пулей из дробовика. Сегодня я... вернулась. И чуть не умерла в третий раз.
  - Ага.
  Он подергал мочку уха, почесал нос, посмотрел в календарь.
  - Какой, вы считаете, сейчас год?
  - Когда я второй раз умерла, был тридцатый. Октябрь. Седьмое.
  - А по-моему - тридцать пятый. А календарь показывает семнадцатый. Как вы это объясните?
  - Я провела там пять лет, а календарь у вас немного устарел.
  - Хорошее объяснение. Но я бы предположил, что сейчас действительно семнадцатый год. За это говорят показания других пострадавших. Они, конечно, видели ангелов, Годзиллу и высадку американского спецназа, но дату называют одну и ту же.
  - Доктор, а может, вы мои руки посмотрите? Пальцы? Боюсь, нет ли переломов - болят, опухли.
  - Вообще я не доктор. Я умелец. Или пациент. Как посмотреть, как посмотреть...
  Он поднялся, обогнул стол. Галка вытянула вперед посиневшие кисти. Повезло же наткнуться на безумного психиатра. Правильно говорят, они от пациентов отличаются только тем, что дома ночуют.
  Врач провел руками над Галкиными пострадавшими конечностями.
  - А кто, простите, вас ел?
  У Галки отвисла челюсть.
  - Свежих переломов нет, ушиб, небольшое растяжение кисти - сейчас я попрошу Марину наложить давящую повязку. Но кто-то ваши руки мммм... жевал. Довольно давно, правда.
  - Это до второй смерти, - выдавила из себя Галка.
  - Да? Вот как, вот как... Любопытно. Извините, много пострадавших. Давайте условимся: если вы все еще будете в этом мире, вы ко мне зайдете через день-другой. Я принимаю по утрам, зовут меня Олег Игоревич, числюсь психиатром.
  - Для госпитализации? - она решила уточнить.
  - Нет, почему же. Просто вы пока первая, понимающая, что между тем семнадцатым и этим прошло не меньше пятнадцати лет. И потом, вы дважды умирали. Это интересный опыт. Мне есть, о чем вас расспросить.
  - Вы мне что, верите?
  - Почему же - верю? Я - умелец. Я умею видеть. Я знаю, что вы говорите правду.
  ***
  Сестрица успела изложить Семену, пока он отдирал от себя малого, популярную версию происходящего. Оказывается, Они давно собирались прилететь: подавали знаки, навещали другие областные центры и даже вступали в переговоры с президентом США. Просто это было засекречено. Они теперь наведут порядок. Будет взаимовозлюбление и всеобщее благо.
  В потоке бреда важными представлялись два момента: упоминание США и намерение причинять добро. Вполне в духе держав, считающих себя сильными.
  Психоз, обуявший жителей родного Жэ, напоминал Семену события многолетней давности, перед их с Людой второй попыткой жить вместе. Думать о них до сих пор было стыдновато, и даже с Людой они не говорили о карлике Бартоломью и наваждениях. Да что там - Семен с собой до последнего дня об этом не говорил.
  Он добирался до дома пешком. И с трудом подавлял желание открыть стрельбу по окружающим зомби.
  На перекрестке замерли машины, водители, сгрудившись у светофора, жестикулировали.
  - А я говорю: мост рухнул!
  - Сам ты рухнул! С чего ему рухнуть, если вертолетами прилетели?
  - Ври больше - вертолетами. Ты что, ракету не видел? Она на площади села - теперь там котлован, не проехать...
  Тротуаром ползла река любопытных. В едином ритме - не слишком быстро, с улыбками, похожими на оскал, люди шли в центр города. Семен двигался в противоположную сторону.
  - Так и скажу: зачем квартплату подняли?! - колыхалась необъятная грудь, обтянутая лиловым плюшем. - Думали, управы на них нет?!
  Дама хватала попутчиков, требуя поддержки, Семен еле увернулся от цепких пальцев с нарощенными когтями. Припустил зигзагом, огибая идущих. Несли на руках детей, кто-то размахивал флагом, кто-то нетрезвым голосом пел:
  - Як тэбэ нэ любыты... - и снова, забыв, что дальше. - Як тэбэ нэ любыты...
  Его заглушали иеговисты, слаженно исполняющие псалом. Хилые юноши в куцых костюмах, с цветными галстуками и восторженными лицами - манекены на прогулке. Их Семен обогнул по широкой дуге. Куда прутся-то... На Большой Бердичевской становилось слишком людно - высыпали из домов и кафе, присоединялись к шествию. Соберутся на площади, будет давка.
  Семен свернул на Шевченко и пошел дворами. Там тоже хватало просветленных. Пили из горла, братались, обнимались. При этом кто вещал про второе пришествие, кто - про пресловутых инопланетян, кто - про чертей из ада, но воодушевление оставалось.
  - Це коммунисты! - кряхтела карга на лавочке. - Воны у космос улетели с Гагариным, а потим побачыли, шо робыться, колы декомунизацию цю затеяли, так ось воны и прийлетели...
  "Ну, старая, - восхитился Семен, невольно притормаживая, - ты точно рекорды бьешь". Сам дедушка Ленин на ракете. И Сталин с ним рядом.
  ...лучше уж, правда, инопланетяне.
  - От ты скаженная, - фыркнула другая бабка, - трошкы даже ебанутая. Яки коммунисты? Тоби мало було? Тоби що, дура старая, на Колыму охота? Ты извилину напряги, дупную-то. Яке сегодни число? Шостое червня. А двадцать першого у нас сама короткая ночь на рик. Бачишь, деменция? Чи усе, маразм? Нечисть гуляет, дура ты склеротическая, нечисть. Забулы мы про це... А молодь ничого и не знала. Нечисть в останни роки трохы притайилася, а тут повылазила.
  Семену оставалось совсем немного: перейти дорогу, а там уже и дома, - когда он засек несуразного человечка.
  Человечек безгубо улыбнулся. Семену едва по плечо, не выше 155 сантиметров, черные волосенки зачесаны на плешь, лицо - жопкой младенца, круглое и розовое. Брючная пара цвета детской неожиданности. И - куртка "ганфайтер". В софтшеле жарко, мордашка лоснится, ноздри подрагивают.
  - Извините, - проблеял человечек.
  Семен остановился, слегка напружинив ноги, готовый падать и открывать стрельбу. "Только дернись, - почти умолял он, - только дернись".
  - Извините благодушно, у вас такой вид, будто вам нужна помощь.
  - Мне ничего не нужно, спасибо.
  Давай, давай же. И я тебя пристрелю. Мне до смерти охота тебя пристрелить.
  - Ну что вы, что вы отказываетесь?!? - брови колобка встали домиком, уголки губ опустились. - Наша задача - помогать людям в столь непростой ситуации. Ах, позвольте представиться, Юра. Просто Юра, толмач, - он попытался сунуть ладонь для рукопожатия - Семен отступил на полшага, сохраняя дистанцию. - Нас еще зовут визионерами и малдерами, хотя первое неверно, а второе - просто шутка, ха-ха, - "ха-ха" он именно произнес по слогам предельно серьезно. - Мы - переводчики с ИХ на человеческий. В момент появления люди пребывают в смятении и нередко нуждаются в помощи. Вот как вы.
  - Я не нуждаюсь в помощи.
  Просто Юра поник.
  - Ну, как знаете, как знаете, не смею навязываться. Удачи вам. Но вы все-таки...
  - Мужик, - честно сказал Семен, - или ты развернешься и уебешься, или я тебя пристрелю. Обещаю. И тогда помощь даже тебе уже не понадобится.
  - Вот грубить, - колобок напыжился, - не надо, даже простому малдеру не надо грубить, это неосмотрительно, тем более, если вы при исполнении...
  - Раз, - Семен подбородком указал направление, в котором Юре предстояло двигаться. - Два.
  Лицо-жопка собралось складками, Юра поднял руки, развернулся и засеменил прочь. Семен отслеживал его перемещения, а потом нырнул за гараж. Вряд ли псих был опасен. Что он нес-то? Про контакт, видимо, малдер, надо же. Но это был неправильный, нарочитый псих, а лучше быть живым параноиком, чем вежливым, доверчивым, но мертвым.
  Слегка поплутав, чтобы выявить возможную слежку, Семен наконец-то свернул во двор своей пятиэтажки.
  На лавочке перед вторым подъездом курил смутно знакомый мужчина под сорок или за сорок. Здоровенный, плечистый брюнет в мятой "поло", потрепанных джинсах, но с очень ухоженными крупными руками. Педик?
  - Здорово, Сёма, - вымученно улыбнулся мужик. - Ты формалин на ночь пьешь? Совсем не изменился.
  - Олежа?! - у Семена первый раз в жизни закружилась голова. - Ты, что ли?!
  
  2. Встречи
  Водка у него всегда была в холодильнике, пивко тоже имелось, но Олежа отказался, сказал, что после дежурства и завтра на работу, поэтому лучше бы полегче чего-нибудь, кофе, например. Семен таких нежностей не понимал - он-то квасил и до работы, и во время и после, тем более, в отпуске, но чужие закидоны уважал.
  - Ты куда пропал-то? - расспрашивал он, заливая порошок "Нескафе" кипятком. - Сто лет тебя не видел!
  - Ну не сто, семнадцать-восемнадцать.
  - Да ладно. Надо же.
  Что-то тут не сходилось, и голова снова пошла кругом. Вода перелилась через край чашки, Семен поставил чайник на стол, в лужу.
  - Присядь, - сказал сосед, - присядь. Сёма, сколько тебе лет?
  - Сорок один. Исполнилось.
  - А год который?
  - Семнадца...
  Головокружение стало сильнее, к нему прибавилась тошнота, Семен вцепился в столешницу. Ерунда, ничего же не происходит. Но будто в желудок положили пудовую гирю, а по башке лупят битой. Череп гудит колоколом, и в нем мечутся слова Олега.
  - Да. Шестое июня две тысячи семнадцатого года. Чтобы тебя не сбивать, хочу напомнить: должен быть тридцать пятый. Не знаю, как ты, а я прошлые восемнадцать лет хорошо помню. Ты помнишь?
  - Ну... Я тогда, после Жеки Гашенного, помнишь? Когда люди пропадать стали? Перевелся в Киев. Карьера, то-се. Женился, развелся, чуть второй раз на ней же не женился. Ну жил как жил. Вот, в отпуск приехал.
  - Ага. А как тебе город Жэ, изменился?
  - Да он вообще не меняется! Племянник вот у меня. Ты вот постарел. Я не молодею. Мама умерла лет десять как.
  - А год почему семнадцатый все еще?
  - Ты не гони, - уверенно сказал Семен. - Ты погоди с этой заумью, а? Я сейчас в обморок ебнусь как институтка. И ты как хочешь: кофе, чай, хоть кока-колу. А я водку буду.
  ***
  - Президент - тот же, - перечислял захмелевший Семен, Олег слушал. - Даже премьер, сволочь, тот же. Восемнадцать лет... да... я как-то, знаешь, и внимания не обращал. Служил себе, в отпуск вот - сюда, сперва к маме, потом - малой помогал, мудак этот ее бил, ну я и... А знаешь, что я тебе скажу? Это вот сегодня все к чертям полетело. Как прилетели.
  - А кто прилетел-то? - Олег решил выслушать очередную версию.
  - Коммунисты! - расхохотался сосед. - Ленин верхом на ракете! Шучу, не напрягайся, не по твоему я профилю. Не знаю, Олеж, не знаю. Но тряхнуло знатно, а?
  - Тебя - тряхнуло. И остальных. А я сегодня здесь очнулся. Восемнадцать лет.
  Кофе оставлял на языке кислый вкус. По пустому столу полз тощий таракан, шевеля усами. Семен прицелился - и смахнул его на пол.
  - Очнулся врачом, а был умельцем. Вот, - он расстегнул ворот рубашки, продемонстрировал Семену хитрую наколку - штрих-код. - Умелец я. Дата регистрации, профиль. Лечил людей. Женат был. Умерла она, Сёма. От рака умерла. И еще сегодня утром я был на кладбище. А потом - бац и сижу в кабинете.
  - Не, - Семен налил себе еще. Закуски не было, не тараканов же жевать. - Я все помню. Как утром встал, племяша забрал и на речку с ним. Слушай. А это как - по-настоящему?
  - А хрен его знает, что по-настоящему. Я восемнадцать лет жил, а не спал. По-настоящему жил, понимаешь? И жена моя. И Ксанка. Они по-настоящему умерли.
  - Дочка?
  - Подруга. Это не важно. Сегодня ко мне на прием попала женщина... ладно, это тоже не важно. Помнишь, люди пропадали? Ты еще мне об этом говорил? Мафия, риэлторы. А потом ты пропал. Номер не обслуживается, квартира пустая, никто о тебе не помнит. И еще эпидемия.
  - Это какая? Не помню я эпидемии.
  - Ржавой цвили. Не помнишь? Интересно. Очень все это интересно. И сегодня мы оказываемся, извини за каламбур, в общем "сегодня". Почему-то.
  - Вот что, - Семен поднялся, его качнуло. - Давай-ка в интернете посмотрим, что творится. Есть такой сайт - "Первый информационный", они новости, по-моему, узнают еще до того, как что-то произошло.
  Но связи, как они выяснили опытным путем, не было: ни сотовой, никакой. Сайты не открывались, подключение к интернету отсутствовало. Олег мимоходом удивился. Восемнадцать лет он не вспоминал про Сеть. В его жизни не было ни сайтов, ни сотовых. А вот в реальности Сёмы они присутствовали в полный рост, и сосед так занервничал, что аж протрезвел.
  Сёма открыл сохраненную в закладках страницу "Первого информационного".
  - Попробую со стационарного позвонить, - буркнул он. - Знаешь, вся эта мистика - это интересно, конечно, но как бы не было войны.
  - С кем?!
  - Да хоть с кем. Видел я тут одного, назвался, не поверишь, малдером, брехал, что переводчик с их, значит, на русский. Чую жопой: нас захватили, а мы и не заметили. Вышки сотовые захватили, сеть отрубили. Ох, начнется скоро.
  Гудок был, стационарный телефон работал, что немного успокоило Семена. В редакции "Первого информационного" долго не брали трубку.
  Наконец, отозвался взволнованный женский голос, Семен включил громкую связь.
  - Алло, девушка, вы не подскажете...
  - Подскажу! - перебили его на том конце провода. - Только не могли бы вы меня выпустить? Охранник закрыл бизнес-центр, я здесь одна и ни с кем не могу связаться.
  - Так вызовите полицию, - раздраженно буркнул Семен и собрался нажать отбой.
  - Подождите! Пожалуйста! Помогите мне! Я никому не могу позвонить! Вы вообще первый человек, которого я слышу за два дня! Пожалуйста! Очень вас прошу!
  Семен покрутил пальцем у виска.
  - Давай поможем, - шепнул Олег. - Считай, жопой чую: надо помочь.
  Семен снова покрутил пальцем у виска, но уточнил у паникерши:
  - Это тот бизнес-центр, который за универмагом?
  - Да! Пожалуйста! Вы мне поможете? Умоляю, пожалуйста...
  - Поможем, - скривился Семен. - Профессия у нас такая - людям помогать.
  ***
  Узница бизнес-центра (запертого, к слову, снаружи на засов) оказалась хрупкой миловидной женщиной под сорок. Сейчас, два дня просидев в одиночестве, она выглядела изможденной, но все-таки счастливой - кинулась на шею освободителям (Сёме), расцеловала обоих, рыдая и смеясь.
  - Я думала, я тут умру! Хотела уже - из окна.
  - Так людей полно же, - буркнул Семен, впрочем, смягченный симпатичностью барышни. - Поорала бы в окно.
  - Тут не все так просто, - она смутилась. - Вы подумаете, что я сошла с ума.
  - Вон доктор поможет! - Семен подмигнул Олегу.
  - Не сошла, - успокоил он. - Все с вами в порядке. Это мир с ума сошел. Буквально, боюсь, выражаясь. Вы, я так понимаю, помочь нам не сможете? Пояснить, что, собственно, происходит?
  Дамочка снова смутилась. Несмотря на худощавость, была она круглолицая. Немного вздернутый носик, подвижные губы. Ничем не напоминает Ксанку, разве что темными гладкими волосами. Олег видел: ее точно так же, как его, как Семена нечто втащило, втиснуло в эту реальность. И точно не сепары, американцы или инопланетяне, чтобы там Семен ни думал по этому поводу.
  - Понимаете, я же ньюсмейкер. Я инфоповоды делаю, - она пожала плечами. - Я их не фиксирую.
  Мысли Сёмы читались без всякой телепатии: симпатичная какая, хоть и тощая, а надо же, на всю голову трехнутая.
  - Ну ладно, - промямлил он, - вам домой, нам тоже... эээ... по домам. Бывайте и все такое.
  - Меня Леся зовут, - когда она улыбалась, на щеках появлялись ямочки - совсем молодые, задорные. - Я вам жутко обязана. Может быть, вас угостить? В каком-нибудь кафе?
  - Ну, собственно, это не принято, - Семен смущался все больше. - Принято как-то наоборот, но вряд ли кафе сейчас вообще работают. Я, кстати, Семен, а это - Олег.
  Она ничем не напоминает Ксанку, - сказал себе Олег. Посмотри: ничем. Просто брюнеточка немного инфантильная, вот и проскальзывает в ней такое трогательно-детское - жесты, непосредственность эта. И стержень. В Ксанке тоже был стержень. Ненависть ко мне. Проехали. Она ничем Ксанку не напоминает - и никак с ней не связана. И разбираться надо с происходящим, которое совсем не так происходит, не с нами - а сквозь нас. И точка. И тут мне Сёма скорее поможет, ибо туп, но быстр и исполнителен. И с хорошей реакцией. А барышня не маленькая, сама как-нибудь.
  - ...проводим, - говорил Сёма меж тем, - все-таки неспокойно на улицах, а такси не вызвать. Далеко живете?
  - На Любарской. Если пешком - то минут пятнадцать через центр.
  - Тогда тем более проводим.
  Олег отвел взгляд - сосед токовал, это было неловко и некстати. На клумбе перед бизнес-центром красовался огромный, больше полуметра в диаметре, отпечаток когтистой лапы. Олег подошел к двери - стену рядом царапали, оставляя длинные борозды. А вот здесь зверь чесался об угол - насыпал длинной серой шерсти. В траве газона прятался туман, кое-где высовывая седые псевдоподии.
  - Пойдем отсюда, - скомандовал Олег.
  Он позволил себе ухватить Лесю под острый локоток и заметил, что барышня дрожит.
  - Ночью, - побелевшие губы выталкивали слова, - приходил ночью в тумане. Я пыталась сделать инфоповод, чтобы меня вытащили, но на себя не сработало. Я думала, он меня сожрет. Сожрал бы, как думаете?
  Семен наконец-то отвлекся от брачных танцев и тоже заметил следы. Лицо его вытянулось, рот приоткрылся.
  - Э-то что за херня?!
  - Неведомая, дружище, неведомая херня. Пойдемте, панове. Не думаю, что оно сможет отойти далеко от офиса, но оставаться здесь я бы не стал. Проводим уважаемую Лесю до дома.
  ***
  Все было не так, но главное - не было Михася. Его присутствия, ощутимого через километры дорог, сквозь стены. Поэтому Леся навязалась спасителям, мужчинам ее возраста. Один, видимо, был врачом, второй - либо военным, либо полицейским, но это не имело значения: Лесе необходимо было общество: счастье - видеть рядом живых людей. Она порадовалась, что утром заставила себя помыться в редакционной кухне под краном, вспомнила, что одежда - узкие джинсы и черная блузка с накладным белым воротничком - несвежая, и застеснялась. Домой, домой. Больше этих двоих она ни разу не увидит.
  - Вы знаете, какой сейчас год? - спросил врач.
  Он шел слева от Леси, а Семен - справа.
  - Вы знаете, которое сейчас число? Год?
  - Десятое июня. Галактика Млечный путь, Солнечная система, планета Земля.
  - А год? Не знаете? Я вас успокою сейчас: никто не знает. Семнадцатый.
  - Спасибо.
  Семен что-то пробурчал себе под нос. В сторону центра шла толпа - радостная, праздничная. Так много людей, самых настоящих людей. А те, которых Леся видела раньше? Кондуктор и пассажиры трамваев, школьные учителя, случайно встреченные на улице, однокурсница с толстощеким карапузом? Они тоже где-то здесь?
  - Надо площадь обойти, - повторил Семен громче. - Я бы в толпу лезть не рекомендовал.
  - А я бы посмотрел, что происходит. Хотя, конечно, раз мы с дамой...
  - Я бы тоже посмотрела, - поддержала Леся. - Неужели вам не любопытно?
  Сейчас она придет домой и останется одна. Не важно, выследит ли ее зверь, появится ли под домом - в конце концов, может, он удовлетворится не Лесиными мослами, а куском колбасы. Важно, что в пустой квартире придется обо всем этом думать. А на улице - гуляния, то и дело вспыхивает пение, дети вопят от восторга, люди спонтанно обнимаются, все в предвкушении чего-то очень-очень славного, доброго. Тот, кто писал эту новость, сделал работу хорошо.
  - Мне не любопытно, - с расстановкой ответил Семен. - Но лучше знать, что происходит. Только слушайте меня, понятно? Скажу: взять за руку - хватайте и не выпускайте. Скажу бежать - бегите. И в самую толпу не лезть...
  Уже вечереет, тени стали длинными, воздух - особенно мягким, в косых лучах пляшут бабочки-поденки, из всех переулков пахнет жасмином, из-под ног - нагретым асфальтом. И окружающее такое плотное, реальное, основательное: физические законы незыблемы, туман - вид осадков, Земля вращается вокруг Солнце, а мертвые остаются в могилах, никто не живет с призраками, никто не живет - призраком.
  Им оставалось идти минут пять.
  ***
  Дома ее на месте не было и быть не могло - сколько помнила себя Галка, здесь углом стояли две панельки, а рядом притулилась детская площадка, которую каждое поколение детей сначала доламывало, потом, повзрослев - обновляла для своего потомства.
  Наверное, здесь она живет с мамой. В той самой однушке, куда Галка вернулась в первый раз.
  - Извините.
  Она обернулась. Потешный толстячок: прям-таки круглый, в куртке военного покроя, но при костюме и галстуке.
  - Мне показалось, вы нуждаетесь в помощи. Не сочтите за грубость и нарушение личного пространства, но моя миссия - помогать тем, кто не справляется в одиночку. Меня зовут Юрий, я, как нас называют, "малдер", а попросту - переводчик. И у меня создалось впечатление, что вы, милая дама...
  - Отстань, а? - попросила Галка. - Я не хочу говорить о боге. Не нуждаюсь в помощи. Иди себе, куда шел.
  - Прискорбно, что вы отказываетесь, даже не выслушав собеседника. Вы потерялись? Дезориентированы? Поверьте, все ваши проблемы именно сейчас можно решить с особенной легкостью! Вы просто скажете мне, что вас тревожит, и я помогу. Договорились?
  Начнет приставать, подумала Галка, дам в морду. С огромным удовольствием. И буду долго-долго бить.
  - Я второй раз воскресла, - с удовольствием выговорила она. - И моего дома нет на месте. Ну? Помогайте.
  - Ээээ... ну с миром, простите, потусторонним я в силу компетенции дела просто не имею, а дом - это прискорбно. Вы нуждаетесь в жилье? Уверен, они предоставят его вам! Что до первого... Я не совсем понимаю... Мммм... Чем именно вам помочь?
  - Дом верни, - Галке стало весело. - Давай. Верни все как было, всемогущий.
  - Вы неверно меня поняли, я - совершенно обычный человек с рядовыми способностями. Но они всемогущи! Милая дама, если вы прямо сейчас поспешите на площадь, вы, несомненно, получите все ответы на все вопросы, и даже проблема, ээээээ, возвращения в наш бренный мир перестанет вас волновать!
  - Ядрена бомба прилетит? - предположила Галка.
  Толстяк заулыбался. От этого ее едва не стошнило. Нет, этот псих даже не забавный. Обычный скучный псих.
  Она побрела прочь.
  - На площадь Королёва! - крикнул толстяк ей в спину.
  Почему бы, собственно, и нет. Какая разница.
  ***
  Гуляние было слышно издалека: торжественное бряцанье какого-то марша, многоголосый гомон. Галка свернула с Большой Бердичевской на Старый Бульвар - так, конечно, крюка давать, но совсем уж плотно шли по тротуару и проезжей части, плечо к плечу, в едином братском порыве, и от несдерживаемой фанатичной радости дорогих соотечественников Галке хотелось бежать без оглядки. Раньше в них не водилось такой страсти. К чему, кстати? Что она пропустила, пока была там? Победу футбольного клуба "Полесье" на чемпионате мира? Выборы жителя города Жэ в президенты? Отмену подоходного налога?
  Бульвар опустел. Закрылись аккуратные деревянные лотки с шаурмой и сладкой ватой. Смылся с поста продавец воздушных шаров - котики, собачки и розовые сердца покачивались на длинных лентах. Липы и каштаны лениво шевелили ветвями.
  Направо - на Новый бульвар, по сути, небольшой сквер, прилегающий к площади. Здесь снова стало людно. Стояли на лавках, чтобы лучше видеть, мальчишки грачами облепили березы. И марш - громче. Пока еще можно было пройти, и Галка, огибая людей, вписалась в броуновское движение разреженной толпы.
  Памятник Королеву отсюда смотрелся похабно: ученый держал в левой руке спутник, а со стороны сквера казалось - эрегированный гигантский пенис. На лице - блудливая улыбка, веки опущены. Класть Королев хотел на город, в котором угораздило родиться и, отдельно, - на суету возле постамента.
  Перед смонтированной, но пустой сценой толпы не было - освободили место для танцующих. Марш, став нестерпимо громким, оборвался, сменился танцем, несколько пар тут же склеились и закружились.
  Раскрытые в восхищении лица, сияющие улыбки, слезы радости.
  - Господи! - воскликнула женщина у Галки за спиной. - Дождались! Дождались!
  Неловко было спрашивать, чего дождались-то.
  Мнутся в оцеплении милиционеры, гогочут камуфляжные хлопчики из военной части, пищат девчонки на плечах ухажеров. Танцевали уже все: покачивались, переминались, выделывались. По часовой стрелке двинулся, разгоняясь, вовлекая новых участников, хоровод. Галка выдернула пальцы из чьей-то влажной ладони. На всех лицах - стылая радость, рыбьи глаза - зимними ягодами омелы, почти бесцветные, бескровные. В ногу, в ногу. Шаркают подошвы. Реют флаги - страны, города, партий... Русский, украинский, суржик, идиш. Прилетели, дождались, спасители наши, слава тебе. Запах пота, лака для волос, духов на розлив, перегара, носков. Духота чужого дыхания.
  И вот сюда меня угораздило вернуться? В это?
  Музыка оборвалась, движение замерло. Зашипел микрофон, сорвался на писк, голос настройщика произнес: раз-раз-раз.
  Потом настройщик прыснул прочь, а на сцену поднялся подтянутый мужчина в дорогом костюме и с приклеенной улыбкой.
  - Дорогие сограждане! Позвольте от лица нашего города поприветствовать, - мэр - догадалась Галка, - дорогих гостей, собравших всех нас на этой площади. Давайте в знак нашей любви станцуем!
  Он охренел! Какой - станцуем?!
  Небо потемнело, приобрело печальный синий оттенок, загустело варево воздуха, и его пронзили обрывки света - зеленые и красные, желтые и белые лучи возникали ниоткуда и уходили в никуда, просто заканчивались. Они сплетались над головами, складывались в письмена, заворачивались спиралями, они танцевали.
  Дрогнула толпа. Не хороводом, не вальсом, не разухабистым гопаком. Единым движением - маленькие, большие, толстые и тощие, трезвые и пьяные, поднялись на цыпочки и вскинули руки с растопыренными пальцами.
  Ты в садике, мама - в первом ряду, ты - снежинка, кружись, мама смотрит на тебя, ласково склонив голову.
  Против часовой стрелки. Руки напряжены, сводит икры - о, оторваться бы от земли, взлететь! Туда, туда, где пульсируют нити чудесного света, затмевая небо. Расширяются и сужаются, разворачиваются в ленты - мама, я хочу танцевать с лентами, я - гимнастка, мама! Лента в моей руке, лента ведет меня в танце - я уже не топчусь на месте, я со всеми вместе, мы идем противосолонь, поворачиваясь вокруг своей оси и вокруг оси мира, ноги выбивают единый ритм, я хочу кричать, мама, кричать от восторга.
  Мы все кричим.
  Мы испускаем единый ликующий вопль, раскрывая рты как можно шире, и струи света вливаются в наши иссохшие глотки, взрываются пузырьками лучшего шампанского, щекотным детским восторгом - праздник! Мы резко наклоняемся и так же резко разгибаемся, гибкие и не знающие устали, наше движение становится быстрее, мы роняем руки - и вскидываем, и с ладоней срываются цветы холодного, фосфорного пламени. Они обращаются в бабочек - крылья полупрозрачны, крылья взмахивают в такт, и мы бьем в ладони: раз, другой, третий. И снова - кружение, быстрее, еще быстрее, мы можем быстрее, мы раскручиваем мир.
  Мы вьемся вокруг них, не решаясь коснуться, и они любуются нами с ласковой благосклонностью.
  Да, да! Мы можем еще быстрее!
  Площадь вздрагивает, когда мы все притоптываем в такт. Эхо отдается в катакомбах, и там, они это знают, а мы - верим, там, в этих заваленных коридорах, прорытых тысячелетие назад, загораются звездочки светлячков, повторяющих кружение нашего танца. Мы топаем снова, и асфальт крошится, обнажая брусчатку. И еще раз.
  Из центра нашего круга бьет сияющий столб. Мы беремся за руки, образуя кольца, множество колец. Быстрее! Да, да, мы можем быстрее!
  Нам не нужен воздух - мы дышим сиянием, оно заполняет нас до краев, оно кипит в крови, разгоняя ее.
  Мы кричим. В здании администрации вылетают стекла. Мы в восторге. Мы вопим: и дом ахает, проседая. Еще! Еще! Они довольны нами, мы радуем их.
  О, так тепло, так тепло и покойно, и есть только танец, закручивающийся вихрем, притягивающий все новых и новых - нас больше, нас еще больше, светлячки под нашими ногами пляшут, бабочки вьются в небе, мы можем еще, еще и еще быстрее! Из криков складывается песня бури, песня ветра, песня ожидания и призыва, песня единения - мы, мы, мы, мы!
  Они улыбаются нам! Да, о, да!!!
  Мы все видим их: мы в дальних кругах, мы в ближнем к сиянию круге. Мы видим, как в сиянии появляется лик, лик прекрасный и возлюбленный, лик, склоненный в бесконечной нежности, лик, взирающий на нас как мама. Мама! Наша мама!
  Большое и теплое - кругом. Держит. Прижимает. Баюкает. Голос проходит сквозь - "Гойда, гойда-гой, ніченька іде, Діточок малих спатоньки кладе", - набор вибраций. Звуки плывут зримые, вспышками солнца по векам, чередованием греющих оттенков. Держит. Прижимает. Баюкает. Пахнет молоком.
  Овал с тремя пятнами, с вертикальной полоской - абрис огромного лика, склонившегося над тобой. Кругом все золотое. Золотое и розовое. Мягкое. Мама. Мама?! Ма-ма. Чшшшш.
  Сыто. Укачивает.
  Мир - коконом безопасности, сон подступается колыбельной, голос гладит, воздух гладит, руки гладят, огромный - с всего тебя - лик - улыбается. Тсссс. Чшшш. Все хорошо. Баю-баю-баю-бай, спи, малышка, засыпай. Мама здесь, мама рядом, я всегда буду с тобой.
  Мама.
  Я. Ненавижу. Свою. Мать.
  Галка сбилась, чуть не упала, повисла на несущихся по кругу соседях. Мигание обрывков света - эпилептично-частое, сияющий столб, вокруг которого водоворотом закручиваются жители города Жэ - потные, задыхающиеся, выплевывающие легкие в кашле, стонущие и скулящие, бесконечно счастливые.
  Огромное, метра полтора-два в длину, лицо - едва намеченное, овал с пятнами рта и глаз, вертикальной тенью носа, склоненное, смотрящее на танцующих сверху, как показалось хватающей воздух Галке, заметило ее, нахмурилось в неодобрении.
  Галка наступила на что-то мягкое, податливое, но ее уже несло дальше. Быстрее. По кругу. Не вырваться. Я упаду. Меня затопчут. Я. Должна. Должна. Я. Могу. Воздуха! Могу. Или конец. Что. Же. Это. Воздуха. Воздуха. Господи. Нахер. Упаду. Пусть. Воды. Больно.
  Толпа зашлась в хриплом стоне оргазма. И танец кончился.
  Падая на четвереньки, сквозь пот, заливающий глаза, Галка заметила, как истаяли обрывки света, бабочки и сияющий столб.
  Легкие раздирало, кололо в боку, сердце колотилось. Так прошла вечность.
  - Я. Врач. Дайте.
  Он передвигался на четвереньках и тоже едва дышал - но полз к замершей без движения тучной женщине. Никто не обращал на нее внимания, кроме этого сумасшедшего, упорно желавшего выполнить долг. Галка его откуда-то знала. Она попробовала ползти - почти получилось и почти с первого раза - и тоже начала проталкиваться к толстухе. Врач добрался первым. Упал на пострадавшую.
  - Я. - булькнула Галка. - Помочь.
  - Поздно. Она... и так. Много! Суки.
  Он стек с трупа и лег на спину. Галка рухнула рядом. Дышать все еще было больно, ноги она стоптала в кровь. Вокруг стонали, блевали, плакали.
  - Я вас. Знаю? - умудрилась спросить Галка.
  - Да. Утром. Психиатр. Рад. Встрече. Какие же. Суки.
  - Кто?
  - Те. Которые. Устроили. Это.
  Галка закрыла глаза. Гады. Гады, конечно, гады, они угробили кучу людей, но как, как они это сделали? Разве возможно заставить кучу людей плясать, умирая, в состоянии щенячьего счастья?
  - Пойдемте, доктор, - она умудрилась сесть. - Всем не поможете. Надо подумать о себе. Надо убираться подальше.
  - Погодите, - он был совсем бледный, и Галка с удивлением поняла, что темнота расступилась, вокруг - снова ранний летний вечер. - Я тут не один. Надо отыскать друга.
  От здания администрации остались развалины как после бомбежки, с корнем вырвало из земли шикарные голубые ели по периметру площади. Галка встала. В ноги вонзились ножи. Терпи, русалочка, приказала она себе.
  Люди поднимались. Впереди мелькала знакомая куртка - "малдер", давешний псих, бодро сновал между лежащими и сидящими. Будто и не танцевал.
  
  3. Обманка
  Квартира Семена превратилась в штаб. На кухонном столе толпились чашки, пепельница ежилась окурками, а в комнате на стену присобачили большую подробную карту города. Она пестрела стикерами, темно-синими и красными линиями, подписями, стрелочками. И - ничего не говорила.
  Постоянно кто-то был дома. Семен мотался, силясь поднять связи в полиции, армии, разведке, но всех, казалось, зомбировало. Танцы на площади стали ежедневными, но уже не столь интенсивными и разрушительными. Собирались и плясали не только там: каждый вечер в Гидропарке, на Площади Победы и просто в скверах люди кружились в хороводах.
  Погибших в первом похоронили без скорби, даже с завистью, хотя провожали всем городом.
  Это "всем городом", а также, судя по выпускам новостей и обсуждениям в заработавшем интернете, страной и миром стало привычным состоянием уже через пять дней. Через десять Семена, вообще любящего порядок и единение, от него тошнило. Индивидуалиста Олега корежило при каждом проявлении общности.
  Полицейские, угощая Семена кофе, хвастались: преступлений нет, правонарушений нет. - - Вообще. Никаких. Почему? - спрашивал Семен.
  Коллеги удивлялись. Ну как же. Они же смотрят на нас. Мы же не можем их огорчать. А если огорчите? Они расстроятся. Или даже обидятся.
  Ресурсы пестрели видео братающихся израильтян и палестинцев. Президент России целовал украинского. Американцы выводили войска из всех стран, куда прилетели насаждать демократические идеалы. Северная Корея открыла границы. Террористы сдавались целыми кланами. Их показывали крупным планом: поникшие плечи, низко опущенные головы, слезы отчаяния. Террористы лопотали по-своему, и строка внизу экрана подсказывала Семену: Аллах отвернулся от них, Аллах их больше не любит - за то, что плохо себя вели.
  Смертных казней не последовало. Самоубийств - тоже.
  - Это все заебись, - бормотал Семен. - Только зачем насильно? Мы что им, обезьяны?
  - Кому им? - Олег, заросший короткой неряшливой бородой, задавал этот вопрос каждый раз. - Главный вопрос: кому?
  И на этот главный вопрос у них не было ответа.
  ***
  Галка свалила посуду в раковину, засучила рукава и приготовилась к трудовому подвигу. Она в штабе почти поселилась, вызвав, кажется, сдержанное негодование Семена: бравый коп пытался подкатить, получил отпор и теперь пребывал в уверенности, что "у нее просто мужика нормального не было, вот и бесится". Но с дорогой родительницей... Галка не могла ее видеть. Восторженную, светящуюся, как свеже оттраханную.
  На кухню забрел Док. Поискал взглядом чистую кружку, не нашел, вздохнул протяжно.
  - Все это хорошо, конечно, но толку нет. Месяц, Галка, мы месяц строим планы - и ни на шаг.
  - Зато хороводы не водим, - она отрыла воду.
  - А водили - были бы счастливыми. Леся тут интересные новости шлет. Репортаж с места событий. К бывшей Администрации стоит очередь.
  - Чего это они? Всего же хватает. Бери - не хочу.
  - А чего стоят - Леся не знает. Очередь молчаливая, она попыталась с расспросами подкатить - ее чуть не побили, унесла ноги, отсиживается в "Радуге", ждет нас.
  Галка пыталась оттереть кольца кофейного налета с белой глазури кружки. За чем могут стоять эти поголовно сытые и счастливые бараны? Их же кормят бесплатно. Поют бесплатно. И даже одевают. А развлечения - каждый, блин, день, - пляски, песни.
  - Поехали, Галка.
  - Не хочу я. Док, я с этого танца... Нет, не хочу. Видеть их не могу. Давайте сами. Сёма за шустрого, ты - за умного, Леся - за красивые глаза. А я тут подожду.
  - Галка, ты нам нужна там. Что-то происходит, разве не чувствуешь? Все хуже и хуже. Все горше и горше. У меня такое ощущение, что мы в автоклаве - давит. Сплющивает.
  Следующая кружка - черная, в трещинках, в ней - фууууу! - плесень уже завелась.
  - Я ничего не чувствую. Меня один раз проняло - и хватило. Мне нормально.
  - Галка. Надо. Надо, подруга, надо. Ради человечества и высоких идеалов. Или чтобы этим сукам зад надрать.
  - Домик мне это не вернет.
  Док подошел и завернул кран.
  - Галка. Ну пожалуйста. Ты к ним устойчивая. А за нас всех я не поручусь.
  Руки были в мыльной пене. Галка вытерла их о джинсы. Вода из раковины с хлюпаньем всасывалась в трубу.
  - Ладно. Но если они меня прошибут - я лучше сдохну. Мне, ты знаешь, не впервой.
  ***
  Третий эклер Леся доела с трудом, четвертый остался на блюдце нетронутый. В детском кафе "Радуга" было почти безлюдно, только бабушка с короткой седой стрижкой и в прямоугольных очках пичкала сладким внуков от трех до шести лет. Минут пятнадцать Леся наблюдала за ними: ей было любопытно, что победит - бабушкина щедрость или вместительность сладкоежек? Потом надоело.
  Сообщение она отправила двадцать семь минут назад. Олег написал: приедут.
  Леся ждала. Стены, выложенные мозаичными узорами, яркие столы и стулья, на подоконниках - рукотворные джунгли из плюща, молочая, фикусов. Свежая выпечка, шоколад, кофе. От немного липких столов попахивает грязной тряпкой. Первые дни Леся боялась ходить одна - за каждым углом ей мерещился Зверь или светящийся туман. Потом попустило. Инфоповоды ей больше не давались, и Леся приносила пользу честной работой журналиста: моталась по городу Жэ и окрестностям, выискивая странное, собирала факты и притаскивала в штаб. Четыре головы лучше, чем одна. Смешно в сорок чувствовать себя супергероем, но Леся не могла избавиться от этого сравнения: команда спасителей мира, надо же.
  И от удивления: мне сорок, не двадцать два, сорок или около того - тоже избавиться не могла.
  - Наша проблема, - говорил Олег, - состоит из двух частей: первая - почему снова семнадцатый год и где, собственно, и когда мы были все это время? - "Если были", - вставляла Галка. - И вторая: где бы мы ни были, оттуда нас выдернули они, так хотелось бы знать - кто выдернул-то? - "Меня не выдергивали, - вставляла Галка. - Я просто воскресла".
  Раньше Леся покрутила бы пальцем у виска. Сейчас - верила.
  Ее и Семена версии последний пятнадцати лет почти не отличались внешне, но... но там и тогда она делала новости. А Семен один раз, только один, - потом отрицал это, - рассказывал про какой-то шатер с карликом и чуть не свихнувшийся от чудес Киев.
  Версия Олега оказалась самой замороченной, а Галки - самой лаконичной. Леся погоняла по блюдцу эклер и все-таки надкусила его, выпачкавшись в глазури.
  Сравнение и сопоставление версий ничего не дали; правда, Олег нащупал, как он выразился, точку бифуркации - смерть наркомана Жеки Гашенного, но это могло быть просто совпадением.
  - Как ты умудряешься столько сладкого есть и не толстеть? - спросила Галка над головой.
  Леся удивленно захлопала глазами. Перед ее столиком стояли все трое. Футболка Семена на боку оттопыривалась - он был вооружен.
  - Привет, ребята! - Леся улыбнулась.
  Они были ее друзьями, и они были настоящими. На ночь она уходила домой, каждый раз, открывая дверь, каждый раз, принимая душ, ложась в липкую от дневной жары, копящейся в квартире, надеялась - Михась. Но его не могло здесь быть, не в этой парадигме. И все же, все же Леся возвращалась, чтобы утром трусливо бежать полными счастливых людей улицами к изгоям, к ненормальным - к своим.
  Здание городской администрации восстановили быстро - но теперь это была не помпезная советская коробка, а нечто в псевдоготическом стиле с башенками-горгульями над сводчатыми дверьми. И сейчас туда втягивался змеиный хвост очереди. Порядок охраняли патрульные, замершие у входа скульптурной группой "преданность".
  - Гуглила - пусто. Как всегда, - отчитывалась Леся. - Зомби и так знают, а мы как бы не существуем. Спросила, они окрысились. "Лишенная благодати". "Они от тебя отвернулись". И пальцы скрючивают, знаете, когтями. Того и гляди в лицо вопьются. В общем, такой расклад.
  - Прорываться бесполезно, - Семен оценил численность вероятного противника. - Предлагаю следующую тактику: делаем счастливые лица и встаем в очередь.
  - Я бы предпочел заранее знать.
  - Я бы тоже предпочел, но способа узнать нет. Девчонки возвращаются в "Радугу" или на базу и ждут. Ради их безопасности.
  - Думаешь, я боюсь третий раз умереть?
  - Я с вами. Я никуда не пойду. Такое... истончается. Или уплотняется. Я не хочу снова оказаться запертой в одиночестве.
  - Р-разговорчики, - буркнул Семен. - У нас не демократия.
  Но его, конечно, не послушались. Они в молчании пристроились в конец очереди. Продвигалась она довольно быстро, люди в ней молчали. Мечтательные лица, бровки - домиками, влажные губы. Семен хотел пойти первым, но Олег отодвинул его и мимо бесстрастных стражей проскользнул внутрь.
  ***
  После вязкой жары в прохладе перехватило дыхание. На минуту он ослеп - свет падал из дверей, но они захлопнулись с приглушенным стуком, и стало темно. Потом глаза привыкли, и Олег различил сияние светлячка, пляшущего под носом. Светлячок то приближался, то отскакивал - звал. Олег сделал шаг, еще и еще. Насекомое или то, что казалось им, вело вперед между невидимых стен, под невидимым потолком, по невидимому полу. Олег инстинктивно вытянул руки и шаркал ногами в поисках препятствий, но их не было, он шел за дергающимся зеленым огоньком, не разгоняющим, а концентрирующим тьму.
  Что чувствуют нормальные люди, попадая сюда? Благоговение? Причастность святых тайн?
  Он чувствовал раздражение и неудобство. И все, пожалуй.
  Светлячок остановился, задергался вертикально. Вытянутая рука нашарила преграду. Куда теперь? Влево, вправо? Прохладная, гладкая поверхность. А если нажать?
  Она дрогнула, и Олег едва не провалился вперед. Нарастало теплое сияние. Как тогда, на площади: он плясал со всеми и видел склоненный любящий лик, и, почти подчинившись, рыдая и задыхаясь от небывалого счастья, нежности, он вспомнил Ксанку, не взрослую - эта память так и не пришла, - а девятилетнюю, забравшуюся к нему на колени, вспомнил прикосновение детских губ, вспомнил холодное отчаяние, с которым Ксанка смотрела на пожирающую ее плоть рыжую плесень.
  Сияние пахло земляничным вареньем и топленым, из печи, молоком - бабушка томила его долго, оно напитывалось дымом, становилось кремово-бежевым, с плотной пенкой сверху.
  Бабушка. Баба.
  Истукан из дома Жеки, каменный идол, принимающий семя и дающий жизнь, пепельные бабочки в луче, водоворот малых реальностей, обособленных миров.
  Но меня ждут там, внутри, ждут и любят, я дрожу от нетерпения, я кинусь в объятия, прижмусь к мягкому животу головой, спрячусь от злого мира, и уставшие пальцы лягут мне на голову, перебирая волосы: Олеженька, Олежка, маленький, я с тобой, я всегда буду с тобой, ну-ну, тшшшш, тшшшш.
  Сейчас, сейчас, я уже иду, я бегу, просто очень медленно, тут топкий воздух, в нем застревают ноги.
  Зажмуриться и кинуться вперед, раскинув руки. И встретить желанное. Убаюкивающие объятия, горьковатый дух плоти, мурлыканье без слов. Защита. Прощение. Безусловная любовь. Навсегда. Он снова был маленьким, беспомощным, и рядом был большой взрослый человек, который поможет, подскажет, исправит, всё обязательно исправит, сделает замечательно. Надо только слушаться и быть добрым мальчиком, не огорчать, прилежно заниматься, хорошо кушать и умываться дважды в день. А если расстроишь - нужно попросить прощения. Расстраивать нельзя. Расстраивать плохо. С тобой не будут разговаривать, на тебя не посмотрят, отодвинут, если ты полезешь обниматься. И засыпать будешь один в темноте. А кто живет в темноте, всем известно. Они придут за тобой - и никто не отгонит, потому что плохих мальчиков не любят. Любят только хороших. Будь хорошим.
  Буду, думал Олег, конечно буду! Послушным!
  ...кажется, варенье заплесневело, и на ощупь они как плесенью покрытые - осклизлые. Олег, продолжая изображать объятия, осторожно открыл глаза.
  Под потолком тепло сияла связка лампочек накаливания. А Олег прижимался к чему-то плюшевому, коричневому. Он отстранился. Отступил на несколько шагов.
  Посреди комнаты высилась странная конструкция - трехметровый плюшевый снеговик с руками на шарнирах. Конечности по-прежнему обнимали воздух вместо ускользнувшего человека. Олег обошел куклу кругом - дотронулся - чуть теплее человека. Верхний шар - лицо с едва намеченными чертами, склоненное вниз. Схематическое изображение родительской фигуры. Так грубо. Так просто.
  В дальнем конце комнаты была дверь. Олег толкнул ее, никем не остановленный, вышел и оказался с другой стороны здания, в глухом переулке.
  Ноги не держали. Он сел прямо на асфальт и закурил.
  Механическая обезьянья мама. Люди мало отличаются от других приматов. Вот нас и обманули обещанием защиты. Мамой-куклой.
  
  4. Вернуть мирового
  - Бляди, - Семен сплюнул на траву, - бляди. Говорил же, это люди. А ты мистику развел. Только люди могут подсунуть куклу. Фокусники. Ненавижу фокусников.
  - Не заводись, - попросил Олег.
  Они все прошли комнату. Галка вообще не поддалась психозу, вышла и пожала плечами: ну как можно принять грубо сляпанную куклу за живого человека? Леся выбралась в слезах: на миг ей показалось, что ее обнимает Михась. Но только на миг. Они сидели в парке, безмятежно-прозрачном, прогретом, солнечном.
  - Чтоб ты понимал, - Семен поскреб затылок. - Ладно бы действительно потусторонняя фигня. С ней трудно воевать - как бороться с неизвестным? А тут же люди. Ну точно - люди. Настроили какие-то облучатели. Да не ржи, Док, не ржи! Ты дослушай. Нас накачали или облучили. С самого начала знал, как люди стали пропадать.
  - Все вернулись.
  - Перенастроили облучатели! Фигачат с орбиты по площадям. Небось, даже зулусы в Африке под их дудку пляшут. И с куклами обнимаются. Им что-то нужно. Не верю я в альтруизм. Хавка эта бесплатная... короче, быть войне. Большой войне. Ты на войне не был, а мне вот довелось. И действовать я теперь буду по законам военного времени.
  - И что? - Галка валялась на спине и жевала стебель тимофеевки. - Пойдешь их взрывать? Ты, Сёма, мало книжек читал. Устав только, наверное, и вторую, синюю.
  - Это какую? - он насторожился.
  - Это я шучу. В общем, была книжка, там герой облучатели взорвал. И у всей страны, у всех этих зомби, началась реальная ломка. Наши дорогие сограждане, Сёма, купаются в материнской любви. А теперь еще и ходят с мамой обниматься. С идеальными родителями, понимаешь? Они защищены, их кормят и поят, они танцуют - родители радуются. Ты их этого лишишь - и? Им будет плохо. В конце концов, какое нам до них дело, а? Моя дорогая родительница ходит просветленная и счастливая. И от меня отстала.
  Семен наклонился к ней, заглянул в лицо с интересом юного натуралиста.
  - Это - враг. Чтоб ты понимала. Настоящий враг.
  - Когда я делала новости... У них, которые были там и тогда, тоже не оставалось выбора. Мы делали события за них и для них. Я думала, что только хорошее. Это интересно: делать добро всем подряд, делать счастье. Никто не страдал. Может, кто бы они ни были, эти с куклой, они хотят того же? И тоже пишут инфоповоды? У них отлично получается. Только на нас сбоит.
  Олег поднялся и спустился ниже по склону. Отсюда виден был рыбий бок воды, вантовый мост, безлюдный по случаю жары. Сетка перьевых облаков в синем, глазам больно, небе, глянец листьев. Галка молчала, Семен с жаром доказывал Лесе, что не желает быть игрушкой. Всегда был сам по себе - и в бою, и в быту, и не позволит решать за него. Сочный, мирный пейзаж. Декорация, фильм в идеальном 3-D.
  - Олеж! Ну ты-то со мной, а? Ты же мужик!
  Решетка облаков. Смятая фольга реки. Мост из спичек и ниток. Пластиковые кусты и деревца - китайского качества. Картонка неба. Стоваттная лампочка солнца. Его мир, пораженный ржавой цвилью, был настоящим. Этот - был реальным.
  - Их так не взять, - Олег отвернулся от реки. - Взорвать, перестрелять - не получится. Мы их ни разу не видели и не увидим. Это бессмысленно, Сёма. Надо по-другому. Надо вернуться туда, откуда все началось.
  - Хрень. Чтоб ты понимал: убить можно любого.
  Семен поднялся и отряхнул брюки.
  - Ключи от штаба у вас есть. Если что - заходите. А я пошел дело делать, некогда мне.
  Девочки кинулись отговаривать его - но Семен не желал слушать. Ему нужно было идти, действовать, хоть как-то и что-то делать по своей воле, а не сидеть и разговаривать, сколько можно, в самом деле, трепаться, так и сдохнем за бесконечными беседами. Его беспокойство перекинулось на остальных зудело комаром, и пластиковый пейзаж казался все более плоским.
  ***
  Олег собрал рюкзак, скинул в общий чат: "Иду к Жеке Гашенному, оттуда все началось", - и выключил телефон.
  Улицы патрулировали полицейские. Пока он топал до переулка Цеглинного, насчитал пять машин. Асфальт раскисшей глиной хватал за кроссовки, воздух забивался в ноздри и уши, и вдохнуть его было невозможно, и слышать сквозь него - тоже. Олег тащил зеркало под мышкой - зашел в хозяйственный и купил самое обычное. Сперва была смерть Жеки, потом - эпидемия. И только потом - каменная баба. Зеркало должно пригодиться.
  Шестая патрульная машина. Включен матюгальник, механический голос повторял:
  - Всем жителям города Жэ! Ради вашего блага предписывается явиться на площадь Королева сегодня, двадцать первого июня, в десять вечера. Повторяю: в двадцать два ровно. Они будут ждать вас.
  Это будет через пять часов, прикинул Олег. Самая короткая ночь в году. Перелом. Как естественно. А когда у нас умер Жека? Был июнь. Не двадцать ли первого все началось? Уже и не вспомнить.
  - Всем жителям города Жэ! - уже тише, машина проехала.
  ...нужна будет кровь. Тогда идол потребовал крови. Олег предпочел бы чужую - ему необходимо оставаться в сознании.
  Его выталкивало. Улица сужалась родовыми путями, Олег терся плечами о стены домов и заборы, цеплялся зеркалом и рюкзаком за что попало. Еще немного - расплющит.
  Сема, конечно, потащится на площадь и будет убит. Кровь, все скрепляется кровью, все замешивается на крови. Той, что вытекла из Жеки, той, которой Олег поделился с бабой. Тогда он стал умельцем? Или раньше, вдыхая споры ржавой цвили?
  - Олег! Док! Док, стой!
  Она запыхалась, догоняя. Короткие Галкины волосы слиплись от пота, щеки раскраснелись, ворот серой футболки промок. Он остановился, и Галка остановилась тоже.
  - Я, вроде, медленно, - пробормотал он.
  - Тебя на нереальной скорости... три квартала следом... ты как на мопеде... хрен с ним. Док, я с тобой. Мне надо.
  Олег ждал. Время было. Галка, едва переводя дух, говорила.
  Посмертие, говорила она, небытие по ту сторону. Галка была там дважды, и Галка чувствовала его сквозь тонкую пленку так называемой жизни. Сейчас - особенно тонкую. Наверное, Лесин зверь пролез оттуда, и уж точно пролезла Галка. В тайных заброшенных ходах, в трещинах гранитной плиты, на которой стоял город Жэ, шевелилось прущее оттуда. Не человеческое, жадное, притянутое ими и нами. Людьми и теми, кто решил встать над ними. Ползают по осклизлым стенам зеленовато светящиеся многоножки. Танцуют, ищут выход светлячки - только это не насекомые, не здешние насекомые. По всей земле: в заброшенных шахтах и выработках, в карстовых пещерах Крыма, в катакомбах Лавры оно лезет и лезет, прет и прет, и пленочка становится все тоньше, ведь подземелья - это просто символ, говорила Галка, оно не снизу выйдет и не с неба упадет, оно просто станет.
  - Мертвые вернутся? - хрипло переспросил Олег.
  Ксанка. Ксанка!
  Он не понимал. Галка мучительно ворочала словами, пытаясь описать. Не мертвые. Но как объединились их реальности шестого июня, так объединятся два мира, до этого соприкасавшиеся очень редко. Два взаимоисключающих мира.
  Они пошли дальше - рядом. Улица расширилась, но балконы нависали прямо над головами, а деревья хватали за одежду.
  Надо остановить, говорила Галка. Отсюда мы их не достанем. Надо туда. Представь вывернутую наизнанку вещь. Ты можешь пробраться с изнанки. Так можно оттуда дотянуться. Только ориентироваться там. И не дать себя сожрать. Там нет смерти, но есть вечность, и быть сожранным вечно - наверное, не лучшее. Я там была, говорила Галка, я и пойду.
  Ксанка.
  Ты не представляешь, говорила Галка, ты ничего не можешь себе представить. Мать меня вернула еще до всего. Была игра - "Вся жизнь", помнишь наверняка, и она меня отыграла. Она притянула меня обратно - своей болью и своей виной. Никого не возвращай так, Док, ты не знаешь, что чувствует тот, кого вернула чужая вина, боль, одиночество. Я ненавижу свою родительницу. И, поверь, мне есть за что. Второй раз... нет, я точно умерла, я же знаю, каково это. Наверное, я как-то пролезла в разрыв и оказалась здесь при объединении. Это жизнь у нас была раздельная, Док, все эти странные вымороченные миры, а смерть у всех общая - как страны разные, а космос один над всеми и вне нас.
  Ксанка.
  У тебя есть знание. Ты не думай, Док, я не завидую. Но ты меня туда отправишь прямой наводкой - теоретически, я бы хотела вернуться обратно в жизнь потом, но тут уж как получится, у меня и так было на два шанса больше, чем у тебя. Или у Леси. Или у Сёмы. Вы все славные, живые, а я - мертвая, мертвая.
  Дом Жеки ушел в землю еще глубже, почти по крышу - лишь верхушки окон да проваленная кровля торчали из заросшего крапивой и лебедой холма. Забор повалился внутрь, тропинка к крыльцу заросла - Олегу по пояс. Пришлось продираться. Меловая черта под дверью давно стерлась. Перед ступеньками Олег остановился, вручил зеркало Галке, вытащил из рюкзака коробку белого мела. Здесь сохранились остатки асфальта, и Олег провел жирную линию справа налево. Как спорами цвили защитил вход. Замкнуть бы контур... ладно, это внутри.
  Косяк перекосило, дверь не закрывается. Трупная вонь покинутого дома, старой крови, дряхлой смерти. Он поставил зеркало у входа, развернув к стене. Скинул рюкзак. Диодная лампа на аккумуляторах - на стол. Вполне достаточно для освещения. Свечи были бы романтичнее, но свечи - потом.
  Галка стояла у входа, не мешала, не задавала вопросов, и Олег вскоре перестал ее замечать. Идола в углу больше нет, знаки на полу и стенах побледнели, их съели время и влажность. Олег обновлял их, не понимая смысла, но погружаясь в прошлое. Рядом с ним в молодой светлой хате улыбчивый, не то чтобы юный, но средних лет, крепкий, по-мужицки основательный Жека, тогда еще не Гашенный, конечно, бормоча в усы, щуря яркие глаза, расписывал стены. Он сочинял эти письмена по ходу, укрепляя, связывая. На краю зрения мерцала тяжелая розовая плоть - недвижная, но живая, наблюдала за Жекой баба.
  Со стен рисунки спустились на пол, круг, еще круг. Не имеет значения, какие символы. Это просто способ.
  Рядом с Олегом разворачивалась жизнь незаметных и вечных хранителей мира.
  Скрипнула дверь. Наваждение пропало. Мокрый, дрожащий, Олег сидел на засыпанных дрянью прогнивших досках.
  - Ребят, - жалобно сказала Леся, - ребят, весь город танцует. И туман. Они пляшут в тумане, из которого приходят звери. Мне страшно, ребят.
  ***
  - Просто убей меня, - сказала Галка, и Леся ойкнула, тут же зажав рот рукой. - Давай, пока время есть. Сколько осталось? До полуночи? Давай, Док, ты же знаешь анатомию, мне не будет даже больно.
  - Я... - у него пересохло во рту, нож норовил выскользнуть из влажной ладони. - Нельзя так.
  - Зассал?
  У нее раздувались ноздри. Диодная лампа давала тусклый белый свет, и меловые знаки в нем выглядели яркими, внушающими доверие. Олег знал, что случилось, и знал, что делать дальше. Просто не мог.
  - Нет. Слушай. Сейчас. Давай повторим еще раз. Значит: не надо искать там этих. Подбираться к ним. Все проще. Ты найдешь Жеку. И его жену. Просто найди их. Верни. Вместо самозванцев. Убеди их вернуться.
  - Да поняла я.
  Галка стянула футболку через голову, выбралась из джинсов, скинула нижнее белье. Она дрожала, но стояла прямо и улыбалась.
  - Не тяни, - попросила Галка, - не тяни, Док, у нас мало времени.
  Леся забилась в угол и тихо плакала. Олег шагнул к Галке. Их вытянутые искаженные тени на исчерченной мелом стене будто обнялись. Галка булькнула. На Лесю брызнуло чем-то горячим. Олег застонал. Звякнул упавший на пол нож. Леся зажала уши руками. Но выстрелы она расслышала даже так.
  ***
  Здесь было темно - как всегда поначалу. Нет низа, верха, лева и права, тела - единственного ориентира, - есть точка "я", и она может двигаться. Переход оглушил Галку, она-точка сжалась до ничего, но тут же заставила себя расправиться, стать большой и тонкой. Она нащупывала ниточки. Ее ничто не связывало с теми, кого нужно отыскать, кроме места перехода и Олега. Галка позвала - бесшумно.
  Они держали наш мир, рассказывал Олег ей и Лесе там, в хате. Она, наверное, изначально, он пришел потом. И он не справился, да? Он, наверное, искал смерти, иначе его было бы не убить - не так просто подобраться к не богу, нет, мировому - вроде домового, только для целого мира, единого мира. Он умер - и она окаменела. И все начало разваливаться, стержень вынули. Когда Олег нечаянно разбудил хранительницу - она ушла за мужем. Их нужно вернуть.
  Я здесь, кричала Галка на все посмертие. Я здесь. Все, знающие меня, все, способные помочь, - я жду вас.
  Кто-то маленький, по колено, обхватил ее ногу, и у Галки появилось тело.
  - Ма-ма.
  Она положила руку на макушку Витали.
  ***
  Галка была мертва. Олег сложил ее еще теплые руки на груди и закрыл ей глаза. Комната продолжалась в своем отражении, кровь попала на поверхность зеркала. Олег смотрел на пятнышки - ждал, что они порыжеют.
  - Ты слышал? - спросила Леся. - Там стреляли. Три раза.
  Он был весь липкий. Как идол, как истукан, которому принесли обильную жертву. И на пол натекла лужа. Сонные артерии - очень быстрая смерть.
  - Олег, там стреляли! Там что-то происходит. Ты слышишь меня?
  - Это не важно. Я все сделал. Большего не могу. Только за ней. Как думаешь, когда Галка вернется с Жекой и его... бабой, - Ксанка сумеет проскочить с ними? Как думаешь, Лесь?
  Она по-прежнему сидела, забившись в угол. Минуты тащились в молчании, тянулись жвачкой за ботинком. Невозможно было смотреть на Галку, Олега или в зеркало. Достала смартфон, загрузила новости. Одиннадцать вечера. У Галки остается час. Уже.
  - Мы в розыске. Все мы. Вот что я думаю. Главная новость города Жэ. Мы - террористы.
  - Плевать.
  - Они почувствовали? Или это Сёма? Они его поймали?
  - Плевать.
  ***
  Семен ничего не успел предпринять. Олег скинул в чат сообщение, что идет к Жеке (нахера?!) и тут же Семена, идущего на разведку к администрации, попытался остановить полицейский патруль. Ребята попались молодые, неопытные, и Семен легко ушел. Он знал каждый закоулок, каждую складочку города Жэ. Знал кажущиеся глухими дворы, заросшие жасмином и сиренью, где детвора протоптала тайные тропы к "шалашам". Знал проходы между гаражами, дыры в заборах, пустыри, заросли акации. Патрульные отстали быстро, а стрелять не решились. Семен забился тараканом в щель.
  Проверил новости. В десять всем быть на площади. Внимание, розыск: террористическая группировка и четыре фотографии преступников. Фото Семена - с удостоверения. Вот же блядство. Ну точно - люди. Чтоб вы понимали, только люди способны на такую подлость. А танцы эти - для отвода глаз.
  Первоначальный план: провести рекогносцировочные мероприятия, найти или нанять помощников, купить или украсть оружие/мины - провалился. Пока он изучал новости, позвонила сестра. Семен брать трубку не стал, чертыхнувшись, разобрал аппарат, выкинул симку в одну сторону, аккумулятор - в другую, а корпус швырнул за спину. Надо уходить. Потерял, потерял хватку, все забыл. Отследят же, если еще не отследили.
  За сестру он был спокоен - ее и даже маленького Пашку расколбасило от любви к мошенникам, а лояльных не трогают.
  А вот остальные "члены террористической группировки" под ударом: ничего не стоит прочитать переписку в чате. И выяснить, где жил Жека Гашенный - тоже. Но Семен ждал.
  На город Жэ опускались сумерки. Времени оставалось мало. Семен опустевшими дворами, стараясь не шуметь, ринулся на помощь.
  Он успел перехватить группу захвата - в Цеглинный вползали две полицейские машины с выключенными мигалками. Гибридные двигатели почти не шумели. Семен отступил в узкий проход между двумя домами. На него смотрела полная луна - оранжевая, самодовольная, с ясно читаемым на поверхности лицом: овалы глаз, линия бровей, выступ носа, жадный рот. Из оврага, от ручья, тянулись щупальца тумана. Скрипела неизвестная птица, в ботаническом саду заливался соловей.
  Без пятнадцати одиннадцать. Город пляшет уже почти час. Ни одного человека на улицах, ни одного светящегося окна. Пляшут младенцы, дрыгаясь в колясках, пляшут их мамы, пляшут парализованные старухи и немощные старики. И две машины с черепашьей скоростью ползут убивать друзей Семена.
  Он вытянул пистолет, сформировал хват, вынес оружие - передергивать не надо, патрон в стволе. Положил палец на спусковой крючок. Семен дышал ровно. Через три вдоха первая машина показалась прямо перед ним. Семен плавно и быстро надавил на спуск три раза - куча получилась хорошая, окно водителя рассыпалось, а сам коп упал головой на руль - и кинулся прочь.
  Всех он не убьет. Но может увести по ложному следу. Олег услышит выстрелы и успеет увести девчонок.
  ***
  Слезы капали на телефон. Леся стирала их - они капали снова. Олег сидел перед трупом Галки и смотрел в зеркало. Он больше не отвечал на вопросы - и Леся перестала их задавать. Дрожал пол - танец на площади набирал обороты, Лесе чудилось, что хороводы несутся сквозь нее. Я должна что-то сделать, должна что-то сделать.
  Я сильная. Я взрослая. Я одна еще что-то могу.
  Она открыла заметки, создала новую. Палец замер над экраном. Инфоповод должен быть безупречным. Инфоповод не должен напрямую касаться Леси или врагов: ничего не выйдет, она пробовала.
  Пожалуйста, взмолилась Леся, ну пожалуйста! В самый последний раз!
  Нужно просто подобрать правильные слова - и повернуть происходящее.
  ***
  Бежать в горку было трудно, но Семен почти проскочил переулок. Пистолет он так и держал в руке. Если бы кто-то выглянул из окна... но город содрогался от безумной пляски. Пульсировал, сокращался и растягивался город, и вокруг Семена творилось неладное: дома исчезали, сады оборачивались диким лесом, потом - полем, затем снова появлялись дома - беленые хаты, и шел по немощеной улочке навстречу монах в рясе с капюшоном, перебирая четки; скакал шляхтич; голые девки с венками в распущенных волосах, держась за руки, шли вокруг костра, дрожал цветок папоротника; и снова - коттеджи Цеглинного, асфальтовое крошево под пяткой, не подвернуть бы ногу, свернуть, еще свернуть - надо уходить в лес, в сад, подальше от дорог.
  Машина выплыла наперерез. Семен успел выстрелить, метнулся в сторону, но там, где только что был проход, оказался глухой дощатый забор под четыре метра, и за ним бесновались собаки.
  Луна наблюдала. Небо над городом желтело - от центра к краям. Там бил луч света, раскручивался огненный вихрь, и плясали, и падали замертво, и заходились в крике счастья, срывавшем листья с деревьев.
  Они приближались молча, только похрустывали камушки под подошвами. Семен, не оборачиваясь, чувствовал перекрестье прицельных линий между лопатками. Он начал поднимать руки.
  Его не должны убить на месте - им нужны остальные.
  Они-то не должны. А он - может. Сдаваться им Семен не собирался.
  ***
  Старший - Данька - вел ее куда-то за руку, младшего она посадила на бедро, он цеплялся за шею. Шагов не существовало, Галка перемещалась в не-пространстве и не-времени.
  Пелена, разделяющая два мира, стала видимой. Радужная тонкая пленка, переливающаяся бензиновым пятном. Она тянулась из ниоткуда в никуда, сразу во всех направлениях, и за ней вращалась багровая воронка пламени. Вращалась над родным городом Галки, поднималась выше и выше, становилась шире - пленка прогибалась и таяла от жара. Галка прижала к себе детей.
  Они перемещались к пленке, появлялись возле нее, смотрели со страхом и надежной на покинутый мир: звери и люди, обитающие здесь. Химеры, кошки и птицы, коровы и свиньи, собаки и их хозяева, дети и взрослые, безумные и сохранившие себя. Бывшие там когда-то и порождения посмертия.
  Сейчас все рухнет, и в пламени сольются оба мира. Спаяются - но перестанут быть. Виталя рыдал, обнимая ее, Данька всхлипывал и вис на руке. Галка в эти минуты - самые последние, - за ними не будет не только времени - не останется представления о времени - искала взглядом Зарину, в толпе бывших и нерожденных искала ее светлые волосы и гордый профиль, чтобы быть вместе, теперь наконец-то и всегда быть вместе отмерянные доли мгновения.
  ***
  Леся закричала и запустила телефоном в стену. Не получалось, не получалось, не получалось!
  Олег не пошевелился и не отвел взгляда от зеркала.
  Кто-то обнял ее за плечи, прижал к себе. Родной запах. Родное дыхание. Михась. Михась! Родная, думал Михась, маленькая моя девочка, сейчас все так тонко, так зыбко. Не надо писать. Закрой глаза и думай будущее, как придумала меня, как удержала меня, как сделала меня вещным.
  Леся зажмурилась.
  Я вся уйду на это, подумала она с ужасом, я кончусь, меня едва-едва хватит.
  Я буду с тобой там, куда ты уйдешь, коханая моя, сонечко мое, подумал Михась в ответ.
  ***
  Галка услышала ее. Леся кричала, Леся не давала сосредоточиться: ты должна найти, найди, найди немедленно, они там!
  Галка бросилась вдоль пленки-стены, жар пробивался уже сюда, обжигал губы и глаза. Она бежала медленно, тащила за собой Даньку, на себе - малого, она всматривалась в каждое лицо, но уже не в поисках Зарины.
  Они держались за руки. Круглая, грудастая, коренастая женщина и длинный дед со спутанными седыми волосами.
  - Вернитесь! - заорала Галка. - Вы должны! Вы обязаны! Вернитесь!
  Женщина медленно повернула к ней умиротворенное лицо. Улыбнулась внезапно переставшему реветь Витальке.
  Пленка разорвалась. Галка успела увидеть, как факелами вспыхивают старик и его жена, успела схватить детей - так крепко, будто пыталась втянуть в себя. Пламя с ревом ворвалось в посмертие.
  ***
  Леси больше не было. Леся была - больше. Она была собой, Михасем, она была Галкой и Олегом и Семеном. Она писала собой прошлое и будущее, вытягиваясь стволом дерева, корнями и ветвями дерева. Она дотянулась до луны и стерла с нее чужое лицо. Она выпила реку - и водяное торнадо пошло на огненный смерч. Она остановила хороводы - люди попадали на площадь. Заштопала прореху во времени. Затянула разрыв в пленке между тем и этим.
  - Вон отсюда, - сказала Леся чужакам-самозванцем. - Михась, выкинь их из нашего дома.
  Михась поцеловал ее в щеку - щекотно и колко. Мужчинам - мужское, а ее дело - держать мир и наводить порядок. И Леся, засучив рукава, принялась за работу.
  
  Эпилог
  Люда гремела на кухне посудой, а Семен занимался мужским делом: гонял с Сёмкой-младшим машинки по новому ковру. На ковре были отпечатаны домики и дороги, и сын уже час пребывал в восторге. По телевизору диктор бубнил про пожар в родном городе - Семен вслушался с тревогой, но горел не жилой фонд, а здание администрации, значит, сестре и племяннику можно было не звонить.
  ***
  - Ма-ма! - заорал Виталька. - Ма-ма!
  - Наконец-то, - Галка сунула младшего в руки появившейся на пороге дома Зарине. - Мать ты им или ехидна? Думаешь, мне с животом легко за малыми следить?!
  - Ехидна, - с покаянием ответила Зарина. - А что на ужин?
  ***
  Ксана мыла зеркало. Была у нее такая мания: надраивать зеркала, чтобы ни пятнышка. Она была в старой юбчонке, едва прикрывающей попу, в майке и без лифчика, а волосы забрала в высокий хвост.
  Олег любовался ею тайком, делая вид, что пишет диссертацию. Но лечить было интересней, чем писать об этом, и он отлынивал, подсматривая за любимой женщиной. Ксанка напевала. Зеркало было абсолютно чистое, исправно отражающее реальность.
  ***
  В развалинах сгоревшей по невыявленной причине администрации города Жэ разбиравшие завал спасатели обнаружили странную вещь - огромную, в два человеческих роста, плюшевую игрушку на стальном каркасе.
  
  ***
  Девочка, мальчик ты, лошадь ты ломовая или извозчик пьяный - здесь все едино. Городом Жэ, содрогаясь, летят трамваи - мимо заросших крыш, остановок - мимо.
  Холодно, холодно, мамочка, пить охота, стужа крепка настолько, что губы сушит! Остановите, пожалуйста, дверь откройте - можно, напьюсь из раскисшей тиною лужей? Буду жевать и высасывать тучи брюхо, буду лизать траву - там росинок капли! Холодно, холодно, мамочка! Я напуган, этот трамвай увезет меня в никуда-то.
  Замкнуты плотно и опечатаны двери. Пятна сургучные высохли, не сломать их. В щели трамвайные ломятся птичьи трели, в окна трамвая врывается вой собаки, утром колеса его разбивают рельсы и колею оставляют в небесном своде.
  Мамочка, мамочка, как там - на белом свете? Как на оставленной там, снаружи, свободе? Все ли в порядке? Растут ли котята Муськи? И базилик взошел ли на дальней грядке? Мамочка, вы про меня ну почти забудьте. Будто ушел во двор и играю в прятки. Будто уехал в лагерь на третью смену. Будто снимаю комнату я в столице. Будто ординатура. Тружусь в больнице. Будто женился, приеду - когда приеду...
  Только носи по праздникам минералку, водку не надо, мне пить ее - слишком горько.
  Городом Жэ, содрогаясь, летят трамваи. Ад - это сухо, холодно, одиноко.
  
  Житомир-Москва
  Июнь 2015 - июнь 2016
  
  
  
  
  
Оценка: 10.00*3  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  М.Кистяева "Кроша" (Современный любовный роман) | | О.Вечная "Весёлый Роджер" (Современный любовный роман) | | В.Рута "Идеальный ген - 2 " (Эротическая фантастика) | | Ю.Журавлева "Мама для наследника" (Приключенческое фэнтези) | | С.Волкова "Похищенная, или Заложница красоты" (Приключенческое фэнтези) | | Галина Осень "Начать сначала" (Фэнтези) | | Лаэндэл "Анархия упадка. Отсев" (ЛитРПГ) | | С.Лайм "Страсть Черного палача" (Любовное фэнтези) | | О.Гринберга "На Пределе" (Попаданцы в другие миры) | | А.Оболенская "Правила неприличия" (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Советница Его Темнейшества" С.Бакшеев "На линии огня" Г.Гончарова "Тайяна.Влюбиться в небо" Р.Шторм "Академия магических близнецов" В.Кучеренко "Синергия" Н.Нэльте "Слепая совесть" Т.Сотер "Факультет боевой магии.Сложные отношения"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"