Дай Андрей: другие произведения.

Воробей (Поводырь-5)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Оценка: 5.76*91  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Проект временно заморожен. Здесь будет выкладываться текст пятой книги о Германе Лерхе.

Итак. Воробей все-таки начал появляться. И, как я и обещал, доступ к продолжениям будет платным.
Технология проста. Вы, все кто хотел бы читать продолжения, регистрируетесь на cайтеhttp://newfiction.ru/и перечисляете на один из моих счетов сумму по выбранному из списка трафику. После этого!!!! вы должны прислать мне на сайтеhttp://newfiction.ru/личное сообщение, с указанием суммы, даты и времени оплаты (ник tenno). В ответ я присылаю вам пароль для доступа в раздел с продолжением.
Платить нужно будет один раз за одну книгу.
Трафик оплаты:

50 рэ - доступ к чтению текстов.

150 рэ - доступ и (после завершения) авторский текст с сохраненными в конце текста напоминалками. Я туда обычно копирую выдержки из документов, даты и имена героев. Накапливается информации чуть ли не на четверть книги.
500 и более - доступ, и книгу почтой с моим автографом (по России).

2000 и более - доступ ко всем книгам серии "Воробей" и все книги серии с автографом (по России).
Проект заморожен! Андрей Дай

Воробей

роман

Вопреки предсказанию врачей, утром двадцать второго января, в среду, Николай очнулся. Предыдущей ночью профессор Юлий Карлович Трапп сумел таки влить сквозь плотно стиснутые зубы императора свою микстуру. Чем вселил в нас, дежуривших у постели больного уже вторые сутки, слабый луч надежды.

Прежде, еще вечером, отличный врач и просто хороший человек, лейб-медик двора, Николай Федорович Здекауер, сказал, что ежели после принятого лекарства Самодержец Российский откроет глаза, то это живительное снадобье может, если не совершенно, то, по крайней мере, надолго отдалить угрозу катастрофы.

Признаю: мы были готовы хвататься за каждую соломинку. Тут же, после заявления маститых эскулапов, все оказались тем более воодушевлены, как прежде подавлены. В огромном дворце воцарилась тишина. Императрицу все-таки уговорили хоть не на долго смежить веки, а остальные - в том числе и я, расположились на снесенных в приемную кабинета царя диванах. В Зимнем стало так тихо, так мертво, что можно было решить, будто бы строение и вовсе необитаемо. Галереи, залы и переходы на Николаевской половине были переполнены людьми, но ни единый из них не находил в себе отваги вымолвить и единого слова. Лишь вслушивались в малейшие шорохи, со страхом ожидая того или иного исхода.

К приезду Опольцера, знаменитого невролога, приглашенного из Вены по совету Здекауера, император все-таки открыл глаза. Двор смог, наконец, говорить. Всем казалось, что худшее уже позади. Что теперь-то уж, при таких-то уж докторах, все непременно будет лучше.

Николай всех узнавал и со всеми здоровался. Мне показалось, по изможденному скоротечной болезнью лицу его, моего друга и повелителя, промелькнула-таки тень неудовольствия тем, сколько народу набилось в его... в их с Марией Федоровной спальню. Однако же, Николай Александрович всегда умел хорошо сдерживать эмоции. Так что ни слова упреков мы не услышали.

К девяти часам завершился консилиум врачей. Широкой публике вердикт вынесен так и не был, однако чуть позже протопресвитер Бажанов предложил царю приобщиться Святых Тайн, что тот и исполнил с полным сознанием. Подданных исповедующих другие, нежели православие, религии из комнаты больного удалили, но едва заливающийся слезами священник вышел, все немедля вернулись. Достаточно быстро, чтоб увидеть сияющее счастьем лицо властелина огромной Державы.

- Верую, Господи, поручаю себя бесконечному милосердию Твоему... - вновь и вновь повторял громким шепотом Николай Второй, сверкая кажущимися огромными глазищами.

- Ангел, - воскликнул кто-то из придворных дам. - Он просто Ангел!

После император жестом подозвал своего секретаря, и тот, с мокрыми от слез щеками, срывающимся от волнения голосом, предложил подходить по очереди для прощания с государем.

- Прощайте, сударь, - все еще легко различая лица говорил каждому Николай. - Прощайте, сударыня.

И это продолжалось до тех пор, пока утомление не победило природную вежливость молодого человека. На несколько минут он снова впал в забытье, и не открывал глаз пока дежуривший у постели больного доктор не выпроводил столпившихся в небольшой комнате людей в приемную.

Однако, стоило к постели вернуться императрице, государь широко распахнул глаза и потянулся взять ее за руку. Потом лишь, стал вглядываться в сумрачные, не освещенные углы помещения, выискивая там брата.

- Саша! - улыбнулся он, когда Великий Князь торопливо приблизился к ложу. - У тебя золотое сердце и такая чудная душа! Береги мою Минни, и маленького Шуру! Теперь же обещай мне это!

Тут же услышал заверения розового от волнения Александра, что тот исполнит последнюю просьбу умирающего брата и государя. Что вызвало расслабленную улыбку на бледном лице Николая. Позже Самодержец повторял свой наказ и остальным своим братьям, каждый раз встречая один и тот же ответ.

Я, стоя рядом с кроватью на коленях, терпеливо ждал, когда же мой друг отыщет в себе силы проститься и со мной тоже. И когда это время, наконец, наступило, силы уже почти полностью покинули изнуренное проклятой болезнью тело.

- Герман, мой друг, - заплетающимся языком выговорил государь. - Россия. Soignes... la... bien...

Улыбка так и осталась на его лице до самого конца. Николай Второй не обнаруживал более никаких страданий, однако ничего связного до самого конца больше не говорил. До полуночи, когда Трапп, все еще на что-то надеявшийся, влил в рот больного очередную микстуру, государь лежал спокойно. Дышал тяжело, сквозь кожу выступала испарина, будто бы ему было жарко.

В час по полуночи Самодержец открыл глаза и внятно произнес: "Стоп, машина!". Душа моего друга и императора Российской Империи отлетела в мир иной с теми же словами, что сказал последними другой император - Николай Павлович.

Никса умер в час ночи, двадцать третьего января, одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года.

1. Январь потерь

Время никого не щадит. Не побоюсь сказать откровенную банальность, но за всю историю человечества, ни одному человеку так и не удалось помолодеть. Секунды складываются в года. Года стирают, вымывают из человека силы, здоровье, а иногда и саму жажду жить. Уходит в неведомые дали, в память, в сухие строки учебников время. И вместе с ним уходят люди.

Январь одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года стал для меня, для нас, для Империи, месяцем потерь. Второго тихо скончалась Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская, с пятьдесят пятого года известная миру как императрица Мария Александровна. Императрица-мать. Младшему ее сыну, Великому Князю Павлу Александровичу только-только исполнилось пятнадцать...

Дорогая моему сердцу Великая княгиня Елена Павловна пережила подругу ровно на неделю. Странная болезнь - в три дня выжегшая полную сил и энергии Принцессу Свободы, и мы, старожилы ее незабвенных четвергов в Михайловском, сестры Крестовоздвиженской общины, и остальные, знавшие ее, люди погрузились в пучины скорби.

Похороны собрали небывалую толпу народу. Десятки тысяч петербуржцев вышли на промерзшие улицы, чтоб проводить в последний путь выдающуюся женщину. Ах, еслиб все они знали, что не пройдет и месяца, как им снова придется одеваться потеплее для долгого стояния в молчаливых шеренгах, провожающих траурный кортеж. Двадцать третьего января умер Великий Император Николай Второй, за семь лет царствования совершивший довольно деяний, что бы встать в один ряд с Петром Первым и Екатериной Второй. Умница, невероятный хитрован, гений интриги и острожный реформатор. Мой покровитель и друг.

Замерли стрелки. Время остановилось. Где-то там, за окнами, будто бы в ином мире, продолжало садиться и вставать солнце. По улицам стучали копыта и подкованные сапоги марширующей гвардии. Быть может даже, умом могу это допустить, смеялись люди. Не знаю. Я этого всего не видел. Будто бы снова, как много лет назад в Сибири, во мне поселился кто-то еще. Кто-то другой, холодно отмечающий пролетающие мимо события. Фиксирующий выражения лиц, злые, злорадные или скорбные шепотки придворных. Все видящий и все запоминающий. Подталкивающий меня прислушаться таки к голосу разума, и отправиться в Мраморный дворец, где собрались дядья и братья почившего царя дабы решить судьбу Державы.

Нужно, нужно было ехать. Прямо скажем, едрешкин корень - необходимо. И потому что Слово дал, поклялся умирающему другу позаботиться об осиротевшей империи. Но и кроме того...

Ну почему у нас в Санкт-Петербурге ничего не может случиться просто так?! Почему вся остальная страна живет просто, а у нас все происходит каким-то изощренным, извилистым путем? Почему за любым и каждым словом ищут второй, а то и третий смысл. Почему у нас при дворе возможен разговор и вообще без слов? Жестами, позами, мимикой. Как так вышло, что последний взгляд Николая, брошенный на императрицу стал значить для меня больше, чем не особенно внятная фраза на французском?! Но он, стоя уже на пороге Вечности, вымолвил одно, имея в виду другое. Государь это понимал, как поняли и мы с Минни. Нет, не только несчастную нашу Родину передавал моим заботам Никса. Тот его взгляд, мимолетный жест исхудалой ладошкой, яснее ясного говорил опытному царедворцу: "будь верной опорой для Марии Федоровны, сохрани трон для моего сына".

- Извольте следовать за мной, Герман Густавович, - процедила сквозь плотно сжатые зубы императрица, когда двадцать третьего утром слуги подняли меня с колен у постели почившего Николая. - Ныне нам надобно поговорить.

И я, пошатываясь на слабых, будто бы не своих ногах, поплелся следом за шелестящими по паркету юбками императрицы. Как в тумане. В мареве. И если бы не тот, вдруг снова вселившийся в меня некто, не видел бы и не слышал ничего вокруг.

- Взгляните на это, сударь, - холодно, или даже - безжизненно, выговорила Минни, протягивая мне свернутый и прошитый бело-золотой нитью с красной печатью лист плотной, гербовой бумаги. - Вы вообще способны сейчас мыслить?

- Да-да, Ваше Императорское Величество, - дернулся, словно бы очнувшись, поспешно пробормотал я. И оглянулся, чтоб выяснить как много вокруг свидетелей моего постыдного поведения. И едва сдержался, чтоб кроме как легким движением брови не выдать свое удивление тем обстоятельством, что в кабинете императрицы никого, кроме нас и доверенного секретаря Никсы, добрейшего Федора Адольфовича Оома не оказалось.

- Берите же, Герман, - нетерпеливо качнув документом, кажется, более мягко напомнила Минни. - Сейчас я не стану передавать вам, мой рыцарь все бумаги, что оставил для вас перед...

Она запнулась, прикусив губу. Сколько же раз я пребывал в восхищении от ее умения владеть собой! Она справилась с накатившими чувствами за какую-то минуту.

- Никса считал их очень важными, те бумаги. Но теперь вы должны прочесть это.

Ее руки дрожали. Я это понял, только когда вдруг выяснил, что и моя ладонь слегка вибрирует. После бессменного трехдневного бдения у постели умирающего в членах совершенно не оставалось сил. На счастье мозг продолжал работать. Удивительно четко, механически, безотказно.

Перевитым шелковой нитью грамотой оказался последний Манифест почившего государя. Им Николай Второй до исполнения наследнику престола двадцати лет, назначал Регентом Империи свою супругу, Ее Императорское Величество, императрицу Марию Федоровну.

Вполне ожидаемо и совершенно невероятно, хотя и чрезвычайно желательно. Дагмар в курсе всех дел и начинаний Никсы, и ей не пришлось бы терять время на ознакомление с положением дел в Империи. Это, во-первых. А во-вторых, если бы мне удалось сохранить за собой пост товарища Председателя Комитета министров по гражданскому управлению, ее регентство здорово облегчило бы жизнь. Уже и не вспомнить - сколько раз в наших с Николаем спорах по тому или иному поводу, императрица принимала мою сторону. Что, зачастую, и склоняло чашу весов в пользу предложенного мной варианта.

Кругом хорош этот, прощальный, манифест. Если, конечно, не считать, что обнародование этой императорской воли легко может привести страну к полному бардаку. Или, не дай Бог, еще к чему-нибудь похуже. Вроде табакерки или шелкового шнура и тихого дворцового переворота, который сметет и Дагмар, и маленького, восьмилетнего, Александра Николаевича, и вашего покорного слугу. Потому как ни братья почившего царя, ни дядья, ни высшие вельможи никогда не смиряться с главенством датской принцессы. Я не говорю о том, что по Закону женщине вовсе не разрешено править в Российской Империи вперед мужчин. И о том, что Манифестом семидесятого года, на случай скоропостижной смерти Императора Николая, правителем страны объявлялся Великий князь Александр Александрович, а императрица Мария Федоровна - опекуном маленького Шурочки.

В голове немедленно промелькнули лица людей, от доброй воли которых может зависеть - достанется опустевший трон вдове Николая, или нет. Члены императорской семьи, предводители тех или иных придворных партий, министры, военоначальники, крупнейшие фабриканты, купцы и землевладельцы. Те, к чьему мнению прислушиваются, за кем "в килевой струе" следуют господа попроще.

Не слишком-то их и много, этих весьма важных господ. Пожалуй, что и пальцев рук хватит, чтобы всех перечислить. Не считать же обладающим достаточным весом во внутренней политике, или обладающим столь значительным влиянием при дворе, чтоб ниспровергать властителей того же Валуева! В семьдесят втором Петр Александрович занял кресло министра Государственных имуществ, и оказался весьма полезным на этом посту. Хотя бы уже тем, что всегда послушно исполнял распоряжения Комитета, и принципиально не обсуждал, с кем бы то ни было проводимые нами реформы. О Валуеве говорили, что он, как верный слуга царя, и вовсе не имеет своего мнения. Мне было со всей достоверностью известно, что это всего лишь досужая болтовня недоброжелателей. Министр умел быть изобретательным и находчивым. Но вот харизмы, умения настоять на своем мнении ему действительно недоставало.

Другое дело - Шувалов! Вот в ком энергии - на троих. Военный человек до мозга костей, не обладающий знаниями ни в экономике, ни в юриспруденции, все те годы, что пребывал начальником Третьего - Общественного благочиния и порядка - отделения Службы Имперской Безопасности, непрестанно пытался вмешаться в ход идущих в Державе преобразований. Неустанно собирал какие-то партии, затевал акции и подговаривал виднейших журналистов на какие-то совершенно неуместные выходки. За что, в итоге, и поплатился. От службы в СИБ отставлен, и отправлен в почетную ссылку - послом Империи в Великобританию.

Жаль, что не на Марс какой-нибудь. Потому как этот человек воцарению Марии Федоровны станет противиться изо всех сил. Хотя бы уже потому, что датчанка принимала активнейшее участие в деятельности покойной Елены Павловны, а Шувалова пропагандируемые Принцессой Свобода принципы социальной справедливости попросту бесили. То, что в своих полтавских имениях Великая княгиня дала крестьянам волю еще до Манифеста шестьдесят первого года, и что именно оценка благосостояния тех крестьян послужили для вечно колеблющегося Александра последней каплей для подписания судьбоносного документа, теперь ляжет черным пятном и на Марию Федоровну.

И в этой борьбе против Ее величества Регента Шувалова охотно поддержит немецкая партия. Им датчанка, ни на секунду не забывающая об унижении ее первой Родины от Пруссии, на троне Восточного Колосса не нужна. Николай и так уже, в сравнении с Александром Вторым, несколько отдалился от Берлина. Нет, русская дипломатическая служба продолжала поддерживать устремления рожденной на земле оккупированной Франции Германской империи. Слишком много общих интересов. Слишком многое связывает два Великих народа. Но и "душа нараспашку" Александра Николаевича, плавно сменилась Николаевским равноправным партнерством.

В семьдесят первом, когда армия Франции капитулировала под напором прусских штыков, а Наполеон Третий отрекся от престола, мы, Россия, здорово поживились на плодах чужих побед. Начиная с денонсации Парижского трактата, запрещавшего прежде иметь нам флот и крепостные сооружения на берегах Черного моря, и заканчивая новыми таможенными пошлинами. Берлин обложил Париж такой контрибуцией, что экономика Германии получила знатного пинка, и просто не могла не развиться. А ведь мало произвести! Нужно еще и продать! Немецкие товары хлынули на рынки России. Как было не снять сливки и не защитить отечественного производителя?

Бисмарк с Вильгельмом зря решили именно так реформировать валютную систему молодой империи. Тем более зря, что не удосужились посоветоваться с нами. Представляю, какой удар бы нам нанес переход Германии с серебряного стандарта на золотой, если бы мы, что называется: ни сном, ни духом. Благо, служащие созданной в шестьдесят девятом на основе Третьего отделения ЕИВ канцелярии Службы Безопасности Империи не даром едят свой хлеб. О планах немцев нам стало известно задолго до реальных реформ, и поздней осенью семьдесят первого газеты печатали на одной своей странице сообщение о введении единой германской денежной единицы - золотой марки, а на другой - Манифест Государя Императора об изменении закона о взимании таможенных пошлин с ввозимых в Империю товаров. Сборы с высокотехнологичных товаров, вроде паровозов, оружия и станков были увеличены в десять раз. Причем оплата с тех пор должна была производиться в валюте страны - где товар был произведен. И немецкие фабриканты, желающие продать свою продукцию в России, обязаны теперь платить пошлины своими goldmark.

Могли ли Николай, близкий родственник кайзеру Вильгельму, или товарищ первого министра Лерхе - вообще этнический немец, быть изобретателями такого по-византийски коварного закона? Симпатизирующие объединившейся, наконец, Германии русские немцы решили, что нет. И тут же выбрали ответственного. Вернее - ответственную. Императрицу Марию Федоровну, не скрывающую своего отношения к Берлину. Выходило, и немцы, при всей своей традиционной лояльности к власти, способны подпортить Дагмаре жизнь.

Однако, у этой, немецкой, медали была и обратная сторона. Чем больше противились бы регентству императрицы русские немцы, тем охотнее ее поддержали бы набирающие силу славянофилы.

Хотя, это слово не особенно подходило к тому явлению, что родилось на просторах Державы стараниями незабвенного князя Мещерского. Вово продолжал эпатировать публику своими невообразимыми, а-ля рынды эпохи Ивана Грозного, кафтанами. Но толку с этого было чуть. А вот декларированное в семидесятом году равноправие всех ветвей православной церкви, что означало полное и окончательное решение вопроса дискриминации старообрядцев, сделало для славянофильского течения значительно больше.

И тут моей заслуги вовсе не было. Решение, кстати - совершенно для меня неожиданное, но искренне приветствуемое, принял Никса самостоятельно. Большое влияние, конечно, на молодого царя оказали его старый учитель, историк Соловьев, утверждающий, что староверие - естественная реакция простого народа на чрезмерную европеизацию России.

Все одно к одному. Буквально за пару месяцев до опубликования Манифеста о равноправии религий, мы, так сказать, малым кругом обсуждали общую идею наших преобразований. Вот во время тех посиделок в памятной библиотеке Аничкового дворца у Великого князя Александра Александровича, и прозвучало "вера в собственные силы". Я едва чаем не подавился. Нам, слушателям высших партийных курсов, суть северокорейской идеологии - чучхе, провозглашенной в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году товарищем Ким Ир Сеном, так и объясняли. Именно этими же словами.

Впрочем, в устах Николая Второго, смысл лозунга стал совершенно иным. Никакого железного занавеса, противостояния всему миру и жесткой экономии всего на свете вместо поставок недостающего из-за границы. Нет! Только то, что мы, русские - не хуже и не лучше других европейских народов. Так же можем работать, изобретать и строить. Нужно лишь поверить в себя, перестать непрестанно кивать на заграницу и жить своей жизнью. И начать нужно с сосредоточения. С открытия возможностей для представителей всех народов и вероисповеданий трудиться на благо Державы.

К слову сказать, этим самым шагом, Николай еще и разрушил одну из идеологических платформ вялотекущего народничества. Не сказать, чтоб эти, едрешкин корень, странные люди особо досаждали. Однако, битва за умы, за симпатии максимально широких слоев населения страны, была принята одним из главных направлений деятельности правительства. Наряду с повышением благосостояния - читай покупательской способности, индустриализацией и перевооружением армии.

Все связанно. Идеология и состояние экономики. Моральный дух армии и продуктовая корзина в крестьянских семьях. Качество паровозов и количество грамотного населения. Так или иначе, одно цепляет другое, и выходит их третьего. Один из духовных лидеров народников, господин Чернышевский, считал крестьянскую общину патриархальным институтом русской жизни, призванный выполнить роль, так сказать, "товарищеской формы производства". Или, говоря лаконичным языком двадцать первого века - община, в надеждах общинных социалистов, должна была стать чем-то вроде колхозов. Но чем нечто подобное закончилось сто лет вперед и в другом варианте истории - мне было прекрасно известно.

Для наших планов община была ярмом. Атавизмом. Пережитком прошлого. Кандалами, мешающими свободному перераспределению рабочей силы. А значит, община должна была кануть в Лету. Тем более что старообрядческая патриархальность нам больше в этом помешать не могла.

Народники всерьез полагали, будто бы прежде гонимые, держащиеся друг за друга, всевозможные поповцы, беспоповцы и единоверцы, встанут естественным щитом против социального расслоения крестьян. А мы, уравняв права конфессий, открыли им двери в большой бизнес. К большим деньгам и общественному признанию. К участию в жизни страны. Не удивительно, что множество людей не смогли удержаться от такого соблазна. Да, конечно. Они все еще держались своего круга, всегда были готовы помочь единоверцу и тянули за собой менее активных братьев по вере. Но их замкнутые общины в одночасье ушли в историю.

Так вот, эти самые приверженцы веры дедов, и составили основную массу славянофилов. Не потому, что расхаживали в старомодных костюмах, а потому что воспитаны были в архаичной среде замкнутых, живущих прошлым, общин.

Эти Цибульские, Кокоревы, Прохоровы, Морозовы, саратовские Мальцевы - "хлебные короли", способные диктовать цены на зерно лондонскому Сити, московские Трындины, которые в оптических приборах с немецким Цейсом на равных, Третьяковы, Рябушинские - одевающие пол страны в свои ситцы, и десятки, сотни других староверов, очень быстро заявили о себе. Большинству из них хватило четырех лет, чтоб удвоить капиталы. По сведениям Статистического департамента МВД, на конец прошлого, семьдесят четвертого года, совокупное состояние купцов и промышленников - выходцев из старообрядческих общин - составило почти полтора триллиона рублей. Два бюджета России, едрешкин корень! Каким бы презираемым дворянами не было купеческое сословие, не считаться с политическим весом этаких-то деньжищ просто невозможно.

И я, благодаря давным-давно, еще в Томске, созданной Торгово-промышленной палате, имел некоторое влияние на виднейших богатеев страны. Это кроме административного ресурса, конечно. Исключительно личными заслугами и длительными партнерскими отношениями.

С Великим князем Константином Николаевичем нас тоже многое связывало. Он покровительствовал министру финансов Рейтерну, и военному министру Милютину. И если с Михаилом Христофоровичем мы первый год по восшествии Николая на престол чуть ли не ежедневно виделись, то с Дмитрием Алексеевичем как-то дружба не заладилась. Очень уж ревниво тот относился к моим попыткам вмешаться в реформы военного ведомства.

Прежде, в бытность свою начальником Томской губернии, помнится, удивлялся тому, как тесно связаны между собой старожильские семьи в Западной Сибири. Изощренные родственные связи, соседство или стародавняя вражда объединяли первопоселенцев в один особенный, отличный от коренной России, этнос.

Потом, уже в Петербурге, столкнулся с тем обстоятельством, что и тут - одна большущая деревня. Всюду одни и те же фамилии, перепутанные родственные нити и кумовщина. Помню с какими трудностями мы в Томске столкнулись, когда затевали тамошний Механический завод. Если рабочую силу еще, худо-бедно, как-то можно было по сусекам наскрести, то с инженерами, а особенно с главным инженером - была настоящая беда. И тут, кто-то из столичных покровителей порекомендовал мне замечательного специалиста, изобретателя, педагога и ученого, профессора Степана Ивановича Барановского.

С появлением в Сибири профессора, дело пошло на лад. В семьдесят третьем завод даже выпустил паровоз собственной разработки. Какой-то там, если верить восторженным статьям Ядринцова в Томских Губернских Ведомостях, весь из себя чудесный. Неимоверно мощный и потребляющий ничтожно мало топлива. Газетку ту, я с огромным удовольствием, показал министру Путей Сообщения. Уж кому как не генерал-инженеру Мельникову, положено лучше других разбираться во всех этих паровозных штучках. А Павел Петрович взял да и отправил в столицу Западной Сибири особую комиссию, а потом и заказал на Барановском заводе пятьдесят таких тягачей для Российских Императорских Железных дорог. И триста вагонов, и какие-то еще железнодорожные причиндалы. Всего на сумму в шестнадцать миллионов. Сделка века, едрешкин корень. По углам пошли шепотки, будто бы не чистое тут дело. Будто бы это я, пользуясь близостью к трону, пропихнул выгодный заказец для фабрики, в которой долю имею. Гнусные пошли разговорчики. Нехорошие. Я даже, дабы опередить доброжелателей "не в силах скрывать столь важные сведения от своего Государя", поделился с Николаем курьезом о заказе МПС. О том, как статейка, вовремя попавшая на глаза кому надо, может создать этакие-то преференции для молодого сибирского предприятия.

Ну, вот. Вечно меня куда-то в сторону уносит, стоит о родном Томске вспомнить. Я о Барановских - отце с сыном - хотел сказать. А вывернул опять на паровозы. Между тем, пушка, с чертежами которой отпрыск Степана Ивановича, Владимир Степанович ко мне в столицу явился, уж точно не менее, а, быть может, и более важна, чем новейшей системы паровая машина.

Так уж Господом нашим, Иисусом Христом положено, что в пушках я столь же много смыслю, сколь и в металлургии. То есть, немного, по верхам, на уровне слегка просвещенного обывателя. Заметьте - я сказал обывателя, а не пользователя. Потому как, пока на заводе Нобеля первое орудие Бараноского-младшего не выполнили, и на полигон под Ораниенбаумом не привезли, я пушки и видел только в виде медных исторических экспонатов, коими мы китайцев в Чуйской степи пугали.

Размер снаряда ни меня, ни специально приглашенного на демонстрацию новинки герцога Мекленбург-Стрелицкого, не впечатлил. А вот скорострельность - да. Георг-Август вообще большой любитель всего бахающего и взрывающегося. И чем новее, чем современнее бахалка и взрывалка, тем в большем восторге будет этот большой ребенок. В общем, выписали Володе предписание Главного Артиллерийского Управления - довести калибр как минимум до трех дюймов, а при возможности - и более. Разработать удобный лафет и предложить несколько видов зарядов для снарядов. Я еще от себя добавил - чтоб непременно возможность у лафета была - дуло вверх задирать. Хотя бы до сорока пяти градусов. И щиток - в обязательном порядке на пушке должен был появиться щит от пуль и осколков.

И в мае прошлого, семьдесят четвертого, это, по местным меркам пока еще чудо-юдо, упряжка лошадей лихо выкатила на полигон. Под светлы очи генералов, едрешкин корень. И когда позволили-таки орудию сделать серию выстрелов, улыбки с лиц куда-то подевались. Потому как, чем больше Его Высочество Георг и молодой изобретатель Володя Барановский рассказывали и показывали о новейшей пушке, тем больше воинские начальники хотели заполучить эту игрушку в свои руки.

Больше всего вопросов было о стрельбе с закрытых позиций. В прототипе номер два такой возможности еще предусмотрено не было, но о работах в этом направлении Владимир Степанович молчать не стал.

Так вот. Когда новейший, с подъемным механизмом, лафет был готов, на смотрины чуда невиданного даже Никсу пригласили. А вот о военном министре - забыли. Володя просто не посмел, я не подумал, а Георг и прежде не особо с Милютиным ладил. И о пушке, способной поражать врага с недосягаемой для ответного огня позиции, глава военного ведомства узнал из акта комиссии ГАУ, настоятельно рекомендовавшей скорейшее принятие орудия на вооружение русской армией.

Только была там еще одна закавыка. Пушка у Барановского получилась пусть и не шедевральная, но уж, для нынешнего уровня - прорывная точно. Скорострельное, легкое орудие поддержки. Это значило, что таких в армии должно было быть много! То есть - действительно много. Десятки тысяч. Не меньше чем по батарее при каждом полку. А не по артполку при каждой дивизии, как считал Милютин. Чувствуете разницу, едрешкин корень? Вместо шестнадцати крупнокалиберных монстров на каждые двадцать тысяч человек, ГАУ рекомендовало - по четыре на каждые две. Или - сорок на дивизию!

Дмитрий Алексеевич конечно же знал, в каких отношениях находимся мы с Георгом Стрелицким. И о том, что Володя Барановский - мой, так сказать, протеже - тоже осведомлен. А уж Великий князь Константин, думается мне, не раз высказывался о всех членах правительства и начальниках Комитата министров в частности, поддержавших введение законов в поддержку отечественных производителей. Не сомневаюсь, что в Мраморном дворце не единожды обсуждалась и моя скромная персона.

Не мудрено, что и до истории с Володиной пушкой, Милютин уже имел обо мне определенное мнение. Потом же, особенно после высочайшего рескрипта, коим Николай повелевал ввести в русской армии батареи артподдержки, как еще один, дополнительный батальон при каждом полку, военный министр и вовсе записал меня в недруги.

Тогда, мне было по большому - счету все равно. Я был рад, что армия станет сильнее. Мы изыскали средства в казне и распределили госзаказ на собственно орудия и боеприпасы по русским заводам. Барановский получил премию в десять тысяч рублей ассигнациями, место в особом конструкторском бюро при заводе Нобиля и заказ на доведение до божеского вида пулеметательной машины. Георг удостоился благожелательного кивка за что-то невзлюбившей его тещи - Великой княгини Елены Павловны. Никса очередной раз показал дяде из Мраморного дворца - кто в доме хозяин. Правящая партия, едрешкин корень, снова победила.

Потом. После. Возникали еще вопросы касающиеся ручного стрелкового оружия. Револьверов и первых прототипов автоматических пистолетов. Стальных касок, штыков и еще какой-то ерунды вроде обмоток или пряжек для портупей. И каждый раз Милютин занимал позицию прямо противоположную моей.

С министром финансов и морским министром у меня отношения сложились если и не дружеские, то, скажем так: рабочие. А ведь и Михаил Христофорович, и адмирал Николай Карлович Краббе, так же, как и Милютин, числились сторонниками Великого князя Константина. Странно мне это было и непонятно. И я так и пребывал бы в сумерках очевидности, если бы Володя, князь Барятинский - бессменный адъютант, секретарь и доверенное лицо императора, не раскрыл мне глаза.

Одно к одному. События цепляются за личности, которые становятся причиной событий. Кто бы мог подумать, что мой хороший приятель, полковник личного конвоя ЕИВ, князь Барятинский, являющийся дальним родственником генерал-фельдмаршала Александра Ивановича Барятинского, станет камнем преткновения в наших с Милютиным отношениях. Отчего-то, Дмитрий Алексеевич решил, что мы с обоими Барятинскими подговорили герцога Мекленбург-Стрелецкого интриговать в Комитете и Госсовете против проводимых военным министром реформ. Великий князь Константин Николаевич легко мог уверить своего протеже в нашей к нему лояльности, но, из каких-то своих, великокняжеских соображений этого не делал.

К слову сказать, Никсе такой раздрай в его ближайшем окружении, среди людей, коих государь считал своими соратниками, был не по душе. Во время одного из заседаний Комитета, Его Императорское Величество даже изволили в резких выражениях прервать наметившуюся было очередную перепалку. А после, когда я провожал Николая галереями из Старого Эрмитажа в Зимний, он порекомендовал мне немедля наладить отношения с Милютиным. Любым способом!

И я этот, едрешкин корень, способ изыскал. Только претворить в жизнь не успел. Наступил этот проклятый январь одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года. А теперь вот выходило, что именно от позиции Милютина могло зависеть, как именно воспримет последний Манифест почившего государя Великий князь Константин Николаевич.

- Вам нехорошо, Герман? - по-своему истолковав затянувшуюся паузу, поинтересовалась императрица. - Впрочем, нам всем ныне нехорошо. Присядьте же сюда. И скажите, наконец, каков же мой шанс исполнить волю Николая?!

- Не смею... - пролепетал я, вдруг со всей очевидностью осознав, что этот новый, старый мир настолько сильно впитался в мою кровь, что невозможно было и помыслить плюхнуться в предложенное дамой кресло до того, как она усядется первой.

- Полноте вам, Герман Густавович, - устало отмахнулась Мария Федоровна, тем не менее, устраиваясь на сидении стула с вычурными ножками. - Дозволяю вам, мой верный рыцарь, сидеть в моем присутствии.

- Благодарю, Ваше Императорское Величество, - получалось еще с легкой хрипотцой, но уже куда более уверенно. Тем более что теперь и я мог дать отдых усталым членам. - Позволено ли мне будет спросить, сколь сильно ваше желание, не смотря на возможное противодействие вельмож, все-таки стать полноправной правительницей Державы?!

- Такова была воля моего царственного супруга, - очаровательно поджав нижнюю губу, вскинула подбородок императрица. - Императора Николая, которому вы, сударь действительный тайный советник, клялись в верности.

- Так оно и есть, - я встал и поклонился. - Однако, Ваше императорское величество! Мне необходимо знать - намерены ли вы бороться за свое право управлять страной, а не удовлетворитесь опекой над наследником престола, Великим князем Александром? Дело в том, Ваше императорское величество, что братья покойного Государя...

- Да-да, братья! - вскричала Дагмар, перебивая меня. - Сергей с Павлом еще молоды и не могут никак... Да! Никак. Их влияние можно не учитывать... Алексея ныне нет в Петербурге. Куда вы его услали? В какие-то северные, льдистые моря? А ведь окажись он теперь здесь, Сейчик непременно бы меня поддержал.

Мария Федоровна наверняка намеренно использовала домашнее прозвище третьего сына Александра Второго, хоть оно и казалось неуместным в том положении. Однако я понял смысл этого намеренно допущенного не комильфо. Их, императрицу, Великого Князя Алексея и молодую супругу другого брата Никсы - Владимира, великую княгиню Марию Павловну, последнее время и не называли иначе, чем "три мушкетера". Очередная поделка немецкого беллетриста, Георга Ф. Борна "Анна Австрийская, или Три мушкетера королевы", была столь же популярна в салонах Петербурга, как и в прочих Европейских столицах.

Если уж Мария Федоровна упомянула Алексея Александровича, следовало ожидать и несколько слов о принцессе Мари. Удивительное дело! Дочь великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха-Франца Второго, Мария Александрина Элизабета Элеонора, герцогиня Мекленбург-Шверинская, стала первой немкой, кого датская принцесса не считала недругом. Больше того. Умная, живая и обаятельная супруга Владимира Александровича мгновенно стала лучшей подругой императрицы.

- Так и в самом близком участии нашей принцессы Мари. Уверена, она сделает все возможное, дабы Владимир Александрович так же встал на мою сторону.

Оставалось лишь еще раз вежливо поклониться.

- Садитесь же, Герман Густавович, - повелела примеряющая на свои плечи горностаевую мантию женщина. - Скажу вам честно. В тот час, когда вы с Николаем уговорили Володю принять на себя бремя управления этой вашей новой Службой Безопасности, мне казалось, великий князь навсегда потерян для вас, как друг и союзник. Слыханое ли дело! Член Императорской Семьи, Великий князь, начальствующий над шпиками и жандармами! Я не знала тогда, что вы, как всегда, все заранее продумали и предусмотрели. Что Служба окажется поделена на множество Отделений так, что этих... всеми презираемых доносчиков и пыточных дел мастеров с Володей ничего и связывать не будет.

- Смею надеяться, что с Их Императорским высочеством у меня сложились вполне...

- Да-да, Герман. Я это и говорю. У вас ведь вообще не так много врагов! Не так ли?

- Ах, Ваше императорское величество! Если бы!

- Перестаньте уже. Оставьте эти бесконечные титулы. Мы же давным-давно договорились, что вне церемоний довольно с нас станет и имен, - поморщила носик молодая - двадцать семь лет - время расцвета - вдова. - Прежде нам не часто удавалось поговорить вот так. Накоротко...

Не часто!? Я бы, едрешкин корень, выразился иначе: практически никогда. С тысяча восемьсот шестьдесят восьмого, когда мы вернулись из Сибири и Никса был помазан на императорский престол - ни одного раза не довелось поговорить мне с Дагмар в столь приватной обстановке. Всегда в присутствии царя, фрейлин или придворных вельмож. Честно говоря, меня так и подмывало невинно поинтересоваться, кто именно является отцом будущего императора Александра Третьего?! Почивший государь, или все-таки я?

- С кем еще я могу говорить так откровенно? - продолжала Мария Федоровна. - Кто еще, из числа придворных, сможет честно ответить мне на вопрос: станет ли Великий князь Александр Александрович исполнять со всем прилежанием последнюю волю Николая, как того обещал у смертного одра? Или осмелится претендовать на трон, согласно Манифесту семидесятого года?

прода

Вопрос вопросов! Не в бровь, а в глаз. Тем, обнародованным полтора года назад, документом, Никса повелевал назначить Регентом Империи Великого князя Александра, а Мария Федоровна должна была оставаться опекуном при малолетнем наследнике. Такое развитие событий всеми в стране и ожидалось. Причем, в отличие от претензий датчанки, против правления Бульдожки ни одна из сколько-нибудь значимых при дворе групп и партий интриговать не посмеет.

Нужно сказать, за последние годы Александр сильно изменился. После женитьбы в семидесятом на принцессе Баварской, Софии Шарлотте Августе, получившей при крещении имя Елена Максимовна, у нашего милого, нескладного "бульдожки" пропала юношеская угловатость и нерешительность. А после ускоренного курса обучения основам управления государством, он и на заседаниях Комитета министром и Госсовета перестал отмалчиваться.

При дворе было принято считать, будто бы Великий князь никогда не был прилежным учеником. По салонам судачили, что это происходило не от его природной лени - в этом всерьез увлеченного гимнастическими забавами второго сына Александра Освободителя обвинить было бы трудно. Причиной его нелюбви к наукам называли некую врожденную заторможенность и тугодумие. Или, если говорить по-простому: Бульдожку, на фоне исключительно умного Никсы, считали несколько туповатым.

Каково же было мое удивление, когда еще в шестьдесят девятом, после очередного заседания Комитета, Александр Александрович придержал меня у малахитовой вазы на Советской лестнице в Эрмитаже и, лишь слегка порозовев, сообщил, что выбрал меня себе в преподаватели основам государственной экономики и права. Именно что сообщил! Не спрашивал моего мнения или совета, и не просил. Практически - приказал. Впрочем, хотел бы я взглянуть на того столичного вельможу, кто рискнул бы прямым текстом отказать любимому брату императора!

Я, конечно, другое дело. Легко мог бы так устроить, чтобы Николай Второй посоветовал Александру сыскать другую кандидатуру, ибо, едрешкин корень, статс-секретарь и товарищ Председателя Комитета министров по гражданскому управлению, граф Лерхе, и так уже чрезмерно загружен делами Государства. Или мог сам, без привлечения "тяжелой артиллерии", в силу хороших, если не сказать - дружеских - отношений с Великим князем, отговориться. Но не стал. Потому как был прекрасно осведомлен, кто именно стал бы преподавать Бульдожке важнейшие для правителя страны науки.

Против профессора Безобразова я ничего не имел против. Замечательный специалист и великолепный учитель. А после того, как я, под видом неких, пришедших на досуге в голову, мыслей поведал этому выдающемуся экономисту новейшие, для двадцать первого века, постулаты, и он, прежде адаптировав их в духе времени, напечатал несколько статей, Владимира Павловича причислили к светилам мировой экономической мысли. Единственное же мое от него отличие состояло в том, что я, прожив уже одну жизнь на рубеже двадцатого и двадцать первого веков, знал - к чему могут привести необдуманные эксперименты. А он, естественно, нет. И мог лишь пытаться прогнозировать эффект.

И, тем не менее, я бы не хотел, чтобы профессор Безобразов взялся за обучение Саши. Из чисто, так сказать, меркантильных соображений. Дело в том, что именно тогда, ранней осенью шестьдесят девятого, был подписан Рескрипт Государя о распространении опыта работы "Фонда Поддержки гражданской администрации" с Западносибирского наместничества на всю страну. И я аккуратно подговаривал профессора возглавить это, теоретически грозящее искоренить коррупцию, Всероссийское образование. Конечно, Владимир Павлович легко мог бы совмещать и службу и преподавание Великому князю. Только зачем мне было нужно, чтоб между главой Фонда и Александром образовались какие-либо отношения? По опыту работы нашего с Гинтаром детища в Сибири я прекрасно себе представлял, каким политическим весом может обладать человек контролирующий жалование чиновничьего аппарата. И намерен был и впредь оставить неофициальное главенство в Фонде за собой.

Так что допустить Безобразова в Аничков дворец оказывалось куда худшим исходом, чем самому тратить несколько часов в неделю на вдалбливание в упрямую голову Великого князя прописных истин.

Вероятный учитель права мне нравился еще того меньше. Мой... вернее Герочкин бывший однокашник, выпускник Училища Правоведения, ныне служащий Министерства Юстиции, статский советник Константин Петрович Победоносцев. Единственный из всех, кому я в свое время писал об опасности для жизни и здоровья цесаревича Николая, не предпринявший ни единого шага для спасения Никсы.

Это его нерешительность стоила хорошему, в общем-то, юристу блестящей карьеры. Моими стараниями, о небрежении прямым предупреждением Победоносцева стало известно всем, близким к престолу людям. Включая князя Владимира Мещерского, конечно же. Однако тот и прежде ко мне относился не особенно хорошо. Так что компромат на Константина Петровича послужил поводом для близкого знакомства князя с юристом.

Это я к тому, каким образом опальный, в общем-то, служащий смог бы пролезть в учебные классы Аничкового дворца. Вово, как и большинство людей, называемых Николаем друзьями и соратниками, и Александром воспринимались точно так же сугубо положительно. Так что Мещерскому не составляло никакого труда порекомендовать Победоносцева. Смог же князь навязать Великому князю специалиста по земству. Какого-то предводителя дворянства из провинции... То ли Качалова, толи Качанова...

Участие князя Вово в подборе учителей для великовозрастного - Александр на тот момент уже четверть века разменял - студента, окончательно укрепило меня в решении заняться образованием Бульдожки.

Уроки случались дважды в неделю в течение двух лет. И прерывались только на время свадебных торжеств. Нужно сказать, я, считающийся кем-то вроде приемного родственника младшей ветви обширного семейства Ольденбургов-Глюксбургов, и без учительствования у Великого князя непременно оказался бы приглашенным на его свадьбу с Софией-Шарлоттой Баварской. Тем забавнее было слышать из уст царева брата и моего непосредственного начальника - Председателя Комитета министров Александра Александровича то, как именно я был представлен новобрачной.

- Взгляни на этого господина, милая Софи, - надувая щеки от гордости, воскликнул Саша. - Это тот самый граф Лерхе, о котором я много раз тебе писал. Но прежде всего, рекомендую его, как своего наставника в экономии и праве.

Вот так вот. И не поймешь, толи князь столь умен и коварен, что двумя невинными фразами умудрился, так сказать, поставить на мне метку "своего человека". Толи - действительно так глуповат, как о нем судачат. Ибо, в присутствии огромного числа придворных и офицеров гвардии, назвать чиновника второго класса попросту: "граф Лерхе" - это, по меньшей мере, явное проявление неудовольствия. Хуже только если бы он назвал меня "этим немецким господином". И это в семидесятом, когда мы с Николаем и Рейтерном готовили заведомо непопулярные валютную и таможенную реформы!

А ведь на своих лекциях в Аничковом я много говорил о Парижском сговоре европейских банкиров в шестьдесят седьмом году, признававшем золотой единственной международной формой взаиморасчетов. О том, что золотой стандарт может дать лишь временную стабилизацию валюты и о том каким негативным образом принятие этого условия может повлиять на шаткую экономику Империи.

Дело шло к войне между Пруссией и Францией, которую мы приветствовали всей душой. Князь Горчаков, в частной беседе с Бисмарком, пообещал полную поддержку России. Берлин опасался возможного удара в спину со стороны разгромленной и униженной обязательствами выплатить гигантскую контрибуцию Вены, и Николай, устами министра Иностранных дел, давал понять, что Россия способна исключить эту опасность. В конце концов, зачем-то же нужна была крупнейшая в стране военная группировка в нашем Галицийском военном округе?!

Мы все, весь двор и весь Петербург, не имели и капли сомнений, что надменная Франция будет повержена. Бог уже наказал, с помощью прусских штыков, предавшую Империю Австрию. Так почему Он должен был попустить приютившей террористов, убивших Царя-Освободителя, Франции? Тем более что нечто в этом роде я припоминал из школьных учебников истории.

Падение Второй Империи было нам столь же выгодно, как и штурм Вены в памятном шестьдесят шестом. Во всех смыслах! Я уже говорил об отмене статей Парижского трактата, ущемляющих интересы России на Черном море. И о колоссальных денежных вливаниях - Австрийских и Французских контрибуций водопадом хлынувших в экономику молодой Германской Империи. А оттуда - в виде инвестиций - и к нам в страну. Потому что наладить производство в России для германских промышленников оказалось существенно выгоднее, чем просто продавать нам свою продукцию.

К тому еще и небольшое изменение, которому подверглась имперская валютная система, прямо таки подталкивала иностранцев вкладывать излишки в индустриализацию России. Всего и нужно было принять биметаллическую систему, "уравнявшую" в правах золото и серебро. С одним единственным уточнением, едрешкин корень. Вывоз золота за пределы Державы был сильно ограничен. И соотношение двух металлов было закреплено на уровне один к пятнадцати с половиною. Вне зависимости от международной конъюнктуры.

В семьдесят первом Германия официально перешла на золотой стандарт, а высвобождающееся серебро решено было продать той же Франции и Австрии. Только ничего не вышло. Париж заявил о так же готовящемся переходе на золото. Цена серебра на международных рынках покатилась вниз. Пока не достигло соотношения один к двадцати одному. И лишь в России ничего не изменялось. Желающие погреть руки на "глупости" русских спекулянты привезли к нам десятки тонн белого металла. И мы действительно не прочь были его купить. Хоть в слитках, хоть в вышедших из оборота талерах или флоринах. И мы не боялись тратить на эти закупки долго и трудно накапливаемое золото. Потому что и оно никуда из страны не делось. Спекулянты быстро выяснили, что вывезти "добычу" из страны можно только контрабандой, с риском лишиться вообще всего в случае поимки. Пришлось им находить применение драгоценному металлу в пределах границ Империи.

Это я и объяснял царевичу. Что когда в стране денег меньше чем товаров - это может вызвать кризис в промышленности. Если же денег и товаров в равных количествах - никакого роста экономики ожидать не приходится. Для развития нужно чтоб денег было больше чем товаров. К чему победы пруссаков в итоге и послужили.

И даже падение монархии во Франции, в какой-то мере, послужило нам на руку. Потом, чуть позже, я расскажу и об этом. Тогда же, в семидесятом, мне как можно быстрее нужно было явить обществу действительное ко мне отношение Великого князя Александра. На счастье, как раз к тому времени в столицу из путешествия по Сибири и Туркестану вернулся мой Артемка. Художник Артем Яковлевич Корнилов, выпускник Императорской Академии Художеств, ученик знаменитого Чистякова, бывший мой денщик и вечное мое напоминание о корнях. Символично, не правда ли? Моя Сибирь, моя малая Родина, снова, так сказать - в образе казачьего сына, поспешила на помощь своему отпрыску. Мне, то есть. Не немцу Герману Густавовичу Лерхе, подданному Русского императора всего лишь в третьем поколении, а мне - внуку и правнуку сибирских старожилов и казаков, родившемуся и успевшему уже умереть на полторы сотни лет вперед.

Из поездки по Родным пенатам художник привез несколько десятков картин, эскизов и акварельных зарисовок. Я, честно сказать, невеликий специалист. Да и к особенным почитателям таланта Артемки себя причислить не могу. Смотрю, бывало, на толпы восторженных институток, встречающих Корнилова у парадного нашего старого дома на Фонтанке под номером восемьдесят девять, сразу припоминаю испуганного, прячущегося за мою спину парнишку в барнаульском жилище Семена Ивановича Гуляева. И тут же всяческая почтительность, словно мановением волшебной палочки, прочь слетает. Однако же, некоторые вещи - пейзажи и портреты - меня, едрешкин корень, просто потрясли. И я в тот же миг решил устроить Корнилову выставку. И не где-нибудь, а в Михайловском дворце у Великой княгини Елены Павловны. Где же еще художества моего протеже смогли бы увидеть наиболее прогрессивно мыслящие, энергичные и общественно-активные люди?

Мой Ангел-Хранитель, моя высокородная покровительница, Великая княгиня Елена Павловна, и без того оказывающая протекцию талантливой молодежи, идею немедленно подхватила и развила. Предложила по итогам выставки устроить аукцион - распродажу полотен. Артемка, вечно смущавшийся ролью приживальца в моем доме, великовозрастного студента, существующего милостью придворного вельможи, не посмел спорить.

- Знаю, Герман, в салонах болтают, будто бы Великие князья несколько охладели к вашим идеям, - строго сказала напоследок "принцесса Свобода". И хитро блеснула глазами. Елена Павловна имела в виду, конечно же, братьев императора - Александра и Владимира, а не всю свою многочисленную родню. - Так что, сударь мой, изыщите уж возможность лично представить им работы своего протеже. Я ныне же велю слать им приглашения на открытие. Полагаю, они не смогут отказать старой тетушке в такой малости...

Ха-ха три раза! Отказать Великой княгине? Даже у прирожденного оратора - императора Николая Второго, бывало не доставало слов чтоб спорить с убийственными аргументами обитательницы Михайловского дворца. Кроме того, и Саша и Володя, насколько мне было известно, слыли ценителями изобразительного искусства. Бульдожка был постоянным участником и покровителем всех сколько-нибудь серьезных выставок в Художественном музее при Академии, а князь Владимир - негласно поддерживал освободившихся от закостенелых догм академизма членов "Товарищества передвижных художественных выставок". Так что я не видел причин, почему бы и тот и другой могли проигнорировать временную галерею в доме Елены Павловны.

Так оно и вышло. Александра Александровича, прибывшего с молодой супругой, Великой княгиней Софией Максимовной, встречал действительный тайный советник, граф Лерхе, выступающий распорядителем выставки молодого сибирского художника. Это наверняка выглядело бы комично, и вызвало бы массу пересудов в обществе, если бы и сам второй сын почившего царя Освободителя, следующим же днем не расхваливал выставленные полотна. А после не выкупил бы за гигантскую сумму - в девять с четвертью тысяч рублей серебром - одну из главных картин корниловского Сибирского цикла. Это ту, где три лихих казака вглядываются в дали, на фоне совершенно чуждой европейцу, дикой туркменской пустыни. И выглядят эти лихие кавалеристы вовсе не теми, привычными столичному обывателю по царевым атаманцам, лощеными, лубочными казачками. Нет-нет. Артем изобразил своих знакомцев страдающими от палящего солнца, потными, расхристанными, но такими понятными и родными русскими воинами, волею батюшки царя, попавшими в чужедальнюю сторону.

- Вот она, моя Россия, - сказал тогда на французском, обращаясь к молодой жене, Саша. - Посмотри на эти лица, Софи. Вглядись в эти блестящие глаза! Им трудно. Они устали. Но смотри, они готовы идти и дальше. Хоть бы и до Индии и южных морей, коли на то будет воля!

Лучшего и придумать было нельзя! Вот как можно после этого называть Александра тугодумом? Видели бы вы, как перекосилось лицо первогильдейского купца и старого моего знакомца Самуила Гвейвера, уже второй год обивающего пороги высоких кабинетов в попытке заполучить концессию на разработку угля и железа на Юге России для группы английских промышленников, решивших вдруг заняться железоделательным производством в Империи. Этот, мягко говоря, купец - пытался, а я для него, едрешкин корень, все новые и новые препятствия изобретал. Так этот поганец решил, что раз между мной и Великим князем кошка пробежала, то, быть может, Александр, в пику мне, ему, иностранцу, бумаги поможет выправить. Вот и подгадал момент, чтоб рядом с Великим князем оказаться. Наивный. Бульдожку эта возня только забавляла. Уж кому как не председателю Комитета министров было известно, что там, на Донце, уже вовсю пыхтят три завода. Два государственных и один - Петровский - наш с Рашетом. И конкурентов нам и даром не нужно.

Кстати, примерно в тех же местах я еще и часть акций "Южнорусского Угля" имею. Не так много, как герцог Лейхтенбергский, князь Николай Максимилианович Романовский. Ну, так геологические изыскания Коля проводил, и работы в шахтах организовывал. Я только деньги инвестировал. А вот в железной дороге, что свяжет Донецкий угольный бассейн с промышленно развитыми регионами страны, герцог не участвует. Контрольный пакет в управлении Министерства государственных имуществ, а остальное в руках, так сказать, частных инвесторов. Включая Кокорина, меня и... опять меня, но уже посредством Фонда.

Впрочем, вряд ли Великий князь Александр этим своим "щелчком по носу" британскому негоцианту о моих интересах радел. Вовсе нет. Саша в принципе недолюбливал иностранцев. Во всяком случае, такой вывод прямо-таки напрашивается, если внимательно вглядеться в то, какие реформы первый министр Империи поддерживал со всем пылом своего огромного сердца, а какие удавалось протискивать усилием воли или с помощью влияния старшего брата. Откровенно заградительные, протекционистские таможенные тарифы - да! Переход на акцизную систему и концессионные аукционы взамен прежних выкупов в нефтедобыче - да, двумя руками. Тем более что сам Великий Менделеев настоятельно рекомендовал. А вот новый, уравнивающий все сословия, налоговый кодекс готовился чуть ли не в режиме полной секретности. Особенно от Шуваловской банды и, как ни странно - от Александра.

Совсем недавно, глава Комиссии по разработке налоговой реформы, профессор Иван Кондратьевич Бабст, передал в канцелярию императора последний, окончательный вариант. Сопроводительную записку я видел, а сам текст закона - еще нет. И были у меня вполне обоснованные подозрения, что одним из подписанных Николаем Вторым перед кончиной, документом именно Кодекс и будет. И большой вопрос - даст ли Его императорское высочество, Регент Империи, Великий князь Александр, ход этому, важнейшему для страны преобразованию?!

В общем, тогда, осенью семидесятого, мы с первым министром, явили придворным сплетникам образец единомыслия. Как говаривал еще здесь, в девятнадцатом веке, никому не известный кот Матроскин - совместный труд на мою пользу, он облагораживает, едрешкин корень. Вот мы с Сашей и облагородились, хе-хе. И не важно, что явственными результатами нашей деятельности стали лишь неожиданно свалившиеся слава и деньги на казачьего сына, Артема Корнилова. Это только то, что увидели средней руки обыватели. Люди бесконечно далекие от полутеней и шепотков ниочем на антресолях Зимнего дворца. Я получил то, чего добивался. Высший свет убедился в полном ко мне благоволении Главной Семьи страны.

прода

А еще, я насторожился. И стал гораздо более внимательно следить за действиями Александра. За тем, как он воспринимал то или иное решение комитета. Каких людей старался к себе приблизить, а с кем предпочитал молчать, лишь тараща по-бычьи большие, на выкате, глаза. Слушал беседы, которые вела княгиня София во время светских раутов. Ждал после отклика этих бесед в высказывания ее высокородного супруга. Только чтоб убедиться, что баварская принцесса никакого влияния на своего могучего мужа не имеет, а как раз наоборот - с готовностью доносит до сведения общества его мысли и мнения.

И вот, три года спустя, был совершенно убежден: второй сын Александра Освободителя затеял какую-то собственную игру. Странную, однобокую, не имеющую опоры на какую-либо придворную партию или сословие. Быть может, скорее рожденную некими идеалистическими размышлениями, чем трезвым расчетом. Зная характер и подозревая о сфере интересов Саши, с большой долей вероятности, это будет нечто ультраправое, предельно русское, на грани национализма и нацизма. И, при всем при этом, никакого отношения к славянофилам не имеющее. С его бульдожьей упертостью, варево в этом "горшочке" может получиться... удивительное и страшное.

- Мне очень жаль, ваше императорское величество, - печально я склонил голову перед вдовой своего друга. - Но я полагаю, что князь Александр не отступится.

- Да-да, Герман, - яростно прошипела Дагмар, всего парой фраз заставив бедного секретаря Оома смертельно побледнеть. - Мы тоже так думаем. Он не отступится, даже перед памятью своего любимого брата. Но что же именно вам, сударь, жаль? Жаль, что вы ничем не можете мне помочь? Или помешать самозванцу? Или, жаль, но вы не намерены в этом всем участвовать?

- Вы не справедливы ко мне, Мария Федоровна, - еще раз поклонился я. Поклонился, хотя очень хотелось сделать два быстрых шага, схватить ее за тонкую талию, и впиться в ее губы долгим, выбивающим дыхание, поцелуем. - Вы называете меня своим рыцарем, и не верите, что я стану бороться за вас при любых обстоятельствах?!

- Поклянитесь же в этом, Герман Густавович! Теперь же! Клянитесь самым дорогим, что есть в вашей жизни! Своим сыном, Александром, клянитесь!

Это было жестоко! И обидно. Особенно - учитывая то, что знаем, надеюсь, лишь мы с датчанкой. Да чего уж говорить. Подло это было. И я не скрывал крупные, катящиеся по щекам капли слез, по дороге к своему рабочему кабинету в Малом Эрмитаже. Слезы по умершему другу, и по убитому очарованию Дагмар. Соленую горечь разочарования и боли от нестерпимой нежности к самому драгоценному, что у меня еще оставалось в этой, второй жизни.

В мае шестьдесят девятого Наденька родила мне второго сына. Александра. Сашеньку. Малюсенького, вечно чем-то озабоченного, забавного человечка. Полную противоположность старшего - серьезного и рассудительного Герочки. Одно только угнетало мою душу. Мой младшенький болел слишком часто. За неполные шесть лет успел собрать большую часть детских болячек, от колик в животике, до ветрянки и свинки с корью. Доходило до того, что все то время, что Сашенька проводил вне постели, стало у нас в семье восприниматься за праздник.

Клятву именно его, этого болезненного, хрупкого ребенка, жизнью услышал из моих уст доверенный секретарь императрицы. И это было жестоко, потому как она, Ее Императорское Величество, Мария Федоровна, требовала от меня в зарок другую судьбу. Жизнь другого человека. Того, что с раннего утра двадцать третьего января сего года, является юным властелином и самодержцем Всероссийским, императором Александром Третьим.

2. Февральская резолюция

- Единственное, что представители высшего дворянства действительно хорошо умеют делать, так это плести интриги. И стоит совсем чуть-чуть зазеваться. Не вовремя отреагировать или попустить им какую-нибудь выходку, так, оглянуться не успеешь, как интрига неким волшебным образом преобразуется в заговор, - заявил Николай в феврале шестьдесят девятого, когда ему донесли, что в столицу съехались представители наиболее консервативной части дворянства. Включая, как ни странно, и дальних родственников царской семьи. Или, если точнее - двоих правнуков Екатерины Великой, двух Алексеев, Павловича и Васильевича Бобринских. Потомки внебрачного чада, родившегося у Екатерины от связи с Григорием Орловым.

Коронация Николая уже прошла, и желающие выразить верноподданнические чувства уже могли это сделать в Москве. Так что, естественно, "цвет дворянства" поспешил в столицу не просто так, а с высокими намерениями и по приглашениям того самого Шувалова.

Деятельный господин, ничего не скажешь. С образованием у него большие проблемы. Пажеский корпус, несомненно, хорош, как лучшее учебное заведение, готовящее офицеров. А вот обо всем, что касается вопросов политики или экономики, там даются весьма поверхностные знания. Добавить сюда искреннюю любовь ко всему английскому, и мы получим портрет этого примечательного великосветского баламута.

Так вот. В том феврале наш Петр Андреевич, решил, что наступило самое подходящее время для организации некоего прообраза консервативной дворянской партии. Чтобы, едрешкин корень, поддерживая друг друга, занять в новом правительстве высшие должности, и тем самым оказывать влияние на общую политику молодого Государя.

Тогда, шесть лет назад, довольно было донести до неформального лидера интриганов, графа Шувалова, царское неудовольствие, чтоб проблема разрешилась как бы сама собой. За графа вступился было генерал-фельдмаршал, князь Барятинский, которого почивший в Бозе Александр Второй считал своим другом, и который мог рассчитывать на особое к себе отношение Николая. Но и князь уехал из дворца ни с чем. Николай еще не слишком уверенно ощущал себя на царском престоле и терпеть присутствие в Петербурге какую-то, им не санкционированную, организацию был не намерен.

Князь Александр Иванович так же, как и Шувалов, слыл англоманом. Да еще каким! В подаренном царем Освободителем имении, в Скерневицах, что неподалеку от Варшавы, Барятинский вел жизнь настоящего лендлорда. Ланч в полдень, газоны, слуги в ливреях и охота на лис. В салонах Петербурга, особенно тех, где симпатизировали идеям славянофилов, над увлеченностью прославленного военачальника тихонько хихикали, на что генерал вроде бы внимания не обращал. И тем не менее, примкнул таки к "партии" консерваторов, а не реформаторов, как его дальний родственник, князь Владимир Барятинский.

Тем не менее, спустя пару лет, когда на базе некоторых структур Генерального Штаба и Третьего Отделения ЕИВ канцелярии, была создана Служба Имперской Безопасности, начальствовать Третьим Отделением СИБ - Общественного благочиния и порядка - по сути - политической полицией страны, был назначен именно граф Шувалов. И вот тогда-то его вожделенная партия дворянских консерваторов таки была создана. Естественно негласно. Без торжеств и объявлений в газетах. Без печати, фирменных бланков и растяжек через Невский проспект. Одни партийные "съезды" и поддержка единой, чаще всего диктуемой Петром Андреевичем, линии.

Благо, в СИБ, кроме тайной полиции, было еще несколько, частично дублирующих друг друга Отделений. Второе Отделение - Противодействия Злокозненным Действиям, или если в переводе на человеческий язык - контрразведки, возглавлял генерал-адъютант Николай Владимирович Мезенцев. Которого Николай, как бы... кхе... кхе... попросил присматривать за деятельностью коллеги по СИБ. Так что обо всех начинаниях консерваторов проанглийского толка мы узнавали едва ли не в тот же день, что и Шувалов. Изредка Николай Владимирович копии писем "в клювике" приносил, или тщательно зафиксированные высказывания основных поднадзорных персонажей.

Нужно сказать, что, совершенно неожиданно для меня, и к вящей радости шуваловской клики, в семьдесят первом Николай все-таки "поддался" давлению консерваторов. Целый отряд записных соратников графа Петра Андреевича получил высокие государственные должности. Либералы были впервые, с момента оглашения Манифеста, уязвлены.

Однако у каждой медали всегда есть оборотная сторона. И решить, будто бы молодой Государь действительно склонился мыслями в сторону дворянских проанглийских консерваторов, мог только человек знакомый с Николаем по газетным статьям и парадным портретам. Потому как, если тщательно всмотреться в личности назначенных, вдруг выяснится, что они, эти господа, в большинстве своем отлично дополнили команду, готовящуюся к глобальным преобразованиям страны.

Да, конечно. Самуил Алексеевич Грейг, ставший товарищем министра финансов империи, числился консерватором. И в министерстве сразу же стал оппонентом фритредерским идеям либерала Рейтерна. Зато Грейг был яростным сторонником сокращения государственных расходов, готовый ковыряться в бесчисленных пыльных бумажках, выискивая возможность экономии. И уж кому, как не ему было с восторгом встретить известие о введении протекционистских таможенных тарифов?!

А когда в кресло опять-таки заместителя, то есть - товарища - министра Путей Сообщения попал другой "консерватор" - генерал-лейтенант, граф Алексей Павлович Бобринский, государственный контроль за строительством железных дорог приблизился к идеалу. Где не хватало авторитета правнука Екатерины, вступал его единомышленник из министерства финансов. Где в дело должны были вступить высокородность и принадлежность к высшему свету - вспоминалось о принадлежности графа к царской семье. Дошло до того, что, к неудовольствию Великого князя Константина, Бобринский с Грейгом подали в канцелярию ЕИВ прожект о выкупе контрольных долей всех существующих чугунок, и о законе, согласно которому все вновь выдаваемые концессии на стальные пути должны были включать условие об обязательном преобладании государственной доли акций над всеми иными. Причем, что самое забавное, финансировать эти преобразования, соратники Шувалова и предшественники Мавроди, предложили путем проведения колоссальной государственной лотереи.

Как известно, Закон приняли, акции частных дорог стали выкупать. Ну и лотерея одно время была любимейшей забавой добрых двух третей взрослого населения страны.

Князя Алексея Борисовича Лобанова-Ростовского сделали товарищем нового же министра Внутренних Дел, генерала от кавалерии, бывшего в пятидесятых начальником Третьего Отделения, боевого генерала и любимца Александра Второго, Александра Егоровича Тимашева. По мне, так не лучший выбор. Князь Алексей Борисович - умнейший, конечно, человек. Истинный дипломат и прирожденный демагог. Ему бы чуточку русской сноровки и находчивости, и лучшей кандидатуры для замены стареющего, и, скажем честно - дряхлеющего без Высокой Мечты после отмены Парижского трактата, князю Горчакову и не сыскать. Но, во-первых и МВД уже далеко не тот многоголовый монстр, каким министерство было в эпоху Валуевского начальствования. Полицию выделили в отдельный департамент и подчинили СИБ. То же самое произошло и с почтами и телеграфами. Только с правами отдельного министерства. В наместничествах четко отделили военную власть от гражданской и законодательно запретили совмещение. И осталось от главного в стране министерства банальная всероссийская канцелярия, фиксирующая результаты деятельности гражданских начальников на местах. Ну, плюс еще статистический и переселенческий комитеты! Вот это - действительно важно! И если с главным статистиком страны нам повезло - господин Семенов наверняка и сам не догадывался, как много о Державе знает. А вот желающего нянчится с переселенцами энтузиаста, все никак подыскать не могли. А тут заслуженный, превосходно образованный человек, князь, проявляет явный интерес! Как было не пойти ему навстречу?!

И только с Тимашевым... нехорошо вышло. Я умом-то понимаю, что назначение этого бравого кавалериста было неким разменом. Вроде бы как - один консерватор уходит, другой приходит. Князь Урусов на генерала Тимашева. И тут нельзя не признать, что МВД, в нынешнем, урезанном, даже, едрешкин корень, оскопленном виде, куда предпочтительнее отдать под начало спорной ценности начальнику, чем Министерство Юстиции. Возвращение в кресло министра МинЮста специалиста, энтузиаста и просто замечательного человека, Дмитрия Николаевича Замятина, того стоило.

Тем более что Александр свет Егорович слишком уж нам на заседаниях не досаждал. На заседания Комитета приезжал совершенно не ознакомленный с собственным докладом, который читал зычным командным голосом, не вникая в суть. А на все вопросы лишь пожимал плечами и, с чувством исполненного долга садился на место. Свое мнение высказывал крайне редко, голосуя обычно точно так, как это делал начальник другого министерства - ГосИмуществ, Валуев.

Мы с Толей... гм... Анатолием Николаевичем Куломзиным, управляющим делами Комитета Министров и моим лучшим другом, не уставали шутить по поводу компетентности военного в седле МВД. Но делали это тихо, без свидетелей. И никогда не выносили свое мнение на люди. История с Залесовым, прибывшим в столицу по поручению оренбургского генерал-губернатора, все-таки просочилась в общество - это когда на все вопросы министр ответствовал: "не знаю, справьтесь в департаменте... Не знаю на чем остановилось дело" и тому подобное - но никак на положение Тимашева не повлияла. Только прибавила пару очков симпатии отставленного ради назначения генерала Валуева к нашей шайке. Это когда Куломзин, нужно признаться - по моему наущению, передал записку такого примерно содержания: "Кресло Ваше, как водится, занято другим. Но с него не раздается уже прежняя одушевленная речь. Да лучше сказать, и просто ничего не раздается".

Нет худа без добра. В противовес консерваторам, я упросил Николая Высочайше утвердить Анатолия Николаевича Куломзина, прежде служившего секретарем Комитета Министров, управляющим делами канцелярии. Ну и, так сказать, присовокупить к должности чин статского советника. И никто в Петербурге это за протекцию не принял, хотя в нашей маленькой "деревеньке" только слепо-глухонемые не ведали, что Толя - зять Замятина, и мой друг. Потому что каждая задрипаная лошадь в обеих столицах знала, что в структуру Комитета Министров попадают только по заслугам и никак иначе. Одно из двух моих условий, поставленных Государю при моем вступлении в должность, усилиями Великой княгини Елены Павловны, шепотками из уст в ушко, разнесенное по салонам высшего света.

К началу февраля тысяча восемьсот семьдесят пятого в Санкт-Петербурге не нашлось бы ни единой приличной гостиницы, где нашлись бы свободные номера. Ни один особняк не стоял пустым, и, думается мне, и гостевые покои в них не пустовали. Дата похорон почившего Государя так еще и не была назначена - ждали приезда с севера Великого князя Алексея Александровича, но съехавшийся в столицу цвет дворянства, торговли и промышленности и не помышляли об участии в траурном шествии. Забальзамированное тело Николая покоилось в усыпанном цветами гробу установленном в Георгиевском зале Зимнего, но в салонах словно бы уже забыли о постигшей Державу утрате. Куда больше умы и простых обывателей и облеченных властью вельмож занимали другие мысли. Ну, в том, что следующим императором станет потомок Николая и датской принцессы, Александр, никаких сомнений не возникало. Но кто?! Кто станет править страной, пока будущий Государь молод и не может занять престол?!

Общественная жизнь била не ключом даже, гейзером! Улицы с раннего утра и чуть ли не до полуночи были полны экипажами со спешащими на званые и незваные обеды господами. Собирались и тут же, послушные ветрам слухов и сплетен, карточными домиками рассыпались партии. Создавались союзы, ссорились стародавние партнеры и объединялись прежде непримиримые враги. И все только ради того, чтоб получить некую, иллюзорную пока выгоду от возможной близости к будущему Регенту или кому-либо из его окружения.

Еще одним вопросом вопросов, кроме личности Правителя, был состав регентского совета. Согласно Павловскому закону, исправленному и дополненному в правление покойного Александра Второго, Регент не мог управлять Державой единолично. Все сколько-нибудь значимые его решения должен был принять и одобрить Совет. И тут действительно был простор - поле необъятное - для мнений.

Естественно, имелись по этому поводу определенные мысли и у вашего покорного слуги. Тем более что я и сам, волею Всевышнего, оказался втянут в эту подковерную грызню за Большой Приз.

Больше того, в отличие от большинства прямо-таки оккупировавших Северную Столицу обывателей, я располагал информацией, что называется - из первых уст. И имел возможность эту самую информацию получать и впредь.

Как раз тогда, первого февраля, после полудня, я сидел в обыкновенно тихой, а с явлением "понаехавших" чуть ли не переполненной ресторации с незатейливым названием "Фантазия". Поджидал своего соратника, и близкого друга, Анатолия Николаевича Куломзина. В надежде получить от управляющего делами Канцелярии Комитета министров сведения, касающиеся настроений, так сказать, из стана "противника".

Нужно ли говорить, что за целый долгий день собравшиеся в Мраморном дворце члены императорской семьи так к единому, всех устраивающему, мнению и не пришли. Нет, с кандидатурой собственно Регента у Великих князей разногласий не возникало. Еще бы, едрешкин корень! Вот это был бы скандал, каких еще не видывала седая Европа! Без каких-либо на то оснований, отменить повеление Императора - это я вам скажу - non comme il faut. И даже mauvais ton.


Оценка: 5.76*91  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Сокол "На неведомых тропинках.Шаг в темноту" М.Комарова "Со змеем на плече" И.Эльба, Т.Осинская "Маша и МЕДВЕДИ" В.Чернованова "Колдун моей мечты" М.Сакрытина "Слушаю и повинуюсь" С.Наумова, М.Дубинина "Академия-фантом" Т.Сотер "Факультет прикладной магии.Простые вещи" Д.Кузнецова "Кошачья гордость,волчья честь" Г.Гончарова "Полудемон.Месть принцессы" А.Одинцова "Любовь и мафия" С.Ушкова "Связанные одной смертью" М.Лазарева "Фрейлина специального назначения" А.Дорн "Институт моих кошмаров.Здесь водятся драконы" В.Южная "Мой враг,моя любимая" С.Бакшеев "Опасная улика" В.Макей "Ад во мне"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"