# День, ночь - сутки прочь

Павел Давыденко

Во многих из нас живет вот такой ребенок со своей грустной историей, которая просится наружу.

ГЛАВА 1

- Пап, я не могу-у..!

За папой я не успеваю. Конечно, ноги у него длинные, он взрослый. Глаза у него прикрыты веками, как козырьки светофоров, а на лбу блестят капли пота. Всё потому, что жарко.

Мимо нас текут прохожие. Они все большие, как мой папа. Папа тянет меня за руку, а я уже бегу и обгоняю его, а он дёргает меня назад, так что я снова отстаю.

Он молчит. Папа слышал меня, но всё равно продолжает идти так же быстро. И я все отстаю, а в плече у меня что-то щёлкает - больно. Тихонько плачу, беззвучно, слёзы текут, но папа не смотрит. И хорошо: он не любит, когда я плачу. Сейчас он не замечает ни машин, ни прохожих.

Нужно идти быстрее, чтоб он больше так не дёргал. А вдруг он вырвет мне руку, и что я тогда буду делать? Неудобно, наверно, будет играть. И водить машину как? Папа обещал, что научит водить нашу "жигульку". У неё лупоглазые фары, и она как будто всегда чуть-чуть удивлена или испугана.

Мы идём на Комсомольскую площадь, и я знаю, где это. Там такой высокий чёрный гробик, и на нём звёздочки и воины. А вокруг трава и цветы, а иногда - флаги, на праздники.

Какая-то тётенька смотрит на меня, а потом переводит взгляд на папу. Она хмурится и поджимает губы.

Ладошка уже вспотела, но папа не отпускает. Потому что, так я отстану, а нам нужно идти быстрее.

- Сейчас уже сядем на автобус и поедем домой, - говорит он.

Я хочу домой, но ничего не отвечаю. Потому что папа ведёт меня на Стачки, а мама осталась в настоящем доме, вместе с бабушкой Таей и Барсиком.

- Хочу пить.

Папа, наверное, не слышит. Но нет, он чуть повернул голову. Мы стоим на светофоре, и я начинаю подпрыгивать и дёргать его за руку:

- Папа, я хочу пи-иить!

Он точно слышит, и от этого немного злой, так что в груди возникает колючий комок. Лучше бы не злить папу, а то он меня никогда не привезет назад, и маме запретит приезжать.

Мы переходим дорогу, и я вижу какую-то блестящую штучку и хочу поднять, но папа тащит меня дальше, по искрящимся как снег, сероватым полосочкам "зебры". Там, где светофоры, на дороге почти везде белые полоски. Почему их почему-то называют "зебрами", хотя зебры - это белые лошадки с чёрными рисунками на шёрстке.

Горло перчит, как будто я заболеваю. Надо сказать папе, чтоб он всё-таки купил воды или лимонада. Вот мы проходим мимо жёлтенькой будочки с большими буквами, и я уже умею читать: "К", "В", "А" и "С"

- Папа...

- Приедем домой и попьёшь.

Он опять говорит про другой дом, а не про тот, где мама.

- На Стачки?

- Нет, сначала нужно на Военвед заехать.

Мне не хочется ехать ни на Стачки, ни, тем более на Военвед. Тогда я повисаю на руке папы и притопываю ногами: - Пи-и-ить, папа, я хочу-уу пи-ить!

Он дёргает руку, замахивается. Я жду шлепка, и сразу хочется пи-пи, а грудь становится совсем уж колючей, а в горле кисло.

- Народ смотрит, - шипит папа. - Пошли!

Он тащит меня дальше. Уже не хочу плакать, ничего не хочу, только спатки немного. Я зеваю и смотрю по сторонам. Тётеньки, дяденьки. Почему никто не отведёт меня назад, к маме?

Ладно, нужно идти, раз папа говорит. Только потом, когда мы приедем на Стачки, я убегу. Мама так и говорила, совсем недавно: "Подожди, пока он заснёт, а потом выйди тихонько и садись на троллейбус".

Вот и всё. Это просто. Папа часто спит, и тогда от него плохо пахнет, как будто кошками и ещё горьким чем-то, лекарством, наверное. Он так спит, спит, а мне скучно, потому, что сам я спать не хочу. Папа не разрешил мне взять человечков с собой, так что они остаются дома, с мамой. Как они там, хорошие? Ждут наверно, тоже.

И вот мы опять переходим дорогу. Ревут моторы, пролетают машины. Здесь нет светофора, и зебры тоже нет, но мы всё равно переходим. Нас наверно, может оштрафовать милиционер, ведь бабушка Тая мне говорила, что переходить дорогу, где попало - нельзя.

Громко бибикает машина, прямо на нас. В ухе щёлкает, и в груди всё дрожит. Пи-пи я теперь хочу сильнее. Нас может сбить "Газелька".

- Мужчина! Себя не бережёте, так с ребёнком ведь!

Папа хмыкает и ничего не отвечает. Толстая тётка продолжает бормотать что-то, показывая на отца сумкой. Рядом с ней стоит дядька, наверно её мужик. У него серые волоски на щеках и подбородке, а одет он в клетчатую рубашку. У меня тоже есть такая, только с большими клеточками.

Мы ждём автобус, наверное. А может, троллейбус. Долго стоим, и я от нетерпения начинаю подпрыгивать на месте, переминаться с ножки на ножку.

- Ты что, хочешь в туалет? - отец касается меня щекой. Она шершавая и колючая, неприятно.

- Нет, - надуваю я губу. Не хочу, чтоб папа знал.

И вот подъезжает жёлтый автобус. Он глазеет на нас круглыми фарами, гремит дверью, и она открывается, как пасть. Конечно, я не хочу ехать домой к папе, но на автобусах кататься люблю. Вот бы ещё сесть у окошка!

Но "салон битком", говорит папа. Это, наверное, потому, что все места заняты. На меня смотрит красивая тётя - она чем-то похожа на маму. Я цепляюсь за поручень, а автобус рычит, и мы едем. Смотрю на папу: по лбу текут капли, по шее, как дождик по стеклу, только они горячие. Кожа красная, как будто он загорал на солнце, а на глазах широкие очки, как у шофёра. В них папа водит нашу "Жигульку".

- Мальчик! Мальчик, хочешь сесть?

Отец подталкивает, а я зеваю и чуть не падаю. Эта красивая тётя встаёт, а бабушка рядом с ней поворачивается коленками в проход, чтоб её выпустить.

- Садись, уступают, - кивает папа. Я радостно плюхаюсь на кожаное сидение с прорехами, из которых торчат куски поролона. Окно грязное, и я вожу по нему пальцем, а за окном едут машины, и с другой стороны дороги ходят мальчишки с мамами, тётки и дядьки.

Не хочется ехать на Военвед, но что делать?

***

В подъезде нет лифта, потому что всего пять этажей. А на работе у мамы - есть. Я иногда прихожу туда с ней, и катаюсь на лифте. Только долго она не разрешает кататься, потому что сторож ругает. Кого он интересно, будет ругать - её или меня? А может, нас обоих?

Зато на перилах можно кататься сколько угодно. Только мама говорит, что я сотру себе все штаны. А ещё один дядька проходил и сказал, что я упаду туда, в шахту лифта и разобьюсь. Но я очень ловкий и быстрый, как Человек-паук, так что дядька врёт всё.

Но сейчас я жду папу во дворе. Мама говорила, чтоб он не оставлял меня одного, помню. Но папа почему-то её не слушает. Он вообще непослушный. Но это даже хорошо, потому, что в квартиру я подниматься не хочу, там темно, плохо пахнет, и там деда Гриша.

Правда, папа говорил, что у нашей собачки Норы скоро будут щенки, но пока их ещё нет.

Я не люблю заходить в квартиру на Военведе. Там деда Гриша - он болеет и кричит из-за этого. Один раз он на меня накричал, и я теперь его боюсь. Папа сказал, что нужно дедушке помочь, сам-то он ходить не может, а баба Люда вроде бы куда-то ушла. Папа и раньше приходил к дедушке, и они разговаривают и смеются. Деда Гриша смеётся только с папой, даже на бабушку Люду всегда ругается.

Песка совсем мало, он грязный. Тут и там собачьи каки. Чуть поодаль, на лавочке, сидят две бабульки и кивают друг дружке, рассказывают что-то.

Рядом со мной копошится в песке девочка. У неё голубенькие колготки, а сверху красные сандалии. Она копает песок синей лопаткой и лопочет.

Вот, зачерпнула лопаткой каку, взяла пальчиками и жуёт. Маленькая ещё совсем, ничего не понимает. Я ударил её по ручке, а она тут же сморщилась и заплакала. Там ведь полно микробов, каки нельзя есть. К нам тут же побежала одна из бабулек, наверное, чтоб поблагодарить за то, что спас девочку от микробов.

- Ты что это Машеньку обижаешь, а?! Мальчик? Что она тебе сделала?

- Уда-а-аив, ба-бааа!

- Вот я твоему папе скажу! - пригрозила бабулька, вытаскивая ревущую девочку из песка. Красные носки сандалек так и мелькают, разбрасывают песок. Я отворачиваюсь, чтоб не попало в глаза, а бабулька продолжает ругаться. Из-за обиды я не могу ничего выговорить. Сказать что не бил, что это всё каки, и пока я борюсь с дрожащими губами, бабулька уже утащила Машеньку прочь.

Раньше их никогда не видел во дворе, потому, что был здесь два раза. Один раз мы играли с пацанами в войнушку, а второй раз - вот сейчас.

Хлопает окно. Я поднимаю глаза и оглядываю дом. Он кажется мне огромным, хотя пять - это немного. У меня на руке пять пальцев, и мне пять лет. Я уже не маленький: умею считать до двадцати и знаю все буквы.

Кажется, что дом наблюдает за мной окнами. Он как будто живой, дом этот.

Но вот хлопает дверь. Из подъезда выходит папа, с сигаретой в уголке рта. Очки закрывают почти половину лица. На чёрном стекле отражаются солнечные зайчики.

- Пошли, - говорит он.

- У меня болят ножки...

- Сейчас приедем и отдохнешь, сына. Устроим тихий час.

- Я ку-ушать хочу, па-ап!..

- Дома поешь.

Снова мы идём. Теперь мы сразу садимся в троллейбус. На них я тоже люблю ездить, но сейчас уже всё равно - побыстрей бы приехать на Стачки.

Чем быстрей мы туда придём, тем быстрей приедет мама. Когда я спрашиваю о ней, папа фыркает и сопит, отвечает так, что я ничего не понимаю.

Опять хочу заплакать, но терплю, чтоб не сердить папу.

ГЛАВА 2

На хлеб толстым слоем ложится желтоватое масло, подплавленное. У него какой-то особый вкус, чуть солёный, а если бутерброд лежит долго, то на нём выступают капельки воды.

Папа пошёл встречать тётю Наташу. Когда она пришла в прошлый раз, мне сказали играть во дворе, и в дом не ходить. Я сижу за столом и болтаю ногами.

Дома масло вкуснее. Я тыкаю ногтем пластиковую ванночку, на ней улыбается женщина в шляпе из сена - как рожок мороженного, только широкий. "RAMA", написано сбоку. У окна тоже есть рама.

Я проглатываю бутерброд и выхожу во двор, вытирая пальцы о шорты. Мама ругает за такое, но здесь её нет, она же дома, с бабушкой Таей и Барсиком.

Деревья как будто машут маленькими листочками, и те пахнут. Сбоку умывальник, раковина с рыжим кругом, а на стенке висит заляпанное зеркало, высокое, я до него не достаю.

Дорожки из кирпичиков, на заднем дворе сарай, и я хочу поиграть в Человека-паука на крыше, но папа не разрешает. Ещё там у нас огород и сетчатый забор, за которым живёт дядя Коля. Я иногда хочу перелезть к ним, но там большой пёс на цепи, да и нельзя к чужим людям ходить.

Дядя Коля наш сосед, а с двух других сторон соседей нет. Справа строится кирпичный дом, но там сейчас даже нет рабочих, а у дома пустые окна. Я там был один раз, тоже в песке, играл с кузовичком и заболел. Потом нас с мамой положили в больницу.

Слева пустой двор, там тоже будут что-то строить. Ещё дальше живёт старушка Ларионовна, и она не слышит, когда с ней здороваются и всегда кричит.

Вот гиря, тяжеленная. Я берусь за неё всегда, когда приезжаю, но поднять не могу. Мама говорит, что когда я вырасту и стану сильным - смогу. Только когда же это будет, эх...

На заднем дворе растёт зелёная травка. Папа говорит, что это мак, и потом мама испечёт с ним булочки. Я булочки с маком люблю, но этот - с сухими коробочками, а не с чёрненькими крупинками.

Вот и помидоры тоже зелёные.

Из-за забора на меня смотрит пёс. Я поднял комок земли, и кинул - просто так. Пёс залаял, а я подхватил ещё один комок. Чего он гавкает? Кинул ком, и земля просыпалась сквозь сетку, а пёс отскочил назад. Цепь зацепила ведро, и оно залязгало по бетону.

- Сашка! Ты чего землюку швыряешь?

- Просто, - сказал я дяде Коле. У него под майкой на спине горб, как у верблюда. В руке у него длинная штука, которая раздвигается, и там ещё есть катушка с леской и поплавок. Это удочка, ей ловят рыбу.

Раньше я дядю Колю видел пару раз, но никогда не разговаривал, а оказывается, он знает, как меня зовут. В груди у меня сейчас маленькие мальчики, вроде моих человечков появились, и тоже кидают комья земли. Я же ничего не сделал, просто так кидал - и не в пса вовсе.

- Хочешь конфету? - спросил дядя Коля и показал мне "Сникерс". Удочка выше дома, как же он ей ловит рыбу, когда сам такой маленький?

Может, у него в этом горбу шоколадки, и дядя Коля боится оставить его дома, чтоб не украли? - Я тебя угостить хотел, а ты Джека дразнишь...

- Да я не дразнюсь... Я играю. У чужих людей нельзя брать конфеты.

- Та мы же соседи, - улыбается он, и совсем-совсем припадает к земле. - Ну, иди сюда.

- Эй! - хлопнула калитка. - Ты где, сына?

Это папа. А я же хотел что-то сделать, хотел... Забыл, а папа уже вернулся.

- Бегом сюда!

- Я здесь! - хотел пройти через маковое поле, и взять у дяди Коли "сникерс". Но папа запрещает с ним даже разговаривать, хотя горб совсем и не страшный. Вот точно такой я видел в зоопарке, у верблюжьего ребёночка. Я люблю "сникерсы", а мама мне их никогда не покупала, потому что дорогие. Вот папа уже взял меня за плечо:

- Не слышишь, что ли?

- Привет, Жень, - кашлянул дядя Коля. "Сникерс" у него в руке, и надо подойти, и забрать. Но у меня ноги какие-то вялые, как макароны. Папа кивнул дяде Коле и подтолкнул меня к дому, по дорожке.

- Я не забрал "Сникерс", па! - оборачиваюсь, дядя Коля улыбается и показывает шоколадку. Почему ж он папе не отдал? Папа тащит меня к дому, и упираться бесполезно.

- Сникерс-шмикерс, - говорит папа. - Я тебе сам купил. Ты ж не попрошайка? Вот и не надо ничего у соседей брать. Тем более у этого козла-Квазиморды.

Я смеюсь. Дядя Коля совсем не похож на козла! У него нет бороды и рогов. Дядя Коля больше похож на черепаху, такую большую - мы её тоже видели в зоопарке. Жёлтый весь, морщинистый, ну и с горбом-панцирем, как в мультике про черепашек-ниндзя. А кто такой "квазиморда" я не знаю.

- Привет, Сашенька, - говорит тётя Наташа.

- Здравствуйте! - говорю я. У неё фиолетовые глаза и красные губы, она похожа на раскрашенного клоуна. Ещё у неё какие-то дырочки на лице, и в них - чёрная пыль. Мама говорит, что эти дырочки называются "порами", и что они есть у всех. У меня нет таких больших, как у тёти Наташи.

Она гладит меня по голове, и я увертываюсь. Не люблю, когда меня гладят чужие взрослые. Тётя Наташа растягивает в улыбке красные губы.

Папа и вправду протягивает "Сникерс", а тётя Наташа вытаскивает из сумочки грузовик. Я сразу пробую оторвать колесо - может, оно подойдет к моему сломанному кузовичку. Но колесо сидит крепко, да и кузовичок ведь остался дома, вместе с человечками, мамой, бабушкой Таей и Барсиком.

- Только взял - уже ломаешь! - говорит папа. - Так тебе и покупай игрушки, сына...

- Да ладно, он же маленький, - говорит тётя Наташа. Звенит прозрачная бутылка, её тётя Наташа тоже из своей сумочки достаёт.

Она помогает развернуть "Сникерс", а потом режет колбасу и солёные огурцы. Конечно, я беру пару кружочков, и кривлюсь, когда тётя Наташа предлагает солёный огурец. Я их кушаю только с пюрешкой...

- А вы умеете готовить? - спрашиваю я.

- Умею, - смеётся тётя Наташа.

- И пюрешку?

- Ага. Жень, ты поставил?

- Ага, - крякает папа и потягивается. - Хай охладится маленько, а то холодильник перегорел на той неделе.

- И починить нельзя? - когда тётя Наташа говорит, у неё двигается лицо. То сразу всё, то по отдельности. А я жую кружочек колбаски. Вкусная! Она называется "с солями", и вправду - солёная, и после неё пить охота.

- Можно, можно... Братану сказал одному, должен посмотреть... А пока продуктов особо портящихся нет. Масло тает только, ну я его в погреб спущу...

- Маргарин этот? - тётя Наташа ткнула пальцем прямо в лицо той тётеньке, в соломенной шляпе. - Ты чем ребёнка кормишь?

- Ну а чо? Нормальный маргарин. Сышь, сына... Ты пойди пока поиграй, туда-сюда. Только не лазь по огороду, и с дядей Колей этим не разговаривай, понял?

- Чего ты взялся за горбуна этого несчастного, Жень?

- Не нравится он мне... Рыбак, тоже ещё. Он какой-то придурковатый, замкнуло в мозгах что-то. И вообще, ты видела эту псину? Она ж как медведь. Пополам перекусит малого. Сашка, смотри! Чтоб больше и близко не подходил к дяде Коле. У него собака страшная во дворе, а сам он - тролль.

Я закивал. Раз папа говорит - значит, так и есть. Но тролли, они только в сказках, и они страшные... но может, дядя Коля и впрямь тролль, или даже гоблин? Джек вот и сейчас гавкает, даже сюда слышно.

Кошка чёрная крадется, с белым фартучком. Увидела меня и побежала, прыгнула на сарай, хрустнули доски на крыше, как сухая соломка. Это кошка Ларионовны.

Я откусываю от батончика шоколадки маленькие кусочки, чтоб хватило надолго. У грузовика болтается крыша. Зачем папа меня забрал, если хочет с тётей Наташей поговорить? Поиграть я бы и дома мог... У меня там куча игрушек! Но самое главное - человечки. Они же и встать не могут без меня, лежат там, в коробке, в темноте: "Чего он с нами не играет?". Может даже думают, что я их хочу выбросить. Или что я уже вырос.

- Нет, нет человечки, - шепчу, - я вас никогда не выброшу.

"Сникерс" есть уже и не хочется. Я бы сейчас сам дяде Коле отдал его, только чтоб он отвёз меня назад, к маме. У него машина есть, а папина "жигулька" сейчас в ремонте.

Я иду опять к маковому огороду. Джек лежит на боку, спит, наверное, а дяди Коли уже нет. Папа всегда говорит, что если я провинюсь очень сильно, то он посадит меня в погреб. Там сыро и темно. А ещё там пауки и всякие сороконожки, большущие, и они меня сожрут. Нет! В погреб я не пойду, и буду плакать, кричать, но в погреб - никогда.

Иду назад. Слышу, как гогочет тётя Наташа, слышу звяканье и грохот, это папа хлопает по столу.

Подхожу к раковине. Она с водой и там плавает зелёная бутылка с "пупырышками".

Но там не "Спрайт", а лекарство, от которого папа долго спит, а потом ходит хмурый и ругает меня. Может быть, врач ошибся, когда выписывал его папе, и лекарство плохое?

Так что я скручиваю синюю крышку и переворачиваю бутылку. Рыжая дырка в раковине чавкает и кашляет, заглатывая неправильное лекарство. Вдруг дырка тоже болеет?

Лекарство похоже на воду, но пахнет как бабушкины капли, только сильнее. Я набираю в бутылку воды, и закручиваю пробку. Папа грохочет там на кухне. У меня мурашки на руках. Вдруг дядя Коля не поверил, что я просто играл, и подумал, что я специально бросал комки земли в Джека?

Батончик я доел, потихоньку и стал возить грузовик по луже. Загрузил в него камешки и семечки и травинки. Вывалил сверху на мурашей. Им же нужно чинить муравейник. А вот один, тащит какую-то крошку. Давай, помогу!

Но мураш испугался, побежал. Потом вроде бы остановился, и я положил перед ним крошку. А он потрогал её лапками и побежал в другую сторону. Дурак!

- Сей-ч-ас мы это... Попробуем сахарную нашу. Чистейший продукт! Что за... Сашка! БЕГОМ СЮДА!

Надо помочь мурашам, поэтому я не обращаю внимания на крики папы. Он всё время зовёт меня, а мама говорит, что "человека нельзя отрывать от дела". Мама так говорит всегда, когда занята. Когда готовит или там вяжет свитер из ниток.

Тогда я играю с клубками, как котёнок. Однажды размотал целиком клубок, коричневый, а мама стала кричать, и я тогда сказал, что смотаю его обратно - я ведь в сказку играл, как будто бы я заблудился в заколдованном лесу, что тут такого? Но мама сказала, чтоб я не выдумывал.

Больно уху, и сразу страшно.

- Ты что сделал, а?!

- Пусти его! - кричит тётя Наташа.

- Он... Вылил! Нет, ты посмотри на него!..

- Не хочу, чтоб ты лечился, папа! - реву я, но они не понимают, что именно я говорю. А всё потому, что рот и нос у меня забиты козявками. Я вижу всё как через стекло, когда идёт дождь, мураши расплываются, травинки, грузовик. - Не хочу!

Папа шлёпает меня по попе. От этого я весь расслабляюсь, обмякаю, и что-то тёплое течет по ногам, и оно почему-то колется. У папы красное лицо, и он плюется мелкими капельками слюны.

Рот у тёти Наташи уже не красный, но губы всё равно большие и они двигаются, двигаются...