|
|
||
В Археологический музей в США был доставлен древний экспонат - статуя отталкивающего вида. Ученый, привёзший статую, умер практически сразу после возвращения, успев рассказать перед смертью безумную историю о своих приключениях в Азии. Потом около статуи нашли убитого смотрителя музея. А потом статуя пропала. | ||
Фрэнк Белнап Лонг
Ужас с Холмов
АННОТАЦИЯ
Он вернулся из бездны времени, чтобы пожрать мир.
В престижный манхэттенский музей поступает странная посылка из Тибета четырехфутовая статуя чудовищного божества Чхаугнар Фаугна. Исследователь Кларк Улман, доставивший идола, превратился в изуродованного калеку, а его рассказ о древнем культе и жутком ритуале походит на бред безумца. Молодой куратор Элджернон Харрис поначалу склонен списать всё на травмы и племенные суеверия.
Но вскоре в музее происходит кровавая резня, статуя таинственным образом меняет положение, а затем и вовсе исчезает. По городу прокатывается волна жестоких убийств: из тел жертв бесследно исчезает кровь, а лица несчастных обезображены до неузнаваемости.
Вместе с известным этнологом и эксцентричным отшельником, изучающим природу космического зла, Харрис вступает в смертельную охоту на ожившее изваяние. Выясняется, что Чхаугнар Фаугн не просто каменный идол, а порождение дочеловеческой эпохи, вампирическое существо из иного измерения. Вдогонку героям приходят кошмарные сны и древние пророчества, гласящие, что за Чхаугнаром последуют его Братья ужасы, веками дремавшие в испанских Пиренеях.
Смогут ли трое ученых остановить древнее зло с помощью невозможного изобретения машины, обращающей вспять само течение времени? Или человечество обречено стать лишь кормом для бога из бездны?
ОГЛАВЛЕНИЕ
1. ПРИШЕСТВИЕ КАМЕННОЙ ТВАРИ 4
3. АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ОТКЛОНЕНИЯ 38
6. МАШИНА ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА 60
7. ЛЕКАРСТВО ОТ СКЕПТИЦИЗМА 67
8. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В ЛАБОРАТОРИИ 69
В большой комнате с низким потолком, переполненной египетскими, греческими, минойскими и ассирийскими древностями, сидел худощавый, с виду беззаботный молодой человек лет двадцати шести лет, торжественно излагавший свои мысли. Ничто в его внешности или манерах не позволяло предположить, что он ученый (он был облачен в серый твидовый костюм, напоминавший о Лиге Плюща, синюю рубашку в тонкую полоску с консервативным воротником и нелепый блестящий галстук непосвященные сочли бы его обыкновенным временным работником в собственном офисе). Незнакомцы появлялись в комнате без доклада и называли его молодым человеком по меньшей мере двадцать раз в неделю; его зачастую просили передать сообщения несуществующему начальнику. Никто не подозревал, никто и не воображал, пока он не развеивал заблуждения именно он был законным хранителем стоявших вокруг предметов; и даже когда он называл себя, люди смотрели на него с недоверием и были склонны заподозрить обман или шутку.
Молодого человека звали Элджернон Харрис, и научные степени, полученные в Йеле и Оксфорде, явственно выделяли его из массы ничем не примечательных ровесников. Но к его чести, следует сказать, он никогда не блистал эрудицией и даже не уступал желанию почти непреодолимому в молодом человеке с академической степенью поставить слова доктор философии на титульном листе своей первой книги.
Именно эта книга привлекла к нему внимание директоров Манхэттенского Музея изобразительных искусств и побудила их отдать ему предпочтение, когда речь зашла о замене Хелпина Чалмерса на посту куратора археологического отдела, когда Чалмерс ушел на покой осенью прошлого года.
Меньше чем за шесть месяцев юный Харрис полностью вошел в курс дела, освоил должностные обязанности и стал самым успешным куратором, которого когда-либо нанимал музей. Он отличался почти мальчишеским энтузиазмом, его любознательность и рвение были настолько заразительны, что все сотрудники приобретали сходные качества, как будто это была какая-то лихорадка; в присутствии Харриса люди работали гораздо активнее, они с готовностью рисковали жизнями среди самых примитивных племен в регионах, где на всех посторонних смотрели с подозрением и всегда был риск внезапного нападения.
И теперь экспедиция вернулась прошло уже несколько дней. Иногда исследователи прибывали измученными и мрачными; один или два раза, к сожалению, дела шли совсем плохо. Трагическое происшествие с Саймонсом случилось совсем недавно.
Саймонс был специалистом по династии Чан, и он лишился левого глаза и части носа в буддистском храме поблизости от места, именуемого Фен Чоу Фу. Но когда Элджернон расспросил несчастного, тот смог только пробормотать что-то о маленьком злобном лице с омерзительными глазами, которые впились в него взглядом посреди пурпурного тумана. А Фрэнсис Хогарт лишился восьмидесяти фунтов и совершенно здоровой правой руки где-то между озером Рудольфа и Найвашей в англо-египетском Судане.
Но эти немногочисленные необъяснимые и, следовательно, с научной точки зрения неудачные происшествия более чем компенсировались археологическими сокровищами, которые успешные исследователи приносили и буквально сваливали у ног Элджернона. Там были зеркала греческо-бактрианского типа и миниатюрные тигродраконы из Центрального Китая, которые датировали II веком до нашей эры, огромные диоритовые сфинксы из долины Нила, геометрические вазы с острова Крит Микенской эпохи, глиняная посуда из Мессины и Сиракуз, полотно и пряжа из района швейцарских озер, роскошные украшения из Юкатана и Мексики, монолиты народов майя и манаби в десять футов высотой, Венеры эпохи палеолита из пещер в Пиренеях, даже несколько редчайших двуязычных табличек, обнаруженных на территории древнего Карфагена.
Нет ничего удивительного, что такие замечательные достижения вызвали необычайный восторг у Элджернона; он начал вести себя, как учащийся колледжа на празднике в студенческом братстве. Он обращался к служителям по именам, неистово хлопал их по плечам всякий раз, когда они приближались к нему, и бесцельно блуждал по зданию, погруженный в восторженные мечтания. Он в самом деле зашел слишком далеко, снизойдя со своего ученого пьедестала, и даже директора встревожились; и вряд ли что-нибудь, за исключением появления Кларка Улмана, смогло бы вывести Элджернона из этого ненормального состояния.
Улман, возможно, подозревал об этом, поскольку он предварительно телефонировал, осторожно сообщив свои новости. Он, очевидно, слышал об успехе других экспедиций и ужасно не хотел вмешиваться со своими делами. Элджернон, как мы видели, пребывал в экстазе, и звон телефона у его локтя стал первым намеком, возвещающим о появлении Улмана. Торопливо подхватив трубку, они приложил ее к уху и резко выкрикнул: Кто? Что?
На другом конце молчали. Потом голос Улмана, неприятный и пронзительный, вынудил Элджернона отвести трубку чуть подальше от уха.
Я добыл бога, Элджернон, и я сам с этим делом закончу. Мне помогают три человека. Изваяние в четыре фута высотой, оно тяжелое как гранит. О, это странная, отвратительная вещь, Элджернон. Безобразная вещь. Я буду настаивать, чтобы ты ее уничтожил!
И что же это такое? Элджернон недоверчиво повысил голос. Ты можешь это сфотографировать и изучить, но ты должен его уничтожить. Ты все поймешь, когда увидишь, что... что со мной сталось!
Затем донеслось хриплое рыдание; Элджернон изо всех сил пытался понять, о чем говорит его собеседник.
Он излил на меня свою злобу... на меня...
Нахмурив брови. Элджернон положил трубку на рычаг и начал в возбуждении мерить шагами комнату.
Бог-слон Тсанга! пробормотал он. Ужас, охвативший Ричардсона прежде... прежде, чем его убили. Это невероятно. Улман пешком пересек пустынное плато... он прошел там, где погибли Стилбрэт, Талман, Уильямс, Хенли и Холмс. Ричардсон поклялся, что пещеру день и ночь стерегли отвратительные желтые уроды. Я уверен, что он сказал именно так уроды без лиц примитивные прислужники, слабо напоминавшие людей, ставшие рабами какого-то зловещего колдовства. Ричардсон утверждал, что они передвигались кругами возле идола, ползая на четвереньках, и участвовали в обрядах столь омерзительных, что он не осмелился их описать.
Его спасение было настоящим чудом. Он продемонстрировал необычайную храбрость и выносливость, когда они пытали его, и просто потому, что они не сумели его убить, их жрец был поражен. Человек, который может дерзко проклинать своих мучителей после трех дней ужасных пыток, неизбежно покажется великим чудотворцем и колдуном. Но второй раз такого просто не могло случиться. Улман никогда не смог бы достичь подобного успеха. Он слишком слаб день на их кресте стал бы его последним днем. Они никогда не решились бы освободить, украсить цветами и поклоняться ему как некому младшему богу-слону. Ричардсон предсказал, что больше ни один белый человек не проникнет в пещеру живым. А что касается ухода...
Я не могу представить, как Улман совершил это. Если он столкнулся хотя бы с несколькими человекоподобными существами Ричардсона то не удивительно, что он так рыдал в телефонную трубку. Уничтожь статую! Представьте себе! Это явное безумие. Улман, очевидно, находится в очень возбужденном и расстроенном состоянии, и нам следует обращаться с ним очень осторожно.
В этот миг раздался стук в дверь.
Я не желаю, чтобы меня беспокоили, раздраженно выкрикнул Элджернон.
У нас посылка для вас, сэр. Швейцар сказал, чтобы мы принесли ее сюда.
О, хорошо. Я распишусь.
Дверь широко распахнулась, вошли трое тяжело дышавших, бедно одетых мужчин; они пошатывались под тяжестью груза. Поставьте туда, Элджернон указал на свободное место по другую сторону стола.
Мужчины выполнили его приказ с быстротой, которая поразила хозяина кабинета.
Это мистер Улман послал вас? коротко спросил он. Да, сэр. На лице говорящего выразилось явственное облегчение. Бедный парень сказал, что он сам будет здесь через полчаса. Элджернон поморщился.
Что это за разговор? возмутился он. Разумеется, он не парень, но я притворюсь, что ничего подобного не слышал. Но почему бедный? Вот что меня удивляет.
Говорящий переминался с ноги на ногу:
Это из-за его лица. С ним что-то не так. Лицо постоянно закрыто, он не позволяет никому взглянуть на это...
Боже правый! пробормотал Элджернон. Они изувечили его! Что, сэр? Что вы сказали?
Элджернон сделав усилие, пришел в себя:
Ничего. Теперь вы можете идти. Швейцар даст вам доллар. Я позвоню вниз и скажу ему.
Мужчины молча удалились. Как только дверь за ними затворилась, Элджернон направился в центр комнаты и начал лихорадочно срывать упаковку с вещи, стоявшей на полу. Он работал с явным предчувствием дурного, отвращение в его глазах усиливалось по мере того, как открывался внешний облик массивного идола, внушавшего омерзение и ужас.
Слова не могли передать всю злобную сущность той вещи. У изваяния был хобот, были огромные, несоразмерные уши, а два огромных клыка торчали из углов рта. Но это был не слон. В самом деле, его сходство с настоящим слоном казалось в лучшем случае случайным и поверхностным, несмотря на некоторые необычайно точные совпадения. На ушах виднелись перепонки и щупальца, хобот заканчивался огромным сияющим диском футового диаметра, а клыки, которые переплетались и сцеплялись у основания статуи, были столь же прозрачными, как горный хрусталь.
Пьедестал, на котором на корточках восседало изваяние, изготовили из черного оникса. Саму же статую, за исключением бивней, очевидно, выточили из цельного камня; ее покрывали ужасные пятна, она приобрела странный цвет в некоторых местах она выглядела так, будто ее опускали в кровь.
Существо сидело прямо. Его верхние конечности были согнуты в локтях, а ладони у него были человеческие ладони лежали на коленях. Плечи получились широкими, почти квадратными, а грудь и огромный живот выпирали наружу, подпирая хобот.
Существо было неподвижным, как Будда, загадочным, как сфинкс, злобным и нелепым, как горгона или василиск. Элджернон не мог определить, из какого камня высечена скульптура, зеленоватый блеск этого камня тревожил и озадачивал ученого.
На мгновение Элджернон застыл, неловко вглядываясь в маленькие зловещие глаза статуи. Затем он вздрогнул и, сорвав шерстяной шарф с вешалки в углу, надежно укрыл те черты, которые вызывали страх.
Улман явился без предупреждения. Он тихо прокрался в комнату и опустил дрожащую руку на плечо Элджернона.
Ну, Элджернон, как дела? прошептал он. Я. я рад, что вернулся. Просто увидеть... старого друга... приятно. Я думал... но это не имеет значения. Я собирался попросить... узнать, знаешь ли ты хорошего врача, но возможно... я... я...
Пораженный, Элджернон обернулся и посмотрел прямо в глаза своего гостя. Он увидел только глаза, потому что остальная часть лица Улмана был прикрыта черным шелковым шарфом.
Кларк! воскликнул он. Ей-Богу, ты помог мне!
Быстро вскочив, он отодвинул кресло к стене и крепко обнял друга за плечи.
Как прекрасно вновь увидеть тебя, Кларк, произнес он тепло и сердечно. Как хорошо... но... что такое?
Улман упал на колени, он задыхался и отчаянно втягивал воздух. Я должен был предупредить, чтобы ты не трогал меня, застонал он. Я не могу устоять... если меня коснуться...
Но почему...
Раны не зажили, всхлипнул он. Оно не хочет, чтобы они зажили. Каждую ночь оно приходит и лежит прямо на них. Я не могу устоять, когда меня касаются.
Элджернон сочувственно кивнул.
Я могу представить, что тебе пришлось пережить, Кларк, сказал он. Ты должен взять отпуск. Я завтра поговорю о тебе с директорами. За все, что ты сделал для нас, я уверен, тебе полагается по крайней мере четыре месяца. Ты сможешь поехать в Испанию и закончить там свои Образы предыстории. Палеоантропология успокоительная наука, Кларк. Ты позабудешь обо всех трудностях обыкновенных археологических исследований, когда начнешь рыться среди костей и объектов, которых никто не тревожил со времен плейстоцена.
Улман поднялся на ноги и замер, глядя на противоположную стену. Ты думаешь, что я стал... невменяемым?
В глазах Элджернона отразилось огорчение.
Нет, Кларк. Я думаю, ты просто страдаешь от... непсихотических, легко излечимых зрительных галлюцинаций. Почти невыносимое напряжение может иногда вызывать галлюцинации, которые ни в коей мере не затрагивают здравости суждений, а учитывая, с чем тебе пришлось столкнуться...
С чем мне пришлось столкнуться! Улман ухватился за эти слова. Тебе интересно узнать, что в точности они со мной сделали? Элджернон кивнул, встретившись взглядом со своим собеседником. Да, Кларк. Я хочу услышать все.
Они сказали, что я должен сопровождать Чхаугнара Фаугна в мир. Чхаугнара Фаугна?
Таково имя божества, которому они поклоняются. Когда я сказал им, что прибыл из Соединенных Штатов, они ответили, что Великий Чхаугнар пожелал этого, и я должен стать его спутником.
Его нужно нести, объяснили они, и его нужно кормить. Если его кормить и осторожно нести к восходящему солнцу тогда он овладеет миром. И тогда все вещи, которые пребывают теперь в мире, все существа, растения и камни, будут пожраны Великим Чхаугнаром. Все вещи, которые есть или были, исчезнут, и Великий Чхаугнар заполнит все пространство в своей Неповторимости. Он пожрет даже своих Братьев, своих Братьев, которые снизойдут с гор, истомленные ожиданием экстаза, когда Чхаугнар призовет их. Они использовали не совсем это слово, потому что экстаз слово исключительно сложное, свойственное нашему языку. Но более точного синонима я подобрать не могу. Они на свой собственный ненормальный лад были вовсе не просты.
Я не возражал, когда все это мне они объяснили. Это был как раз тот прорыв, на который я надеялся. Я изучил книгу Ричардсона, сам знаешь, и я достаточно внимательно читал между строк, чтобы убедиться: приверженцы Чхаугнара Фаугна немного устали от своего бога. Это не самое приятное божество, которое может находиться рядом с верующим. У него есть некоторые весьма прискорбные и омерзительные привычки.
Ужас заполнял глаза Улмана.
Тебе придется извинить мое легкомыслие. Когда человек замирает на краю пропасти, не всегда можно обойтись без иронии. Если бы я стал совершенно серьезным на мгновение, если бы я допустил... Я верю в глубине души, я знаю, что это правда несмотря на то, что я говорю... Но, если б все детали этой правды сложились в единое целое я тотчас же сошел бы с ума. Давай назовем это просто прискорбными привычками.
Я предположил, как уже сказал, что хранители пещеры не слишком рады будут вечно стеречь Чхаугнара Фаугна. Можно было совершить... ограбление. Стражи исчезали в ночи, а их одежды оставались. И когда эту одежду изучали внимательно, то открывалось нечто кошмарное.
Однако, как бы сильно эти дикари не стремились избавиться от своего бога, подобные вещи не всегда выполнимы. Было бы величайшим безумием попытаться отправить всемогущее божество в долгое путешествие, не имея подходящего оправдания. Возмущенный бог может отомстить, даже когда он окажется на другом краю мира. И именно поэтому большинство варваров, которые обременены божеством, внушающим страх и ненависть, вынуждены до бесконечности служить ему.
Единственное, что может помочь им легенда... какая-нибудь устная или письменная легенда, которая позволит им отослать чудовище прочь, не прогневив его. У идолопоклонников как раз была такая легенда. В некоторое время, которое в пророчестве благоразумно не называлось, Чхаугнар Фаугн будет послан в мир. Его следует отослать, дабы он мог овладеть миром ради вечной своей славы, и также было записано, что люди, которые отправят Чхаугнара Фаугна в мир, навеки будут спасены от его гнева.
Я знал о существовании этой легенды, и когда я прочел Ричардсона и выяснил, сколь мерзким и отталкивающим был этот бог, я решил, что я рискну перейти через пустынное плато Тсанг.
Ты пошел пешком? прервал Элджернон с явным восхищением. Там не было свободных верблюдов, кивнул Улман. Я пошел пешком. На четвертый день у меня кончилась вода, и мне пришлось перерезать себе вену. На пятый день я начал видеть миражи вероятно, обычные галлюцинации. На седьмой день он сделал паузу и мрачно посмотрел на Элджернона на седьмой день я поглощал экскременты диких собак.
Элджернон вздрогнул.
Но ты добрался до пещеры?
Я добрался до пещеры... Безликие стражи, которых описал Ричардсон, нашли меня лежащим на песке, бредящим в полумиле к западу от их святилища. Они подкрепили мои силы, нагрев камень он, наверное, раскалился добела и положив его мне на грудь. Если бы не вмешался верховный жрец, я разделил бы судьбу Ричардсона.
Боже милосердный!
Верховный жрец звался Чанг Га, и он был ужасно внимателен. Он отвел меня в пещеру и представил меня Чхаугнару Фаугну. Вот здесь у тебя Чхаугнар, Улман указал на закутанную фигуру на полу, и ты можешь представить, на что он был похож, когда сидел на корточках в задней части зловонной, темной пещеры и каким его увидел человек, который трое суток ничего не ел.
Я начал говорить Чанг Га очень странные вещи. Я открыл ему, что великий Чхаугнар Фаугн был не только безжизненной статуей в пещере, но и великим божеством, заполняющим все пространство что он сотворил мир в одно мгновение, просто сделав выдох, и что, когда он решит в конце концов сделать вдох, мир исчезнет. Он также сотворил эту пещеру, поспешно добавил я, а ты его избранный пророк.
Жрец с превеликим любопытством несколько минут молча смотрел на меня. Затем он приблизился к богу и склонился перед ним. Чхаугнар Фаугн, нараспев произнес он, Белый Служитель подтвердил, что ты станешь величайшим божеством во Вселенной и заполнишь все пространство. Он должным образом отнесет тебя в мир и будет кормить тебя до тех пор, пока ты будешь в нем нуждаться. Пророчество Му Санга чудеснейшим образом сбылось.
В течение нескольких минут он оставался коленопреклоненным у ног идола. Затем он поднялся и приблизился ко мне. Ты должен отправиться с Великим Чхаугнаром завтра, сказал он. Ты должен стать спутником и кормильцем Великого Чхаугнара.
Я испытывал прилив благодарности к этому человеку. Даже в моем одурманенном состоянии я мог осознать, что достиг величайшего успеха. Я с удовольствием стану служить ему, пробормотал я, если только мне дадут немного еды.
Чанг Га кивнул. Именно таково мое желание ты должен поесть, заявил он. Если ты должен будешь кормить Великого Чхаугнара, тебе нужно будет есть бесконечное множество плодов. И плоть животных.
Красная кровь... красная кровь опора Чхаугнара. Без нее мой бог будет испытывать мучения, которых не смог бы вынести ни один человек. Люди не могут даже вообразить себе, как велико может быть страдание бога.
Он начал стучать в барабан, и мне немедленно поднесли деревянную чашу, до краев наполненную соком граната.
Испей этот напиток, убеждал он. Я думаю, что Чхаугнар Фаугн будет голоден сегодня вечером.
Я сам столь отчаянно проголодался, что практически не придавал значения тому, что он говорил; в течение пятнадцати минут я безостановочно поглощал все, что ставили передо мной странно пахнущие травы, овечье молоко, яйца, персики и свежая кровь антилоп.
Жрец молча наблюдал за мной. Наконец, когда я больше не мог есть, он отошел в угол пещеры и возвратился с набитым соломой тюфяком. Ты поел весьма основательно, произнес он, и я желаю тебе приятных сновидений.
С этими словами он удалился, и я с благодарностью заполз на циновку. Мои силы решительно иссякли, и опасности, с которыми мне еще предстояло столкнуться, отвратительная близость Великого Чхаугнара и возможность того, что жрец искусно играл роль и что он возвратится убить меня все утратило значение, осталась лишь одна физическая потребность, которая граничила с бредом. Улегшись на солому, я закрыл глаза и почти тотчас же погрузился в глубокий сон.
Я проснулся внезапно, испытывая странное ощущение, что в пещере я не один. Еще до того, как я открыл глаза, я понял: нечто невыразимо зловещее пригнулось или присело на землю рядом со мной. Я мог услышать, как оно дышит в темноте; зловоние, исходившее от этого существа, мешало мне дышать.
Медленно, очень медленно, я попытался подняться. Непреодолимая тяжесть опустилась мне на грудь и прижала меня к земле. Я протянул руку, чтобы сбросить с себя это бремя и столкнулся с железным сопротивлением. Твердая стена чего-то холодного, склизкого и неумолимого вознеслась в темноте, чтобы помешать мне.
В то же мгновение я полностью пришел в себя и стал отчаянно звать на помощь. Но никто не пришел ко мне. И пока я кричал, стена опускалась прямо на меня и прилипала к моей груди. Аромат разложения исходил от нее, и когда я вцепился в эту массу пальцами, она издала низкий, булькающий звук, который постепенно нарастал, пока эхо не зазвучало под низким потолком пещеры.
Существо крепко сжало мои руки, и чем больше я крутился и корчился, тем более мучительно оно сжимало меня. Давление увеличивалось, пока само дыхание не стало пыткой, пока вся моя плоть не затрепетала от боли. Я извивался, крутился и дрожал от беспредельного ужаса.
Затем внезапно давление прекратилось, и я увидел два мигающих, белых, как у рыб, глаза, взиравших на меня из темноты. Трепеща, я сел и ощупал свою грудную клетку и плечи. Мои пальцы натолкнулись на что-то теплое и влажное, и с отвратительной ясностью я осознал, что тварь попробовала моей крови! Это откровение едва не повредило мой разум. Я тотчас вскочил на ноги, изо всех сил стараясь не поддаться панике, но в глубине души понимая, что мое сопротивление бесполезно.
Меня охватил величайший ужас, и мое желание сбежать от внушающей страх, пьющей кровь омерзительной твари стало настолько сильным, что я отступил прямо к трону Чхаугнара Фаугна.
Огромный силуэт трона вырисовывался в темноте; то было убежище и святилище.
Меня посетила нелепая идея: если бы я смог взобраться на трон и усесться на колени бога, ужас перестал бы преследовать меня. Это существо, несомненно, было исключительно зловредным. Но я отказывался верить, что оно наделено чем-то большим, нежели разум животного. Даже в то мгновение бесконечной опасности, когда я, дрожа, смотрел в дальнюю часть пещеры, мысли мои были посвящены самоуверенному разъяснению загадки.
Несомненно, подумал я, что это какое-то укрывшееся в пещерах и пережившее здесь немало веков существо из эпохи больших рептилий, ничтожный атавизм, хищная, всеми позабытая тварь, которая не развивалась, не эволюционировала. Более чем вероятно, все позвоночные животные появились в Азии, и я опрометчиво направился в самую древнюю часть этого первобытного континента. Разве так уж удивительно, в конце концов, что мне пришлось столкнуться, в темной и недоступной пещере на фактически необитаемом плато, с рептилией, с хищником, который приобрел отвратительную привычку сосать кровь живых существ с тропической летучей мышью-вампиром?
Только исключительной самонадеянностью и можно объяснить мои действия: я отчаянно нащупывал путь вперед и продвигался в глубину пещеры, пока не достиг трона Великого Чхаугнара. Боюсь, что до того момента мое решительное нежелание признать правду было просто глупостью. Оставалось только одно адекватное объяснение всего произошедшего. Но лишь тогда, когда я практически взобрался на трон и начал ощупывать его в темноте, отыскивая тело Чхаугнара тогда правда открылась мне.
Великий Чхаугнар покинул свой трон! Он спустился в пещеру и бродил по ней в темноте. В своих вампирических блужданиях он наткнулся на меня и присосался ко мне своим хоботом, чтобы удовлетворить жажду крови с быстрой и отвратительной жестокостью.
На мгновение я присел на камень, трепеща от ужаса, чувствуя, как тьма скрывала меня подобно савану. Затем я быстро начал спускаться. Но я не успел коснуться пола правой ногой, когда что-то тяжелое уперлось в основание трона. Все сооружение затряслось, и меня практически сбросило вниз.
Я не хочу даже упоминать о том, что случилось дальше. Есть вещи, слишком омерзительные, не поддающиеся описанию. Смогу ли я поведать, как ужас начался медленно подниматься, как он полз рядом со мной, как огромное клейкое тело вернулось на тронное возвышение и как существо коснулось меня своим омерзительным дыханием... Сомнения, которые возникли у меня относительно собственного душевного здоровья, понемногу развеивались.
Я не стану описывать, как это существо сжало меня своими холодными, как у трупа, руками, как оно начало терзать меня, и как я почти лишился сознания, когда мерзостная вонючая слюна закапала у него изо рта. В конце концов тварь устала от своего зловещего развлечения. Когда ее влажные черные когти впились в мое горло и в грудь, боль стала почти невыносимой и тут оно внезапно испытало приступ ярости и резко отшвырнула меня прочь от пьедестала.
От удара я лишился сознания, и в течение долгих минут лежал на спине на каменном полу, лишь смутно осознавая, что во тьме рядом со мной раздается слабый шепот.
Потом, очень медленно, мое зрение улучшилось; повинуясь воздействию какой-то смутной и зловещей силы, мой взгляд поднимался все выше, пока не уперся в постамент, с которого я упал, и в огромное, массивное тело Чхаугнара Фаугна, отвратительно взмахивающего своим огромным хоботом в первых лучах зари. Неудивительно, что Чанг Га, обнаружив меня в помраченном состоянии у входа в пещеру, помог мне выбраться на солнце и влил в мое обожженное горло полную деревянную чашу живительного вина. Если было что-то необъяснимое в продолжении того отвратительного кошмара это как раз и было спокойствие, с которым он выслушал мой рассказ.
Он сочувственно кивал головой, когда я воссоздавал все пережитое у трона, и уверял меня, что все эти события в точности соответствуют пророчествам Санга. Я боялся, сказал он, что Великий Чхаугнар не примет тебя как своего спутника и кормильца что он уничтожит тебя точно так же, как уничтожал хранителей, гораздо больше хранителей, чем ты можешь представить, ибо бог не принимает в расчет наших представлений о выгоде и справедливости.
Он внимательно осмотрел меня. Без сомнения, ты думаешь, что я только суеверный дикарь, забавный варвар тебя сильно удивит, если я скажу, что провел восемь лет в Англии и что я получил степень в Оксфорде?
Я мог только молча уставиться на него, ошеломленный и полный недоверия; но столь невероятным и ужасным было возвращение к жизни Чхаугнара Фаугна, что меньшие чудеса не слишком впечатлили меня, и весь скептицизм быстро исчез. Если бы он сказал мне, что у него есть глаз посреди спины или хвост в двадцать футов длиной, который постоянно обмотан вокруг тела, я не слишком удивился бы. Мне кажется, вряд ли что-то иное, кроме вселенской катастрофы, могло бы встряхнуть меня, помешав спокойно воспринять все откровения, которые в обычных обстоятельствах я просто посчитал бы нелепыми.
Возможно, тебя удивит, что я связал свою судьбу с грязными дикарями в этом отвратительном месте и что я вынужден был так решительно истреблять твоих соотечественников. Он задумался. Этот Ричардсон был храбрым человеком. Даже Чхаугнар Фаугн испытал сочувствие при виде его доблести. Он даже не закричал, когда мы пронзили его руки деревянными кольями и распяли его. В течение трех дней он бросал нам вызов. Потом Чхаугнар снизошел к нему ночью и освободил его.
Ты можешь быть уверен с того самого момента мы оказывали Ричардсону все возможное уважение. Но вернемся к тому, что ты, несомненно, назвал бы моим извращенным и атавистическим складом ума. Как ты думаешь, почему я пожелал служить Чхаугнару?
Его рассказ о том, что сотворили с Ричардсоном, пробудил во мне смутное, но сильное негодование. Не знаю, пробормотал я. Есть пределы человеческой мерзости...
Избавь меня от своих осуждений, прошу тебя, воскликнул он. Это Великий Чхаугнар говорил моими устами, это он предрекал судьбу Ричардсона. Я просто глашатай и слуга Чхаугнара. В течение многих поколений мои предки служили Чхаугнару, и я никогда не попытался уклониться от обязанностей, которые достались мне по наследству, которые были суждены мне еще тогда, когда наш мир был лишь мыслью в сознании моего бога. Я отправился в Англию и узнал немного об упадочной культуре Запада лишь для того, чтобы более достойно служить Чхаугнару.
Не воображай, что Чхаугнар великодушный бог. На Западе вы преуспели в некоторых условностях в общении, вы самонадеянно придаете им космическое значение вы верите в истину, добро, великодушие, воздержание и честность, и вам приятно воображать, что бог, находящийся за пределами добра и зла, бог, который не соответствует вашей этике, не может быть всемогущим.
Но откуда вам известно, что во вселенной действуют некие благородные законы, что космос дружественен человеку? Даже в обычном мире, в биологии и в астрономии ничто не подтверждает такую гипотезу.
Великий Чхаугнар ужасный бог, это бог космический, ни в чем не похожий на человека. Он сродни огненным туманам и изначальному хаосу, и, прежде чем он воплотился во Времени, он уже хранил в себе прошлое, настоящее и будущее. Ничего не было, и ничего не будет, но все есть. И Чхаугнар Фаугн был некогда суммой всех вещей, которые есть.
Я молчал; в его голосе зазвучало сострадание. Думаю, он почувствовал, что у меня нет никакого желания вступать с ним в дискуссию о парадоксах космической метафизики.
Чхаугнар Фаугн, продолжал он, не всегда обитал на Востоке. Много тысяч лет назад он пребывал со своими Братьями в пещере в
Западной Европе, и сотворил из плоти жаб расу маленьких темных существ, которые служили ему. Телесными очертаниями эти существа напоминали людей, но они не могли говорить, а все их мысли лишь мысли о Чхаугнаре.
Пещеру, в которой обитал Чхаугнар, никогда не посещали люди, ибо она находилась внутри высокой и практически недоступной скалы среди таинственных Пиренеев, и на пути к той пещере обитали отвратительные создания.
Дважды в год Чхаугнар Фаугн посылал своих служителей в деревни, которые располагались на склонах холмов он требовал пищи. Тела избранных юношей и девушек пропитывали особыми специями и прятали в пещере, если Чхаугнар не нуждался в них. И люди в маленьких деревнях бросали своих первенцев в огонь и возносили молитвы своим бесполезным маленьким богам, надеясь таким образом отвратить гнев неразумных служителей Чхаугнара.
Но в конце концов явились в предгорья люди, подобные богам, крепкие мужчины с орлиными лицами, которые носили на щитах знаки отличия неукротимого Рима. Они обыскивали горы в поисках новых слуг и пробудили в сознании Чхаугнара предчувствие космического потрясения.
Воистину, его Братья могли без малейшего труда истребить нечестивые когорты обрушив на них Невыразимое прежде, чем римляне достигнут пещеры; но Чхаугнар думал, что слухи о совершившемся святотатстве привлекут в холмы легионы строителей империи и что в конечном счете чистота тех мест будет утрачена.
И тогда на зловещем тайном совете он говорил с Братьями о необходимости путешествия. Рим был всего лишь грезой в сознании Чхаугнара, и эту грезу он мог уничтожить в одно мгновение, но воплотившись во Времени, Чхаугнар не желал прибегать к насилию, доколе пророчества не исполнятся.
Чхаугнар и его Братья беседовали, обмениваясь мыслями, прибегая к выражениям, для нас непостижимым, и было бы и опасно, и бесполезно пытаться в точности передать содержание их беседы. Но записано в пророчестве Му Санга, что Великий Чхаугнар говорил приблизительно так: Наши слуги должны отнести нас на Восток, к изначальному континенту, и там мы будем ожидать появления Белого Помощника.
Его Братья не соглашались. Мы здесь в безопасности, утверждали они. Никто больше не проникнет в город, ибо гибель, которая настигла Помпело, запечатлеется в грезах пророков до тех пор, доколе Рим не станет менее страшен, чем затуманенная лунным сиянием Ниневия, или окольцованный Медузой Ур.
После этого разгневался Великий Чхаугнар и изрек, что он один отправится на изначальный континент, оставив своих Братьев сражаться с угрозой Рима. Когда эпохи растают, я один вознесусь во славе, сказал им Чхаугнар. Всех вас я пожру прежде, чем поднимусь к темным алтарям. Когда настанет час моего преображения, вы снизойдете с гор, испытывая величайшее стремление к Тому, О Котором Нельзя
Говорить, но как только ваши тела коснутся уничтожающего время священного знака я тотчас пожру их.
И тогда он воззвал к своим слугам и сделал так, что они доставили его сюда. И он стал причиной того, что Му Санг родился из чрева обезьяны и возгласил пророчества, которые были записаны на вечном пергаменте: и заботе моих предков он вверил свое тело.
Я поднялся на ноги, нащупывая для себя опору. Позволь мне покинуть это место, умолял я. Я уважаю ваши верования, и я даю тебе торжественное обещание, что никогда не попытаюсь вернуться. Ваши тайны останутся в безопасности. Только позволь мне уйти...
Все тело Чанг Га содрогнулось от жалости. В пророчестве было сказано, что ты должен стать спутником Чхаугнара и сопровождать его в Америку. Через несколько дней он снова возжелает пищи. И ты обязан вечно кормить его.
Я болен, плакал я. Я не смогу нести Чхаугнара Фаугна через пустынное плато.
Я сделаю так, что стражи помогут тебе, успокоительно произнес Чанг Га. Ты спокойно достигнешь ворот Лхасы, а от Лхасы до побережья меньше недели пути с одним из караванов.
И тогда я понял, что не смогу убраться оттуда без Великого Чхаугнара. Очень хорошо.
Чанг Га, заявил я. Я подчиняюсь пророчеству. Чхаугнар будет моим спутником, и я буду кормить его так усердно, как вы пожелаете. В моих словах недоставало искренности, и Чанг Га не оставил это без внимания. Он подошел ко мне очень близко и посмотрел мне прямо в глаза. Если ты попытаешься избавиться от моего бога, предупредил он, его Братья снизойдут с гор и покарают тебя невообразимой карой. Возможно, он понял, что не вполне убедил меня, потому что добавил еще более зловещим тоном: Он оставил на тебе свой след и тайный знак, разрушающий плоть. Уничтожь его, и заклятие немедленно исполнится. Твоя плоть почернеет и растает, как масло на солнце. Ты обратишься в кипящую массу мерзостных останков.
Улман сделал паузу, невыразимое мучение отразилось в его глазах. Мне остается рассказать совсем немного, Элджернон. Стражи благополучно отвели нас в Лхасу, и две недели спустя я достиг Бенгальского залива, сопровождаемый полусотней оборванных, изможденных нищих, которые шли из храмов каких-то неведомых индийских деревень. Было в нашем караване нечто, привлекавшее их. И на всем протяжении путешествия от Бенгалии до Гонконга индийские и тибетские члены нашей команды украдкой пробирались по ночам в мою каюту и смотрели на меня, и я никогда прежде не видел человеческих лиц, столь сильно искаженных суеверным страхом.
Не подумай хоть на мгновение, что я не разделял их страхов и не трепетал, думая о существе, вынужденным спутником которого стал. Я постоянно собирался отнести его на палубу и выбросить в море. Только воспоминание о предупреждении Чанг Га и мысль о том, что могло случиться со мной, если я не послушаюсь его только это удерживало меня, скованного и покорного.
Лишь несколько недель спустя, когда позади остались индусы и большая часть Тихого океана, я понял, сколь неблагоразумно было прислушиваться к его мерзким угрозам. Если бы я решительно вышвырнул Чхаугнара в море, позор и ужас, возможно, никогда не коснулись бы меня!
Голос Улмана повышался, становясь пронзительным и истеричным. Чхаугнар Фаугн ужасное и таинственное существо, отталкивающее, непристойное и смертоносное, но откуда мне знать, всемогущ ли он? Чанг Га, возможно, намеренно солгал мне. Чхаугнар Фаугн может быть просто капризом или извращением законов неодушевленной природы. Некоторый отвратительный процесс, пока еще не отмеченный и не объясненный наукой Запада, может совершаться в пустынных краях в разных уголках нашей планеты; он может производить такие уродливые аномалии. Возможно, параллельно развитию жизни в протоплазме на поверхности земли существует и иная, не соответствующая нашим нормам, тайная жизнь растущая самоорганизация камней, подземных форм, паразитических и грубых, не терпящих присутствия человека.
Разве Кювье не верил, что существует не одно, но бесконечное множество творений, и что по мере того, как наша земля остывала, удаляясь от солнца, целая последовательность жизненных феноменов появилась на ее поверхности? Представь, что мы проследим непрерывное развитие протоплазменной жизни от тех самых простейших форм, которые Кювье так глупо отрицал разве нельзя подумать, что другой эволюционный цикл, возможно, предшествовал тому, кульминацией которого в итоге стали мы? Цикл, не имеющий отношения к протоплазме?
Если мы примем межпланетную теорию или одну из трех-четырех других новейших теорий формирования Земли, тогда вполне возможно допустить, что наша планета очень стремительно стала единым целым после изоляции ее элементов в космосе и что она достигла достаточной стабильности, чтобы обеспечивать существование некой жизни, уже один, или два, или, возможно, даже пять миллиардов лет назад.
Я не утверждаю, что жизнь, как мы ее понимаем, была бы возможна на самых ранних стадиях отвердения планеты, но можно ли утверждать категорически, что существа, обладающие разумом и волей, не могли эволюционировать в направлении, просто параллельном клеточному? Жизнь, которая известна нам, тесно связана с такими сущностями, как хлорофилл и протоплазма, но разве это отменяет возможность развития в иных формах?
Откуда мы знаем, что камни не могут думать; то, что земля, лежащая у нас под ногами, не была когда-то наделена сокрытым разумом? Многие циклы развития жизни, возможно, уже завершились на этой планете прежде, чем самая примитивная из живых клеток развилась среди ила теплых морей.
Возможно, были целые эпохи экспериментов! Три миллиарда лет назад в пламенном сиянии быстро сжимающейся земли... кто знает, какие чудовищные формы ползали там или блуждали?
И откуда мы знаем, что не осталось свидетелей той эпохи? Откуда известно, что где-то под покровом небес не продолжаются сложные и ужасные процессы, которые придают неорганическим веществам формы, выражающие немыслимое зло?
И откуда мне было знать, что подобное непостижимое отродье станет в моих глазах воплощением всего жестокого, отвратительного и грязного, и что я наделю его атрибутами божественности и воображу в минуты безумия, что оно неподвластно разрушению? Я должен был швырнуть это в глубины морей и отважно проверить, исполнится ли пророчество Чанг Га. Ибо даже если оно оказалось бы всемогущим и всеведущим, если б оно в ярости вознеслось над волнами или призвало своих Братьев, чтобы уничтожить меня, я испытывал бы неописуемые страдания... не долее одного мгновения.
Голос Улмана звучал все громче теперь это был пронзительный крик.
Я просто сгинул бы в вечной тьме, столкнувшись с гневом Чхаугнара Фаугна. Нет, то не была ярость, а милосердие Чхаугнара, который сделал мою плоть нечистой, который сделал темной и больной мою душу. И тогда во мне пробудилась ярость и ненависть ко всему, что в мире считают радостным и безмятежным.
Голос Улмана прервался, и на мгновение в комнате установилась тишина. Затем, внезапным, резким движением своей правой руки он обнажил свое лицо.
Он стоял почти в самом центре кабинета и свет из восточного окна с отвратительной ясностью демонстрировал все, что осталось от его прежних черт. Но Элджернон не произнес ни звука: открывшийся вид был достаточно ужасен, чтобы пробудить мертвеца. Он просто вцепился дрожащими руками в стол и, сжав пепельно-бледные губы, ждал, что еще скажет Улман.
Оно явилось ко мне снова, когда я спал, оно выпило полную чашу, и утром я проснулся и обнаружил, что моя плоть стала зловонной и отвратительной, и что мое лицо... мое лицо...
Да, Кларк, я понимаю. В голосе Элджернона звучало лишь сострадание. Я налью тебе немного бренди.
Глаза Улмана засияли ужасным светом.
Ты веришь мне? воскликнул он. Ты веришь, что Чхаугнар Фаугн сотворил эту мерзость?
Элджернон медленно отвел взгляд.
Нет, Кларк. Чхаугнар Фаугн всего лишь каменный идол, сотворенный каким-то азиатским художником, наделенным исключительным талантом, как бы примитивен ни был этот скульптор в других отношениях. Я полагаю, что Чанг Га подверг тебя воздействию какого-то мощного наркотика, в это время он... изувечил твое лицо; он тогда же загипнотизировал тебя и внушил все детали истории, которую ты только что пересказал. Я полагаю, что ты все еще находишься под действием этого гипноза.
Когда я садился на корабль в Калькутте, с моим лицом все было в порядке! завопил Улман.
Возможно, и нет. А может быть, какой-то прислужник жреца воспользовался наркотиком и произвел операцию на корабле. Я могу только предполагать, что именно случилось, конечно, но очевидно, что ты стал жертвой каких-то отвратительных махинаций. Я бывал в Индии, Кларк, и я весьма серьезно отношусь к гипнотическим способностям обитателей Востока. Просто ужасно и невероятно, чего индус или житель Тибета может добиться с помощью простого внушения.
Я боялся... боялся, что ты не поверишь! Улман почти кричал. Но я клянусь тебе...
Эта фраза осталась неоконченной. Ужасная бледность покрыла лицо археолога, его челюсть отвисла, а во взгляде выражались то ужас, то отчаянное сопротивление.
Несколько секунд он стоял, ухватившись руками за шею, напоминая человека, страдающего от эпилептического припадка. Затем нечто, какая-то незримая сила, казалось, толкнула его назад. Задыхаясь, он прижался к стене и вытянул вперед руки в жесте, который выражал отчаянную мольбу.
Держите его! рыдал Улман. Я не могу дышать. Я не могу... Крикнув что-то, Элджернон бросился вперед, но прежде, чем он пересек комнату, несчастный человек упал на пол, застонал, прошептал что-то невнятное и замер в неестественной позе.
Элджернон Харрис вышел из подземки на пересечении Пятьдесят девятой и Пятой авеню и начал нервно прохаживаться по тротуару перед большим желтым знаком, на котором появилась обескураживающая надпись: Автобусы здесь не останавливаются. Харрис больше всего надеялся дождаться автобуса, и по сигналам, которые он начал подавать первому же появившемуся транспортному средству, можно было понять: он не имел ни малейшего понятия о том, что стоит в неподходящем месте. Действительно, лишь тогда, когда мимо проехали четыре автобуса, он осознал серьезность своих затруднений и начал перемещаться по направлению к законному месту остановки.
Элджернон Харрис был неестественно, немыслимо расстроен. Но даже человек, пребывающий на грани нервного срыва может сохранять внешнее благоразумие, и это не удивительно в том случае, когда он садится в автобус и сталкивается лицом к лицу со своим непосредственным начальником. Увидев доктора Джорджа Фрэнсиса Сколларда, Харрис кивнул, улыбнулся и дружелюбно ответил на все вопросы, которые на него обрушились.
Я получил вчера вашу телеграмму, пробормотал президент Манхэттенского Музея изобразительных искусств, и сел на первый же поезд. Я опоздал на дознание?
Элджернон кивнул.
Коронер парень по имени Генри Вейгал взял у меня показания и произвел осмотр на месте. Состояние тела Улмана не позволяло задерживаться. Я никогда прежде не предполагал, что... что разложение может происходить с такой невероятной скоростью. Сколлард нахмурился: А вердикт?
Остановка сердца. Коронер был совершенно уверен, что волнение и шок были единственными причинами такого состояния Улмана. Но вы что-то сказали о его ужасно изуродованном лице. Да. Оно стало отвратительным... видимо, что-то вроде пластической хирургии.
Вейгал был ужасно растерян, пока я не объяснил, что Улман просто попал в руки опытного восточного хирурга с садистскими наклонностями во время своих последних археологических исследований. Я объяснил ему, что многие из наших работников вернулись несколько изуродованными и что Улман просто пострадал сильнее других.
А вы полагаете, что пластическая хирургия может объяснить те отталкивающие и ужасные перемены, о которых вы упомянули во вчерашнем письме отвратительный вытянутый нос, плоские и увеличенные уши...
Элджернон вздрогнул.
Мне нужно в это верить, сэр. Невозможно отыскать какое-то другое здравое объяснение. Помощник коронера был немного недоверчив поначалу, но Вейгал объяснил ему, какой вредный прецедент они создадут, если допустят в данном случае хотя бы намек, что феномен нельзя объяснить патологией. Мы сыграем прямо-таки в пользу спиритуалистов, заметил Вейгал. Офицер полиции не может предлагать гипотезы, которых не одобрят в офисе окружного прокурора. Газеты просто ухватятся за подобную вещь и будут развивать этот сюжет до отвращения. Мистер Харрис предложил нам объяснение, которое, кажется, полностью соответствует всем фактам, и с вашего разрешения я вынесу заключение о смерти от естественных причин.
Президент кашлянул и тревожно замялся на своем сидении. Я рад, что коронер занял такую разумную позицию в этом деле. Если бы он оказался настойчивым субъектом и принялся бы возражать, то нам пришлось бы столкнуться с нежелательной рекламой. Я вздрагиваю всякий раз, когда вижу упоминания о Музее в массовой печати. Они всегда подчеркивают самые нездоровые и сенсационные стороны нашей работы, при этом ни о какой точности и речи нет. На мгновение доктор Сколлард умолк. Затем он прочистил горло, и повторил, в чуть более решительной форме, тот вопрос, который он задал Элджернону с самого начала.
Но вы написали в своем письме, что нос Улмана увеличился и вызывал у вас отвращение что он превратился в омерзительный зеленоватый хобот почти футовой длины, который продолжал шевелиться в течение многих часов после того, как сердце Улмана перестало биться... Может ли ваша гипотеза объяснить такую ужасную аномалию?
Элджернон тяжело вздохнул.
Не стану притворяться, что я не был изумлен, потрясен и... напуган. И я настолько утратил осторожность, что даже не попытался скрыть свои размышления от коронера. Я не мог оставаться в комнате, когда они начали осматривать тело.
И все-таки вы смогли убедить коронера в том, что он может вынести вердикт о естественной причине смерти!
Вы неправильно поняли меня, сэр. Коронер и хотел вынести этот вердикт. Мое объяснение просто дало ему нить, за которую он смог ухватиться. Я дрожал всем телом, когда разговаривал с ним. И ему, должно быть, было легко заметить: мы столкнулись с чем-то невероятным. Но если бы не предположение о пластической хирургии, то нам вообще не за что было бы уцепиться.
И вы по-прежнему принимаете в расчет это объяснение? Теперь более, чем когда-либо. И я больше не испытываю никаких колебаний, потому что смог убедить сам себя: хирург, наделенный чудесными способностями, возможно, сотворил бы трансформацию, описанную в моем письме.
Чудесными способностями?
Я использую слово в обыденном значении. Когда начинаешь задумываться о том, каких поразительных успехов достигла пластическая хирургия в Англии и Америке в последнее десятилетие, тогда просто нельзя не поверить в мое объяснение. Человеческая плоть скоро станет такой же гибкой, как воск, она поддастся скальпелям наших хирургов, и среди нас появятся существа, тела которых будут до такой степени гротескно искажены, что суеверные люди будут объяснять их появление сверхъестественными причинами. И мы можем представить подобное хирургическое чудо, чтобы объяснить тот ужас, которым приключился с бедным Улманом, ни на мгновение не вторгаясь в сомнительные области метафизики. Всем известно, как железы внутренней секреции влияют на размер и форму наших тел. Изменение количества или качества выделений в одной из желез может вывести из равновесия весь механизм человеческого тела. Ужасные и невероятные изменения, как известно, совершались с телами взрослых людей, когда они страдали от заболеваний, связанных с нарушением деятельности желез. Мы когда-то думали, что люди неизменно перестают расти в двадцать один или двадцать два года, но теперь мы знаем, что рост может продолжаться до среднего возраста, даже до самого начала старости, и что часто такой рост не ограничивается просто увеличением размера или объема.
Несомненно, вы слышали о таком редком и ужасно уродующем человека заболевании желез, как акромегалия. Она характеризуется ненормальным ускоренным ростом черепа, лица и некоторых костей конечностей; жертвы этого заболевания становятся за короткое время скорбными карикатурами на людей. Все лицо становится огромным, но чрезмерно быстрый рост наиболее очевиден в области челюстных костей. В исключительных случаях лицо, как известно, достигало в длину невероятных размеров. Но производит впечатление не столько размер, сколько усиливающаяся примитивность лица, которая так сильно выделяет жертв этой отвратительной болезни среди прочих людей. Части лица не только увеличиваются, но и принимают почти обезьяноподобный вид, и по мере развития болезни, даже череп становится до отвращения похожим на череп человекообразной обезьяны.
Короче говоря, жертвы акромегалии за короткий срок становятся почти неотличимыми от очень примитивных и жестоких предков людей, таких как Homo neanderthalensis, и почти неприличных, большелобых карикатур из Брокен-Хилла в Родезии; сэр Артур Кит назвал эту находку самой отталкивающей физиономией в галерее ископаемых людей.
Акромегалия, может быть, дает более определенное указание на происхождение человека, чем все пропавшие звенья, откопанные антропологами. Она бесспорно доказывает, что мы по-прежнему храним в своих телах механизм эволюционного регресса; и когда нечто мешает нормальной деятельности наших желез, мы очень легко можем возвратиться, по крайней мере физически, к нашему первоначальному состоянию.
И поскольку нам известно, что простой недостаток или избыток железистых секреций может вызвать такие поразительные изменения, может превратить людей фактически в неандертальцев или в крупных обезьян тогда что же такого необъяснимого в изменениях, произошедших с бедным Улманом?
Какой-то восточный дьяволопоклонник, на десять лет опередивший Запад в области пластической хирургии, знающий о действии желез не меньше, чем доктор Ноэль Патон или Шефер, возможно, с легкостью добился бы такого отвратительного результата. Или предположим, как я намекнул прежде, что никакой операции вообще не было, предположим, что этот злодей узнал о внутреннем устройстве организма столько, что он может посылать людей вспять через туманы времени назад к большим обезьянам, примитивным млекопитающим, плотоядным динозаврам и дальше, к первопредкам! Предположим это ужасная мысль, я знаю предположим, некое существо, близко напоминающее то, во что превратился Улман, было некогда нашим предком; сто миллионов лет назад гигантское существо с подобным хоботу придатком и большими висячими ушами пробиралась по теплым первобытным морям или вытягивало свое кожистое туловище в липком иле пермского периода!
Мистер Сколлард резко повернулся и ухватил своего подчиненного за рукав.
Вот толпа перед Музеем, произнес он. Взгляните туда! Элджернон вскочил и тотчас же нажал на сигнальный звонок, висевший над головой его спутника.
Нам придется возвращаться назад, подавленно пробормотал он. Я должен был следить за дорогой.
Его пессимизм оказался весьма обоснованным. Автобус продолжал неуклонно двигаться еще четыре квартала и затем остановился так резко, что мистеру Сколларду пришлось подвергнуться унижению: он упал на секунду на массивные колени тучной женщины средних лет, которая отреагировала на это вторжение достаточно сурово.
Недурно было бы сообщить о вас, кричал мистер Сколлард кондуктору, с трудом выходя на тротуар. Чертовски неплохо было бы...
Идемте, сэр. Элджернон успокаивающе коснулся рукой плеча своего спутника. У нас нет времени спорить. Что-то ужасное произошло в Музее. Я только что видел, как два полицейских вошли в здание. А те высокие мужчины, которые бродят туда-сюда по другой стороне улицы репортеры. Здесь Уэллс из Трибьюн, Томпсон из Таймс и...
Мистер Сколлард ухватился за своего подчиненного.
Скажите мне, потребовал он, вы поставили... статую на выставку?
Элджернон кивнул.
Мы отнесли его в Нишу К, Крыло С вчера вечером. После расследования смерти несчастного Улмана меня осадили репортеры. Они хотели все узнать об идоле, и конечно, мне пришлось им сказать, что в конечном счете он попадет в экспозицию. Они являлись бы ко мне каждый день в течение многих недель и приставали бы с вопросами, если б я не убедил их, что мы проявим уважение к требованиям общественности хотя бы в минимальной степени.
Вчера все вечерние газеты поместили специальные репортажи на эту тему. Ньюз-График поместила отчет на первой полосе. Я оставался у себя в офисе до одиннадцати, и весь вечер каждые полминуты звонили какие-то эмоционально неуравновешенные тупицы и спрашивали меня, когда я собираюсь показать людям идола, из какого камня он изготовлен и как он на самом деле выглядит, так же отвратительно, как на фотографии, или хуже. О, Боже! Я был слишком возбужден и волновался все больше и больше; так что в конце концов я решил, что лучше всего удовлетворить глупое любопытство публики, разрешив всем сегодня осмотреть статую.
Двое мужчин быстро приближались к Музею.
Кроме того, больше не было нужды держать статую в офисе. Я взвесил ее и сфотографировал; я узнал, что Харрисон и Смитстоун не станут делать с нее копию до следующей недели. И я не смог бы найти для нее более безопасного места, чем Ниша К. Она огорожена, как вам известно, и находится в двух шагах от двери. Чинни может всю ночь наблюдать за ней со своего поста в коридоре.
К тому времени, когда Элджернон и мистер Сколлард достигли Музея, толпа выросла до пугающих размеров. Им пришлось пробиваться сквозь плотные ряды возбужденных мужчин и женщин, которые мешали двигаться вперед с редкой агрессивностью и не выказывали ни малейшего почтения к достоинству ученых мужей. Даже в вестибюле они столкнулись с неуважительным отношением.
Бритый полицейский сурово взглянул на них из-под очков в роговой оправе и угрожающим жестом потребовал остановиться. Не входить! крикнул он. Если у вас нет полицейского пропуска, вам сюда нельзя!
Что здесь стряслось? решительно спросил Элджернон. Парень убит. Если у вас нет полицейского пропуска, то вы должны... Элджернон достал визитную карточку и ткнул ее прямо в лицо офицеру.
Я хранитель археологического отдела, сердито заявил он. Я полагаю, что имею право войти в свой собственный музей. Манеры офицера заметно изменились к лучшему.
Тогда я уверен, что все в порядке. Начальник сказал мне, что можно пропускать тех парней, которые здесь работают. А что насчет вашего друга?
Можете совершенно спокойно впустить его, заметил Элджернон с улыбкой. Он президент Музея.
Полицейский, казалось, не слишком удивился. Он подозрительно оглядел мистера Сколларда, затем пожал плечами и, удовлетворенный, отошел в сторону.
Смотритель взволнованно приветствовал их, когда они появились у турникета.
Это ужасно, сэр, задыхаясь от волнения, сказал он мистеру Сколларду. Чинни убили... зарезали, сэр. Его всего исполосовали. Я бы и не узнал его, если б не одежда. От лица ничего не осталось, сэр.
Элджернон побледнел.
Когда... когда это произошло? вздохнул он.
Смотритель покачал головой.
Не могу сказать, мистер Харрис. Должно быть, это случилось вчера вечером, но я не могу точно сказать, когда именно. Мы узнали об этом, когда появился мистер Уильямс он сбежал вниз по лестнице, его руки были в крови. Это случилось в восемь утра, примерно два часа назад. Я только что пришел, и все другие смотрители находились в гардеробной, все надевали форму. То есть все, кроме Уильямса. Уильямс обычно приходит за полчаса до нас. Он любит приходить рано и болтать с Чинни до того, как откроют двери. Лицо смотрителя исказилось от ужаса, и говорил он с большим трудом. Я был единственным, кто увидел, как он мчится по лестнице. Я стоял вот здесь и как только он вошел, я понял: с ним что-то не так. Он шатался из стороны в сторону и цеплялся за перила, чтобы не упасть. А его лицо было белым, как бумага.
Взгляд Элджернона не отрывался от лица смотрителя. Продолжайте, настаивал он.
Он широко открыл рот, как только увидел меня. Казалось, он как будто хотел закричать, но не мог. Он не издал ни звука. Смотритель прочистил горло. Я думал, что он так и не доберется до подножия лестницы, и я позвал на помощь ребят из гардероба.
Что потом произошло?
Он очень долго ничего не говорил. Кто-то из парней дал ему немного виски из фляги, а все остальные просто стояли рядом и пытались его успокоить. Но он только дрожал всем телом и никак не мог прийти в себя. Он все тряс головой и указывал в сторону лестницы. И еще пена выступила у него на губах. Это было ужасно. Что случилось. Джим? спросил я. Что ты видел? Адский червь! произнес он.
Ужасный дьявольский талисман! Он говорил и другие вещи, которых я не могу повторить, сэр. Я богобоязненный человек, и есть богохульства, которые лучше сразу позабыть, едва только услышишь. Но я могу сказать, о чем он заговорил, закончив рассказ о черве из ада. Он сказал: Чинни лежит наверху, и в его венах не осталось ни капли крови. Мы помчались вверх по лестнице быстрее, чем молнии стоило только ему это сказать. Мы не знали, что именно означали его безумные речи, но кровь на его руках убедила нас: стряслось нечто и в самом деле ужасное. Это вроде как подтверждало наши опасения, сэр, если вы понимаете, о чем я.
Элджернон кивнул.
И вы обнаружили Чинни... мертвого?
Гораздо хуже, сэр. Он был весь черный, он съежился и выглядел так, будто одежда ему велика размера на четыре, наверное. Его лицо все сгинуло, сэр... вроде как его съели. Мы подняли его он был не тяжелее, чем маленький мальчик и положили на скамью в Коридоре Н. Я никогда в жизни не видел столько крови, весь пол был ею залит. И большая каменная тварь, которую мы по вашему приказу отнесли в Нишу К вчера вечером, была вся покрыта кровью, особенно ее хобот. Мне стало от этого нехорошо. Мне всегда бывало не по себе от вида крови.
Вы думаете, кто-то напал на Чинни?
Похоже на то, мистер Харрис. Все выглядело так, будто кто-то набросился на него с ножом. Это. должно быть, был ужасный большой нож... настоящий нож мясника. Не очень хорошо так говорить, сэр, но мне вот что пришло в голову... Вроде как кто-то принял его за кусок баранины.
Вы что-то еще обнаружили, когда осматривали его? Мы не особенно его осматривали. Мы просто оставили его на скамье, а сами пошли звонить по телефону в полицию. Мистер
Виллиамсон говорил с ними, сэр. Взгляд дежурного стал более спокойным. В полиции сказали, что мы не должны больше трогать тело, это нас вполне устраивало. Никто из нас не хотел позаботиться о том, чтобы перенести бедного мистера Чинни в более удобное место.
И чем занялись полицейские, когда они прибыли на место? Они задали нам, наверное, миллион безумных вопросов, сэр. Был ли мистер Чинни изуродован во время войны? Носил ли мистер Чинни маску на лице? Получал ли мистер Чинни какие-то письма с угрозами от китайцев или индусов? Когда мы сказали им нет, они, казалось, слегка перепугались. Если это не убийство, заметили они, тогда мы столкнулись с чем-то противоестественным. Но это должно быть убийством. Все, что нам нужно сделать найти китайца. Элджернон не стал слушать дальше. Бесцеремонно отодвинув дежурного в сторону, он зашагал по лестнице, перескакивая разом через три ступеньки. Мистер Сколлард следовал за ним, лицо его стало пепельно-серым.
В коридоре верхнего этажа они столкнулись с высоким, гибким человеком в потертом, плохо сидевшем костюме, который сурово остановил вновь прибывших и обрушил на них поток оскорблений:
И куда, по-вашему, вы собрались? возмутился он. Разве я не отдавал приказа, что никто не должен сюда входить? Мне нечего вам сказать. Вы, черт побери, слишком любопытны. Если вы хотите раздобыть чего-нибудь жареного по этому делу лучше ждите снаружи, пока мы не закончим допрос сотрудников.
Стойте, нетерпеливо сказал Элджернон. Этот джентльмен президент Музея, и у него есть полное право пройти туда, куда он пожелает.
Высокий человек взял примирительный тон.
Я думал, что вы, парни, из газеты, смущенно пробормотал он. У нас нет никаких улик, нет даже ничего похожего, но это не мешает газетчикам совать сюда нос каждые десять минут, чтобы подвергать нас своему допросу. Они хуже, чем прокурорские поверенные. Идемте сюда, сэр.
Он провел их мимо небольшой группы служителей, фотографов и экспертов- криминалистов в северную часть коридора.
Вот тело, сказал он, указывая на укрытую простыней фигуру на низкой скамье около окна. Я был бы признателен, если бы вы, господа, осмотрели лицо бедного парня.
Элджернон кивнул, и приподняв угол простыни, на мгновение вгляделся в то, что осталось от лица бедного Чинни. Затем он, дрожа, уступил место мистеру Сколларду.
К чести мистера Сколларда следует сказать, что он не издал ни звука. Лишь дрожь нижней губы выдавала охватившее его отвращение. Его обнаружили на полу в коридоре примерно два часа назад, пояснил детектив. Но парня, который его нашел, здесь нет. Его в смирительной рубашке отвезли в
Белльвью, и мне кажется, от него помощи нам ждать не стоит. Он вопил, что голову оторвало нечто, явившееся из ада он повторял одно и то же, пока его грузили в санитарную машину. Именно поэтому и собралась толпа.
Вы не думаете, что Уильямс мог сделать это? пробормотал Элджернон.
Невероятно. Но он хорошо разглядел убийцу, и если мы заставим его говорить... Он неожиданно обернулся к Элджернону. Вам, кажется, кое-что известно об этом, сэр.
Только то, что мы узнали внизу. Мы поговорили с одним из смотрителей, и он рассказал нам про Уильямса... и про китайца. Глаза детектива загорелись.
Китаец? Какой китаец? В этом замешан какой-то китаец? Вот о чем я все время думал, просто у меня не было никаких зацепок. Боюсь, что мы попали в замкнутый круг, сказал Элджернон. Это я как раз про вашего китайца говорил, Вилли сказал, что у вас сложилось такое впечатление: все, что нужно сделать для разгадки этого хлопотного дела только поймать китайца.
Детектив тряхнул головой.
Да, дело не такое простое, подтвердил он. У нас нет никаких доказательств, что это сделал китаец. Возможно, это был японец или индус, или даже какой-то обитатель Южных морей. В том случае, если островитяне в Южных морях едят рис!
Рис? Элджернон недоверчиво уставился на детектива.
Именно так. В миске с длинными палочками. Я небольшой специалист в этой эткологии, но могу предположить, что за пределами Азии нечасто используют палочки для еды.
Он направился в нишу К и вернулся оттуда с деревянной миской и двумя длинными деревянными щепками.
Вот эти темные пятна у краев кровь, пояснил он, передав ужасные экспонаты Элджернону. Даже рис весь в крови. Элджернон вздрогнул и передал миску Сколларду, который едва не выронил ее, спеша вернуть улики детективу.
Где вы это нашли это? президент говорил слабым шепотом. На полу перед большим каменным слоном. Как раз там, где был убит Чинни. Кровь на всем туловище слона если это вообще слон. Если быть точным, это не слон, сказал Элджернон. Ну, независимо от того, что это такое, оно могло бы нам рассказать, как выглядел убийца Чинни. Я отдал бы палец левой ноги, лишь бы оно смогло заговорить.
Оно не говорит, решительно ответил Элджернон.
Шутки это не по моей части, предупредил детектив. Я просто хотел сказать, что этот слон мог бы сообщить нам ценную информацию об удивительно мерзком убийстве.
Элджернон молча согласился с данным замечанием.
Здесь не может быть никаких сомнений: кто-то китаец, индус или какой-то сумасшедший иностранец прокрался сюда вчера вечером, уселся перед этим слоном и начал есть рис. Возможно, он был в религиозном настроении и принял существо за одного из своих языческих богов. С виду оно похоже на восточного идола такие свирепые рожи вы часто можете увидеть в окнах магазинов в китайском квартале.
Элджернон иронически улыбнулся.
Но оно, без сомнения, уникально, прошептал он. Детектив кивнул. Да. Оно крупнее и выглядит гораздо уродливее, но это все равно языческая статуя. Держу пари, что ему когда-то поклонялись. Индусы... Китайцы... Я не знаю. Но выглядит оно именно так.
Да, признал Элджернон, оно, несомненно, связано с какой-то религиозной традицией. Оно, конечно, безобразно, но наделено всеми атрибутами восточного божества.
Нет ничего более опасного, чем столкнуться с восточным человеком, когда он возносит свои молитвы, продолжал детектив. Я бывал в рейдах в китайском квартале, и я видел подобное. Я полагаю, здесь произошло вот что. Чинни стоит в коридоре, и внезапно он слышит бормотание китайца, шепчущего в темноте что-то себе под нос. Он, естественно, пугается и бросается с фонариком туда, где и ангел побоялся бы появиться. Свет ударяет в глаза китайцу и ослепляет его. Вы представляете, на что это похоже наброситься на китайца, когда он сидит на коленях в темноте в молитвенном настроении. Как будто вы подносите спичку к тонне динамита! И тогда китаец бросается на парня с ножом. Он чувствует себя оскорбленным в религиозных чувствах, ведь дело не в нем, он мстит за оскорбление идола.
Элджернон нетерпеливо кивнул.
Может быть, что-то и есть в вашей теории, сержант. Но есть и многое, чего она не объясняет. Что же такое увидел Уилльямс? Всего лишь труп Чинни, лежащий посреди коридора. Только Чинни, который лишился лица, и этого ужасного языческого зверя, который стоял, залитый кровью до самой пасти.
Элджернон замер.
Кровь на его пасти?
Конечно. Возле пасти, на хоботе и клыках. Никогда в жизни не видел столько крови. Вот что обнаружил Уилльямс. Я не удивляюсь, что парень лишился рассудка.
Из коридора донесся шум. Кто-то рыдал и выкрикивал самые фантастические мольбы в нескольких ярдах от того места, где стояли трое мужчин. Детектив повернулся и резко отдал приказ: Кто бы там ни был, привести его сюда!
Раздался ужасный, душераздирающий вопль и двое полицейских в штатском появились из-за поворота коридора, волоча за собой маленького рыдающего восточного человека.
Китаец! в изумлении пробормотал Сколлард.
На мгновение детектив замер от удивления, и его неподвижность отчего-то приободрила китайца, который вырвался из рук своих стражей и бросился на пол у ног Элджернона.
Вы мой друг, рыдал он. Вы очень хороший человек. Я видел вас во сне среди зеленого огня. Во сне, когда большие зеленые звери спустились с горы, я увидел вас и Гаутаму Сиддартху. Все большие зеленые звери требовали крови все они очень хотели крови. Во сне Гаутама Сиддхарта сказал: Они хотят тебя! Они решили, что сделают тебя слугой темного пламени. Я сказал: Нет! Умоляю, так сказал я. Тогда Гаутама Сиддартха изронил жемчужину мудрости. Иди в музей. Иди в большой музей, через квартал, и большой зеленый зверь сожрет тебя быстро. Он сожрет тебя быстро прежде, чем он сделает американского мужчину слугой темного огня. Всю ночь я сидел здесь. Всю ночь я говорил: Съешь меня. Пожалуйста!, но большой зеленый зверь спал, пока не пришел американский мужчина. Тогда он пошевелился. И он двигался очень быстро. Он сжал американского мужчину очень крепко.
Американский мужчина закричал, и большой зеленый зверь выпил всю кровь американского мужчины.
Маленький человечек непрестанно рыдал. Элджернон наклонился и помог ему подняться на ноги.
Как тебя зовут? спросил он, пытаясь успокоить китайца. Где ты живешь?
Я хозяин большой прачечной на этой улице, пробормотал китаец. Мое имя Кси Хо. Я добрый человек, как и вы.
Куда же ты делся, когда... когда слон ожил? Нижняя губа китайца судорожно тряслась.
Я спрятался за большой белой леди.
Несмотря на серьезность ситуации, Элджернон не мог сдержать улыбки. Большая белая леди оказалась статуей Венеры, и она была настолько велика, что занимала почти всю нишу К. Это было подлинное святилище, но в том, что китаец искал убежища в подобном месте, было нечто нелепое и неуместное. Один из детективов, однако, подтвердил услышанную нелепость.
Именно там мы его и нашли, сэр. Он лежал на спине, вопил, стонал и строил ужасные рожи. Вот именно тот, кто нам нужен, отлично. Мы через десять минут добьемся от него правды.
Старший сержант кивнул.
Держу пари, что добьемся. Надень на него наручники, Джим. Элджернон неохотно подтолкнул Кси Хо к полицейским. Надеюсь, вы будете с ним не слишком суровы, сказал Харрис. Он, к несчастью, стал свидетелем ужасного и необычайного проявления того, что Эддингтон назвал бы случайным элементом в природе. Но у него примерно столько же преступных наклонностей, сколько и у мистера Сколларда. Детектив приподнял брови.
Я не понимаю, сэр. Вы предлагаете нам задержать его в качестве свидетеля преступления?
Элджернон кивнул.
Если вы попробуете применить какой-нибудь из ваших методов дознания третьей степени к бедному маленькому человеку, то ответите в суде перед моим адвокатом. Теперь, если не возражаете, я взгляну на нишу К.
Детектив нахмурился. Он хотел посоветовать Элджернону отправляться к черту, но властные нотки, прозвучавшие в голосе хранителя, заставили полицейского удержаться от оскорблений, и угрюмо пожав плечами, он направился вместе с остальными к изваянию Чхаугнара Фаугна.
Некоторые боги проходят кровавое крещение. Если бы благородные представители греческого пантеона появились перед нами в окровавленных одеждах, мы отскочили бы в ужасе, но мы сочли бы ужасного Митру или пожирающего сердца Уитцилопочитли несколько неубедительными, если б они возникли в наших грезах чистыми, без всяких подтверждений кровавой жертвы.
Элджернон поначалу избегал смотреть на Чхаугнара Фаугна. Он изучил мраморные плитки пола у подножия идола и попытался определить в полутьме то место, куда упал Чинни. Попытка не дала результатов. Темные пятна виднелись на почти каждой второй плитке, и все они были почти одинаковых размеров.
Прямо здесь мы и нашли труп, решительно заявил детектив. Как раз под хоботом слона.
Кровь в жилах Элджернона застыла. Медленно, очень медленно, опасаясь столкнуться с тем, что находилось совсем рядом, он поднимал глаза, пока не дошел до плеч детектива. Плечи детектива скрывали часть фигуры Чхаугнара Фаугна, но правая сторона твари и край ее хобота были до отвращения ясно видны Элджернону. Он не сказал ни слова. Он даже не пошевелился. Но вся кровь отхлынула от его лица, а губы побелели.
Мистер Сколлард испуганно уставился на своего подчиненного. Вы ведете себя, как будто... будто... Боже правый, да что это с вами?
Оно пошевелило хоботом! голос Элджернона дрожал от ужаса. Хобот теперь в другом положении... не в том, в каком он находился вчера. И что самое кошмарное, я просто не могу ошибаться. Вчера он стоял вертикально, сегодня он немного приподнят.
Мистер Сколлард замер.
Вы уверены? пробормотал он. Вы в самом деле совершенно уверены, что, когда его привезли сюда, хобот был в другом положении? Да, да. До сегодняшнего дня. В нынешней панике никто этого не заметил, но, если вы спросите смотрителей... подождите! Президент как раз собрался последовать прозвучавшему совету, но просьба Элджернона его остановила.
Мне не следовало предлагать такое, прошептал он на ухо Сколларду. Смотрителей опрашивать не следует. Это слишком невыразимо, ужасно, необъяснимо и... и безумно. Нам нужно, чтобы это не попало в газеты, нужно тайно отыскать решение. Я знаю, кто сможет нам помочь. Полиция не сможет. Это очевидно. Детектив с сожалением посмотрел на них.
Вы, господа, лучше уходите отсюда, сказал он. Вы не привыкли к подобным картинам. Когда я только начинал этим заниматься, я совершал много ошибок. Я, к примеру, с трудом выносил вид мертвеца. Привычка торопить события тогда, когда нет никакой нужды спешить вот самая большая ошибка, которую вы можете совершить на предварительной стадии экспертизы.
Элджернон справился с волнением это потребовало немалых усилий.
Вы правы, сержант, сказал он. Мистер Сколлард и я прекрасно понимаем, что это дело не слишком подходит для средних людей. Так что мы удалимся, как вы предлагаете. Но мне придется еще раз предупредить подумайте дважды, прежде чем обвините бедного Кси Хо в убийстве.
В коридоре он отвел мистера Сколларда в сторону и несколько мгновений беседовал с ним, очень тихо и очень быстро. Затем он подошел к детективу и вручил ему карточку.
Если вы пожелаете меня увидеть в ближайшие часы, то отыщете по этому адресу, сказал он. Мистер Сколлард возвращается к себе домой в Бруклин. Вы найдете его телефонный номер в справочнике, но я надеюсь, что вы не станете его тревожить, если не стрясется что нибудь действительно серьезное.
Детектив кивнул и прочел вслух адрес, написанный ни карточке Элджернона: Доктор Генри К. Аймберт, Член Королевского общества, Член Национального географического общества.
Ваш друг? резко спросил он. Элджернон кивнул:
Да, сержант. Ведущий американский этнолог. Когда-нибудь слышали о нем? К величайшему изумлению Элджернона сержант кивнул.
Да. Я когда-то интересовался этой... этернологией. Я расследовал странный случай примерно два года назад. Старую леди убили отравленной стрелой, и мы пригласили его для консультации. Он очень умен. Он назвал нам яд, как только увидел труп.
Сказал, что это сделал маленький негр... один из тех африканских пигмеев, о которых вы наверняка читали. Мы пошли по следу и поймали убийцу как раз тогда, когда он угощал своего маленького подельника сигаретой с цианистым калием. Убийца оказался хитрым итальянцем. Он нашел пигмея в Африке, спрятал его в своей комнате на Хьюстон-стрит и посылал его грабить и убивать старых дам. Негр был подвижен как обезьяна, и мог за десять секунд взобраться по водосточной трубе на стену дома. Если бы не Аймберт, мы никогда не схватили бы того парня, которому принадлежал негр.
Мистер Сколлард и Элджернон спустились по лестнице вместе. Но в вестибюле они расстались, президент вышел наружу по заполненной народом парадной лестнице и зашагал к автобусной остановке, а Элджернон направился в свой офис в крыле W.
Когда Аймберт увидит это, прошептал Элджернон, извлекая фотографию Чхаугнара Фаугна из-под кип бумаги на своем столе, он станет самым взволнованным этнологом, который обитал на этой планете со времен плейстоцена.
Фигура совершенно неизвестная, сказал доктор Аймберт. Никакого, даже самого отдаленного подобия нельзя обнаружить ни в азиатской, ни в африканской мифологии.
Он нахмурился и вернул фотографию своему юному посетителю, который положил изображение на подлокотник кресла.
Признаюсь, продолжил ученый, эта находка озадачивает и тревожит меня. Она ни с чем несообразна с археологической точки зрения, если ты понимаешь, о чем я веду речь. Да, перед нами не та вещь, которую можно... вообразить.
Харрис кивнул.
Я сомневаюсь, сумел бы я вообразить подобное на пустом месте. При отсутствии исходных впечатлений или точных указаний человека, который действительно с этим сталкивался, было бы очень трудно представить что-то настолько... настолько...
Расовое, вставил доктор Аймберт. Я полагаю, вы искали как раз это слово. Та вещь символическое воплощение образного наследия всего человечества. Она составлена... как эпос Гомера, как сфинкс в Гизе. Перед нами художественное произведение, которое примитивные люди могли бы произвести вместе, коллективом. Оно кажется таким извращенным, демоническим и внутренне противоречивым, что вряд ли удастся отыскать во всем мире индивидуума, который по своей воле сядет и сотворит нечто подобное, основываясь только на собственном воображении. Я признаю, что необычайно одаренный художник был бы способен вообразить это, но я сомневаюсь, что подобная непристойность вообще могла возникнуть в человеческом мозгу при отсутствии raison detre [1]. И ни один человек, живущий в цивилизованном обществе, не испытал бы ни желания, ни потребности воображать такую вещь, а уж тем более создавать ее материальное воплощение.
Умственное заболевание, конечно, могло бы это объяснить, но так называемые фантастические интерпретации психически больных людей почти всегда предсказуемы. Они могут быть гротескными и абсурдными, некоторые образы повторяются в них снова и снова, и эти образы, несомненно, значимы. Они воспроизводят уже существующие образцы, это грубые и искаженные воспроизведения знакомых объектов и людей. Заболевания, на основе которых возникают подобные фантазии, были изучены и классифицированы; психиатр, который знает свое дело, обычно способен расшифровывать подобные видения. Если вы когда-нибудь рассматривали подборки рисунков, сделанных пациентами психиатрической лечебницы, вы могли заметить, что одни и те же мотивы воспроизводятся неоднократно, вы могли заметить, насколько схематичны такие вещи с нормальной, житейской точки зрения.
Конечно, верно, что создания примитивных народов обычно воплощают или символизируют определенные человеческие тревоги, но более смело и образно, и иногда они выходят за рамки привычных систем до такой степени, что даже наши эксперты признают свое бессилие.
Я всегда полагал, что большинство крупных и мелких чудовищ, которые так бросаются в глаза в пантеонах варварских народов крылатые змеи, жрецы с головами животных, уродливые сфинксы, и т. д., это синтетические концепции. Давайте представим, например, что племя разумных, просвещенных варваров подчиняется уникальному социальному импульсу, склоняется к совместному ведению сельского хозяйства и воплощает новообретенные идеалы в некоем колоссальном фетише, который должен выразить и изобилие, и братство скажем так, огромная каменная статуя Magna Mater, простирающая руки, чтобы обнять все классы и состояния людей.
Теперь давайте предположим, что совместное сельское хозяйство приобретает дурную славу и племя становится одержимо мечтами о военном завоевании. Что происходит? Под гром тамтамов и боевых барабанов Богиня-Мать преображается. В ее простертых руках появляется копье, выражение ее лица становится не добрым, а свирепым, глубокие раны выбивают на ее щеках, красная краска размазывается по рукам и плечам, уши у статуи отбивают. Сменяется еще несколько поколений, и безумная богиня войны превращается во что-то иное быть может, в символ безудержной распущенности.
Через сто лет первоначальный фетиш превратится в чудовищную карикатуру, станет каменной летописью мыслей и чувств многих поколений людей.
Расшифровка подобных свидетельств дело этнолога и археолога, и если наш ученый достаточно эрудирован и усидчив, то он, как вам известно, может отыскать объяснение мельчайших деталей такого памятника. Компетентные ученые проследили, пусть и достаточно упрощенно, как совершается прогресс или регресс расовых групп в этике и эстетике достаточно просто изучать и сравнивать объекты поклонения; не существует более плодотворного занятия, нежели идолография.
Но иногда этнолог сталкивается с орехом, который ему не удается раскусить, с богом или богиней, настолько злобными, гротескными или отвратительными, что невозможно установить хотя бы ассоциативную связь между этими созданиями и каким-нибудь самым отвратительным образцом деградации племени. Печально известный факт: расы и народности гораздо реже движутся вперед, нежели возвращаются назад в ходе своего развития. Идолы и фетиши, которые были первоначально задуманы сравнительно благородными, зачастую становятся со временем воплощениями чего-то низменного и непристойного. Некоторые из ужасных объектов поклонения, которые теперь в большом почете у африканских дикарей и австралийских аборигенов, могли быть куда менее отвратительными десять или пятнадцать тысяч лет назад. Невозможно предсказать бездны, в которые может пасть целая раса, невозможно описать ужасные превращения, которые могут произойти с ее священными образами.
Иногда мы сталкиваемся с формами, о которых нам вряд ли захочется раздумывать, с образами настолько омерзительными, что в анналах сравнительной мифологии мы не можем отыскать ничего напоминающего их. Ваш фетиш именно таков. Он, как я уже заметил, несообразен с археологической точки зрения, и он явно отличается хотя я и хотел бы признать внешнее подобие от искаженных фантастических образов, порожденных воображением психически больных и художников-сюрреалистов.
Только разложение и упадок расы, продолжавшиеся долгие и долгие годы, могли бы, по-моему, объяснить такую ужасную аномалию. Он наклонился вперед и опустил руку на колено Элджернона. Вы не изложили мне его историю, заметил Аймберт. Умолчание прерогатива археолога, и в нашей работе оно всегда ценится, но для молодого человека вы чрезмерно этим увлекаетесь.
Элджернон покраснел до корней волос.
Я редко бываю сдержан. сказал он. В Музее все думают, что я говорю слишком много. Я время от времени могу показаться навязчивым и хвастливым, что положительно ужасает мистера Сколларда. Но это дело настолько... настолько далеко от нашего повседневного опыта, что я боюсь испытывать вашу доверчивость, представляя свой отчет. Доктор Аймберт улыбнулся.
Ваши книги доказывают, что вы очень осторожный и честный ученый, заметил он.
Я не думаю, что стал бы подвергать сомнению правдивость того, что вы пожелаете мне сообщить.
Очень хорошо, согласился Элджернон. Но я хотел бы попросить вас удержаться от окончательного суждения, пока вы не услышите всю историю. Можно представить рациональные объяснения каждого из эпизодов, которые я опишу, но когда излагаешь их в той последовательности, в какой они произошли, тогда они становятся частями одной огромной, отвратительной загадки.
Очень кратко, без чувства неловкости и без излишней театральности, Элджернон далее изложил все, что он знал, и все, что предполагал и подозревал, все, связанное с предметом, источающее скверну изображение которого виднелось на листе бумаги, лежавшем на подлокотнике кресла.
Доктор Аймберт выслушал его молча. Но его глаза, пока продолжался рассказ, все ярче блестели от ужаса.
Я не уверен, смогу ли помочь вам, сказал он, когда Элджернон закончил. Это выходит за пределы моего опыта.
Затем наступила тишина. И, наконец, Элджернон произнес отчаянно и настойчиво:
Но что же мы должны сделать? Конечно, вы что-нибудь предложите! Доктор Аймберт, вздрогнув, встал.
Я... да, предложу. Я знаю одного человека, который, возможно, сумеет помочь. Он отшельник, медиум великолепный, умнейший человек, одержимый тайнами и мистикой. Я не слишком-то верю в подобные вещи, с моей точки зрения, это деградация. Но я провожу вас к нему. В любом случае пойдемте. Бог знает, в какую беду вы попали я даже боюсь об этом думать. Но этот человек, может быть, нам что то предложит. Его имя Роджер Литтл. Без сомнения, вы слышали о нем. Он раньше занимался расследованием преступлений. Хороший психолог, эрудит, проницательный человек не просто сыщик из детективного романа. Элджернон понимающе кивнул.
Давайте немедленно отправимся к нему, сказал он.
Как раз в то время, когда Элджернон и доктор Аймберт ехали в вагоне подземки, направляясь к месту жительства Роджера Литтла в Квинсборо, Ужас был явлен миру. Описание его первого шага было получено из Испании, в полдень информация попала в крупный американский новостной синдикат, и все нью-йоркские газеты напечатали соответствующие заметки в вечерних выпусках. Отчет Ньюс-Грэфик был, возможно, самым зловещим и тревожным. Составитель раздела новостей в этом развлекательном листке предположил, что злодеяние отличалось каким-то outre [2], чем-то совершенно необъяснимым. Подбирая слова с необычной осторожностью, он сумел намекнуть своим равнодушным читателям на ту дрожь отвращения и ужаса, которая была связана с этим случаем.
Огромный заголовок звучал так: ОТВРАТИТЕЛЬНАЯ РЕЗНЯ В ПИРЕНЕЯХ. Далее следовало описание: Власти в совершенной растерянности. Кто мог убить четырнадцать простых крестьян? Их тела нашли на закате на гребне горы. Они все лежали в ряд, неподвижные и бледные и эта бледность, и это спокойствие были еще заметнее под нежным небом Испании. Вокруг них лежал только что выпавший снег, и рядом с трупами на белом снегу остались следы, ни на что не похожие, весьма необычные. Люди не оставляют таких следов, и шагать так широко люди не могут. Почему все жертвы были уложены так ровно, в ряд? Какая сила оторвала им головы, высосала из их тел всю кровь и бросила их, совершенно обнаженных, на снег?
Кого-то убили, и теперь вам нужен мой совет, устало пробормотал Роджер Литтл. Вам требуется совет ушедшего на покой эксцентричного отшельника, весьма пожилого и давно не имеющего ничего общего с расследованием преступлений. Я цитирую биографический очерк, который не появился и никогда не появится в Нью-Йоркере. Он подошел к огню и яркий свет, струившийся по комнате от каминной решетки, так эффектно осветил острые углы его профиля, что Элджернон вздрогнул от изумления.
И впрямь сатанинская внешность, пробормотал он себе под нос. Точная копия колдуна из Malleus Maleficarum [3]. Его сожгли бы в пятнадцатом веке.
Убийство, продолжал Литтл, стало захудалым синтетическим искусством, и даже самые смелые шедевры современной школы составлены из примитивных компонентов, соединенных весьма неуклюже. Люди больше не испытывают ужаса перед неизвестным, и то окончательное и бесповоротное разрушение души, которое мудрецы по-прежнему называют духовным злом, больше не является причиной наших самых страшных злодеяний. Гнев, ревность, несерьезное стремление к материальной выгоде жалкие эмоциональные замены извращенного эгоизма, который вдохновлял великие злодеяния двенадцатого, тринадцатого и четырнадцатого столетий. Тогда люди совершали убийства неспешно и уверенно, зная, что подвергают опасности свои бессмертные души; тогда человеческое тело считалось лишь сосудом для чего-то большего или меньшего чем человек; тогда убийство становилось героическим и нечестивым деянием. Сама по себе находка искалеченного трупа в том веке, когда люди еще верили во что-то по крайней мере, во что-то наполняла всех ужасом и страхом. Мужчины, женщины и дети прятались и запирали двери, а самые набожные падали на колени, крестились, зажигали свечи и изгоняли демонов. Но в наш декадентский век, когда убивают человека, все вокруг просто пожимают плечами и оставляют дальнейшее полиции. А что полиция может сделать, столкнувшись с таинством зла? Ощущение практически непреодолимого зла, сильнейшего безумного страха, которое остается после убийства, сильнейшее эстетическое удовольствие вот чего добивались некоторые индивидуумы, рассматривая подобные преступления как результат извращенного дьявольского искусства: в наше время мы ничего подобного не обнаружим. Следовательно, все современные убийцы совершают банальные преступления они убивают прозаически и почти безразлично, не подозревая, что лишают своих несчастных жертв не только жизней, но и чего-то большего. А люди спокойно продолжают заниматься своими делами и, очевидно, нисколько не переживают, что нам приходится сталкиваться с нечестивцами в театрах, ресторанах и подземках! Элджернон не удержался от объяснений:
Но проблема, с которой мы пришли к вам, связана со сверхъестественным гораздо теснее, чем какие-то злодеяния Средних веков. Она выходит за пределы нормального опыта. Если вы меня выслушаете...
Литтл кивнул.
Я написал много книг... книг, в которых рассматривались самые разные случаи одержимости, возвращения из мертвых, жертвоприношения, предсказания и превращения. Я подтвердил реальность concubitus daemonum [4], бесспорно доказал существование вампиров, суккубов и ламий, и я побывал не скажу, что без всякой охоты в теплых и крепких объятиях женщины, которая пять веков как мертва. Он вздрогнул. Но все, что я пережил в этой самой комнате не более чем слабая тень, мимолетная и неясная, тень того ужаса, который таится в нечестивом месте за пределами нашего мира. В своих снах я слышал тошнотворную музыку, которую оно наигрывает, и я видел, трепеща от ужаса, сети и капканы, которыми оно уловляет людей.
Если вы уверены, что такой ужас существует... начал Элджернон, но Литтл тут же прервал его.
Мои книги отнюдь не убедили большинство читателей, поскольку им было гораздо спокойнее считать, что я психически не вполне здоров, быстро произнес он. Эрудит и гений, но такой же безумный, как Бруно, который был сожжен на костре, потому что изложил всем свои размышления о природе физической вселенной, а не скрыл их.
От волнения Литтл не мог усидеть на месте.
Так что я решительно отказался от собирания и уточнения фактов, сказал он. В будущем я хотел бы выразить свои уникальные суждения в красноречивой и убедительной форме сказки. Я напишу роман. Искусство беллетристики с точки зрения открытия важнейших истин имеет неисчислимые преимущества, которых нет у безличных и взвешенных научных работ. Автор художественного произведения может постепенно знакомить читателей с новыми и потрясающими доктринами и помешает им снова спрятаться в раковине старых и привычных верований. Он не позволит им уступить предубеждениям, когда читатели еще не узнали и четверти истин, которые он желает провозгласить. Кроме того, художник может быть гораздо более убедителен и красноречив, чем ученый; не следует забывать, что красноречие может воздействовать на многих людей, что некоторые вещи, которые, очевидно, считаются ложными, на мгновение оказываются верными, если человек пожелает их понять, если он осознает, что его разум может избавиться от всех искажений действительности, которые возникают от того, что человек предпочитает принимать желаемое за действительное и не может отделаться от извечного страха перед неведомым. Человеческие желания и стремления сами по себе настолько красноречивы, что, разумеется, немного красноречия в борьбе с ними не помешает. И именно поэтому обыкновенный ученый сталкивается с такими непреодолимыми трудностями, когда он стремится поведать другим то, что он сам считает истинной правдой.
Он не чувствует, что новые истины должны быть представлены человеческому разуму ярко, неповторимо, как если бы человек проходил посвящение в тайну: он не сознает, что каждая неудача, скажем так, уменьшает вероятность приобретения новых сторонников, и что вся цивилизация может погибнуть прежде, чем появится человек, наделенный достаточным воображением и достаточным красноречием, способный воспринять истины, которые были изложены слишком серьезно и забыты из-за отвращения, с которым обычный человек воспринимает все новое. Оно скрывается в странных формах ужасных, сияющих, таинственных, оно уносится к далеким звездам, оно исчезает на ветру, который носится над водами, оно растворяется в той непостижимости, которая сохранится во всех вещах до конца времен.
Глаза Литтла засверкали.
Я решился, произнес он, сорвать завесу так же отважно, как, должно быть, сделал Блейк, когда он написал о новых небесах и новой земле; сотворить покров, ослепляющий мысленный взор, столь соблазнительный, что итоговое откровение останется тайной до тех пор, пока не наступит время, когда отступление будет невозможно, а страх уже не подействует.
Он внезапно прервался, как будто способность рассуждать здраво и осознание окружающего мира вернулись к нему, когда кровь прилила к мозгу, находившемуся во власти фантазий.
Я бредил, без сомнения. Подобно Блейку, подобно По, подобно Жерару де Нервалю, я всегда погружаюсь в видения наяву. И люди земные, спокойные, погруженные в повседневные заботы, скептически относящиеся ко всему остальному, никогда не понимают таких озарений и видений. И вы, без сомнения, в глубине души пожалели меня и задумались, не слишком ли будет невежливо, если вы быстро встанете и проститесь, упомянув о неотложной встрече в другом месте. Но если б вы только знали...
Есть существа извне, которые постоянно наблюдают за нами, тайно следят за нашими ничтожными делами и нелепыми треволнениями. Люди исчезают. Вам это известно, не так ли? Люди исчезают неподалеку от дома средь бела дня, при свете солнца.
Злостные и непостижимые сущности, ловцы извне протягивают незримые щупальца, сети, капканы и мужчины и женщины исчезают в какой-то пульсирующей тьме.
Кажется, что на них падает тень, окутывает их на мгновение а потом они исчезают. Иные люди сходят с ума, когда становятся свидетелями подобных явлений.
Когда человек поднимается по лестнице совершенно не обязательно, что он доберется до верха. Когда человек переходит улицу, идет по скверу или площади совсем не обязательно, что он достигнет противоположной стороны. Я видел странные тени в небесах. Другие миры вторгаются в наш мир; я знаю, что существуют другие миры, но возможно, вторжение совершается не в нашей системе измерений. Возможно, к нам спускаются твари из четырех-, пяти-, шестимерных вселенных, их очертания нам не видны, их лики от нас сокрыты; они спускаются и хватают свою добычу мгновенно и беспощадно. Может, они так питаются? Может, как-то используют наши мозги? Немногие видели мимолетные проблески истины на одно ужасное мгновение. Но необходимо бесконечное терпение, самодисциплина, годы обучения, чтобы установить контакт наяву, хотя бы на мгновение, с бестелесными формами, которые ужасающе трепещут в пустоте в тысячах миллиардов световых лет от самой далекой из спиральных галактик. И все-таки я... сумел сделать это. А вы, рассмеялся он, явились ко мне с обычным мирским убийством.
На мгновение все умолкли. Затем Элджернон встал, его лица коснулись отсветы огня, по-прежнему горевшего в камине. Вы сказали, воскликнул он, обычное мирское убийство. Но с моей точки зрения оно более отвратительно, более враждебно здравомыслию и нашему миру, чем все ваши космические сети и вторжения извне.
Литтл покачал головой.
Нет, сказал он. Я не могу поверить, что вы не преувеличиваете. Люди, наделенные исключительным интеллектом, легко поддаются время от времени влиянию опасений, страхов и предчувствий обычных людей. Они одарены богатым воображением с земной точки зрения, но с точки зрения космоса слепы и глухи, как трупы. Я уверен, что могу разгадать вашу загадку, используя самые поверхностные способности моего недремлющего разума, тот самый здравый рассудок слишком слабый и ничтожный, чтобы иметь дело с чем-то более серьезным, чем еда, питье или одежда.
Если б я не видел, произнес Элджернон, тщательно обдумывая каждое слово, как каменная фигура изменила свою форму, совершив то, чего неодушевленные объекты никогда не делали за все время, пока люди рационально изучали их... Если б не это я серьезно усомнился бы в вашем душевном здоровье. С моей стороны было бы нечестно скрывать это.
Камень, говорите, пошевелился? Впервые Литтл проявил какой то интерес к словам гостя, и во взгляде его выразилось некоторое удивление.
Да, в этом камне воплощено нечто... возможно, первобытное, возможно, относящееся к прежним эпохам... Камень пошевелился ночью, я сам этого не видел. Когда Чхаугнар Фаугн...
Он остановился и умолк. Литтл, вскрикнув, вскочил с кресла, он побледнел; крик ужаса вновь сорвался с его бескровных тонких губ. В чем дело? доктор Аймберт открыл рот от изумления, и Элджернон побледнел, не зная, как реагировать на такое странное отношение. Ведь Литтл казался совершенно выбитым из колеи, мистик настолько погрузился в свои безумные фантазии, что сильная вспышка ярости могла в любую минуту повториться, если не принять срочных мер. Но в конце концов он снова опустился в кресло, которое так внезапно покинул, и лицо его приобрело более-менее нормальный цвет. Простите меня, отрывисто пробормотал он. Подобная несдержанность совершенно непростительна. Но когда вы упомянули Чхаугнара Фаугна, я тотчас же перепугался до полусмерти. Он тяжело вздохнул.
Сон был таким ярким, что мой разум не мог дать ему символическую или аллегорическую интерпретацию. Особенно это имя Чхаугнар Фаугн. Я был уверен, что где-то и когда-то он существовал тот ужас, с которым столкнулся Публий Либо среди высоких холмов, был реальностью, но я надеялся, что он не станет реальностью для нас. В очень далеком прошлом, разумеется, мог возникнуть ужас древнего мира и больше он никогда не вернется...
Он неожиданно умолк, по-видимому, утеряв нить размышлений. Расскажите мне об этом, попросил он через несколько секунд. С побелевших губ Элджернона еще раз сорвалась история Чхаугнара
Фаугна, которую поведал ему Улман, ее отвратительный характер был подчеркнут собственными намеками и предположениями Харриса. Литтл слушал очень внимательно, его лицо обратилось в застывшую маску, только на виске пульсировала жилка, выдавая сильнейшее волнение. Когда Элджернон закончил рассказ, часы на каминной доске, высокие, черного дерева часы с крыльями над циферблатом и с нарисованным на переливчатом циферблате большим желтым пауком, пробили одиннадцать. Этот громкий звук нарушил тишину, надолго воцарившуюся в комнате. Элджернон вздрогнул: он испугался, что опоздает, испугался, что в его отсутствие Чхаугнар Фаугн может снова пошевелиться.
Но теперь заговорил Литтл, изо всех сил стараясь не понижать голоса и не переходить на таинственный шепот.
Я видел сон в минувший Хэллоуин, начал он, и этот сон превосходил все, что я пережил в последние годы по яркости, деталям и мрачному угрожающему содержанию. Он медленно обретал форму, начавшись с быстрого движения от атриума моего дома к заполненной свитками библиотеке под звук падающих струй фонтана. Сон продолжался я серьезно и дружески спорил с крепким толстогубым человеком лет приблизительно тридцати пяти; у него были резкие, чисто римские черты лица, он был облачен в тяжелую походную форму легата. Представления о личности и месте действия были весьма туманны и формировались постепенно, было трудно проследить источник, но мне кажется, что все события разворачивались последовательно, одно за другим.
Действие происходило не в Риме, даже не в Италии, а в маленьком провинциальном муниципии [5] Калагуррис на южном берегу Ибера в
Ближней Испании [6]. Это было в эпоху Республики, потому что область все еще подчинялась сенатскому проконсулу, а не легату Императора. Во сне я был человеком примерно того же возраста и телосложения, как и наяву. Я носил чиновничью тогу желтоватого оттенка с двумя тонкими красноватыми полосами. Мое имя было Луций Силий Руф, а моя должность кажется, квестор этой провинции. Я был, несомненно, римлянином итальянского происхождения, провинция Калагуррис оставалась для меня чужой колонией. Моим гостем был Гней Вальбутий, легат XII Легиона, который постоянно квартировал поблизости от города на берегу реки. Дом, в котором я принимал его, оказался пригородной виллой на склоне к югу от городских кварталов, и из него открывался вид и на город, и на реку.
За день до того я получил тревожное сообщение от некого Тиберия Аннея Мелы, эдила [7] маленького города Помпело, расположенного в трех днях пути к северу на землях васконов [8] у подножия таинственных Пиренеев. Он попросил Бальбутия выделить когорту для выполнения необычайного задания в ночь ноябрьских календ; Вальбутий решительно отказался. Поэтому, зная, что я хорошо знаком с Публием Скрибонием Либоном, проконсулом Таррако, эдил попросил меня представить его просьбу высокому должностному лицу. Мела был смуглым, худощавым человеком средних лет, с виду он походил на римлянина, но жесткими волосами он напоминал иберийцев.
Казалось, что в Пиренеях тайно обитало странное племя маленьких темнолицых людей, которые существенно отличались от галлов и иберийцев языком и внешностью: эти люди творили ужасные обряды и дела два раза в год, в майские и ноябрьские календы. Они зажигали в темноте огни на вершинах холмов и непрерывно били в странные барабаны, всю ночь выводя пугающие мелодии. Незадолго до этих оргий в деревнях всегда исчезали люди, и ни один из них, насколько известно, не возвращался. Считалось, что их похищали для жертвоприношений, но никто не решался расследовать эти дела. В конечном счете пропажа сельских жителей раз в полгода расценивалась как вполне обычная дань вроде тех семи юношей и дев, которых Афины вынуждены были ежегодно отправлять на остров Крит для царя Миноса и Минотавра.
Племена васконов и даже некоторые из батраков, обитавших в предгорьях, с точки зрения жителей Помпело, могли находиться в союзе со странным темным народом в моем сне звучало название Мири Нигри. Этих смуглых людей видели в Помпело только раз в год летом, когда некоторые из них спускались с холмов, чтобы торговать с купцами. Казалось, они не могли говорить и изъяснялись только знаками.
Минувшим летом маленькие люди пришли торговать, как обычно их было пятеро но оказались замешаны в большую драку, когда один из них начал ради удовольствия мучить собаку на форуме. В этой драке двое дикарей были убиты, и оставшиеся трое убрались прочь сильно озлобленные. Теперь настала осень, и привычное количество обитателей поселения не исчезло. Такая забота Мири Нигри о спасении жителей Помпело явно казалась ненормальной. Они, должно быть, припасли для города какую-нибудь ужасную кару, которая снизойдет с холмов во время их чудовищного шабаша, когда они будут барабанить, выть и плясать мерзкие танцы на вершине своей горы. Страх охватил Помпело, и эдил Мела прибыл в Калагуррис, чтобы подать просьбу: пусть когорта войдет в холмы в ночь шабаша и прекратит непристойные обряды прежде, чем церемония достигнет кульминации. Но Бальбутий посмеялся над ним и отказался. Он думал, что римской администрации не стоит вмешиваться в местные ссоры. В итоге Мела явился ко мне. Я ободрил его, насколько мог, пообещал помочь, и он вернулся в Помпело, по крайней мере, отчасти успокоенный.
Сев за письмо проконсулу, я пришел к выводу, что лучше всего спорить с самим Бальбутием, так что я решил побывать в его лагере, все разузнал и сообщил центуриону, что буду рад встретиться. И вот Бальбутий явился сюда и повторил свое мнение: нам не следует усложнять положение, вызывая негодование местных жителей. А это несомненно случится, если мы попытаемся прервать обряд, к которому они испытывают плохо скрываемую симпатию.
Я, казалось, немало читал о темных обрядах некоторых неизвестных и совершенно варварских племен, поскольку я вспоминаю ощущение чудовищной надвигающейся беды; я старался изо всех сил убедить Вальбутия, что нужно разогнать шабаш. На его возражения я ответил, что у римлян никогда не существовало традиции потворствовать прихотям варваров, когда жизнь римских граждан находилась в опасности, и что ему не следует забывать о статусе Помпело как законной колонии. Доброжелательность племени васконов была в лучшем случае незначительной, а доверие и дружба римских граждан, в жилах которых текло немало нашей крови после трех поколений колонизации, были гораздо более важны для спокойной работы местного правительства, на которой и основывалась безопасность Римской империи. Кроме того, я имел основания полагать, исходя из своих занятий, что предчувствия жителей Помпело, к сожалению, обоснованы и что среди высоких холмов зреет некое чудовищное зло; попустительствовать ему это величайшее нарушение римских традиций. Я сказал, что был очень удивлен, столкнувшись со слабостью тех людей, предки которых не колеблясь казнили немало римских граждан за участие в оргиях Вакха и приказали выбить на бронзовых табличках Senatus Consultum de Bacchanalibus [9].
Но я не смог убедить Вальбутия. Он удалился вежливо, но решительно. Так что я сразу взял свои принадлежности для письма и составил обращение к проконсулу Либо, запечатал его и призвал молодого грека-раба по имени Антипатр, который должен был доставить письмо в Таррако.
На следующее утро я вышел из дома и направился вниз по склону холма в город, прошел по узким, вымощенным камнями улицам, мимо беленых глухих стен и ярко украшенных лавок с навесами. Толпы казались очень яркими. Здесь были легионеры из самых разных народов, римские колонисты, иберийцы, местные жители, карфагеняне римского и иберийского происхождения, различные полукровки. Я поговорил лишь с одним человеком, римлянином по имени Эбутий, о котором я не могу ничего вспомнить. Я посетил лагерь огромное пространство, окруженное глиняной стеной в десять футов высотой, с рядами деревянных хижин внутри; я навестил преторий [10], чтобы сказать Бальбутию о своем письме проконсулу. Он был по- прежнему любезен, но непоколебим. Позже я направился домой; я читал в саду, купался, обедал, беседовал с домашними. Наконец я решил вздремнуть немного позже мне приснился кошмар внутри сна, который был связан с темной ужасной пустыней, в которой виднелись огромные каменные руины и чувствовалось чье-то враждебное присутствие.
После полудня на следующий день я читал в саду грек вернулся с письмом от Либо. Я сломал печать и прочел: Р. SCRIBONIVS L.
CAELIO. S. D. SI. TV. VALES. VALEO. QVAE. SCRIPSISTI. AVDIVI. NEC. ALIAS. PVTO [11].
Словом, проконсул согласился со мной он и сам знал о Мири Нигри и приложил к письму приказ, в котором требовал направить когорту в Помпело немедленно, ускоренным маршем, чтобы достичь города, которому угрожает гибель, до пресловутых календ. Проконсул просил меня сопровождать когорту, поскольку я более-менее представлял, каковы могут быть эти таинственные обряды; кроме того, он писал, что и сам собирается выехать. По его словам, он еще до моего обращения планировал побывать в Помпело и, возможно, в итоге опередит нас.
Я, не теряя ни секунды, сам отправился в лагерь и вручил приказ Бальбутию; следует сказать, что он принял свое поражение достаточно легко. Он решил послать когорту V, под началом Секста Аселлия, и тотчас вызвал этого легата худощавого, надменного юношу с завитыми волосами и подстриженной по моде бородкой. Аселлию предстоящий поход явно не понравился, но он не посмел спорить с приказом.
Бальбутий сказал, что он через час выведет когорту к мосту через Ибер, и я помчался домой, чтобы подготовиться к предстоявшему долгому путешествию.
Я надел тяжелую пенулу [12] и потребовал носилки с шестью иллирийскими рабами; в этом паланкине я добрался до моста раньше когорты. В конце концов, я увидел, как серебряные орлы засияли в солнечном свете на улице слева от меня; Бальбутий который в последний момент решил сам принять участие в походе выехал вперед и сопровождал мои носилки впереди отряда, когда мы пересекали мост и двигались по равнинам прямо к таинственной линии смутно различимых холмов. Во время перехода мы не останавливались на ночлег, но иногда успевали вздремнуть и делали короткие привалы, чтобы перекусить пирогами и сыром. Бальбутий обычно ехал рядом с моими носилками (отряд был пешим, но он и Аселлий ехали на лошадях), а иногда я читал De Re Rustica [13] Марка Порция Катона и отвратительную греческую рукопись, от одного взгляда или прикосновения к которой меня бросало в дрожь, но при этом я не мог вспомнить из нее ни единого слова.
На следующее утро мы увидели побеленные дома Помпело и содрогнулись от страха, который, казалось, пропитал эти места. К востоку от поселения находился деревянный амфитеатр, а к западу большая открытая равнина. Поблизости не было никаких возвышенностей, но на севере виднелись Пиренеи, зеленоватые и угрожающие; казалось, что они надвигаются на нас. Скрибоний Либо прибыл к нам вместе со своим секретарем, Квинтом Требеллием Поллионом, и он и эдил Мела приветствовали нас на форуме. Все мы
Либо, Поллион, Мела, Вальбутий, Аселлий и я проследовали в курию (превосходное новое здание с коринфским портиком) и обсудили дальнейшие действия; я обнаружил, что проконсул полностью согласен со мной.
Но Вальбутий и Аселлий продолжали спорить, и время от времени обсуждение заходило в тупик. Либо был замечательный старик, он настаивал на том, что мы все вместе должны подойти к холмам и подготовиться к тем ужасным открытиям, которые принесет ночь. Мела, дрожавший от страха, обещал лошадей всем пешим римлянам. Он был отважен и хотел отправиться с нами.
Невозможно даже представить тот абсолютный и неодолимый ужас, который охватил меня в этот момент сна.
Конечно, никогда не существовало зла, подобного тому, которое распростерло свои крылья над проклятым городом, когда садящееся солнце отбросило длинные угрожающие тени на исходе дня. Легионерам казалось, что они слышат шорохи, выдававшие присутствие чего-то таинственного, невидимого и зловещего в темном лесу, видневшемся совсем рядом. Иногда приходилось ненадолго зажигать факелы, чтобы удержать напуганные три сотни воинов, но большей частью мы продвигались в полной темноте. Северный край неба виднелся впереди между ужасными, подобными утесам склонами, которые стягивались вокруг нас, и я разглядел фрагмент Кассиопеи и золотую пыль Млечного Пути. Далеко, далеко впереди, вверху, почти неразличимо сливаясь с небесами, виднелись очертания холмов, на каждом из них светилась бледная точка нечестивого огня. И постоянно слышался перестук далеких отвратительных барабанов.
Через некоторое время подъем стал слишком крутым для лошадей и шестеро из нас, ехавшие верхом, были вынуждены спешиться. Мы оставили лошадей, привязав их в кустах близ дубовой рощи, и приказали десятерым воинам охранять их, хотя неизвестно, какие воры могли выйти на промысел в такую ночь и в таком месте! Затем мы начали карабкаться вверх толкаясь, спотыкаясь и иногда опираясь на руки, потому что подъем становился местами почти отвесным. Внезапно позади нас раздался звук, заставивший всех людей в отряде замереть, как будто их пригвоздили к месту. Звук доносился оттуда, где мы совсем недавно оставили лошадей: и он не умолкал. Лошади не ржали, а кричали. Они кричали, обезумев от ужаса, которого на земле не бывало. Ни единого звука не издали люди, которых мы оставили с животными. А лошади все кричали, и солдаты вокруг нас стояли, дрожа, рыдая и бормоча обрывки молитв римским богам, богам Востока и богам варваров.
Затем из авангарда колонны донесся какой-то шум, потом раздались крики; Аселлий с дрожью в голосе приказал зажечь факел. Мы увидели на земле тело, распростертое в луже крови, которая блестела в лучах огня и все увеличивалась в размерах. При свете факела мы смогли разглядеть, что это молодой проводник Аккий. Он убил себя из- за звука, который услышал. Аккий, который был рожден и вырос у подножия этих ужасных холмов, слышал темные шепоты их тайн; он точно знал, почему кричали лошади.
И догадавшись обо всем, он выхватил меч из ножен ближайшего солдата центуриона Публия Вибулана и вонзил его по самую рукоять в собственную грудь.
В тот момент полчища демонов вырвались на свободу как могли заметить люди, которые вообще способны были хоть что-то увидеть. Небо исчезло. Кассиопея и Млечный Путь более не мерцали меж холмов абсолютная чернота распростерлась над непрерывно увеличивавшимися кострами в далеких горах. И по-прежнему кричали лошади и вдалеке тягостно и непрестанно стучали барабаны.
Кудахчущий смех разнесся над зловещим нагромождением вертикальных склонов, окружавшим нас, и вокруг непомерно увеличившихся костров на далеких вершинах мы увидели скачущие и прыгающие ужасные, громадные силуэты существ, которые не были ни людьми, ни животными, но кошмарными сочетаниями первых и вторых. То были твари с огромными сверкающими ушами и длинными гибкими хоботами; они выли, невнятно вопили и скакали среди ночи, над которой не было небес. И холодный ветер свертывался в кольцо над великой бездной, он веял вокруг нас, сплетая бесчисленные нити, доколе мы не впали в панику и не начали бороться, подобно Лаокоону и его сыновьям, которых охватили змеи.
Нам открывалось ужасное зрелище в свете немногочисленных дрожащих факелов. Легионеры затаптывали своих собратьев насмерть и кричали еще страшнее, чем лошади далеко внизу. Что касалось моих спутников, то Требеллий Поллион давно исчез, и я видел, как Мела упал под тяжелой калигой [14] огромного аквитанца.
Бальбутий обезумел, он смеялся и читал старинный фесценнинский стишок, который запомнил еще в детские годы в римской глубинке. Аселлий пытался перерезать себе горло, но могущественный ветер лишил его сил, так что он мог только кричать, кричать и кричать его вопли терялись среди кудахчущего смеха и крика лошадей, и стука барабанов, и воя колоссальных фигур, которые скакали вокруг демонических алтарей на вершинах холмов.
Сам я застыл на месте, я словно обратился в камень и не мог ни двигаться, ни говорить. Только старый Публий Либо, проконсул, оказался достаточно силен, чтобы противостоять этому как истинный римлянин. Публий Скрибоний Либо, который участвовал в войнах с Югуртой и Митридатом, и также во множестве политических кампаний Публий Либо, трижды претор и трижды консул республики, в атриуме которого стояли статуи сотни героических предков.
Он, и только он один, сохранил человеческий голос и отвагу полководца и триумфатора. Я и теперь могу представить, как он стоит в тусклом свете ужасающих факелов, среди панически бегущих, пораженных ужасом, обреченных людей. Я все еще могу услышать, как он произносит свои последние слова, подбирая тогу с достоинством, подобающим римлянину и консулу: "Malitia vetus-malitia vetus est venit-tandem, venit..." [15]
И затем окружавшие нас лесистые склоны огласились немыслимыми звуками, еще более громкими, чем прежде. Я увидел, что все вокруг медленно зашевелилось. Холмы ужасные ожившие холмы сомкнулись над добычей. Мири Нигри вызвали из пустоты своих ужасных богов.
Я наконец сумел закричать и проснулся в холодном поту. Калагуррис, как вам, вероятно, известно реальный, даже знаменитый город в римской Испании, он прославился как место рождения ритора Квинтиллиана [16].
Сверившись со словарем классической истории, я выяснил, что Помпело также вполне реален, он существует и сегодня как пиренейская деревня Пампелона.
Литтл закончил рассказ, и некоторое время все трое хранили молчание. Потом Элджернон сказал:
Китаец тоже видел странный сон. Он говорил об ужасе в горах об огромных существах, которые спускались с холмов в сумерках. Литтл кивнул.
Монголоиды, как правило, чрезвычайно склонны к медиумизму, заметил он. Я знал нескольких, у которых способности к ясновидению были не меньше, чем у адепта-йогина, который совершает поразительные подвиги в мире сверхчувственного восприятия.
И вы думаете, что сон Кси Хо был пророческим? прошептал Аймберт.
Именно так. Вскоре совершится некое чудовищное освобождение. То, что было погружено в сон в течение двух тысяч лет, снова оживет, и огромные твари выйдут из своего ужасного логовища в испанских холмах и двинутся в города, повинуясь воле Чхаугнара Фаугна. Мы приблизились к изначальному, сокрытому ужасу, который зрел у самых корней бытия, к древней, немыслимой мерзости, которую греки и римляне изображали в символической форме всепожирающего зверочеловека. Греки узнали об этом, когда ужас вышел из своего логова, чтобы уничтожить все живое, он двигался на восток, через всю Европу, пробирался по темным водам Ионического моря, его чудовищный силуэт вырисовывался в сумерках над Делосом, Самофракией и далеким островом Крит. Нимб из звездного света опоясывал его талию; солнца и созвездия мерцали в его глазах. Но его дыхание несло безумие, а его объятия несли смерть. Всепожирающий...
Телефон, стоявший рядом с креслом Литтла, неожиданно зазвонил. Протянув дрожащую руку, хозяин квартиры схватил трубку и плотно прижал к уху.
Алло, прошептал он в микрофон. Что нужно? Кто говорит? Из Манхэттенского Музея, Слова эти громом отдались в его ушах. Мистер Элджернон Харрис у вас? Я звонил в дом доктора Аймберта, и там мне дали этот номер.
Да, Харрис здесь. Голос Литтла дрожал от волнения. Я позову его.
Он передал трубку Элджернону и устало опустился назад в кресло. Харрис недолго и тихо беседовал с человеком на другом конце провода; потом на его лице выразилось крайнее удивление и недоверие. Его рука затряслась, когда он положил трубку; затем он, пошатываясь, двинулся к камину. На мгновение он застыл, неотрывно глядя на угли, его пальцы вцепились в край каминной доски настолько сильно, что суставы побелели. Когда Элджернон обернулся, взгляд его выражал чрезвычайный испуг.
Чхаугнар Фаугн исчез, воскликнул он. Чхаугнар Фаугн покинул музей. Никто не видел, куда он делся, а идиот, который сейчас звонил, думает, что его украли воры. А может быть, один из смотрителей. Но мы-то знаем, что это очень сомнительно.
Боюсь, что так, мрачно произнес Литтл.
Это я виноват, тут же сказал Элджернон. Мне следовало настаивать, чтобы они патрулировали нишу. Я должен был по крайней мере объяснить им, что кто-то мог попытаться украсть Чхаугнара Фаугна; это можно было сделать, не сообщая им историю Улмана.
Он беспомощно и скорбно качал головой.
Нет ... нет ... Из этого ничего хорошего все равно не вышло бы. Охранник никак не сумел бы справиться с таким ужасом. Чхаугнар Фаугн мгновенно уничтожил бы его. А теперь он вырвался на свободу, он где-то на улицах города!
Он подошел к окну и посмотрел туда, где за блестящей гаванью на горизонте вырисовывались темные очертания зданий нижнего Манхэттена.
Он там на свободе, вскрикнул он, подняв руку. Он скрывается где-то в тени, настороже, в ожидании, готовый... Он резко умолк, как будто видение, которое возникло в его сознании, было слишком ужасным, чтобы рассказывать о нем.
Литтл встал и опустил руку на плечо Элджернона, пытаясь успокоить гостя.
Я не говорил, что не смогу вам помочь, произнес он. Хотя Чхаугнар Фаугн исключительно опасная угроза, но он не столь всемогущ, как полагал Улман. Он и его братья воплощенные манифестации очень древней, исключительно злобной сущности из иного измерения. Вы можете назвать это силой, если пожелаете силой, настолько противоречащей известной нам жизни, что она наносит необратимый вред, столь же разрушительный, как тот вред, который может нанести группа раковых клеток, если бы рак пересадили хирургическими средствами в здоровую ткань, и он продолжал бы расти и развиваться, пока все здоровые клетки не были бы разрушены. Но рост этого рака я могу по крайней мере задержать. А если я добьюсь успеха, то смогу отправить его обратно, в ту точку за пределами галактической вселенной, из которой это явилось, я смогу навсегда изгнать его из нашего трехмерного мира. Если бы я знал, что ужас все еще скрывается в Пиренеях, мне следовало бы отправиться несколько месяцев назад, чтобы нанести ему удар. Да, несмотря на то, что сама по себе подобная мысль невыразимо пугает меня, мне пришлось бы отправиться в путь. Он продолжал.
Я не просто мечтательный теоретик. Хотя по природе своей я и предрасположен к суждениям мистического характера, я создал весьма реальное и эффективное оружие, с помощью которого можно сражаться с проявлениями космического зла. Если вы проследуете в мою лабораторию, я покажу вам одну вещь, которая может возродить вашу веру в способности человеческого разума; особенно это важно сейчас, когда настал час окончательного выбора выжить или навеки исчезнуть в бесконечной ночи и тьме.
Лабораторию Роджера Литтла освещала одна-единственная синеватая лампа, вделанная в бетонную стену. Великое множество механизмов располагалось вдоль стен, многие аппараты были разложены на длинных столах и устрашающе свисали с крюков под высоким, куполообразным потолком; машины блестели в синем свете, странные, причудливые предвестия алхимии и волшебства далекого далекого будущего; сферы, конденсаторы и сверкающие металлические стержни заменили чучела крокодилов и дымящиеся реторты.
Все приспособления производили сильное впечатление, но одно выделялось и размером, и сложностью, оно возвышалось над всеми остальными и привлекло внимание Элджернона. Он, казалось, не мог отвести взгляд от этого аппарата. То было странное скопление металлических сфер и фрагментов сфер; большие синеватые шары были окружены мелкими группами полусфер и четвертей сфер, поверхности которых сходились самым фантастическим образом. А над сферами разрастались под гротескными углами грозди металлических полумесяцев; их концы соединялись в единую систему.
Элджернону, находившемуся в возбужденном состоянии, показалось, что эта вещь чем-то напоминает рептилию. Похоже на жабу, пробормотал он.
Выпученная, грубая... Литтл кивнул.
Триумф механического уродства, не так ли? И все-таки эту вещь боготворили бы в Древней Греции особенно Архимед. Он вознес бы ее выше своих коноидов и парабол.
И какой цели все это служит? спросил Элджернон. Великой. Это машина пространства и времени. Но я предпочел бы не рассуждать о ее функциях, пока не покажу вам, как работает машина. Я хочу, чтобы вы рассматривали объект, отказавшись от евклидовых моделей. Когда вы поймете, что являет собой четырехмерная фигура, вы будете готовы признать, думаю, что мои заявления по данному поводу все-таки основательны. Я не знаю другого более подходящего средства от избытка скептицизма. Я был воплощением Критики Чистого Разума, пока не проник внутрь сферы тогда я стал очень скромным и почтительным по отношению к великому Предполагаемому.
Теперь взгляните, он сделал шаг вперед, схватил выключатель и быстрым движением правой руки запустил машину. Сначала маленькие сферы и полумесяцы вращались очень быстро, а большие сферы медленно; затем большие сферы буквально помчались, в то время как маленькие сферы замедлились; далее и малые сферы, и большие сферы начали двигаться с одной и той же скоростью. Потом все сферы остановились, но только на мгновение; периодически какое-то движение, казалось, передавалось им от вращавшихся полумесяцев. Затем полумесяцы замерли, а сферы вновь пришли в движение, темп менялся, но постепенно нарастал, а их движение, казалось, передавалось обратно полумесяцам. Наконец и полумесяцы, и сферы начали двигаться в унисон, быстрее, быстрее и быстрее, пока вся масса, казалось, не слилась в форму парадоксальную, возмутительную и невероятную то был сфероид с неевклидовыми очертаниями, геометрическое богохульство, которое казалось одновременно равнобедренным и равносторонним, выпуклым и вогнутым.
Элджернон в ужасе замер.
Ради Бога, что же это такое? воскликнул он.
Вы видите фигуру четвертого измерения, успокоительно произнес Литтл. Теперь будьте внимательны.
Несколько мгновений ничего не происходило; затем луч света, зеленоватый, слепящий, ударил из центра безумно искаженной фигуры и коснулся противоположной стены, описав на гладком бетоне идеальный круг.
Но стена была освещена лишь секунду. Еще одним резким движением Литтл поднял рычаг вверх, сияние дрогнуло и угасло. Еще мгновение, и стена бы полностью разрушилась. сказал он. Элджернон зачарованно наблюдал, как невероятный сфероид стал неясным, поблек и исчез в мелькании сфер.
Этот свет, ликующе воскликнул Литтл, отправит Чхаугнара Фаугна назад во времени. Он совершенно изменит его упадочную, неупорядоченную сущность, освободит от телесной оболочки и изгонит навсегда.
Но я не понимаю, пробормотал Элджернон. Что вы подразумеваете под неупорядоченной сущностью?
Я имею в виду, что эта машина может преодолеть энтропию! в голосе Литтла звучал нескрываемый восторг.
Энтропию? нахмурился Элджернон. Не уверен, что я понимаю. Я знаю, что представляет собой энтропия в термодинамике, но не уверен ...
Я объясню, ответил Литтл. Вы, конечно, знакомы с основами физики Эйнштейна и знаете, что время относительно и лишено линейного направления, что последовательность, в которой мы рассматриваем происходящие в природе события, не является космической реальностью, и что наше убеждение, что мы куда-то движемся во времени, просто человеческая иллюзия, обусловленная нашим существованием на этой конкретной планете и ограничениями, которые связаны с нашими пятью чувствами. Мы делим время на прошлое, настоящее и будущее, но в действительности последовательность событий во времени полностью зависит от положения в пространстве, в котором находится наблюдатель. События, которые произошли тысячи лет назад на этой планете, пока еще не совершились для гипотетического наблюдателя, находящегося от нас в миллиардах и миллиардах световых лет. Таким образом, с космической точки зрения, мы не можем сказать о каком-либо событии, что оно случилось и никогда не случится снова или что оно вот- вот произойдет и никогда не происходило прежде, потому что наше прежде для разумных существ, находящихся в ином положении в пространстве и времени, будет потом.
Но хотя известные нам временные разграничения совершенно произвольны, в природе тем не менее действует вездесущий принцип, именуемый энтропией, который, как указал Эддингтон, придает времени направление. Вселенная в целом, кажется, расширяется. Астрономы пришли к выводу, что солнца, планеты и электроны постоянно разделяются, становясь все более дезорганизованными. Миллиарды лет назад некое таинственное движение, которое сэр Джеймс Джинс уподобил Персту Божьему, совершилось в изначальном пространстве и сотворило звездную вселенную, находившуюся в состоянии практически идеального единства, оформило целостную систему, столь тщательно организованную, что в ней допускались лишь мельчайшие проявления случайных элементов. Случайность в природе всегда связана с колебаниями, этот принцип вызывает дезорганизацию, распад и разрушение.
Давайте представим, что два механических человека, робота, бросают маленький шар взад и вперед, взад и вперед. Процесс может продолжаться до бесконечности, поскольку механические создания не устают, а сбить шар с его курса ничто не может. Но теперь давайте представим, что летящая птица сталкивается с шаром, изменяя его направление так, что он не попадает в руку робота. Что произойдет? Оба робота начнут вести себя нелепо. Они не смогут поймать шар, их руки будут хватать пустой воздух, они будут махать руками все сильнее и сильнее, возможно, зашатаются, упадут и даже врежутся друг в друга. Случайный. непредсказуемый элемент ворвется в их организованный космос, и они перестанут работать.
Эту тенденцию, когда сложная конструкция распадается, а сбалансированная модель выходит из-под контроля, как раз и называют энтропией. Именно энтропия придает времени направленность и, разрушая галактики, порождает бесчисленные планеты среди звезд. Именно энтропия охлаждает огромные шары, более горячие, чем
Бетельгейзе, более яркие, чем Арктур, скрывая их в безбрежной пустоте, превращая их в бесплодно кружащиеся в хаосе пылинки. Этот случайный элемент медленно разрушает, уничтожает звездную вселенную. В непрестанно расширяющемся круге, с непрерывно возрастающей зловещей силой если можно назвать зловещей физическую закономерность, тенденцию он совершает свое ужасное опустошительное дело. Как будто маленькая песчинка попала в одну из деталей обширной и сложной машины. Эта песчинка создает ничтожный беспорядок, который в свою очередь порождает нечто более начительное, и так далее до бесконечности.
И в каждом событии, которое происходило на нашей Земле, начиная с ее отделения от Солнца, заметно усиление случайного элемента. Таким образом, мы можем законно расположить события во времени. События, которые произошли десятки тысяч лет назад, могут совершаться теперь для наблюдателей, находящихся в ином пространстве, а события, еще далекие, если можно так выразиться, могут уже совершиться в другом измерении пространства-времени. Но если земные события очень сильно дезорганизованы и в самых смутных очертаниях выражают упадок и разрушение тогда даже наш гипотетический далекий наблюдатель поймет, что они совершились на заключительном этапе космического развития и что более гармоничные события, с меньшим количеством случайных элементов, должно быть, предшествовали во времени этому упадку. Короче говоря, то ощущение течения времени, которое мы испытываем в повседневной жизни, возникает из-за нашего интуитивного осознания, что структура вселенной непрерывно разрушается. Все, что случается, все события это объективные проявления непрерывного и всеобъемлющего разрушения и распада материи.
Элджернон кивнул.
Думаю, что я понял. Но разве это не отменяет всего, что мы привыкли связывать со словом эволюция? Ведь сказанное означает, что не движение вперед, а непрерывное вырождение отличало все процессы, происходившие в природе с начала времен. Мы можем применить это и к человеку? Вы хотите сказать...
Литтл пожал плечами.
Можно только предполагать. Возможно, средневековые богословы были не столь уж далеки от истины что старый Августин, Ангельский
Доктор, Абеляр и другие совершенно верно предполагали, что человек был некогда подобен ангелам и что он принял участие в падении природы лишь потому, что своевольно отверг небесную милость. Может быть, повинуясь какому-то таинственному и непостижимо извращенному желанию, он отвратил лицо от своего Творца и поддался влиянию сил зла, стал настоящим магнитом для тех низменных сил, которые существуют в космосе. Возможно, есть какой-то смысл и в том, что Улман отождествил Чхаугнара с Люцифером из средневековых преданий.
Неужели сейчас, укоризненно поинтересовался Аймберт, подходящее время для богословской дискуссии?
Наверное, нет, согласился Литтл. Но я решил, что стоило бы указать на некоторые возможности. Я не хочу, чтобы вы воображали, будто я считаю вторжение Чхаугнара Фаугна в наш мир объяснимым с научной точки зрения происшествием, которое можно трактовать поверхностно и догматически.
Меня не очень интересует, как вы к нему относитесь, заметил Элджернон, если вы сможете его уничтожить. Я решительный агностик, когда речь заходит орелигиозных концепциях. Но во Вселенной достаточно таинственного, чтобы подтвердить самые разные мнения разумных людей о природе реальности.
Совершенно согласен, сказал Литтл. Я просто заметил, что возможности современной науки весьма ограниченны. И все же вы предлагаете сразиться с этим... этим ужасом с помощью научных средств! воскликнул Аймберт.
С помощью конкретного применения концепции трансцендентной математики, уточнил Литтл. А данные концепции остаются научными и с эмпирической точки зрения. Я знаю, что науку можно определить как систематизированное накопление сведений и принципов, но с классических позиций ее основная функция передать некоторую идею о природе реальности посредством индуктивной логики. И все-таки наши исследователи, занимающиеся математической физикой, отвергают индуктивный метод так же решительно, как и средневековые ученые во времена трубадуров. Они настаивают, чтобы мы начали с общего предположения: мы никогда не сможем точно узнать истинную природу всех вещей; какую бы истину мы ни вывели из эмпирических общих мест, она будет представлять интерес как своеобразный мистический указательный столб, в лучшем случае просто грубо определяющий направление, в котором мы движемся; но вдобавок в этом знании есть что-то от церковного таинства, и поэтому оно выходит за пределы догматической науки девятнадцатого столетия. Спекуляции математических физиков сегодня больше всего напоминают поэмы и псалмы. Они воплощают концепции, гораздо более дикие и более фантастические, чем вымыслы По, Готорна или Блейка.
Он шагнул вперед и приподнял машину, останавливающую энтропию, обхватив ее сферическую часть. Двое мужчин с легкостью могут ее нести, сказал он, проверив свои силы. Мы можем направить ее на Чхаугнара Фаугна, положим, из автомобиля.
Если он появится на открытом пространстве, на улице, вставил Элджернон. Мы не сможем погнаться за ним в автомобиле по пожарной лестнице или по густому лесу.
Я об этом подумал. Он может целыми днями прятаться в Центральном парке, в Инвуде, в Парке Ван Кортленда или в лесных массивах чуть дальше к северу но далеко от города он не уйдет. А мы не будем особенно удаляться он сам выйдет из укрытия. Он казался сильно возбужденным, но говорил негромко и взвешенно. В крайнем случае мы можем даже оставить автомобиль. Двое мужчин, держа в руках аппарат, довольно быстро понесут его, если расстояние будет не слишком большим.
Нам нужно поторопиться, продолжил он через мгновение. У моего шофера сегодня выходной, но я возьму в гараже машину и поведу ее сам. Он повернулся к Элджернону. Если хотите помочь, то определите местонахождение Чхаугнара Фаугна.
Элджернон замер.
Но как ... удивился он.
Это будет нетрудно. Свяжитесь с полицией и со скорой помощью. Спросите, получали ли они необычные срочные вызовы, были ли какие то сенсационные происшествия. Если Чхаугнар снова нанесет удар они узнают об этом.
Он решительно указал на телефон в углу и вышел из лаборатории.
Когда Элджернон закончил телефонные переговоры, он очень спокойно и неспешно зажег сигарету и направился туда, где стоял доктор Аймберт. Только дрожь его губ выдавала внутреннее волнение, он с трудом держал себя в руках.
Было пять срочных вызовов, произнес он, все из центра города между Тридцать пятой и Сорок восьмой улицами.
Аймберт побледнел.
А... смертельный исход? Элджернон кивнул.
Со смертельным исходом. Только что вернулись две машины скорой помощи.
Сколько людей погибло?
Они еще не знают. В первой санитарной машине было пять тел: трое мужчин, женщина и маленькая девочка-негритянка. Все ужасно искалечены. В скорой волнуются. Парень, который говорил со мной, хотел узнать, что мне известно и почему я позвонил он кричал на меня, потом не выдержал и заплакал.
Боже!
Мы ничего не можем сделать до возвращения Литтла, сказал Элджернон.
А потом? Как вы думаете, что мы сможем сделать потом? Машина... начал Элджернон и тут же умолк. Он не мог выразить того, что думал о машине Литтла; сомнения, которые он испытывал, не воплощались в слова. Нужно верить в машину, верить в способности Литтла это было просто необходимо. Нельзя усомниться в то мгновение, когда оставалось лишь ждать последнего удара, ждать, когда Литтл и его машина избавят мир от ужасной угрозы Чхаугнара Фаугна. Но разумно обосновать такую веру, сказать об интуитивном убеждении прямо и уверенно уже совсем другое дело. Вы прекрасно понимаете, что Литтл психически неуравновешенный человек, уверял Аймберт, что доверять его утверждениям это просто безумие. Он указал на машину. Эта вещь просто механическое приспособление для гипноза.
Изобретательное, признаюсь оно может погрузить человека в полусонное состояние с такой скоростью, которую я считал невозможной но данная машина совершенно точно трехмерная. Она извлекает наружу подсознательные импульсы, подсознательное стремление верить всему, что говорят, она вызывает временную сонливость. пока Аймберт нашептывает: Вы смотрите на четырехмерную фигуру. Вы смотрите на четырехмерную фигуру. Такой обман легко осуществить, когда человек дремлет.
Я не хотел бы это обсуждать, пробормотал Элджернон. Я не могу поверить, что фигура, которую мы видели, была всего лишь обманом. Она слишком ужасна и невероятна. И вспомните: мы видели одну и ту же фигуру. Я следил за вами в тот момент вы выглядели не слишком хорошо. А массовый гипноз фактически невозможен. Вам это должно быть известно. Два человека не могут одинаково отреагировать на подобное воздействие. Мы видели четырехмерную фигуру... ужасную фигуру...
Но откуда вы знаете, что мы видели одну и ту же фигуру? Мы, возможно, совершенно по-разному откликнулись на внушение Литтла. Массовый гипноз в таком варианте возможен. Я увидел что-то определенно тревожное, как и вы, но это не доказывает, что нас обоих не гипнотизировали.
Я все-таки настаиваю, что гипноза не было. воскликнул Элджернон. Подобная машина пространства- времени теоретически вполне возможна, поскольку физики уже много лет обсуждают возможность противодействия энтропии в отдельных сегментах. Вот посмотрите!
Он направился прямо к машине и дернул рычаг вверх.
Элджернон приподнялся, опершись на локоть, и в ужасе уставился на дыру, зиявшую в стене перед ним. Это было огромное круглое отверстие с зубчатыми краями; вдалеке туманно мерцали здания нижнего Манхэттена, как на гравюре под мутным стеклом. Виски раскалывались, во рту пересохло, язык, казалось, прилип к гортани.
Кто-то стоял рядом с ним. Не Аймберт, ведь Аймберт носил очки. А у этого человека очков не было они бы блестели, а размытый овал лица неизвестного был безупречно белым. Элджернон смутно припомнил, что Литтл очков не носил.
Наверное, это все же Литтл. Литтл, не Аймберт. Память возвращалась к Харрису. Он пытался убедить Аймберта, что машина не была механическим приспособлением для гипноза. Он включил ее и затем
Боже правый! что тогда произошло? Что-то такое, чего никто из них не ожидал. Взрыв! Но сначала они на мгновение увидели фигуру. И свет. А они с Аймбертом были слишком сильно напуганы, чтобы отключить прибор.
Как ясно теперь все вспомнилось. Они замерли на мгновение, стоя лицом к стене, слишком изумленные, чтобы отключить источник света. А затем в комнату вбежал Литтл, он что-то кричал кажется, о чем-то предупреждал.
Помогите мне, пожалуйста, слабо произнес Элджернон. Литтл нагнулся и ухватил его за плечо.
Теперь вставайте, скомандовал он. а потом отвел Харриса к креслу. Вы не ранены. Через пару минут придете в себя. Аймберт тоже в порядке. Кусок штукатурки ударил его в висок, у него здоровая царапина, но в целом он не пострадал.
Но... что случилось? Элджернон беспомощно указал на отверстие в стене. Я помню, что был взрыв и что... вы на меня кричали, не так ли?
Да, я кричал вам, чтобы вы отошли назад. Вы стояли слишком близко к стене. Еще мгновение и пол мог тоже обрушиться, вы бы упали от такого падения, может, уже не оправились бы.
Он мрачно улыбнулся и потрепал Элджернона по плечу. Просто попытайтесь успокоиться. Я принесу вам виски с содовой. Но в самом деле, что же случилось? настаивал Элджернон. Свет уменьшил хаотичность стены, он вернул ее назад во времени.
Я предупреждал вас, что стена рассыплется, если свет будет падать на нее дольше секунды. Однако вы провели эксперимент. Извините, пристыженно буркнул Элджернон. Боюсь, я разрушил вашу квартиру.
Это не так важно. Конечно, выглядит жутковато все тайны открыты небесам, но домовладелец это быстро исправит. Литтл с любопытством посмотрел на Элджернона. Зачем вы это сделали? спросил он.
Чтобы убедить Аймберта. Он сказал, что машина это просто механический гипнотизер.
Похоже, Аймберт полагал, что я слегка тронутый. Не совсем. Думаю, он хотел поверить вам...
Но не мог. Что ж, не стану его обвинять. Пять лет назад я тоже бы усомнился посмеялся бы презрительно. Я уважаю скептиков. На них можно положиться когда вы сумеете их убедить, что невероятные и возмутительные вещи, по крайней мере иногда, возможны в реальности. Я сомневаюсь в том, что Аймберт и теперь поверит, будто перед ним полностью уничтожающая энтропию машина. Однако вы сами убедитесь: его уважение к этому устройству возросло. Он теперь без колебания последует моим инструкциям. И я хочу, чтобы и вы поступили так же. Мы должны действовать в полном согласии, иначе потерпим поражение еще до начала битвы.
Элджернон внезапно задрожал.
Мы не должны терять ни секунды. воскликнул он. Я связался с полицией как раз перед тем, как вы вернулись к ним и в скорую помощь поступают многочисленные вызовы. Чхаугнар начал убивать... Элджернон встал и направился к двери.
Подождите! властно заявил Литтл. Нужно подождать Аймберта. Он спустился в ванную, чтобы привести в порядок свою рану. Элджернон неохотно вернулся.
Несколько минут ничего не меняют, продолжал Литтл, теперь его голос звучал удивительно ровно. Нам предстоит такое ужасное испытание, что нужно быть благодарными за небольшую отсрочку.
Но Чхаугнар сейчас убивает, возразил Элджернон. А мы сидим здесь, пока люди лишаются...
Жизни? Возможно. Но в эти же минуты во всем мире другие люди гибнут от болезней, которые можно было бы излечить, если бы все мы энергично взялись за дело. Он глубоко вздохнул. Мы делаем все возможное, друг мой. Эта отсрочка необходима ради нашего спокойствия. Попытайтесь здраво проанализировать ситуацию. Если мы собираемся уничтожить это зло, Чхаугнара Фаугна тогда нам необходимо то же спокойствие, каким наделен опытный хирург. Нам нужно закалить волю, вытеснить из головы все истерические суждения и все сантименты.
Но он уничтожит многие тысячи, спорил Элджернон. На переполненных улицах...
Нет, Литтл покачал головой. Он больше не на улицах. Зло покинуло город.
Откуда вы знаете?
Была резня на побережье Джерси около Эшбери-парк. Я на минуту задержался в офисе Бруклин Стандарт, когда направлялся в гараж. Вечерняя смена в панике. Они готовят специальный утренний выпуск. Я узнал кое-что еще. Случилась такая же резня в Испании! Если бы мы здесь не беседовали, то давно бы все выяснили. Все газеты поместили об этом сообщения несколько часов назад. Теперь газетчики отыщут связь между этими явлениями, и уже завтра все обо всем узнают. Вот чего я боюсь массовой истерии.
Массовой истерии?
Да, завтра все в городе сойдут с ума начнется паническое бегство. Суеверие и слепой ужас всегда приводят к насильственным действиям. Сотни людей придут в ярость, они будут грабить и разрушать. Будет гораздо больше жертв, чем Чхаугнар забрал сегодня вечером.
Но мы можем что-то сделать. Мы должны.
Я сказал, что мы просто ждем доктора Аймберта. Литтл подошел к восточному окну и ненадолго устремил взгляд в небо. Затем он вернулся к Элджернону. Вам уже лучше? спросил он. Пришли в себя?
Да, прошептал Элджернон. Я в полном порядке.
Отлично.
Дверь открылась, и вошел Аймберт. Его лицо было смертельно бледным, но он слегка успокоился, когда увидел Элджернона. Я испугался, что вас серьезно ранило, воскликнул он. Мы совсем потеряли рассудок, когда решили экспериментировать с... с этой вещью.
Нам, боюсь, снова придется экспериментировать. Аймберт кивнул. Я готов присоединиться к вам. Что нам нужно делать? Я хочу, чтобы вы с Харрисом отнесли эту машину вниз и поставили ее в мой автомобиль. Мне понадобится прожектор и еще кое-какие вещи. Я быстро управлюсь...
Нам нужно настичь его прежде, чем оно доберется до перекрестка, крикнул Литтл.
Они мчались на скорости в семьдесят миль в час вдоль берега моря, по бесконечной белой дороге, которая вилась между песчаными валами. С обеих сторон возвышались дюны, огромные и величественные: иногда из-за их обращенных к морю склонов возникали утренние звезды, отражения которых сияли на темной поверхности воды. Перешеек, имевший форму подковы, тянулся в море на шесть миль, а затем поворачивал назад к побережью Джерси. На месте этого поворота стоял указатель с двумя стрелками. Одна из них была обращена непосредственно к материку, другая к небольшой, засыпанной мусором пустоши, топкой и неприступной это было своеобразное болото, где что угодно и кто угодно могли исчезнуть без следа.
Именно в это убежище стремился Чхаугнар. В течение многих часов автомобиль Литтла преследовал его по ровным дорогам, которые окружают побережье Джерси по мостам, по виадукам и по песчаным холмам, по прямой от Эшбери-парк до Атлантик-сити, а затем по сельской местности и снова по берегу. Теперь погоня продолжалась в безлюдной местности, осыпаемой брызгами прибоя, пустынной, если не считать несколько ветхих хижин рыбаков и обширной популяции чаек.
Чхаугнар Фаугн двигался с невероятной скоростью с того самого момента, когда они впервые натолкнулись него, сонно припавшего к земле под опустевшей купальней на Лонг-Брэнч. Они направили на него свет и увидели, что тварь мгновенно очнулась, а потом уползла, волоча ноги; в каждом ее движении было нечто зловещее и угрожающее.
Дважды существо останавливалось и поджидало их приближения, один раз его огромная конечность взметнулась в их сторону, будто бросая людям вызов. И в этих случаях только машина энтропии спасала их; ее сияния Чхаугнар не мог вынести. Когда Литтл направил луч в сторону существа, большое непристойное тело изогнулось и задрожало, и ужасный визг сорвался с массивных губ. После этого Чхаугнар снова обратился в бегство, его толстые, короткие ноги двигались со скоростью механических поршней тварь мчалась по земле так быстро, что автомобиль не мог ее нагнать.
Но следы Чхаугнара оставались видимы всегда: от них исходило свечение, которое указывало направление бегства. И хриплый рев можно было расслышать издалека: он был пропитан яростью и неизмеримой ненавистью. Следить за тварью можно было, используя обоняние: там, где проходил Чхаугнар, в воздухе разливался резкий запах невообразимая вонь, нечистота которой не поддавалась описанию.
Оно бесконечно древнее, крикнул Литтл, поворачивая автомобиль в сторону изрытой морскими волнами дюны. Такое же древнее, как земная кора. Иначе оно уже разрушилось бы. Вы видели, как рассыпалась купальня... исчезали раковины у него под ногами. Только возраст спасает его.
Вы держали его в луче света пять минут. крикнул Элджернон. Его голос срывался от волнения. И оно все еще живо. Что нам делать? Мы должны загнать его в угол... направить на него свет... на более долгий срок. Чтобы отшвырнуть его назад, нам нужно уменьшить случайный элемент где-то на миллиард лет. А это потребует продолжительного воздействия.
И сколько земных лет машина срезает в минуту? крикнул Аймберт.
Точно сказать не могу. Она по-разному воздействует на различные объекты.
Металлы, камень, дерево все имеет особый ритм энтропии. Но по самым грубым подсчетам, машина должно полностью уничтожить энтропию миллиарда земных лет за десять или пятнадцать минут.
Вот он! воскликнул Элджернон. Он на перекрестке. Смотрите! Аймберт прижал лоб к ветровому стеклу, замутненному морским туманом, и выпучив глаза, уставился на силуэт Чхаугнара, который испускал фосфоресцирующее свечение где-то в четверти мили впереди. Пока он всматривался, расстояние между автомобилем и отвратительным ужасом уменьшилось на пятьдесят ярдов. Оно не двигается, завопил Литтл. Он привстал с сидения и сжал руль так, как будто это было живое существо. Оно ждет нас. Включите свет, сэр. Быстрее! Ради Бога! Мы почти одолели его! Элджернон в темноте опустился на колени и нащупал выключатель. Рев двигателя усилился, потому что Литтл неистово нажал на педаль акселератора.
Свет, скорее! во весь голос вопил Литтл.
Пальцы Элджернона наконец нашли выключатель и потянули его вверх. Затем послышалось гудение вращающихся сфер. Оно снова движется. Боже, оно движется! Элджернон, дрожа, приподнялся.
Где оно? закричал он. Я его не вижу!
Оно движется к болоту, сообщил Литтл. Смотрите. Прямо впереди, вот там. Он указал на светлое пятно за ветровым стеклом. Изо всех вытянув шею, Элджернон все- таки разглядел фосфоресцирующий силуэт, удалявшийся по узкой дороге от перекрестка.
Резко повернув руль, Литтл изменил направление движения и вновь нажал на газ. Дорога становилась все более узкой и неровной по мере продвижения, и автомобиль то и дело опасно наклонялся.
Осторожнее, предостерегающе заметил Элджернон. Мы здесь свалимся. Лучше помедленнее.
Нет, возразил Литтл, его голос звучал тревожно. Нам теперь нельзя останавливаться.
Свет от машины струился в темноту перед ними.
Направляйте луч прямо на дорогу, крикнул Литтл. Оно уничтожит любого человека мгновенно.
Теперь они почувствовали еще один неприятный запах. Острый, соленый аромат застоявшейся морской воды и гниющих моллюсков донесся до них в порыве ветра. Слабый желтоватый свет появился в небе на востоке. На дороге перед ними тяжело волочившая ноги черепаха исчезла в ужасной вспышке.
Видите это? спросил Литтл. То же случилось бы и с Чхаугнаром, если бы он не был таким древним, как земля.
Приготовьтесь тормозить, откликнулся Элджернон. Впереди показался конец дороги. Она резко спускалась по склону где-то на пятьдесят ярдов и обрывалась на песчаной пустоши, которая наполовину скрывала и самые низкие участки дороги. Освещенное тело Чхаугнара на мгновение замерло на песчаном пригорке. Потом тварь быстро двинулась вниз к отмели, конечности ее раздвинулись, тело странно тряслось, словно оно трепетало перед морем.
Литтл направил автомобиль в сторону от дороги и нажал на тормоза. Наружу... вы оба! закричал он.
Элджернон выскочил наружу и на секунду замер, дрожа и цепляясь за дверь автомобиля. Потом, внезапно приняв решение, он прыгнул назад и начал вытаскивать аппарат; Аймберт отважно устремился ему на помощь.
Донесся рев огромного существа, которое мчалось прямиком в болото. Элджернон подошел к Литтлу и крепко схватил его за руку. Не лучше ли нам подождать здесь? спросил он; его голос дрожал от волнения. Оно, кажется, боится моря. Мы можем закрепиться здесь и напасть на него со светом, когда оно вылезет обратно. Нет, раздался решительный ответ Литтла. Мы не можем терять ни секунды. Оно может... уйти в трясину. Оно слишком тяжелое, чтобы пробраться по этой грязи и не увязнуть. Мы погонимся за ним по болоту.
Приняв решение, он знаком показал своим спутникам, что требуется помощь в подъеме и установке аппарата. Лучи рассвета заливали небо на востоке, а трое мужчин, пошатываясь, шли вперед по песчаной отмели, и спасение планеты зависело от блестящего прибора, который они несли.
Они направлялись прямиком в болото, трепеща от ужаса, но повинуясь импульсу, который был сильнее, чем все требования осторожности. С той стороны, куда ушел Чхаугнар, доносился непрестанный визг и рев; этот шум так зловеще действовал на Элджернона, что он испытывал отчаянное желание бросить аппарат и сломя голову мчаться назад к автомобилю. Но смелый и убедительный голос Литтла звучал громче, чем ужасный и мерзостный рев.
Не останавливайтесь ни на мгновение, кричал он. Мы должны помешать ему вернуться обратно на дорогу. Оно очень скоро повернет обратно. Оно вязнет все глубже и глубже. Оно должно повернуть.
Их ботинки погружались в пропитанные морской водой болотные травы, в то время как над блестящей поверхностью болотной заводи струился пугающий зеленоватый свет машины пространства-времени, уничтожая все на своем пути, за исключением самой болотной жижи, которая пузырилась и вздымалась, возвращаясь в одно мгновение на десять тысяч лет вспять. И затем внезапно впереди появилась огромная тварь, направлявшаяся прямо к ним.
Существо двигалось по колено в мягкой грязи, его бока вздымались от ярости, огромный хобот был угрожающе поднят, как огненный молот. На мгновение оно замерло воплощение кошмарной угрозы, олицетворение всего злого и ужасного, разрушительный циклоп, источающий зловоние. Потом его коснулся луч света, и оно отскочило, трепеща всем телом. Хотя оно сильно увязло в болоте, но двигалось довольно быстро, а его вой сменился хриплым булькающим звуком, которого не издавало никакое животное за все эпохи эволюции разумной жизни на Земле.
И затем, медленно, оно начало изменяться. По мере того, как луч света окутывал его, оно начинало явственно усыхать и темнеть. Направляйте луч прямо, выкрикнул Литтл, в его голосе звучало волнение, а на лице отражалось предельное отвращение. Элджернон и Аймберт продолжали наступать с аппаратом, испытывая такое же отвращение от всего увиденного, как и Литтл; но теперь их ободряло то, что все утверждения Литтла подтвердились, а сомнения исчезли.
И вот нечто, обретшее земную форму в первоначальные времена, начало утрачивать свое воплощение; на глазах у троих мужчин развернулась драма столь отвратительная, что самый разум подвергся величайшей опасности! Пылающий ужас освобождался от своих земных одежд, и в отвратительных мрачных силуэтах разворачивалась вся история его сотворения. Оно не сразу обрело свой окончательный облик, оно прошло через великое множество инкарнаций, фантастических и гнусных. Чтобы расти, Чхаугнар должен был питаться, но сначала не людьми, ибо не существовало никаких людей, когда он впервые раскрыл свои злобные объятия над поверхностью Земли; нет, он пожирал тварей не менее злобных, чем он сам, бесчисленные порождения начальной эры. Ибо до того, как Земля остыла, она привлекла с небес зловредных существ. Они тянулись к Земле, чувствуя ужас и разрушение и здесь Чхаугнар непрерывно пожирал их.
И теперь, как было предначертано изначально, снова явились эти богохульства, и над темной бездной распростерлась немыслимая скверна. И наконец Чхаугнар сменил форму, из животного обратившись в аморфную массу, окутанную тонкими нитями бледного, трупного цвета пламени. Еще мгновение Чхаугнар шевелился посреди темного болота, как двигался в самом начале, когда прибыл из-за пределов вселенной, воплощая всю мерзость, с которой предстояло столкнуться Человеку. И затем огонь угас, и не осталось ничего лишь холодный ветер дул со стороны моря.
Литтл громко закричал, и Элджернон разжал руки, отпустил механизм и упал на колени на влажную землю. Аймберт также оставил аппарат, но перед этим он повернул рычаг в исходное положение.
Только на мгновение их победа показалась окончательной. Ибо прежде, чем сферы на машине перестали вращаться прежде, чем свет угас на мерцающей пустоши, та зловещая сущность, которая была Чхаугнаром Фаугном, обрела иные очертания в небе над ними.
Некий неописуемый силуэт виднелся сквозь серый морской туман, тело выросло в тысячи раз, а длинный хобот медленно раскачивался взад и вперед.
На мгновение эти очертания вознеслись над людьми, в них явственно выражалась злоба. Затем силуэт существа изменился, оно стало чем-то похоже на скаковую лошадь. Оно прыгнуло вперед и двинулось дальше, нащупывая чудовищными передними конечностями те маленькие фигурки, к которым испытывало ненависть. Оно все продолжало поиск, пока не растаяло и не исчезло в глубине туманного, осиянного рассветом неба.
Прошло пять дней с тех пор, как Чхаугнара Фаугна отбросили назад во времени.
Элджернон и Литтл сидели в лаборатории за чашками черного кофе и разговаривали об уничтожении ужаса.
В таком случае вы думаете, что последнее проявление, которое мы видели, было своего рода призрачной эманацией, без всякого физического, вещественного содержания...
Возможно, не совсем, ответил Литтл. Запах гнили еще оставался. Наверное, следует считать это явление попыткой повторного сотворения, а не призраком в строгом смысле слова. Чхаугнар так долго был воплощен в отвратительной форме, с которой мы познакомились, что его полуразрушенное сознание попыталось снова сымитировать эти очертания, прежде чем возвратиться в свое многомерное пространство. Наша машина так резко направила энтропию вспять, что, возможно, крошечные фрагменты этого земного тела сохранились, и как раз они были собраны воедино величайшим усилием воли и, образно выражаясь, взорваны. То есть, возможно, оно собрало эти крошечные фрагменты и настолько уменьшило их плотность сравнительно с нормальной плотностью материи, что возникло огромное привидение, которое нам явилось. Ведь плотность материи, знаете ли, чрезвычайно мала; если б я изъял из вашего тела всю, так сказать, пустоту, то вы сжались бы до пределов булавочной головки.
Элджернон кивнул и ненадолго задумался. Потом он встал, поставил кофейную чашку на подоконник и сделал шаг в сторону Литтла. Мы договорились, сказал он, что не будем больше рассуждать о Чхаугнаре, пока... ну, пока мы не вернемся в более-менее нормальное состояние, пока не успокоимся после того, что случилось несколько дней назад. Это мудрое решение, я думаю. Но теперь я совершенно уверен, что все нами увиденное не было иллюзией; и я настаиваю, чтобы вы ответили честно на два вопроса. Я не жду всестороннего и полностью удовлетворительного объяснения, потому что знаю: вы сами не вполне уверены в истинном происхождении Чхаугнара. Но у вас по крайности сложилась гипотеза, и есть очень много вещей, которых вы мне не рассказали, а я заслужил право их узнать.
Что вы хотите узнать? Литтл говорил сдержанно и неохотно. Что уничтожило ужас в Пиренеях? Почему там больше не случалось кровопролитий после... после той ночи?
Литтл еле заметно улыбнулся.
Вы забыли о лужах черной слизи, которые были обнаружены посреди тающего снега на склоне в тысяче футов от деревни через три дня после того, как мы отбросили Чхаугнара назад?
Вы хотите сказать... Литтл кивнул.
Несомненно, семейство Чхаугнара. Они сопровождали Чхаугнара, но исчезли, как и их господин, оставив после себя малые частицы. Эти круглые лужи гниющей слизи той гнили, которая так или иначе сопротивлялась энтропии стали следствием действия машины.
Вы имеете в виду, что машина с другого края света смогла повернуть энтропию вспять?
Литтл покачал головой.
Я просто хотел сказать, что Чхаугнар Фаугн и его омерзительные родичи объединились в ином измерении, и мы одновременно уничтожили их. Такова аксиома практически всех отвлеченных философских систем, основанных на новейшей физике и понятиях неевклидовой математики: мы не можем воспринимать реальные отношения объектов во внешнем мире, так как наши чувства позволяют нам рассматривать их лишь в трех измерениях; мы не способны воспринять многомерные связи, которые между ними существуют. Если б мы смогли взглянуть на те же объекты на людей, деревья, стулья, здания в четырехмерном пространстве, например, мы заметили бы связи, которые для нас теперь совершенно не очевидны. Ваше кресло, если взять первый попавшийся пример, может быть, в самом деле связано с краем окна у вас за спиной или... с Вулворт билдинг. Или вы и я можем оказаться бесконечно малыми фрагментами некого гигантского монстра, занимающего обширные сегменты пространства-времени. Вы можете быть наростом на спине монстра, а я волоском у него на голове я говорю, конечно, образно, потому что в высших измерениях пространства-времени могут существовать лишь отдаленные подобия земных объектов или вы, я и все люди, и все в мире, каждый элемент материи, можем быть всего лишь одним фрагментом этой величественной сущности. Если бы с этой сущностью что-то случилось, то вы и я пострадали бы, но поскольку монстр остался бы для нас невидимым, никто никто из наделенных нормальными человеческими органами чувств не понял бы, что мы страдаем, потому что являемся частицами этого. Трехмерному наблюдателю, должно быть, покажется, что мы страдаем по разным причинам, и наша незримая многомерная солидарность осталась бы незамеченной. Если два человека будут таким образом связаны друг с другом в многомерном пространстве, подобно сиамским близнецам, а потом один из них будет уничтожен машиной, подобной той, которую мы использовали против Чхаугнара Фаугна, то другой исчезнет в то же мгновение, даже если он окажется на другом конце мира.
Элджернон выглядел озадаченным.
Но почему связь должна быть незримой? Предположим, что Чхаугнар Фаугн и пиренейские твари были связаны в гиперпространстве потому что они были частями одного огромного монстра или просто потому, что они находились в одном измерении. Но почему эта многомерная связь осталась невидимой для нас?
Что ж, возможно, аналогия позволит вам это понять. Если бы вы оказались двумерным, а не трехмерным существом и если бы вам пришлось исследовать окружающие объекты стулья, здания, животных, тогда вы увидели бы только их длину и ширину; вы не смогли бы сформировать какую-то теорию, объясняющую отношение объектов к иным объектам в измерении, которого вы не могли бы постичь в измерении объемном. Вы видели бы только часть обычного трехмерного объекта, вы могли бы только делать мистические предположения о том, как он будет выглядеть, если добавить еще одно измерение. При этом невидимое третье измерение могло объединить тысячи других объектов, а вы никак не смогли бы заподозрить, что такая связь существует. Вы могли бы воспринимать сотни окружающих плоских поверхностей по отдельности, и даже не вообразили бы, что в третьем измерении они создают один целостный объект. Вы жили бы в двухмерном мире и когда трехмерные объекты вторгались бы в этот мир, вы бы не сознавали их истинного объективного устройства или относительно не сознавали; ведь ваше восприятие оставалось бы совершенно адекватным, пока вы пребывали в двух измерениях. Наше восприятие трехмерного мира действительно лишь для этого мира, для четырехмерного, пятимерного или шестимерного существа наши представления о внешних объектах покажутся совершенно смехотворными. А мы знаем, что такие объекты существуют. Чхаугнар Фаугн был подобной сущностью. И по причине его многомерной природы он сумел установить с ужасом среди холмов такие связи, которых мы не способны постичь. Мы можем воспринимать связи, когда речь идет о длине, ширине и толщине, но когда добавляется новое измерение, они выходят за границы нашего понимания, в точности как трехмерный объект выходит за рамки восприятия того наблюдателя, который находится в низшем измерении. Я ответил на ваш вопрос? Элджернон кивнул.
Думаю... уверен, что ответили. Но я хотел бы задать вам еще один вопрос. Вы полагаете, что Чхаугнар Фаугн душа из высшего мира, наделенная сверхъестественной бестелесностью или всего лишь... материальное существо? Я имею в виду, действительно ли был прав жрец Улмана и действительно ли Чхаугнар был воплощением Единого брахманов, необычайным всеединством теософов и оккультистов или просто итогом физической эволюции в непостижимом для нас измерении?
Литтл сделал большой глоток кофе и задумчиво опустил голову, как будто выстраивал новые аргументы для предстоящего спора. Полагаю, я когда-то говорил вам, наконец заметил он, что всегда полагал: Чхаугнара не могла уничтожить никакая сила, менее могущественная, чем та, которую использовали. Он, конечно, не создан из протоплазмы или минералов, и никакое механическое устройство, не основанное на понятиях относительности, возможно, не произвело бы того действия, свидетелями которого мы стали. Инфракрасный луч, например, или циклотрон не смогли бы отослать его назад. И все-таки, несмотря на необычайную природу его плотской оболочки, несмотря на тот факт, что даже в земной форме он воплотился в веществе, неведомом на земле, несмотря на то, что мы не можем создать никакого представления о его форме в многомерной реальности, где он теперь обитает, несмотря на все это, я считаю, что он несомненно является, подобно нам самим, существом, наделенным ограниченными возможностями порождением далеких миров и искаженных измерений, но созданием, а не создателем, существом, которое подчиняется неодолимым законам и занимает ограниченное положение в космосе.
Скорее всего, мы никогда не поймем, как оно приобрело способность перемещаться, как смогло воплощаться в измерениях, находящихся ниже его собственного. Но я не думаю, что оно обладало признаками божества. Оно не было ни добрым, ни злым, всего лишь аморальным и враждебным подобная вампиру форма жизни извне звездной вселенной, случайно занесенная в наш маленький, окруженный стеной трех измерений мир. Неохраняемые врата могли остаться приоткрытыми...
Но вы верите, что оно практически сотворило расу людей, которые должны были прислуживать ему что Мири Нигри были сотворены из плоти примитивных амфибий?
Литтл нахмурился.
Я не знаю. Условия на охлаждающейся земле два миллиарда лет назад, возможно, были таковы, что подобные создания предшествовали процессу биологического развития, который нам известен. И мы можем быть уверены, что Чхаугнар Фаугн, наделенный непостижимыми для нас способностями сумел вылепить формы людей, которые ему были необходимы возможно, он создал их из подобных планктону масс мельчайших организмов, которые, должно быть, плыли по древним океанам, повинуясь воле течений.
Литтл понизил голос и посмотрел на Элджернона:
Когда-нибудь, пробормотал он, Чхаугнар может вернуться. Мы отбросили его назад во времени, но через пять тысяч или сто тысяч лет он может возвратиться, чтобы убивать. Его возвращение будет предсказано в сновидениях, ведь когда его братья беспокойно зашевелились на испанских холмах, я и Кси Хо увидели во сне весть извне. Телепатически Чхаугнар беседовал со спящими сознаниями, и если он вернется, то будет говорить снова, ибо Человек не пребывает в отчуждении от разумных существ Земли, но связан со всем, что движется в многомерном единстве.
1. raison d'etre смысл существования, разумное основание существования (фр.)
2. outre утрированный (фр.)
3. Знаменитый демонологический трактат Молот ведьм (1486).
4. concubitus daemonum совокупления с демонами (лат.)
5. Муниципий (лат. municipium от munus дар, обязанность, служба и capio беру) в римском государстве город, свободное население которого получало в полном или ограниченном объёме права римского гражданства и самоуправление.
6. Ближняя Испания (лат. Hispania Citerior) провинция Римской республики на Пиренейском полуострове, расположенная на северо-востоке современной Испании и в долине реки Эбро (лат. Iberus), по которой весь полуостров получил название Иберийского. Столицей провинции был город Таррако.
7. Эдил должностное лицо, наблюдавшее за сохранностью домов, порядком в городе и т. п.
8. Васконы (лат. Vascones, ед. ч. Vasco) древний народ, который ко времени римского нашествия населял регион нынешних испанских провинций Наварра, Ла- Риоха и северо-запад Арагона. Васконы являются предками современных басков, которые унаследовали их название.
9. Постановление сената о вакханалиях (лат.). Знаменитая бронзовая табличка содержит самое древнее уцелевшее постановление сената на латинском языке. Оно запрещает празднование Вакханалий, ритуала, связанного с культом Диониса-Вакха.
10.В эпоху Древнего Рима наименование армейских казарм.
11.Публий Скрибоний Луцию Целлию передает привет. Если ты здоров я здоров. Что ты написал я понял, и не считаю иначе (лат.)
12.Пенула (Paenula) древнеримский плащ без рукавов, служивший для защиты от холода и дождя, особенно по время путешествий.
13.О земледелии (лат). Марк Порций Катон (лат. Marcus Porcius Cato; 234-149 до н. э.) римский общественный деятель и писатель; этот трактат единственное его сочинение, которое дошло до нас, хотя и в существенно искаженном виде.
14.Калиги (лат. caligae сапоги) у римлян солдатская обувь, полусапоги, покрывавшие голени до половины. Обувь эта состояла из кожаных чулок и сандалий с ремнями.
15.Древнее зло... древнее зло пришло (лат.).
16.Марк Фабий Квинтилиан (35 ок. 100 г. н. э.) автор обширного сочинения в двенадцати книгах Риторические наставления.
|