Демина Евгения Александровна: другие произведения.

Рыночная площадь

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!


Peклaмa:


 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Просто очень захотелось написать фэнтези. Что действительно удалось - так это пристебнуться над ГОСТом. Логику не искать. Абсурд, натурализм и мифологию тоже не искать - они сами вас найдут.

  Рыночная площадь
  
  I. Каждую осень
  
  Каждую осень в городе устраивали ярмарку. На рыночной площади собирались торговцы и покупатели со всех концов страны, и десять дней не утихали крики зазывал, споры о цене, звон золота, серебра и меди, скрип повозок с товаром и радость карманников.
  Летом жители Восточной области и западных Независимых городов были заняты в поле; весной кочевники угоняли свои стада на север, дальше от пустынь; зимой исчезали охотники и рыболовы с северо-восточного полуострова. Оставалась только осень: собран урожай, в лесах много дичи, стада вернулись в степь.
  И вот - спадала жара, и четыре народа собирались на рыночной площади в Сурии.
  Первым были кочевники - ахеты. Им некогда принадлежал весь запад с бескрайними степями, заливными лугами, рощами и кристальными озёрами. Раздолье было скотоводам-конникам, но вскоре пришлось им покинуть юго-западный озёрный край и уйти за пустыню, кривой полосой отделяющую север от юга. Степи были и там. Но не было лугов и рощ, лишь на востоке - с редкой порослью - предгорье. Но привыкли они к суровым краям - и каждую осень везли дублёные кожи и гнали свой скот на продажу. Лишь главным богатством, лошадьми, ни с кем они не делились.
  Второй народ - терейцы - пришёл с соседнего острова, Теры. Остров тот, цветущий и счастливый, вызвал зависть богов и канул в морскую пучину. Те, кого не успели смыть гигантские волны, и потеснили ахетов на север. Заложили города, возделали сады - и юго-запад расцвёл, как некогда родная Тера. Воины и мореходы, поэты и зодчие, они шли в Сурию продать свои услуги, ценя их явно выше, чем лес вино и полотно.
  Третий народ - радхи - берёт начало от двух предыдущих. От терейцев они унаследовали высокий рост, чёрные волосы и предприимчивый нрав; от ахетов - крепкое сложение, смуглую кожу и любовь к золоту. Потомки смешанных браков ушли на восток, южнее пустыни, поселились на илистых берегах рек, расчистили землю от леса, провели каналы и дали своё имя всей стране - Радхи. Они торговали всем понемногу, но больше - предметами быта и роскоши.
  Четвёртому - аянам - остался лишь лесистый холодный полуостров. Отделённые на западе от ахетов горами, на юге от радхи - горами и морем, они жили в дикости и лишь раз в год приходили по воде участвовать в торгах. Они несли шкуры, кожи, солёную рыбу и мёд и молча меняли на необходимое. Денег они не знали.
  Был и пятый народ. Точнее, полународ, ведь народ составляют люди обоего пола. Амазонки. Говорили, что это ахетские и аянские женщины, уставшие от гнёта мужей. Они селились в предгорье и, по слухам, держали в своей власти золотые рудники. С ними знались ахеты - судя по тому, как на их бедной, грубой одежде блистали тяжёлые золотые украшения. Больше никому они золота не предлагали, больше покупали, чем продавали, и в основном приезжали выбрать мужей.
  Торговали на ярмарке не только приезжие, но и жители Сурии, большей частью радхи и в меньшинстве - терейцы.
  Отец Зайрэ был гончар и тоже каждую осень привозил свою посуду и продавал прямо с телеги. Глиняная посуда всегда в ходу: прочнее деревянной и много дешевле стеклянной - но именно по дешевизне своей много прибыли не приносит. Жила семья небогато. Зайрэ стеснялась бедности и повторяла себе, что живёт на остатках.
  Из остатков глины отец делал для неё бусины и красил остатками красок. Украшения Зайрэ низала сама. Бусы и браслеты смотрелись нарядно: лазурные, малиновые, чёрные, кирпично-красные и тёпло-коричневые - приятной тяжестью лежали на ключицах и запястьях.
  Из остатков мать шила ей одежду. Мать Зайрэ была портнихой, и к ним часто приходили заказчицы-радхи. Завёрнутые в пёстрые покрывала, они, звеня браслетами и сверкая ожерельями, разворачивали отрезы и прикладывали кромкой к медным лицам: "Мне идёт цвет?". К богатым она уходила домой. Её не было неделю, две - и дольше. Зайрэ хозяйничала сама, и месила для отца глину, и знала, что матери в том доме дали ещё заказа три, а заплатят - по договору. За один.
  Были и терейки. Эти приносили пряжу из овечьей шерсти, некрашеную - белую или чёрную - и просили связать палантин или плащ. Приносили пироги, пили с матерью травяной чай или молодое вино, обсуждали новости. Остатки пряжи можно взять себе. Да и соседка, которая пряла на всю округу, держала для подруги про запас кудель. Жена красильщика, что жил у рыночной площади, тоже терейка, брала их покрасить. Бесплатно. Или почти - за обновку. На шарф шло несколько часов - труд небольшой. А потом мать вязала для дочери - на длинном крючке, набирая все петли сразу (так тратилось меньше ниток). Однажды она сделала из остатков пёстрое покрывало - полосатое, чёрно-оранжево-салатовое. В нём Зайрэ была похожа на жительницу северных степей. Теперь покрывало уже истрепалось и стало служить одеялом. На рубашки Зайрэ шли остатки тех самых отрезов, что приносили заказчицы. Ткань хорошая, но платья получались коротковаты - выше щиколоток, и Зайрэ чувствовала себя неодетой. Порою она ненавидела все эти лоскуты, обрывки ниток, самодельные бусы. Одно слово - остатки. Но ей нравилось смотреть, как эти кусочки складывались в готовую вещь...
  А вот торговать ей не нравилось. Покупатели её как будто и за человека не считали. Смотрят, спрашивают цену, спорят, вертят в руках несчастную плошку, так и норовя разбить. А всё из-за чего? "Я ещё посмотрю". И уходят. Да отец её быстрее сделал, чем вы тут примериваетесь. Или наоборот: "Мне вот это, и вот это, и ещё вот это и вон то". И швыряют деньги - успевай ловить. И даже в глаза не смотрят. Как будто она не человек. Можно было просто блюдце поставить с табличкой "Для денег". А, нет, нельзя: своруют. Хоть бы отец вместе с ней стоял. Но они менялись через день. Пока Зайрэ продавала, он успевал сделать новую посуду.
  И так каждую осень...
  Это была уже третья её ярмарка, но к суете такой девушка до сих пор не привыкла.
  Сегодня утром у её повозки богатый господин, весь в золоте и самоцветах, указал на вазу из голубой глины и спросил: "Сколько?". Зайрэ направила взгляд долу и переспросила:
  - Господин желает знать цену вазы или сколько времени ушло на её изготовление?
  Господин очень странно на неё посмотрел и поспешил прочь.
  Ближе к полудню подошёл простолюдин и купил эту вазу. С ним девушка разговорилась:
  - В подарок?
  - Для моего хозяина.
  Зайрэ догадалась, что это слуга того человека. Ничего, так ему и надо. Привык, что все вокруг него бегают. Вот бы ей быть богатой - и неспешно ходить меж рядов в окружении слуг, и вздыхать, что в кошельке нет медяков на посуду. Только золото.
  
  
  
  II. Управляющий
  
  От отца Саргону досталось немалое богатство и должность Управляющего Торгами. Когда он в сопровождении стражи медленно прохаживался между рядами, продавцы перешёптывались, но стоило ему кинуть косой взгляд на прилавок и тронуть какую-нибудь вещь - с готовностью подавали товар и благоговейно принимали деньги.
  Но всё это был не он. Гордая осанка, снисходительное презрение во взгляде, подведённые каджалом глаза, волосы, заплетённые сырыми в десяток кос, крашенные хной ногти, браслеты, похожие на кандалы с инкрустацией, пурпурный шёлк по шесть золотых за локоть - всё это был не он. Собой он был, когда лежал в постели, а служанка Нурджафан закрывала ему один глаз и водила пальцами перед другим, пытаясь выправить косоглазие. Ей якобы становилось жарко, и она снимала сари, под которым, по бедности, была лишь набедренная повязка. Начинала выводить бёдрами восьмёрки, и Саргон охотнее напрягал зрение. Потом нарочно задевала за что-нибудь - и повязка падала. Потом ей всё надоедало - и она прыгала к нему в постель. Нурджафан одевала его в красное и золотое, как жениха, заплетала ему волосы, красила глаза и ногти. Просила разрисовать ей ладони.
  В один прекрасный день Нурджафан сказала, что господин всё равно не женится на служанке, а ей пора замуж. "Ты будешь благодарен, что я не осталась с тобой из жалости". И вышла за Энки, его слугу, нанятого для того, о чём стыдно просить женщину. Саргон не был на их свадьбе, зная, что для Нурджафан так лучше. Нурджафан и Энки ушли, оставив Саргона наедине с благодарностью.
  Потом им занялись врачи: исправили то, что можно было исправить, научили скрывать то, что исправить было нельзя. Родители нашли ему невесту и радовались, что жизнь сына устроилась.
  Инанна была столь же равнодушна, сколь красива. Она не спрашивала, почему супруг медленно ест, тихо говорит, не бегает и не плавает. Ей доставало дорогих подарков и праздных вечеров на женской половине. Саргон не слишком докучал ей.
  Инанна была стройна и красива. От неё всегда пахло жасмином. От Нурджафан не пахло ничем. Кроме тела. Она была очень смуглой: на её коже даже рисунки хной казались светлыми. Руки у неё всегда были расписаны - как у невесты, хоть ей и повторяли, что это неприлично.
  Инанна ярко красилась, роскошно одевалась, виляла бёдрами и боялась размахивать руками. Нурджафан, полуголая, с корзиной грязного белья на голове, шла на ручей, как царица к трону. Она несла испачканные семенем простыни как диадему. Она пила поцелуи как нектар. Если бы Тёмная Богиня спустилась на землю, она не могла бы выглядеть иначе.
  От скуки Саргон стал заглядываться на новую служанку - Наргиш. Она была гораздо младше его, доверчивая и нежная. Он уже готов был открыть ей свою тайну, но девочке хотелось видеть рядом сильного мужчину. Он покровительственно обнимал Наргиш и думал о той, которая заметила бы, что голова его всегда немного клонится набок, один угол рта чуть ниже другого, а один зрачок чуть ближе к переносице. Невысокая, хрупкая Наргиш вызывала в памяти ту, с фигурой танцовщицы, выступающей не дома перед сёстрами, когда надоедают прялка и челнок, а каждый вечер - перед постояльцами караван-сарая. Она и пришла из пустыни: прибилась к рабочим, возившим песок для ипподрома (отец устраивал на ярмарке конные бега). Ашшур посмотрел на девочку, шедшую впереди верблюдов и погонщиков - и решил оставить у себя. Нурджафан работала проворно - и с достоинством, как госпожа, которая учит прислугу. Через год (ей исполнилось двенадцать) она выросла из своей пропахшей песком пёстрой тряпки и надела "взрослое" платье. Хозяйский сын, её ровесник, от рождения увечный, наблюдал за ней и мечтал, что обязательно поправится и она заметит его. Время шло, за Нурджафан ахетским табуном ходили батраки. Саргон всё так же лежал расслабленный. Вдруг Нурджафан сама пришла к нему. В тот день был праздник - Летнее Солнцестояние, когда Свет и Тьма сочетаются, и соитие их длится до Зимнего Солнцеворота, когда светило набирает силу, а ночь идёт на убыль. В тот день был праздник - Летнее Солнцестояние, а молодого господина не было на пиру. Дети господ редко появлялись перед слугами. Надо было учиться, да и не на что смотреть. Но взрослея, всё чаще имели дело с челядью и уж просто обязаны были показывать щедрость и милость на всякого рода празднествах. Увидев младшего господина простёртым на постели, девушка не испугалась и не удивилась. "Тебе же скучно здесь..." - полувопросом отметила она и начала танцевать перед ним. Уставшая, легла с ним рядом. Почему так случилось - она сама навряд ли знала ответ.
  Она пришла из пустыни - в пустыню она и ушла, Тёмная Богиня песков.
  
  - У тебя такой вид...
  - День был тяжёлый.
  - Ты купил вазу, которую я тебе показывала?
  - Сейчас принесут.
  На том и разошлись. День действительно был тяжёлый, а тут ещё жена со своей вазой...
  Когда Саргон более-менее оправился, отец привёл его к себе на ярмарку и заставил составлять и проверять документы. "Зато никто тебя не обманет. Я с этого же начинал". Договоры об аренде торгового места, опись товаров, пошлинные грамоты, счета с постоялого двора, со склада, где приезжие купцы хранили товар, жалованье страже, доверенности, расписки... Всё это не показалось ему особенно сложным. Гораздо сложнее было выдержать пристальное внимание подчинённых отца: в ведомстве были два писца и счетовод, часто заходил сборщик пошлин, заглядывали охранники по делу и без. Наверно, они слышали о его болезни, потому что глаз не пускали с его лица, рук, ног, следили, не споткнётся ли на пороге, прислушивались, правильно ли произносит слова, замирали в ожидании, когда он что-нибудь ронял. Когда Ашшур ушёл с должности и над ними поставили Саргона, схватились за голову: "Он же нам теперь устроит...".
  По-настоящему устроил только недавно. Когда потеряли отчёт о торговых пошлинах. Там было записано, сколько взяли с каждого торговца. Дубликат сделать не успели. Вызвали сборщика пошлин. Тот ещё до обеда всех обошёл и сразу записывал, сколько платили. Отдал счетоводу - вычислить общую сумму, долю их прибыли и долю в казну. Счетовод уверял, что выполнил всё сразу после обеда и передал писцам - снять копии для казначея и в архив. Писцы хором твердили, что у них ничего нет. Саргон велел искать. Искали плохо. Он пригрозил, что им всем не заплатят за эту неделю. Не подействовало. Тогда Саргон пообещал, что они пойдут под суд. Он также обещал оторвать им все конечности, скормить собакам, использовать их срамные части вместо клиньев в каменоломнях, сообщил, что вместо голов у них... инструменты каменотёса, ударил по столу... Воцарилась тишина, прерываемая торопливым топотом и шелестом перебираемых листов. Документ вскоре нашёлся. Подчинённые весь день ходили по струнке. Только рука болела.
  
  
  III. Дела торговые
  
  В этом году рыночную площадь подготовили к Главным Торгам заранее. На Осеннее Равноденствие, пока все посещали Храм Плодородия и благодарили Божественных Супругов за хороший урожай, всё Торговое ведомство дружно воздало дань небесным силам и поспешило затворить ворота рынка, вымести площадь, поставить дополнительные навесы, прилавки, договориться с постоялым двором (через две улицы). Три дня рынок был закрыт. Всю следующую неделю прибывали купцы и ремесленники, и круглые сутки нужно было дежурить на складе - описывать товар, не говоря уж о том, чтобы проводить самых именитых в их покои, проследить, чтобы постояльцев устроили как следует. И оплатить проживание и конюшни. За остальное - еду, стирку, уборку - гости платили из своего кошелька, потому что этими услугами располагали на своё усмотрение. Расходы Ведомства легко окупались торговой пошлиной - всегда высокой в дни Главных Торгов, расходы торговцев - прибылью с продаж. Торговцы - жители Сурии платили меньше, но им места доставались в последнюю очередь. Кто попроще - торговали с воза.
  В общем, все эти дни счетовод и один из писцов обитали на складе, Саргон со вторым письмоводителем - на постоялом дворе. Сборщик пошлин успевал только забежать к кому-нибудь из них, бросить в рот горсть изюма, глотнуть воды - и бежал дальше. Стража маялась у трёх ворот и вокруг гор товара. К вечеру все валились с ног. А ещё нужно было перепроверять документы.
  В эти дни все забывали об обычных церемониях, и до главной улицы шли все вместе, а потом уже разделялись: Саргон и сборщик пошлин жили в Старом Городе, к югу от рынка, писцы и счетовод - в Новом, к северу.
  В тёмное время суток узкие улочки вокруг торговой площади очень опасны. А всё потому, что двенадцать лет назад Совет Старейшин от Семи городов Востока смягчил наказание за воровство. Руки рубить перестали - теперь просто сажали в тюрьму. Через несколько лет вор выходил на свободу, снова запускал пальцы за чужие пояса - и снова шёл в тюрьму как в дом родной. Некоторые просто нападали на прохожих: гасили у тебя за спиной факел или масляную лампу, которыми освещаются улицы - и получали что хотели.
  Однажды отец Саргона не успел вернуться засветло - и пропал. Вся мужская половина прислуги отправилась на его поиски, но тщетно. Под утро он явился сам, весь избитый, уши его кровоточили, на шее - синие полосы, кулаки разбиты. Он потом долго кашлял кровью. Это ещё сумел отбиться. И всю ночь отсиживался в каком-то сарае, пока не пришёл в себя.
  После этого он начал болеть и вскоре сложил с себя обязанности Управляющего...
  Наконец наступал день открытия. Все приглашались на ипподром (ипподромом он был раз в год, в остальное время там собирался Городской Совет, народное собрание и устраивались казни) - посмотреть гонки на колесницах или конные бега. В последнее время верховая езда становилась всё популярнее. В высших кругах стало модным держать лошадей - на кочевничий манер. Сам Управляющий слыл консерватором.
  После ипподрома народ шёл на площадь, а знатные гости - в покои Ведомства, вкушать праздничные яства и любоваться танцовщицами. Найти хороших танцовщиц - вопрос особый. Отец решал его просто: приглашал Нурджафан. Остальные девушки - жрицы Тёмной Богини - были у неё в подтанцовках. Теперь же Нурджафан - увы - не было, а служительницы храма, пусть и охотно соглашались открывать Торги, теряли мастерство. Их отправляли на площадь - пусть толпа восторгается. А для почётных гостей - ездили по деревням и караван-сараям. В итоге чернь возроптала и тоже требовала достойного зрелища. Жрицы-де оттачивают искусство любви, а танцы окончательно забросили. Пришлось сделать выступление танцовщиц всеобщим достоянием. Девицы уходили довольными: себя показали, хорошую награду получили и на ярмарку попали.
  В этом году, кроме Старейшин Городского Совета, пожаловали и Старейшины Семи Городов, управлявшие всей Восточной областью. И перед всеми Саргон должен кланяться, хотя первых богаче втрое, а вторым чуть ли не равен.
  Да ещё приехал один ахетский вождь - и сама царица амазонок. Что-то много воронья на одну па...
  - Господин! Господин! Там купцы спорят - вас требуют.
  Боги, боги! Даже если умрёшь, тебя вызовут из Царства Мрака и протянут папирус: "Не проверит ли господин договор? Стороны разошлись во мнениях".
  
  
  
  IV. Платон со товарищи
  
  Всё-таки нет худа без добра. Зайрэ нашла новых друзей. На второй день торгов к её возу подошли двое терейцев. Один, пониже ростом, тёмно-каштановый, заговорил о посуде. Он рассуждал о том, как лучше покрывать её глазурью: засыпать в горн соль или смазать маслом с толчёной краской. Второй, черноволосый, высокий, откровенно зевнул. Они потолкались, Зайрэ посмеялась. Каштанового звали Итис, он тоже был гончар - из Катора, но товара не привёз: "Здесь и без меня такого добра навалом". Второй, чёрный - Линос - выучился на архитектора. Уже построил два дома. Там, у себя. В Каторе. Сюда приехал в поисках заказов.
  - Обо мне говорить нечего. Меня зовут Зайрэ, живу здесь, в Сурии. Мой отец - гончар. Торгую вместе с ним.
  - Первый раз продавцом?
  - Третий год уже.
  - Ого! Сколько же тебе лет?
  - Четырнадцать. Зимой будет пятнадцать.
  - Ну ты, наверно, выросла на этом рынке.
  Зайрэ пропустила эти слова.
  - А тебе-то сколько лет, великий зодчий?
  - Мне? Двадцать. Итису двадцать два.
  На вид непохоже было, что Итис старше. К тому же он больше смеялся, шутил. Линос был серьёзнее и относился к ней как к маленькой. Обстоятельно рассказывал, что стены бывают кирпичные - сырой кладки и сухой - и засыпные, что с последними в сто раз больше трудностей, что здесь, в Сурии, водосток правильно проведён только на главной улице. Зайрэ только улыбалась и не хотела обрывать его речь. Говорил он очень складно. И голос у него красивый.
  Поселились они у дальней родственницы Итиса, в Новом Городе, совсем недалеко от Зайрэ. Пригласили её в гости, купили десяток тарелок и ушли довольные.
  Девушка развеселилась и радовалась, что день начался хорошо. Не тут-то было. Двоих терейцев сменили две амазонки в длинных плащах. Под плащами из всей одежды были только широкие кожаные пояса. Светловолосая, со сложной причёской, спросила, почём кувшины из красной глины.
  Зайрэ назвала цену.
  - Так дорого. За такую дрянь, - фыркнула вторая, потемнее мастью. Пряжка на её плаще была усеяна мелким жемчугом, ремни сандалий (до середины голени, как у терейцев) - янтарём.
  - Пусть госпожа сходит к западным воротам: там тоже торгуют кухонной утварью. Может, вам что-нибудь придётся по нраву, - смиренно ответила Зайрэ.
  Амазонки только рассмеялись и хватили один кувшин оземь.
  - Что вы делаете?! Заплатите!
  В ответ только смех.
  Она-то думала, они только мужчин не любят.
  На её счастье, рядом оказался Саргон.
  - Заплатите ей.
  - Было бы за что, - тёмная.
  - Не указывай нам, - светлая. - Кто ты вообще такой?
  Обе были вдрызг пьяные.
  - Управляющий. Вы ещё мне за беспорядок заплáтите.
  - Управляющий? Фрина, а он ничего. Не хочешь от него ребёночка?
  - Ой, да что мне какой-то чиновник. Бери выше.
  - А я бы не против.
  - У нас на рынке ещё стражники есть. Позвать?
  - Светлейшая! Я везде вас ищу!
  К повозке шествовал один из Семи Старейшин (кажется, из Альсура - Зайрэ видела его на празднике в честь открытия ярмарки). Несмотря на вес драгоценностей, шаг его был весьма скор.
  Саргон и Зайрэ приветствовали его поклоном. Он небрежно кивнул и обнял амазонок за талию. Царица и военачальница повисли на нём, Старейшина не без труда развернул их и хотел увести. Саргон не позволил:
  - Пусть сначала заплатят за ущерб.
  - Сиятельные, заплатите.
  Сиятельные пожали плечами и швырнули золотую монету. Когда вся троица скрылась, Саргон наклонился за деньгами. Неловко упал на колени, с трудом поднялся. Зайрэ не заметила. Она сейчас ничего не замечала. Протянул ей монету:
  - В следующий раз не бойся, зови стражу.
  Девушка в растерянности забыла поблагодарить. За эти два дня она уже заработала на публичную порку своей непочтительностью. Саргон решил закрыть на это глаза. Зачем портить кожу молоденькой девушке?
  Подошёл отец с новой посудой. Некоторое время они с Управляющим разглядывали друг друга. Тот опомнился первым:
  - Энки?
  - Да... Я смотрю, господину гораздо лучше...
  - Как ты?
  - Вот, ремеслом занялся. Дочь мне помогает.
  Саргон вгляделся ей в лицо. Совсем не похожа ни на Нурджафан, ни на Энки. Он бы принял её за ахетку: скулы шире, глаза уже, чем у родителей, волосы не чисто-чёрные - как будто в землю намешали глины. Дочь гончара.
  Они распрощались.
  - Кто это? - спросила Зайрэ.
  - Мы с матерью служили у него раньше.
  - А почему ты сказал, что ему лучше? Он болен?
  - Был. В молодости.
  Вернулись Итис и Линос.
  - Кто это? - указали они на уходящего Саргона.
  - Управляющий Торгами.
  - Красивый, - сказал Линос. - Такие волосы...
  - Волосы у них у всех длинные, - заметил Итис.
  - Я слышал, он отстраивает своё имение...
  - Линос, я здесь, - Итис хлопнул его по спине. - Я никуда не ушёл.
  
  В тот же день к нему нанялся архитектор - перестроить западное крыло дома. Откуда он узнал, Саргон не спрашивал: он обращался ко всем подряд, где найти хорошего зодчего. Юноша сразу разобрался, как не задеть несущие опоры, где поднять фундамент, обошёл дом со всех сторон, зарисовал фасад, боковые стены, внутренний двор, сделал план внутренних помещений. Спросил, давно ли строили, остались ли чертежи. Одно раздражало: глаз не сводил с заказчика. Саргон привык, что на него все смотрят, но этот явно не искал недостатки. Наоборот.
  Давным-давно воспитатель, терец Каллистрат, рассказывал маленькому Саргону, что мужеложство - это очень плохо. Конечно, если мужчина поздравляет друга с праздником, обнимает и целует, или женщина говорит подруге: "Какая ты красивая" - это ещё ничего не значит. Но дальше этого идти нельзя. Конечно, был такой иноземный мудрец - Платон - он считал любовь между мужчинами высшей любовью, но у нас его учениям не следуют, да и во многом с ним можно поспорить. И вообще - это нехорошо.
  Потом Саргон узнал, что у самих терейцев это не редкость, и войско состоит из таких пар, связанных высшими отношениями, а первой - и лучшей - парой считаются правитель Этероса Алкеокардис и его военачальник Архелай.
  В общем, Саргон прожил тридцать шесть лет - и ни разу с этим не сталкивался.
  И вот теперь молодой архитектор робко дотронулся до его руки:
  - Господин, вы прекрасны.
  - Что?
  - Господин, вы прекрасны. Я полюбил вас сразу, как только увидел.
  Саргону захотелось всыпать ему плетей и подвесить... за ноги.
  - Линос, я женат.
  - Но любовь к женщинам низменна.
  Смуглые руки Нурджафан...
  - А ты пробовал?
  Юноша выглядел глубоко оскорблённым. Сказал, что нужно выверить чертежи.
  Саргон вышел в сад. Да, в любви ему ещё никто не признавался.
  У колодца толпились девушки.
  - Наргиш!
  Даже если поставила хлебы в печь.
  
  
  
  V. Только поэтому
  
  Крючок нырял под петли, вытягивал нить цвета спелого граната, из-под неё - и следующей петли - ещё одну, из-под двух других - ещё одну, и ещё, и ещё... Так соединяются двое, и из них выходит третий.
  Нурджафан вязала дочери покрывало. Зайрэ с отцом были на рынке: теперь они торговали вместе. После того, как амазонки решили проверить на прочность их товар. Ещё три дня - и Торги закончатся, и жизнь потечёт своим чередом. Зайрэ перестанет грустить. Конечно, у неё такой возраст. Но ведь сама Нурджафан не была такова: видно, пустынное солнце просушило ей глаза, а горячий ветер опустошил голову. Нурджафан никогда не печалилась. А теперь особенно радовалась, видя, как дочь из девочки становится девушкой, как округляется её фигура. Ей бы выучиться танцевать...
  Ряд закончен. Длинный крючок набирает петли для следующего.
  Нурджафан вздрогнула. Кто-то гладил её локти и плечи. Это не муж, эти руки не пахнут землёй - они источают сандал и мирру. Ногти, выкрашенные хной. Чуть прогибающиеся в суставах пальцы. Золотые браслеты.
  Она обернулась.
  - Ты больше не расписываешь руки, - сказал Саргон.
  Нурджафан бездумно глянула на свою ладонь и заметила капельку крови. Укололась крючком, наверно. Облизала палец.
  - Как ты нашёл меня?
  - Я видел Энки.
  - Он сказал тебе, где мы живём?
  - Он не сказал.
  Саргон сел рядом с ней на циновку и обхватил колени. Её колени.
  - Я думал, вы ушли в пустыню.
  - Мы были там, но родилась дочь.
  - Я видел твою дочь. Она совсем не похожа на тебя.
  - Она в свою бабку - мою мать. Отпусти мои ноги.
  - Я пришёл увидеть тебя.
  - Только увидеть?
  - Как скажешь.
  - Ты безумен. Столько лет прошло, я больше не принадлежу тебе.
  - Ты всё-таки помнишь меня...
  - Я служила в вашем доме восемь лет.
  - Только поэтому?
  Нурджафан отбросила вязание, вскочила.
  - Да почему я должна тебя помнить? Почему? Через шестнадцать лет ты крадёшься в мой дом как вор - и чего-то ждёшь от меня? Неужели ты не поймёшь?
  Где-то в затылке мелькнула мысль, что он обладал властью, мог прогнать её мужа с площади, мог заточить в тюрьму... Мелькнула и погасла.
  - Я сказала всё шестнадцать лет назад: "Мы не можем быть вместе - ни супругами, ни любовниками, твой отец отпустил меня". Но ты не понял меня.
  - Разве можно забыть тебя? Разве можно забыть твой сосуд, можно ли забыть твоё вино?
  - Видно, хмель вскружил тебе голову... Отпусти!
  Сделав один глоток, хочется выпить всю чашу. Осушив чашу, нужно наполнить другую. Испив и её, нельзя оставить на дне кувшина хоть сколько-то.
  Он пришёл к ней утром - в полдень оставил её. Потерял божество, а нашёл истукан. Не видя богов, поклоняешься их подобию.
  
  Саргон шёл мимо северных ворот. Но что это? Створы их приоткрыты, собралась толпа. В центре её северный охотник (он носил пояс из волчьих зубов) выдёргивал что-то из створа - как ломают ветки. Поодаль прямо на земле сидела женщина и надрывно смеялась. Вокруг бегали дети, и один мальчик всё время спрашивал: "А тётя совсем умерла? Она не поправится? А почему?". Ему никто не отвечал.
  Охотник закончил работу и отошёл в сторону со снопом стрел в руке. Его сменили двое радхи и отняли от ворот девушку. Её понесли мимо Саргона, на песке оставалась красная полоса. Самый маленький мальчик заплакал: он боялся крови. Девочка постарше тоже плакала: "Ей, наверно, больно". Самый любопытный мальчик приставал ко всем с расспросами, но толпа окружила носильщиков, как охранники - паланкин госпожи, и молча прошла мимо.
  Саргон заглянул за ворота: за городской стеной сновали всадники. Всадницы.
  Кто-то дёрнул его за плащ.
  - А почему она смеётся? - спросил мальчик, указывая на хохотавшую женщину, которую тоже подняли и почти поволокли.
  - Чтобы не плакать.
  - Только поэтому?
  - А я не хочу смеяться, - сказала девочка. - Ей же так больно, её всю проткнули! Насквозь! А эта смеётся!
  - Не бойтесь: её вылечат. Её понесли ко врачу, и ей не будет больно, у неё не будет идти кровь...
  Он затворил ворота.
  
  На рынке уже знали о случившемся. Торговцы доплачивали за постой, сомневаясь, что им удастся покинуть город. Покупатели бродили как тени.
  В Ведомство зашёл Энлиль, знакомый из Городского Совета. Оказывается, Старейшины Семи городов Востока отбыли ещё вчера. Они приезжали, чтобы встретиться с царицей амазонок. Якобы она пожелала зачать от одного из них ребёнка. И якобы взамен на отцовство она обещала дать доступ к золотым рудникам. Но потом передумала, и её оставили в заложниках. Вот амазонки и собрались под стенами города.
  Потом, когда Саргон вышел проводить Энлиля, тот зашептал ему на ухо, чуть не зацепившись бородой за его серьги:
  - Говорят, они напоили её пьяной. Её и её военачальницу Дану. Царицу держат где-то здесь, в Сурии - иначе почему амазонки не отправились в погоню за Старейшинами. Хорошо придумали: всю беду на нас, а сами ушли невредимыми. Только в одном просчитались: выбросили Дану за ворота, как подзаборную девку - она проспалась и помчалась за подмогой. И сегодня утром привела войска.
  - Подожди, Энлиль, но почему они оставили её здесь, а сами уехали? Как они будут выпытывать у неё дорогу на рудники?
  - Да всё просто: оставили её здесь как приманку, эти все слетелись к нам сюда, а они в это время поведут войско в предгорья.
  - Значит, и с Дану не просчитались...
  - И чует моя печень, Саргон, что помощи от шести других городов они не приведут. И нам за ней не послать. Закрыли нас тут, друже, вариться в собственном соку...
  - Но почему именно Сурия?! Им же доход с ярмарки!
  - Ярмарку они и в другом городе откроют. Скажем, в Шалиме: она на речном перепутье, и в море выход. Милое дело. А рудники - если они их добьются, конечно - всяко дороже этих прилавков.
  - Так велите готовиться к осаде.
  - Велел уже. Да войско маnbsp;ловато. Они ж целый отряд себе в сопровождение взяли.
  Саргон выругался.
  - Чует моя...
  - Уйми уже свою печень, баран ты мой жертвенный.
  Когда он вернулся, подчинённые все как один взялись за стилосы и с самым занятым видом принялись строчить. Хотя работы он не давал...
  Оставив по человеку на каждые ворота рынка, Саргон отпустил стражу на городские стены.
  Дома его встретила недовольная жена.
  - Ты совсем не обращаешь на меня внимания!
  Обычно это означало "Хочу новые украшения", но сегодня она разошлась не на шутку, обвинила его в неуважении, равнодушии, лени (правда?) и заключила:
  - Я уезжаю к родителям. В Арту. Если муж не хочет содержать жену в довольстве, она имеет право вернуться к родителям.
  - С каких пор ты знаешь закон?
  - Меня учили грамоте.
  - Не уедешь.
  - Уеду!
  - Не уедешь. Город окружён.
  Инанна некоторое время молчала.
  - Что значит - окружён?
  Он рассказал ей о Старейшинах и амазонках. Она не глядя села на подушки и опрокинула блюдо с финиками.
  - Ну что, остаёшься?
  - Остаюсь, - она рассматривала узор на ковре. - Но только поэтому!
  
  
  VI. Сады и тюрьмы
  
  Семья Зайрэ долго не верила в происходящее. Как и бóльшая часть горожан. Бои шли там - за стенами и на забрале. Ни одна стрела не ранила мирного жителя, только пару раз побило скотину.
  Потом полетели горящие стрелы. Ни с кирпичными дворцами, ни с глинобитными хижинами пока ничего не случилось. Но занялись сады. С созревшими финиками, инжирами и гранатами, с персиковыми и абрикосовыми деревьями, которые могли бы плодоносить весной.
  Со слова "пожар" началась паника. Те, кого она не лишила рассудка, помчались тушить огонь. Энки и Нурджафан бросили свои ремёсла. Целый день таскали вёдра.
  С треском падали смоковницы, пахло горелыми плодами, мелькали вёдра и кувшины, дымился канал. Птицы летали в огне.
  Сбрасывали плащи и топтали тлеющую траву. В кровь стирали руки, поднимая на верёвках вёдра с кипятком. Рубили деревья, чтобы те не упали сами.
  На ком-то загорелась одежда.
  Богатая госпожа, чей дом был ближе всего к садам, разрешила опорожнить свой бассейн. Госпожой была Инанна. В это время Саргон с Энлилем искали по всему городу причину бедствия - царицу амазонок. Они ушли рано утром и начало пожара не застали. Всё утро лазали по тюремным подвалам, а когда вышли на свет - столб дыма уже закрыл солнце.
  Сады отстояли. Часть садов. Горы золы могли бы пойти на удобрения. Но выжженная земля вряд ли родит. Нескоро поправится лоно Божественной Супруги, не сможет она принять в себя семя Мужа, и осенью не будет дождей, и погибнут остальные её дети, которыми она дарит людей и позволяет вкушать их плоть.
  Уже стемнело. Кто-то заикнулся принести факел или лампу, но вовремя замолчал.
  Вернулись Энлиль и Саргон, нашли пустой бассейн и толпу вокруг. Разглядели в сумерках жену Управляющего с топором в руках. Жена хотела спросить, где они были, но не хватило сил.
  Саргону и Энлилю, в отличие от Инанны, похвастать было нечем. Обошли тюрьму и крепостные подземелья, поняли, что там заключение в тайне не сохранишь. Оделись простолюдинами и стали изучать все закоулки. Подвалы, погреба, заброшенные дома. Прохожие оборачивались. Прохожим ничего не объясняли: с амазонкой могли и расправиться, тогда оставалось только отворить ворота и лечь под лошадиные копыта.
  Один переулок в Новом Городе оказался совершенно пустым. Старейшина и Управляющий готовы были радоваться, что нет посторонних глаз. Радость их быстро иссякла: между домами, сшибая изгороди, нёсся чёрный бык. Люди рассыпались в стороны, как обмолот на току.
  Саргон и Энлиль нырнули в первую подворотню.
  - Чей это бык? - спрашивали из-за угла.
  - Думаешь, он сейчас узнает хозяина? - отвечали из-за другого.
  Быку опалило хвост.
  Остановить его можно было, но попробуй схватись за кольцо, прежде чем он подденет тебя на рога.
  Но один человек испытал судьбу. Охотник-аян. Бык взревел, но опустился на колени и замер. Охотник выворачивал ему ноздри, приговаривая:
  - Но-но, хороший. Холостить тебя не будут, не боись.
  Нашёлся хозяин. Нашлась верёвка. Бугая увели.
  Охотник заметил в толпе Саргона:
  - Я помню тебя: ты был у ворот, когда убили девушку.
  Так это он вытаскивал стрелы. Только шкур на нём теперь не было. Выше пояса он был обнажён - и покрыт иссиня-серым рисунком. Узоры уходили под широкий пояс из волчьих клыков и заканчивались, видимо, под суконными штанами и плетёной из коры обувью.
  Непосредственный, как все дикари, аян не собирался их покидать. Пришлось познакомиться и посвятить его в свои дела. И даже пожать ему руку. (Что за варварский обычай! У всех просвещённых народов принято здороваться поклоном, а в знак особого почтения - прикладывать руки к груди.)
  Варвара звали Ильме. Ему минуло двадцать девять зим, и он с тоской ждал старости. Жил охотой и бортничеством. Его жена варила славный мёд.
  Узнав, зачем они бродят по самому захолустью, Ильме забыл свой возраст, весело тряхнул соломенной гривой (её бы прибрать как следует) и присоединился к поискам.
  Прочесали полгорода. И напрасно.
  Ильме сказал:
  - Не печальтесь. Не найдёте - значит Деду не угодно. Будет угодно - сам знак подаст.
  Дедом аяны называли своего бога: он очень стар - не то что вечно молодые Обитатели Небес у терейцев и радхи, он видел, как Водяная Птица носила ил со дна морского, чтобы создать землю, он видел, как Небо поднялось высоко от земли - за то что люди вешали на него простыни сушиться, он прогнал своего брата в лес и дал ему звериную шкуру (в лесах полуострова, по слухам, водились косматые звери ростом с крепкого воина, очень любившие ягоды и мёд).
  Радхи, конечно, не верили чужому богу. Но в целом совет Ильме был разумен. Лишь бы Дед по старости не забыл подать знак.
  
  
  
  
  
  VII. Как радхи с ахетами сражались
  
  Пока жители Сурии молились, чтобы дождь загасил трут на вражеских стрелах, воины Семи городов выполняли приказ Семи Старейшин - шли на север, к рудникам. Копьеносцы и лучники из Альсура и Менхи; всадники из Карила, самого близкого к пустыне и кочевникам; воины из Асварти - в самой южной и лесистой местности, где до сих пор сражались палицами; из Арты, славившейся стрелками; два отряда из Шалимы, вооружённые кривыми саблями - их называли "жнецами"; а также часть войска из Сурии, никогда бы не покинувшая свой город, если бы знала, что амазонки соберутся под его стенами, а телохранители Старейшин стерегут не царицу, а похожую на неё наложницу Альсурского старейшины.
  Войска стекались на восток, в Шалиму, чтобы морем добраться до предгорий и избежать встречи с кочевниками, а заодно и вида Сурии. К тому же, те, кто видел садящихся на корабли воинов, думали, что затевается морской поход. Предосторожности замедляли путь, но торговый город мог выдержать и длительную осаду. На обратном же пути они подойдут к Сурии и освободят город - если там будет что освобождать, ведь туда могут наведаться и другие народы - узнать, почему их торговцы так долго не возвращаются. Жаль ярмарку, но это низкая цена за рудники. Рыночную площадь можно и обустроить в любом из шести оставшихся городов. Даже Сурию можно будет возвести заново. Царица амазонок? Если её не успеют убить снарядом из катапульты или не спалят зажжёнными стрелами - её найдут они сами и исправят эту оплошность.
  В мыслях всё выходило довольно просто. На деле - у южного предгорья они встретили ахетов. Скопище полураздетых всадников на бурых лошадях растеклось по полю коричневым пятном. Как монеты, рассыпанные по грязи, блестели золотые ожерелья, сагайдаки и бляхи на узде.
  - Пусть ваши кони всегда будут сыты! - приветствовал войско предводитель кочевников. - На пути сюда вы не видели погонщиков наших стад? Они должны возвращаться из Шурай. (Так на языке ахетов звучало название города.)
  Воины отвечали, что не видели.
  - Издали мы приняли вас за них. Что же вы делаете в наших степях? - был следующий вопрос. - Степи не любят чужаков.
  Полководец из Карила отвечал, что они идут в горы.
  - Найдите другую дорогу. Вы истопчете пастбища и нашлёте на наши стада голод.
  - Мы не обязаны вас спрашивать. Мы подчиняемся приказам Старейшин.
  - Вы на нашей земле. Она говорит, что не стерпит второго народа.
  Пятно вытянулось в ровный заслон. Их было сотни полторы, все конные. С короткими мечами и роговыми луками. И железными стременами.
  Радхи в семь раз больше, и луки у них из морёного дерева, проклеенного рыбьим клеем и стянутого верблюжьими жилами...
  - Если таков приказ ваших Старейшин, пусть бьются поединком с нашими вождями, - продолжают низкорослые всадники со спутанными в войлок волосами.
  - Пусть спешатся и выйдут, - отвечал Старейшина из Асварти, сам возглавлявший своё войско. Остальных, двигавшихся позади отрядов - чтобы наблюдать картину битвы - такой расклад не радовал.
  - Мы не рабы, чтобы ходить пешком. Так уж и быть, дадим вам коней.
  - Не нуждаемся в подачках.
  Началась обычная хула перед боем.
  - Да вы забыли как владеть оружием!
  - А вы никогда не держали его в руках!
  - Вы всё время проводите с женщинами и сами им уподобились!
  - Молчали бы, многожёнцы! Один шатёр ставите для себя, а три - для своих женщин!
  - Пёсьи отродья!
  - Блохи на спинах коней!
  Трава между войсками тревожно колыхалась. Степь говорила со своими детьми.
  Радхи держали луки и копья наготове, Старейшина Асварти, поджарый, как шакал, и ловкий, как обезьяна, закрутил в воздухе палицей - сигнал к бою.
  Ахеты подняли дикий свист и встали в стременах.
  Шестьсот копыт ударили разом. Кочевники сорвались с места. Карильские всадники понеслись на них - и обнаружили, что летят в пустоту.
  Ахеты дали вправо.
  Решив, что они обходят передовой отряд, чтобы ударить в уязвимую пехоту, карильцы развернулись догонять. Пешие отряды тоже развернулись - лицом к противнику.
  Противник показал хвост.
  Кочевники с гиком неслись куда-то вправо, сползали с сёдел набок и целились в ковыль.
  В траве едва виднелись серые шкурки.
  Зайцы.
  Карильцы резко натянули поводья. Не хватало ещё травить зайцев на подхвате у этих дикарей.
  Но только посмотрите, как наклоняются они в седле, так что руки их стелются по траве, как легко поворачиваются спиной к холке, будто сидят не в седле, а на табурете... Не зря говорят об ахетах, что они умеют спать, есть и отправлять нужду, не слезая с коня. Не мешало бы и радхи сменить кожаные стремена на кованые. И почаще упражняться в верховой езде...
  - Проклятые конники! Осрамили нас! Отказались от битвы! Чтобы зайцы бегали быстрее их лошадей! Чтоб им молоком кобыльим подавиться!
  Но путь на север был свободен.
  
  
  
  VIII. Женщины
  
  После прогулки по городу у Саргона весь вечер дёргались ноги. Во сне спазмы всегда проходили, но для этого надо сначала уснуть...
  Он хотел закрыть лицо руками, но руки тоже задрожали.
  Вроде бы всё прошло. Глубоко вдохнуть и расслабиться... Но начинают стучать зубы. Мелко и часто, как от холода. Дрожь идёт от челюсти вниз, на руки и ноги. Словно это не с тобой: ты смотришь со стороны, не владея собственным телом.
  Волна проходит. Небольшая передышка - и снова пятки сучат простыню, как если снится, что бежишь куда-то. И снова челюсть. Руки уже свободнее.
  Потом замираешь и боишься шевельнуться, пока наконец не забудешься.
  Саргон лежал и ждал, когда придёт Наргиш - помочь ему одеться. Нужно отправить слугу в Ведомство. Пусть сообщит: счетовод сегодня за главного. Саргон больше доверял сборщику пошлин, но тот уже который день стоял на часах у северной башни. Саргон и сам бы взял оружие, но... Но.
  Что поделать, не всех людей боги создали совершенными. Прежде чем сесть за гончарный круг, они выпили слишком много пива, глаза и пальцы не повиновались им. Но боги - это боги, они не любят, когда от их творений быстро избавляются. Нельзя убивать ребёнка, каким бы он ни родился. Небожители сами решат, оставить его или нет. Терейцы и в этом счастливее: их боги позволяют им выбирать...
  В спальню влетела Наргиш:
  - Господин! Господин!..
  Неужели осада снята? Амазонок прогнали? Пришли войска из других городов?
  - ...Швея госпожи научила меня вязать! Это, оказывается, просто!
  Если у терейцев такие же жёны, то ясно, почему они предпочитают друг друга.
  Погодите, какая швея?
  - Я не знаю имени. Такая смуглая, носит волосы узлом, ещё у неё колечко в носу.
  Пожалуй, он пойдёт сегодня на рыночную площадь. На весь день.
  Хоть носилки и были богато украшены, хоть многие знатные люди и путешествовали полулёжа, боясь испачкать в дорожной пыли дорогую одежду... Но лучше так.
  
  Увидев жену Саргона, Нурджафан сначала назвала её куклой. Но когда томная газель скинула украшения и пошла валить деревья, прониклась к ней уважением. Когда огонь был побеждён, Нурджафан подошла к Инанне и сказала: пусть госпожа не печалится из-за прожжённого сари, она сошьёт ей новый наряд.
  Следующим утром, предупредив Энки, что уходит на целый день, с ящиком для рукоделия постучалась в знакомые двери. Дом, где она служила восемь лет и вдвое дольше - отсутствовала. Он мало изменился. Только разобрана западная стена: там трудились рабочие и сверял что-то по длинному свитку молодой человек в светлых одеждах. Нурджафан узнавала и сад, и бассейн, и тропинку к ручью, куда она носила бельё для стирки. Стебли лилий указывали ей путь, лоза вилась как жёсткий волос, и смоковницы склонялись над ступенчатым дном купальни.
  Ей отворила молодая служанка, с тонкими запястьями и гранатовым румянцем. Она проводила Нурджафан к госпоже, и женщины втроём закрылись в спальне. Ни амазонок, ни пожара, ни перестрелок не осталось и в помине. Откинулись крышки сундуков, расстелились по полу покрывала и платья. Нурджафан так и подмывало сказать: "Выбрось всё это. Красный-золотой-пурпурный подойдёт твоему мужу с его тёмно-карими глазами, но не тебе". У Инанны же глаза были зеленовато-голубые - редкость для её народа. Видно, в ней было на каплю больше терейской крови, чем в остальных. На две капли - цвета морской воды.
  Нурджафан сняла с госпожи мерки - и пошла на рынок. Там остатками Торгов ещё теплилась жизнь на нескольких прилавках. Хоть и померк блеск золота и парчи в гари и свисте стрел, выбрать ещё было из чего - и Нурджафан купила два отреза: прозрачной чёрной ткани, какая обычно шла на покрывала, и бирюзово-голубой, расшитой чёрными ветвями и цветами. Нить была настолько тонкой, что узор читался лишь вблизи. Нурджафан заплатила серебром (продавец удивился, что здесь кого-то ещё занимают наряды), прижала свёрток к груди и, вздрагивая от стона стен и крика воинов, бегом возвращалась в Старый Город.
  Столкнулась с женщиной в трауре.
  - Этой бы тканью перевязать раны моим сыновьям, неразумная.
  Дома её дочь месила глину для отца. Или провожала к крепости. Говорят, воинов не хватает, и туда идут все мужчины. Лишь бы амазонки не вздумали отравить реку, от которой отведены все каналы Сурии.
  Госпоже понравилась покупка. Чёрная ткань должна пойти на рубашку, голубая - на сари. Так на иноземный лад называли длинный и широкий плащ. У мужчин он назывался на родном языке - вáрти, потому что его оборачивали вокруг тела. И мужи, и жёны носили одинаковую одежду, только у первых рубашка была простого кроя, с коротким или длинным рукавом; вторые же изощрялись как могли. И Нурджафан умела им угодить.
  Нурджафан кроила и учила молодую служанку управляться с длинным крючком. Потом служанка ушла будить господина. Её долго не было. Так вот с кем он теперь. Назвав и эту девушку куклой, Нурджафан подумала, что получит плату серебром, а может даже золотом - нет, серебром проще разменивать - и отложит дочери на свадьбу. А может, и раньше потратит - неизвестно, что будет с этой осадой...
  
  Не успел Саргон спуститься с носилок, как перед ним возник Линос:
  - Господин, рабочие просят разрешения идти на стены, а служанки - собирать в садах плоды, пока снова не подожгли.
  Господин разрешил. Линос побежал обратно - сообщить его волю каменщикам и прислуге. Потом он и сам поднимется на забрало: не бросать же Итиса одного.
  Время уже неярмарочное, но на рыночную площадь стекается народ. Женщины и дети с корзинами фруктов (половина - недозрелые) останавливаются передохнуть, оставив корзины дома - возвращаются. Саргон подумал, что они начнут торговлю, но - нет, пока нет. Надо будет проследить, чтобы не слишком поднимали цену.
  Рынок, обнесённый оградой, был как дополнительная крепость посреди города, здесь был колодец, навесы. Всяко лучше, чем сидеть в четырёх стенах и думать, откроют перед амазонками ворота или они сами полезут по приставным лестницам...
  В небе мелькнула тень. Все обернулись на грохот: каменный снаряд разбил ветхий сарай в одном из примыкавших к рынку переулков.
  Из-под обломков вытащили черепки от кувшинов и женщину. Она вырвалась, попятилась от мужчин и упала без сознания.
  Носилки пригодились.
  - Все живы? - сквозь толпу протискивался Энлиль с двумя ополченцами. - Эти твари прикатили катапульту...
  - Это не у нас. Там, - указывали на гору глины вперемешку с соломой и плетенью.
  Энлиль положил щит. Саргон с подозрительным вниманием рассматривал лицо женщины.
  - Она?
  - Она.
  - Не говори никому.
  - Бараны мы с тобой всё-таки.
  Предосторожности были лишними: Фрину, омытую винным дождём с глиняной пылью пополам, никто не узнавал. О том, что под сараем была зарешеченная яма, догадаются только когда разберут завал - а это случится нескоро. Только вино жалко. Судя по запаху, исходившему от Фрины, терейское.
  - Пусть отлежится у тебя, потом вернём амазонкам.
  - Нет, у меня нельзя, моя Камала её убьёт. Представляешь, вчера без меня она поднялась на стену и такое им кричала... Мне сегодня рассказали. Я говорю ей: "Что ты творишь? Ты женщина!" - "Зато ты мужчина, а они всё ещё здесь". В общем, мы долго ругались, и я запер её дома. А твоей - всё равно.
  Где трое - там и четверо.
  
  Придя в себя в незнакомом доме, царица амазонок долго билась и причитала, что с ней сделали. Наргиш и Нурджафан повели её мыться, Инанна дала одежду. Все три были добры к ней (Саргон подробно разъяснил, кто их гостья и что случится, если они не скажут ей должного внимания), но Фрина ни с кем не разговаривала и наблюдала из угла, как портниха расшивает чёрный фон голубым бисером и камешками бирюзы.
  Досидев дотемна, Нурджафан сложила всё в свой ящик и собралась домой. Саргон поймал её у дверей и намекнул, чтобы она никому ничего не рассказывала.
  - На это у меня ума хватит.
  - Подожди, я позову слугу: тебя проводят.
  - Я не боюсь тёмных улиц.
  
  Она тихонько пробралась во двор. Луна освещала разбитую печь.
  На пороге её встречал муж.
  
  
  
  IX. О двух искусствах
  
  Амазонки требовали вернуть им царицу. Осаждённые твердили, что Фрину увезли Старейшины: они сами видели светловолосую женщину в паланкине. Женское шестое чувство подсказывало, что это неправда; подозрение нашёптывало, что помощи от остальных шести городов не будет.
  Амазонки ставили часовых на ночь и заметили двоих горожан, выбравшихся на волю через подземный ход - да цветут и плодоносят для них Небесные Сады. Радхи сменяли друг друга на стенах и башнях и подстрелили нескольких амазонок, пытавшихся воспользоваться этим ходом. Лаз под восточной стеной решено было засыпать. Тем временем под западной копали новый - уж лучше бежать к терейцам: те, по крайней мере, не продают свою честность за золото. Лишь за железо отдаются они. За чёрное железо, отлитое в клинок или копейный наконечник.
  На стены поднялись терейцы, ахеты и аяны, что волей судьбы задержались в городе дольше положенного. Кочевники-лучники целились с башен. Терейцы-инженеры занимались работой внизу. Северные охотники стояли на часах ночью и ранним утром: глаз у них привычнее к темноте, а ухо - к движению воздуха. Никто не удивился бы, если б они определили лазутчиц по запаху.
  Четыре народа собрались на стенах, как собирались на рыночной площади. А там, где встречается много потоков - воды ли, крови ли - всегда бурлит водоворот.
  Ильме и его друзья давно заметили молодого южанина и его слишком нежные объятия с юношей-дозорным. Они сказали терейцу, чтобы на полёт стрелы не приближался к ним, иначе поднимут его на копья. Он спросил, в чём провинился перед ними. Они ответили, ему должно быть привычно подставлять зад чужим дротам.
  Друг утешал его на юго-западной башне:
  - Это тебе наказание. Что тебе вздумалось виться около дикарей? Теперь от меня ни на шаг.
  - Но за что? Итис, за что? Что им до нас с тобой?
  - Они же дикари, они не разбирают.
  - Тот радхи в сотню раз мудрее...
  - Повезло тебе, что он тебя не высек. А надо бы.
  - И ты туда же.
  - Неверность, Линос, должна караться. По закону.
  - Это для женщин.
  - Это для супругов. Обоих. Жене - плеть, мужу - штраф.
  - Так штраф, а не копья...
  - Не бойся, они тоже на чужой земле. И не имеют право поднимать оружие на кого бы то ни было.
  - Они меня обзывали.
  - Ну хочешь, я столкну его со стены? Того, главного?.. Ой, смотри!
  То ли солнце сложило свои лучи в видение, то ли виноградная лоза сплелась в узор, то ли Тени Войны явились на пир, но с запада двигалось войско, на колесницах и пешее, в бронзовых шлемах и панцирях из туровых спин, в щетинах копий и чешуе щитов.
  Первая колесница несла двух предводителей. Одного венчала серебряная диадема, другого - ранняя седина. Коронованный сложил ладони трубой и обратился к дозорным. В ответ дозорные указали на шатры амазонок.
  Терейцы выстроились шеренгами. В передних рядах стояли воины правителей - парами на колесницах. На ободьях не укрепляли шипы или лезвия, как делали радхи: можно ранить своих же.
  Здесь, оперённые пиками, мужчины от каждого рода каждого терейского города. Они носили бронзовые шлемы с полумасками, панцири из кожаных пластин поверх короткой туники, но не носили поручей и поножей, в отличие от радхи, а обходились лёгкими круглыми щитами - пятнистой или бурой бычьей шкуры. Такая же шла на сандалии с широкими ремнями почти до колена.
  Здесь не было ни регулярной армии, ни ополчения - были войска правителей и городских патриархов, состоявшие из молодых родичей. У радхи война была ремеслом, а у выходцев с Теры - обязанностью любого способного носить оружие. Девять городов - девять отрядов, каждый из доброго десятка семей, с родичами царя в первых рядах. И люди правителя Этероса - во главе всего войска. Правителем Этероса был Эримант Дионид, племянник славного Алкеокардиса Законодателя. Полководцем и советником Эриманта был Адоней, родом из Катора, но женатый на сестре своего господина, а значит - принятый в патрию Дионидов. Внешние браки только входили в привычку, многие предпочитали сохранять чистоту крови и жениться на двоюродной сестре или племяннице, ведь даже сам Отец-Небо приходится братом Великой Праматери. Но люди, в отличие от небожителей, не совершенны, и потомство их может родиться больным.
  Эримант и Адоней отдали приказ готовить "скорпионов" - катапульты с каменными снарядами (такие же были у амазонок) - и обратились к осаждающим:
  - Женщине приличнее искусство любви...
  - То-то вы отучились спать со своими жёнами, - отвечала Дану, военачальница амазонок.
  - ...чем искусство войны, - продолжал, не слушая, Адоней. - Вы позорите свой род тем, что уподобились мужчинам.
  - Они не могут защитить нас. Они могут только напоить женщину вином и воспользоваться её слабостью. Так поступили с нашей царицей - и мы вернём её, и отомстим за неё, клянёмся своим оружием.
  И терейцы решили: если женщины желают сравняться с мужчинами, не стоит даровать им снисхождение.
  И была битва, и падали стрелы, гудели щиты, и стонали мужские и женские голоса, стонали земля и небо. Сабли амазонок отсекали руки и головы, терейские копья били коней под рёбра, кони падали, ломая ноги себе и всадницам, подминая под себя пеших воинов, колесницы переворачивались, проехав по мёртвому телу. Тени Войны слетались вóронами и пили глаза убитых, и Небесное Око отражалось в крови - и само багровело, и косило на запад, и явственно слышался стук костей.
  Горожане радовались нежданной помощи и принесли жертву Теням, чтобы они не забирали лучших воинов. На алтарь легли десять козлят и девица Лилиту, тринадцати лет от роду. Городские старейшины и жрецы подставили под струи кубок и пустили его по кругу. Тени Войны являются в виде зверей, а звери привередливы, они должны увидеть: то, что им дают, съедобно.
  С закатом прекратился бой. Хоронили убитых. На трапезах вино мешали с кровью, чтобы сила погибшего перешла живому и мощь войска не убывала.
  Весь город и его окрестности были пьяны кровью, кровью человека и лозы, и Тени всё гуще слетались, завидуя пиру...
  Ещё до зари народ высыпал на стены. Серебрилась кромка небес, предметы ещё не отбрасывали тени. Сегодня перед битвой Фрина должна была предстать перед амазонками. Царица поднялась на забрало и в бойницу наблюдала за двумя лагерями. Чуть поодаль ждал Саргон.
  Укрытая мягкой предрассветной пеленой, по полю шла девушка. Оружие и доспехи она оставила в шатре. Ей навстречу, воровато озираясь, крался терейский воин. Они быстро поговорили, и тереец распахнул плащ.
  - Оружие показывает, - услышал Саргон.
  В трёх шагах от него стоял Энки.
  - Жезл, - отозвался Управляющий.
  Пара укрылась было в кустарнике, но тут же его покинула: место уже заняли.
  - Я тоже хочу посмотреть жезл, - прошелестел женский голос.
  - Иди домой, - Энки сразу переменился в лице.
  - Я хожу где хочу.
  - А хочешь, я посажу тебя на цепь у городских ворот? Или калёного железа в это место?
  Нурджафан засмеялась.
  Терейцы и амазонки возлегали прямо на земле, на виду у осаждённых.
  - Если тебе неймётся, иди в храм Тёмной Богини и отдавайся там по праздникам первому встречному! Но позорить меня ты не будешь!
  - Зачем мне храм? - смуглые пальцы нырнули в складки его одежды. - Я сама Тёмная Богиня. Я черна и прекрасна...
  Саргону показалось, он когда-то это уже слышал.
  - Мой очаг разожжён, развороши угли, чтобы он не потух...
  Царица амазонок дремала сидя. Саргон разбудил её и повёл на башню.
  Он знал, что поле Нурджафан было вспахано задолго до него, но он не думал, что она со всеми одинакова.
  Беглецы вернулись в шатры, биваки просыпались. Как только амазонки были все в сборе, явилась Фрина.
  Амазонки ликовали, торжествовали терейцы, вкусили свободу радхи.
  Воительницы подхватили свою государыню и на руках понесли к шатрам.
  Войскам Независимых городов отворили ворота. Старейшины Сурии целовались с полководцами, бывшие в городе терейцы искали родичей, воины братались, все дома готовы были принять их на постой.
  До вечера все отдыхали, а на закате собрались на рыночной площади праздновать победу. Отдельные столы накрыли и женщинам, только незамужних девиц не допустили. Ахеты и аяны тоже сидели отдельно: они не пили виноградного вина - только мёд и пиво. Терейцы и радхи объединились.
  Звенели кубки, журчали китары, выли зурны, стучали подошвы, шатались столы, и пол менялся с потолком. Шипели факелы, фыркало масло, трещала ткань, руки сплетались, браслеты звякали друг о друга, танцоры натыкались на спящих...
  Женщины разошлись по домам. Дикари мирно храпели на столе и под столом. Радхи потихоньку теряли способность двигаться. И только терейцы, как истинные герои, боролись до конца.
  Пошатываясь, Эримант влез на стол и, расплёскивая вино, начал:
  - Вчера мы пили кровь наших братьев, чтобы воевать за них. Сегодня мы пьём кровь лозы в знак любви... Любовь бывает разной... К Отечеству...
  - К материнству, - подсказал кто-то.
  - ...к родным... к женщинам... любовь-сострадание к слабым... и наконец - любовь к друзьям - высшая любовь!
  - Высшая! - вторил Адоней.
  - Пьём за неё! - царь проглотил остатки и отшвырнул пиалу. - Учитесь любви!
  - Учитесь! - повторил Адоней и дал Эриманту подножку. Тот упал ничком, прямо на блюда, пятная стол и чужую одежду. Полководец с трудом забрался на повелителя и задрал на нём гиматий и тунику. Эримант смеялся и подбирал со стола остатки угощения, и заедал вино, пока его зять подавал остальным пример. Терейцы учились охотно и даже вздумали просвещать радхи, но с тех уже мало толку. Но не стоит жалеть об этом, ведь высшая любовь - удел избранных.
  
  
  
  
  X. Узор на колчане
  
  Меня зовут Варадат, и я пишу это в походе, царапая по коже своего колчана.
  Мы вышли в поход осенью. Осенью Земля рождает плоды, а рожениц нельзя беспокоить. Но старейшины нарушили этот закон. И теперь Земля и её муж мстят нам.
  Даже Тени Войны посмеялись над нами. Притворились зайцами и увели от нас ахетов.
  Потом мы поехали через степь. Трава ещё не посохла, и даже можно кормить лошадей. Но мы всё время встречаем ахетские табуны. Они идут на юг и к морю, там сейчас теплее и больше травы. Их пасут в основном женщины. Мы близко видели трёх: они сидели на траве, поджав ноги. Совсем как наши. А мы думали, они тоже на конях. Они такие же грязные, как их мужья. Одна нянчила ребёнка, другая зажала во рту какую-то скобку и дёргала её. Скобка ужасно гудела, но они наверно думают, что это музыка. А третья пела. Вроде бы о том, "где же наши мужья". Я по-ихнему понимаю, но когда так поют, разобрать вообще ничего невозможно. У неё голос гудел так же, как та скобка. Как будто она охрипла.
  Потом они между собой разговаривали. Одну зовут Ыйран, другую - Сейнерген, третью - я не знаю, они её никак не называли.
  Потом первый раз за всё время пошёл дождь. Мы не успели раскинуть шатры. Обычно тучи видно заранее, но тут небо было совсем чистое. И откуда ни возьмись дождь. Божественный Супруг гневается, что мы обидели его Жену.
   Мы подошли к горам. Они очnbsp;
&ень высокие, вершин самых высоких даже не видно, они вонзились в тело Неба. Предгорья все поросли рощами, там очень красиво. Так стоят посёлки амазонок, но они совсем пустые. Мы просто прошли мимо. Даже если там кто-то остался - это только девочки и старухи. Наши Жнецы хотели заглянуть к ним, но карильцы сказали, что тогда затопчут их конями. В смысле Жнецов. И Старейшины запретили ходить в деревню.
  Мы поднимаемся в горы. Это уже голые скалы, на верхушках у них что-то белое и очень холодное. Говорят, это застывшее семя Неба. Оно пролилось на холодные камни и замёрзло. А если оттает, то станет совсем как вода. Говорят, его даже можно пить. И северные охотники так делают.
  Отряд из Арты нашёл вход в рудники. Несколько человек туда спустились. Мы ждали их целый день, они вылезли все чёрные и кашляли чёрным. Сказали, там только железо. Их полководец сказал это Старейшинам. Те разозлились и велели искать ещё.
  Мы нашли ещё несколько ходов. Я побоялся туда спускаться. Пошёл Аши, он моряк, из Шалимы, и много раз был в чреве Моря. И чрева Земли он тоже не боится. Только там темно, и факел всё время гаснет. Конечно, Земля не хочет, чтобы мы лезли в её внутренности.
  Мы задобрили Землю. Положили у лаза хлеб и бурдюк с вином. И изюм. Наутро там уже ничего не было. Взяла!
  Столько лазали по рудникам. Хорошо хоть ручей нашли, где отмыться. Очень устал, не хочу сегодня ничего писать.
  Ни в одном руднике нет золота. Везде железо. Старейшины очень гневаются.
  Мы переходили через горы. Горы нас не пускают: послали такой ветер! Мы нашли перевал, где нет этого, белого, и спустились. Лошадям очень тяжело. Некоторые поломали ноги, их забили.
  По другую сторону гор совсем другая земля. Здесь густой-густой лес, много-много ручьёв, есть болота - совсем как в устье нашей Айсанги. Здесь, наверно, много болотной руды. И здесь тоже очень холодно. Половина воинов простудились.
  Встретились с местными жителями. Здесь живут только аяны. Они долго смотрели на нас, думали, что мы духи, спустившиеся с гор. Горы у них запретное место. Они лучше будут путешествовать по морю. Потом кто-то, кто, видимо, был на ярмарке в Сурии, сказал, что мы просто иноземцы. Нас отвели по деревням. Дали тёплую одежду. Она сшита из шкур мехом вовнутрь. Очень тёплая.
  Деревни у них очень грязные. Они не знают что такое водосток, каналы. Осенью тут должно всё время хлюпать под ногами. Живут они в длинных деревянных домах. В одних деревнях брёвна ставят как столбы или забор, в других - кладут друг на друга. Здесь очень много дерева, и всё делают из дерева, даже посуду. Зато глины здесь мало. Они мало про неё знают. Живут они целым родом, как терейцы, только в доме нет мужской и женской половины. Там все вместе. И все вместе занимаются ремёслами. Даже женщины умеют ковать.
  Женщины у них некрасивые, со светлыми бровями, ресницами и курносыми носами. Они все очень высокие. Одна сегодня посмеялась надо мной, сказала, что волосы у меня как сажа, а лицо как прокопчённое. Я хотел ответить ей как подобает, но она засмеялась и побежала от меня. Я не стал догонять, и она очень обиделась.
  Здесь едят много ягод и ещё одни земляные плоды. Их называют "грибы". Вкусные, если их жарить или сушить. Мяса и птицы тут много. А хлеба мало, и он очень плохой: одна лебеда. Лепёшки пекут только по праздникам. А из дикого ячменя варят пиво. Зато мёда вдоволь. С ним даже лепёшки ничего. Ягоды они ещё варят и сушат. Как изюм. Почти. Мы дали им попробовать, они сначала боялись, но потом понравилось.
  Ко мне опять пришла та девушка. Которая надо мной смеялась. Она ростом как я, волосы у неё цвета соломы - и такие же брови. Она носит два платья. Нижнее - белое, с длинным рукавом и красивой вышивкой. Верхнее - тоже с вышивкой, без рукавов. Они любят вышивку. И у неё на ногах по нескольку чулок. Я спросил: зачем. Она сказала: для красоты. Красиво, когда у девушки ноги полные, а у неё худые. Её зовут Кёссекке.
  Кёссекке спросила откуда я. Я сказал что из деревни рядом с Менхой, и отец мой рыбак. Она обрадовалась: у них в семье тоже все рыбачат, и она умеет плести сети.
  Кёссекке спросила, зачем я царапаю колчан. Я сказал, что пишу. Она не знает что это такое. Здесь никто не знает. Я сказал: рисовать слова. Она сказала: разве слова можно рисовать? Их говорят. Даже обиделась.
  Кёссекке принесла мне какой-то белый папирус. Сказала, что на нём удобно рисовать слова.
  И правда удобно. Это кора дерева. Дерево называется бёрка, оно растёт на могилах незамужних девушек. Это Кёссекке сказала. Я спросил: а сама ты замужем? Она сказала: нет, но скоро буду. У меня будет три мужа. Или даже пять. Я спросил: разве так можно? Она говорит: можно. Вот у Вяйны вообще семь. Вяйна - это её сестра.
  Сегодня мы видели, как с охоты принесли какого-то огромного зверя с бурой шкурой. Когда его положили ничком, он был очень похож на человека, только ростом больше. Мы спросили, как он называется. На нас замахали руками и закружились через левое плечо. Они так делают, чтобы не сглазить. Этого зверя нельзя называть по имени. Его называют Хозяин, Зверь или Лютый. Женщинам можно наблюдать только издали, и иноземцам тоже. Шкуру снимают мужчины, с песнями и пляской. Песни у них красивее, чем у ахетов. Но сначала ему принесли еду в деревянной миске, поклонились, просили не гневаться, положили на глаза две монеты. Золотые. Откуда у них-то золото? Они даже цену ему не знают. Может, с ярмарки кто привёз, на площади нашёл случайно? Потом они украсили шкуру бусами и... золотом! Потом сварили мясо. А потом мы все пировали.
  Утром я сказал друзьям про золото. Они посмеялись и сказали, что я ещё не протрезвел. Откуда у таких дикарей золото? И правда, может я ошибся? А может, аяны меня заколдовали. Они же все колдуны.
  Сегодня был военный совет. Старейшины решили возвращаться. Тем более что сильно холодает. Кёссекке целый день плачет.
  Сегодня войско ушло. А мы с Кёссекке будем плести сети.
  
  
  
  XI. На круги своя
  
  Как только амазонки покинули окрестности Сурии, Инанна вернулась к родителям. Она говорила, что муж плохо заботится о ней и совершенно к ней холоден. Саргон говорил то же самое об Инанне. Наконец Управляющий предложил отступное, которого хватило бы второй раз выдать её замуж - с достойным приданым. Тяжба закончилась.
  В спешке Инанна оставила половину нарядов и драгоценностей, но забрала с собой Наргиш.
  У Саргона часто бывали Энлиль и другие старейшины города с жёнами. А также сёстрами и прочими родственницами.
  Желая отдохнуть от гостей, он выходил в сад, туда, где лилии указывали путь к ручью. Однажды он услышал: в тростнике пела девушка. Пела на языке аянов, и он понимал через слово. Девушку спрашивали: "Ой, зачем ты руту-мяту прополола, прополола? Ой, зачем ты белы руки поколола-поколола?". Она отвечала: ждала парня на лугу, притворялась, что собираю траву. Так всю и повыдергала, а он не пришёл. И чего мне делать с этим ворохом? Хоть обменяю у ткачихи на платок.
  Если бы Инанна или Нурджафан так пели, их бы засмеяли.
  Стебли раздвинулись, к ручью вышла Фрина.
  - Разве царица не со своими амазонками?
  - Я понесла от этих псов. И на ребёнка могут охотиться, даже если это будет девочка. Я бы вернулась домой, но меня там убьют. У нас, аянов, не любят, если девушка рожает без мужа.
  - Ты аянка?
  - Разве по мне не видно? И зовут меня не Фрина, а Лайметаар.
  Вот почему она так некрасива: брови без краски совсем белесые, переносица низкая, лицо слишком широко... Но стан хорош: грудь и бёдра подтянутые, живот совсем плоский. Пока плоский.
  - Как ты попала в город?
  - Через подземный ход.
  - Его же засыпали.
  - Не этот. Новый... Господин! Возьми меня рабыней. Я буду спать в хлеву, есть помои, я буду пахать, таскать мешки с зерном...
  
  Воины ужаснулись, узнав, что произошло. Горожане не могли поверить, что в горах нет золота. Терейцы пожимали плечами: "Зачем нам золото? У нас достаточно серебра". Ахеты удивлялись: "У радхи и так много золота, зачем им ещё?". Только аяны молча ухмылялись: вот глупые. Что толку в золоте - оно ж мягкое. То ли дело железо.
  Решено было немедленно переизбрать Старейшин, а нынешних - казнить. Энлиль очень надеялся, что от Сурии выберут его. Но Мансур был старше и опытнее в военном деле.
  Наконец ахеты, аяны и терейцы смогли покинуть город. Ильме ушёл в родные леса. Линос закончил работу и вместе с Итисом вернулся в Катор. У Энки и Нурджафан начались заботы: пора искать дочери мужа. Говорят, и Саргон женился. Говорят, у его жены светлые волосы. Летом она родила ему сына, с золотыми волосами и тёмно-карими глазами. Все говорят, мальчик очень похож на отца.
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  К.Корр "Лот Љ5 или Деликатес для вампира" (Юмористическое фэнтези) | | Зак "Великая Игра - 4." (ЛитРПГ) | | В.Мельникова "Невеста для дофина" (Фэнтези) | | М.Боталова "Академия Невест" (Любовное фэнтези) | | В.Свободина "Вынужденная помощница для тирана" (Современный любовный роман) | | А.Енодина "От судьбы не уйдёшь?" (Короткий любовный роман) | | Д.Сугралинов "Level Up 2. Герой" (ЛитРПГ) | | А.Медведева "Это всё - я!" (Юмористическое фэнтези) | | Н.Самсонова "Жена мятежного лорда" (Любовные романы) | | К.Марго "Мужская принципиальность, или Как поймать суженую" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Советница Его Темнейшества" С.Бакшеев "На линии огня" Г.Гончарова "Тайяна.Влюбиться в небо" Р.Шторм "Академия магических близнецов" В.Кучеренко "Синергия" Н.Нэльте "Слепая совесть" Т.Сотер "Факультет боевой магии.Сложные отношения"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"