Доленга-Мостович Тадеуш
Последняя бригада

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Разрешено свободное некоммерческое использование.
  Тадеуш Доленга-Мостович
  
  Последняя бригада
  
  Tadeusz Dolega-Mostowicz
  
  Ostatnia brygada
  
  Перевод с польского языка: Иванов Виктор
  
  Перевод посвящается Краснодарской региональной общественной организации Польский национально-культурный центр "Единство" и её председателю Селицкому Александру Игоревичу
  
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  
  I.
  
  Постучав напоследок колёсами на железнодорожных стрелках, миновав последние сигнальные огни пограничной станции, поезд-экспресс нырнул в тёмную сырую ночь.
  
  В мягких, словно конфетных коробках, купе усилие его стремительного бега смягчалось до приглушённого стука колёс, неустанно повторявших свою чечётку:
  
  - Париж - Варшава, Париж - Варшава...
  
  Пани Лена оторвала взгляд от чёрной поверхности окна, расчерченной полосками искр, и взглянула на часы.
  
  - Двадцать минут - прошептала она. - Пора.
  
  Она откинула плед, быстрым движением надела туфли и через мгновение стала, полунаклонившись, над несессером.
  
  Книга, рисунки, туалетные принадлежности и... вот они! Маленькие пакетики в белых конвертах. На каждом было несколько букв и несколько цифр.
  
  Она пересчитала их. Одиннадцать. Затем она вынула из сумочки маленький блокнотик и на каждом конверте дописала ещё по одной цифре. Закрыла несессер, сунула пакетики под одеяло и встала перед зеркалом.
  
  Из-под густой копны чёрных волос и широких бровей смотрели большие, слегка раскосые зелёные глаза. Маленький, изящный, возможно, слишком узкий рот раскрылся в улыбке, обнажив два ряда маленьких острых зубов.
  
  Пока она стояла выпрямившись, в пижаме, подчёркивающей гибкость её стройной фигуры, и тщательно наносила жирную карминную помаду на губы, поезд начал замедлять ход.
  
  - Да. Это здесь. Сейчас будет мост.
  
  Заскрипели тормоза. Стук колёс на стыках рельсов становился всё реже. Потом раздался глухой звук железных конструкций моста, протяжный свист, и скорость снова увеличилась, чёрную поверхность стекла стали снова расчерчивать огненные полоски искр.
  
  Она села в углу и стала ждать.
  
  Секунда, другая... И вот дверь начала медленно отодвигаться в сторону.
  
  В проёме появился высокий, широкоплечий мужчина с испытующим взглядом из-под чёрных очков в роговой оправе. Он сказал приглушённым баритоном:
  
  - Извините, я ошибся. Прощу прощения.
  
  - Нет, не прощаю. По крайней мере, не в течение ближайшей недели.
  
  Он улыбнулся и быстро вошёл в купе, закрыв дверь на задвижку и цепочку.
  
  Он сел рядом с ней и взял её за руку.
  
  - Я и не подозревал, что у Прола растут такие красивые цветы.
  
  Она тихо рассмеялась:
  
  - Как же так, вы никогда не видели моих фотографий в журналах?
  
  - Может быть, но я не обращал на них внимания. Я же не знал, что вы наша.
  
  - А вы знаете мою фамилию?
  
  - Нет. Только словесный портрет и номер купе.
  
  - Меня зовут Лена, а вас Владислав?
  
  - Да. Так вы знаете?...
  
  - Немного...
  
  Он кивнул и посмотрел на часы.
  
  - Но давайте поторопимся, через пять минут станция.
  
  Она приоткрыла одеяло и указала на пакетики:
  
  - Возьмите, пожалуйста.
  
  Конверты быстро исчезли в карманах мужчины. Поезд начал замедлять ход.
  
  Он поцеловал ей руку и открыл дверь. Остановившись на мгновение, сказал:
  
  - А... Я хотел спросить... Мы больше не увидимся?...
  
  - Через неделю вас вызовут в Варшаву.
  
  Он улыбнулся, обнажив крепкие жёлтые зубы, и резко обернулся. По коридору шёл какой-то мужчина. Лена даже не успела разглядеть его, как Владислав захлопнул дверь.
  
  До неё донёсся лишь шорох закрывамых дверей соседнего купе, и тут же в окне замелькали фонари станции.
  
  Пани Лене спалось хорошо. Пожалуй, впервые с отъезда из Монте. Парижская неделя с днями, проведёнными в беготне по тысячам магазинов, и ночами, наполненными шампанским, утомила её, и даже, как ни странно, теперь она уже с симпатией думала о Варшаве, о муже, о знакомых. Отдохнувшая и полная сил, она пошла завтракать.
  
  В вагоне-ресторане за её столиком уже сидел тот мужчина, которого она заметила на Северном вокзале в Париже. Он выглядел бы как испанец или итальянец, если бы не гладкие светлые волосы, зачёсанные назад. Его кожа была загорелой до бронзового оттенка.
  
  Она подумала, что он красив и что такие губы несомненно свидетельствуют о чувственности. Что он одет безупречно и ест прилично.
  
  - Наверно, какой-нибудь испанский дипломат - заключила она. - Наверняка я познакомлюсь с ним в Варшаве.
  
  Однако судьба распорядилась иначе.
  
  Потянувшись за маслом, она опрокинула кувшин с молоком.
  
  - Ой, простите, месье! - воскликнула она с сочувствием, наблюдая, как её сосед спасается от молочного наводнения с помощью импровизированной плотины из салфетки.
  
  Он, впрочем, сказал ей с улыбкой:
  
  - О, это такая мелочь, мадам.
  
  - Вы поляк? - спросила она. И с таким искренним удивлением посмотрела ему в глаза, что он расхохотался.
  
  - Вас ввёл в заблуждение цвет моей кожи? Вы приняли меня за араба?
  
  - Нет. За испанца или итальянца. Но тем не менее, я очень извиняюсь за свою неловкость.
  
  - А, пустяки...
  
  - Я испортила вашу одежду.
  
  - Ничего страшного, всего лишь один рукав.
  
  - Вы, наверное, всё-таки сердитесь. У вас такой хороший костюм - но вы, как джентльмен...
  
  - Бога ради. Англичане утверждают, что настоящий джентльмен начинается с мужчины, который, когда женщина выбивает ему глаз зонтиком, успокаивает её, говоря:
  
  "Всё в порядке, мадам, у меня есть ещё один".
  
  - Что вы говорите!
  
  - Я, к сожалению, могу лишь сказать, что - "У меня есть второй рукав".
  
  Она засмеялась:
  
  - Но теперь вы будете вынуждены переодеться.
  
  - Я не смогу этого сделать, потому что при таможенном досмотре мне так помяли все вещи, что теперь их стало невозможно надеть. Наверное, и вы вспоминаете границу не слишком приятно?
  
  - К счастью, нет. Я, видите ли, очень часто путешествую и имею дипломатический паспорт. Кроме того, мой муж занимает очень высокую должность... Ну, вы понимаете.
  
  - Даже так? Значит, это освобождает от таможенного досмотра?
  
  - Ну нет, но им как-то неудобно обыскивать, например, жену министра.
  
  - А-а... так ваш супруг является министром?
  
  - Нет. Мой муж является президентом Главного банка.
  
  - Поскольку теперь я знаю ваше имя, позвольте представиться. Довмунт, Анджей Довмунт.
  
  Она подала ему руку.
  
  - А почему вы заговорили со мной по-польски? Ведь у меня вроде не славянская внешность?
  
  - Действительно, у вас восточная красота, но вчера вечером, проходя мимо вашего купе, я услышал, как вы прощались с одним господином по-польски, обещая ему, что через неделю его вызовут в Варшаву. Отсюда и моя прозорливость.
  
  Лена немного растерялась и объяснила, что это был один промышленник из Силезии, который хочет получить ссуду в Главном банке. Это испортило ей настроение, и она уже хотела встать, когда Довмунт шутливо добавил, что он совсем нелюбопытен в деловых вопросах. Он особо подчеркнул последнее слово, что сразу дало Лене понять, что измышления её спутника направлены в совершенно безобидную сторону.
  
  Она спросила с прежней лёгкостью:
  
  - Боже мой, где вы так сильно загорели? На каком пляже солнце так безжалостно?
  
  - На самом модном пляже Атлантиды.
  
  - Я не понимаю.
  
  - Согласно последним данным, в очень давние времена, при царе Горохе, а может, ещё раньше, существовал континент по имени Атлантида...
  
  - Знаю, знаю! Даже был такой фильм, где королева Атлантиды имела нечто вроде мужского гарема.
  
  - Да? Может быть. Итак, согласно этим исследованиям, самым лучшим местом отдыха Атлантиды была современная Сахара.
  
  - Сахара? А что вы там делали?
  
  - К сожалению, я не был в мужском гареме королевы. Я занимался торговлей, сельским хозяйством, промышленным производством.
  
  - Так вы живёте в Африке?
  
  Он начал рассказывать. Обслуживающий персонал уже давно убрал посуду, поезд проезжал всё новые и новые станции. Лена с большим интересом слушала его рассказ. Её зелёные глаза, устремлённые на губы Анджея, блестели огоньками.
  
  Довмунт жил в Африке, но больше там не живёт. Он провёл там ровно десять лет... О, он хорошо знает Польшу, хотя и родился на её далёких окраинах, которые теперь находятся в руках России. Более того, он и сам сражался за них. Был уланом, но особой пользы не принёс, так как через месяц после отправки на фронт был ранен и контужен.
  
  Врачи отправили почти парализованного человека на юг. Как можно дальше на юг. Каир, Алжир, Биска, Тунис, Хартум, Конго...
  
  Сначала было лечение, насыщение организма питательным ультрафиолетом солнца, потом выздоровление, наконец, серый лист "Темпса" с подробностями Рижского договора... Границы отрезали его имущество. Ещё несколько месяцев деньги поступали из Варшавы (всё меньше и меньше), и, наконец, пришла телеграмма... Это была последняя телеграмма.
  
  Анджей закусил губу и уставился в окно. Лена молчала. За широкими стёклами окон проплывала пропитанная весенней влагой земля. Толстые комья вспаханной земли набухали в тёплом, влажном тумане, на побуревших лугах плескалась вода. Земля готовилась к возрождению.
  
  - И вы не хотели возвращаться на родину? - прервала тишину Лена.
  
  - Я не мог. Сначала не мог, а потом... Потом я узнал, что там безработица, что там трудно добыть кусок хлеба, что правительство тщетно пытается получить кредиты. К тому же после той телеграммы у меня в стране не осталось никого. Привезти в Польшу ещё один пустой карман?...
  
  А в Африке ему сопутствовала удача. Копаясь в древнеримских и финикийских руинах, он нашёл какую-то вазу и какого-то мертвеца двухтысячелетней давности, причем со всей "утварью". Отсюда и небольшой капиталец.
  
  Затем последовали мелкие сделки: финики, кофе, мука. Восстание рифийцев и поставки для испанской армии. Короче говоря, дела шли своим чередом.
  
  Путешествия, контракты, филиалы компаний... Один Бог знает, сколько пота впиталось в песок пустыни, сколько раз - неблагодарный - проклинал он пересохшим языком и солнце, и самум, и горячий жар джунглей, и округлые спины верблюдов, и пёстрых дикарей, и весь Чёрный континент, так щедро одаривший его.
  
  - А сейчас?
  
  - Меня охватила ностальгия. И сейчас я возвращаюсь не с пустыми карманами. Я ликвидировал большую часть своего бизнеса. Теперь я осяду на родине и осмотрюсь.
  
  - Наверное, будете искать спутницу жизни?
  
  - Может быть. Но прежде всего работа. Много работы. Работать, трудиться, творить, организовывать, производить, торговать!
  
  - А вы молодец! Вы выглядите лет на тридцать пять, но вы ни словом не обмолвились о том, как будете развлекаться в перерывах между делами.
  
  Он живо возразил. Он хоть и не монах, но ему даже не с кем будет. Он ведь десять лет не был на родине и не имел с ней никакого контакта.
  
  Разговор перешёл на светскую жизнь Варшавы. Пани Лена рассказала много мелочей и деталей, которые для Анджея представляли настоящую экзотику.
  
  Возвращаясь в своё купе, она уже решила завязать более близкое знакомство. Он нравился ей не только своей дерзкой красотой, не только очарованием экзотической карьеры и оригинальным и обаятельным образом поведения. Инстинктивно она чувствовала к нему влечение, находила специфическое, трудно определимое удовольствие в ощущении исходящей от него силы.
  
  Поэтому, прощаясь с ним, она выразила надежду, что он её навестит, а когда экспресс, пыхтя, протиснулся сквозь толпу, столпившуюся на варшавской платформе, повторила приглашение, добавив, что принимает по пятницам.
  
  По дороге в отель Анджей думал о новом этапе жизни, о развитии Варшавы как столичного города и о раскосых зелёных глазах.
  
  II.
  
  Выспавшийся и бодрый он вышел уже в десять часов утра. Он жаждал ощутить город, Польшу, родные края. Солнце золотило влажные крыши зданий, блестело в стёклах мчавшихся машин, мерцало в брызгах воды, поднимаемых с асфальта мимолётным касанием шин.
  
  На перекрёстках, приветствуя друг друга пронзительным звуком рельс, разъезжались красные трамваи. В топоте ног пешеходов, цокоте копыт по мостовой и отрывистых криках мальчишек, продающих газеты, он слышал, видел и чувствовал всепоглощающую радость возвращения.
  
  Он даже не пытался анализировать всю гамму эмоций, которые будучи не в силах сорваться с губ безмолвным криком, лишь горели в его глазах.
  
  Краковское Предместье, Новый Свет, Иерусалимские аллеи, Маршалковская и старый сучковатый Саксонский сад. Он сел на скамейку на солнце и достал блокнот. Там были адреса. Давно забытые, наполовину стёртые.
  
  Анджей возлагал много надежд на этот момент. Может быть, именно поэтому, вдруг осознав полную бесполезность этих старых адресов, особенно контрастную на фоне недавней эйфории, он испытал резкое разочарование.
  
  Какое ему было дело до дальних родственников Трушковских или тёти Струмилловой? А Белявские! Мерзость! Они оставили его мать умирать без гроша в кармане в убогой гостинице...
  
  О Боже! Как он мог забыть!
  
  Он вскочил и подбежал к ближайшей машине.
  
  - В Повонзки!
  
  В кладбищенской конторе долго просматривали списки.
  
  - Нет. Здесь такую не хоронили.
  
  - Не может быть. Вы плохо проверили. Мария Довмунтова... Десять лет назад...
  
  Чиновник почесал свой мясистый нос и флегматично заявил:
  
  - Я вам не создам покойника, если его нет. А может, она была не католичка?
  
  - Католичка.
  
  - Тогда, может, на Бродно? Здесь только те, кто побогаче.
  
  Довмунт поехал на Прагу. Снова канцелярия и флегматичный чиновник. "Да. Похоронена. Участок такой-то. Впрочем, мальчик вас проводит".
  
  Маленькая, поросшая дёрном, заброшенная могилка. Чёрный крест с проржавевшей жестяной табличкой, на которой когда-то было написано, что здесь лежит его мать, самое дорогое ему на земле существо... Маленькая, седая старушка с худыми руками...
  
  Анджей впился взглядом в побуревший дёрн, пытаясь увидеть в нём хоть какое-то повествование - нет - осознание - трагедии её ухода.
  
  Так и не смог.
  
  Тогда пространство, а сейчас и время уменьшили, размыли и смягчили, казалось бы, самый страшный удар.
  
  Он понимал это, но испытывал к себе сожаление и неприязнь. Вернулся медленно, с растущим чувством одиночества. Он тщательно и деловито объяснил чиновнику, как должна быть устроена могила, заказал памятник и заплатил, хотя цена показалась ему завышенной.
  
  Тётя Стромиллова жила на Медовой. Это была старая дева, законсервированная в нафталине и лаванде, от которых было душно в перегруженной мебелью квартирке. Она слыла набожной, и её религиозное рвение было широко известно тем, что она исповедовалась в один день у двух ксёндзов, исходя из того, что один может ошибаться. Сопоставив две назначенные епитимьи, она находила их среднее пропорциональное и добросовестно его выполняла.
  
  Филантропию она считала смертным грехом, уменьшением числа кандидатов в Царство Небесное, и старательно избегала её, щедро одаривая, однако, нуждающихся ближних нравоучениями и тычками, если они преграждали ей доступ к скамье у большого алтаря.
  
  Кроме этих объяснений, Довмунт ничего больше не узнал от тёти Клотильды.
  
  Сначала она его не узнала и приняла за взыскателя из Больничной кассы, а потом испугалась, что Анджей вернулся в страну, "где без работы не будет ужина", а она, старая тётушка, сама не имеет средств к существованию, и к тому же её служанка разбила две тарелки и хрустальный подсвечник.
  
  Успокоилась она лишь тогда, когда Анджей заверил её, что намерен купить имение, основать фабрику и вообще подумать о размещении нескольких миллионов злотых. Тогда она расслабилась и пошла за вареньем из роз. Вместо варенья она, однако, принесла список пожертвований на постройку кафедры в какой-то церкви. Анджей, впрочем, отказался, что вызвало длительную тираду на тему рода Довмунтов, который не одну церковь основал.
  
  Анджей уже был сыт по горло нафталином, тётей и родом Довмунтов. Он попрощался и пошёл обедать. В ресторане его настроение улучшилось. Сельдь, борщ, гусь с яблоками - как же это было вкусно после французской кухни, к которой он за десять лет так и не смог привыкнуть.
  
  Он заметил, что его загар производит фурор. На него смотрели - особенно женщины - пристально и довольно настойчиво.
  
  Он пробыл там недолго, потому что ему нужно было переодеться и поехать к Трушковским.
  
  На улице Хмельной он узнал от сторожа, что нет смысла подниматься на четвёртый этаж, "потому что такие раньше там жили, но уже три или четыре года как переехали на Волю". У него был даже записан адрес, "потому что их нужно разыскать для судебного пристава".
  
  Мельничная, грязная чёрная улочка, облупившийся дом, крутые ступеньки в деревянном одноэтажном флигеле. Вход через кухню.
  
  Его приняли радушно.
  
  Оба по очереди засыпали его тысячей вопросов и пододвинули все стулья. Он с улыбкой отвечал на каждый десятый вопрос "А что двоюродный брат...?" или "А как двоюродный брат...?". Потом они начали говорить о себе.
  
  Тяжело, очень тяжело. Сначала жили на остатки, потом он получил место в банке, но банк лопнул. Зося содержала семью уроками английского и французского, но заболела, бедняжка, и они, пожалуй, пошли бы по миру, если бы не добрый Петрусь...
  
  - Какой Петрусь?
  
  - Ну как же, Белявский. Дал мне место.
  
  - На своём заводе?
  
  - Э-э-э, нет, он сказал, что это неуместно и что мест нет, но он дал мужу работу в Магистрате. В конце концов, это 230 злотых в месяц.
  
  Трушковский грустно засмеялся:
  
  - Раньше за ужин столько рублей платили, а теперь что говорить, видишь, брат? Нищета. Но одну роскошь себе позволяю - одежду. Он встал и повернулся на каблуке. - Что, хорошо сидит?!... Ведь, как говорится, по одёжке встречают!
  
  - Ничего, дорогой - перебила пани Трушковская. - Скоро уж конец этой нищете. Сегодня в газете писали, что на Украине бунт. Того и гляди, что придёт контрреволюция и старый порядок вернётся.
  
  Они тут же начали убеждать друг друга и сыпать аргументами. Сама идея коммуны, если бы могла их слышать и воспринимать - рассыпалась бы в прах.
  
  К сожалению, слышал их только Анджей. У него во рту появилась горечь, и неизвестно почему он почувствовал стыд за свой трезвый реализм по отношению к этим двум нищим. Он лихорадочно стал искать в своих мыслях способ помочь им.
  
  - Дорогие мои - начал он - я здесь не только в гостях, но и по делу. Вы, наверное, помните ту четвёрку каштановых, которых ещё моя мать у вас купила?
  
  - Что? Каштановые! Ничего себе были лошадки. Уж на что трушковскому конезаводу нечего было стыдиться.
  
  - Дело в том - продолжал Анджей - что моя мать тогда не заплатила.
  
  - Э-э-э? Неужели? У меня такое чувство...
  
  - Она точно не заплатила. А следовало по тысяче рублей. Четыре тысячи рублей - это значит две тысячи долларов.
  
  - Но она заплатила! Впрочем, и каштановые пропали, и рубли... О чём тут говорить, да...
  
  Анджей прервал:
  
  - Погоди, брат. Я точно знаю, что она не заплатила, и, к счастью, сегодня я могу вернуть долг. Стой!... Я терпеть не могу долгов, а деньги вам пригодятся.
  
  Они были напуганы и смущены; их протесты становились всё слабее. Наконец, Анджей обнял их и ушёл.
  
  Он оставил на столе маленький голубой чек.
  
  Трушковский тупо смотрел на него.
  
  Пани Зофья поцеловала его в лоб и сказала:
  
  - Успокойся, дорогой. Анджей, наверное, лучше помнит.
  
  - Может быть, может быть. Он ещё молод... - прошептал он, и рыдание сотрясло его плечи.
  
  Он-то ведь знал.
  
  Пани Зофья стояла над ним неподвижная, освещённая жёлтым пламенем керосиновой лампы. Лампа коптила, и из неё вылетал рой чёрных хлопьев, оседая на грязной скатерти, на седых головах, на хорошо скроенном костюме и на голубом квадратике лжи...
  
  III.
  
  Салон пани Лены Кульчовой был, без сомнения, первым салоном столицы.
  
  Высокое положение её мужа, занимающего пост председателя Главного Банка, богатство, а превыше всего удивительный светский талант самой пани Лены и её необыкновенная красота привёли к тому, что возникший всего лишь несколько лет назад её салон стал центральной ареной, на которой под звуки музыки и шелест шёлка разыгрывались матчи за славу, влияние и деньги.
  
  Здесь удачливые били рекорды в гонке за карьерным ростом, а неудачники сворачивали себе шею, преодолевая препятствия. Здесь часто решалась судьба государственных договоров, будущее министров и высокопоставленных лиц; здесь формировались цены на акции и облигации, зерно и уголь, достигались межпартийные компромиссы.
  
  За зелёными столами для игры в бридж или под звуки блюза плелись интриги, заключались соглашения "за" или соглашения "против".
  
  В семь часов салоны начали заполняться.
  
  Пятничные "обязательные вечера" пани Лены собирали всех, кто имел хоть какое-либо значение в Варшаве.
  
  Здесь встречались высокопоставленные чиновники Речи Посполитой, выдающиеся художники, шляхтичи и магнаты с гетманскими фамилиями, влиятельные избирательные гиены, почтенные матроны, а также просто красивые дамы, о которых много говорили.
  
  Гости прибывали.
  
  Вот уже под порталом камина сомкнутый круг окружает маленького, толстенького генерала Вильчура, человека, обладающего безграничным влиянием и пользующегося всеобщей ненавистью.
  
  Он молчит, время от времени ленивым движением покручивая свою козлиную бородку, которая придает его лицу сфинкса ещё больше жестокости. Не мигая, смотрит своими белыми зрачками на неискренне дружелюбные лица окружающих.
  
  В холле на фоне дубовой обшивки щеголяет великолепием пурпура и энтузиазмом пылающих глаз церковный сановник епископ Котурский, известный своими проникновенными проповедями и любовью к вооружённому братству. Вокруг него собралась группа дам в чёрных кружевах, а более молодые дамы окружили известного скандалиста, командора Бжехву, который суетился внутри, торжественно позвякивая медалями и небрежно раздавая галантные комплименты.
  
  Рядом, в будуаре, известный романист, некогда революционер - ныне почтенный жнец своего прошлого, Владислав Барчишевский, пытался вколотить в колоссальный торс генерала Куропаткевича сведения о своих заслугах 1905 года.
  
  Однако тот, смущённо щелкая своей тростью-испанкой после каждого аргумента, твердил:
  
  - А всё-таки, лучше соблюдать спокойствие. Бастовать, а не устраивать революцию. Мятеж - это беспорядки. Хотя, допустим, они тоже бывали полезны, и я помню, что когда я ещё был штабс-капитаном на японском фронте, мне звонит полковник и говорит:
  
  - А знаешь - говорит - что твои полячишки тоже бунтуют, митинги в Варшаве устраивают?
  
  - Да, отвечаю я, и сердце у меня сжалось - но и рука зачесалась. Так я и говорю: бастовать - но бунта не устраивать.
  
  Их окружила группа людей, перед которыми Барчишевский беспомощно развёл руками, потрясая седой бородой.
  
  - Тщетные усилия, маэстро - сказал худой с лицом ястреба редактор Кича - генерал остался в душе слишком штабс-капитаном, он, видите ли, отказался бы от всех революций, даже от последней, хотя именно ей он обязан тем, что вместо "отставки" занимает сегодня высокий пост.
  
  Общий смех усугубил смущение генерала, который боялся Кичи как огня.
  
  Худой блондин, адвокат Вельконцкий, наклонился и похлопал его по колену:
  
  - Больше гибкости в концепциях и принципах, генерал, больше снисходительности к прошлому. Только об этом и речь. Если речь о сегодняшнем дне, то мы все согласны с вами: бастовать, но не допускать какого бы то ни было бунта.
  
  В кабинете громогласный пролетарский поэт Станислав Жецкий, юноша с чёрными глазами и развязными манерами, делал горькие упрёки демонической пани Ольге Калмановне:
  
  - Мне стыдно за вас. Вы не можете оторваться от этого прогнившего мира. Вы уже столько картин написали, а у вас всё продолжают появляться эти лживые церковные мотивы!
  
  - Рвение неофитки - заметила она с иронией.
  
  - Просто ложь. Почему вы не пойдёте навстречу завтрашнему дню? Долой всю эту буржуазную рухлядь. Нищета крестьянина, издыхающего в навозе, отвратительное отчаяние еврейского гетто, чахотка рабочего, истощённого ацетиленом! Вот вам темы.
  
  - А что бы вы сказали, если бы я сейчас применила к вам термин: рвение неофита? Да, да, неофита...
  
  - Почему, собственно?
  
  - Как это? А разве вы не граф? Разве вы не родились во дворце? А может, теперь вы гниёте с крестьянином в навозе, а может, ацетилен выедает вам лёгкие? Вот это и есть - просто ложь. И то платоническая.
  
  Ещё несколько лиц присоединилось к дискуссии.
  
  Гостей становилось всё больше, они заполнили уже холл и турецкий курительный салон, и картинную галерею. В зеркальном зале кто-то показывал странные "па" нового танца. В жёлтом будуаре торопливо поправляли туалеты дамы, в карточной комнате раскладывали карты для бриджа.
  
  А гости всё прибывали. Салон пани Лены собирал всех, кто имел в Польше хоть какое-либо значение.
  
  И серая толпа, жители столицы, уже не удивлялись, когда по пятницам окна апартаментов семьи Кульч озарялись светом, а перед подъездом бывшего гетманского дворца выстраивалась очередь из блестящих, возможно, слишком свежим лаком автомобилей и карет.
  
  Тем временем в полной опьяняющей смеси духов спальне Лена заканчивала свой туалет.
  
  Когда она стояла в зелёном комбинезоне, подчёркивающем узкие подвижные бёдра, переходящие в стройную линию бёдер и икр, она выглядела на восемнадцать лет. И действительно, нужно было быть опытным наблюдателем, чтобы в уголках её глаз по невидимой ещё сеточке морщинок разглядеть тридцатилетие.
  
  Она была не одна. Помимо румяной горничной, осторожно застёгивавшей атласные туфельки, здесь находился ещё один человек, чьё присутствие в этой роскошной комнате казалось необъяснимым.
  
  В углу на низком пуфике сидела прямо невысокая полная дама, чьи очень красные щёки свисали на воротник кожаного пальто. Чудовищных размеров зад свисал с пуфика, не помещаясь на нём.
  
  Она была бы, пожалуй, смешна, как неуклюжий цилиндр, слепленный ребёнком из красного пластилина и изображающий женщину. Она была бы, пожалуй, смешна, если бы не маленькие запавшие глаза, матовые, неопределённого цвета, глаза, взгляд которых имел в себе что-то жуткое, повелительное, парализующее.
  
  Горничная Антося ненавидела её всей душой. Каждый раз, когда это чудовище приходило (и всегда через кухню!), хозяйка теряла хорошее настроение, была недовольна всем и даже могла ударить служанку по лицу. Антося не любила эту отвратительную женщину ещё и потому, что они всегда разговаривали с хозяйкой на русском языке, языке, на котором Антося не понимала ни слова.
  
  Она смогла уяснить только то, что эта ведьма на "ты" с её хозяйкой и что хозяйка делает всё, что ведьма от неё требует. Слуги звали её, неизвестно почему, "толстой Рухлой", хотя та всегда просила называть себя "пани Зузанна".
  
  Сейчас она тоже говорила по-русски:
  
  - Это первое. Этот дурень должен быть переведен в другой гарнизон и до приезда Прола. Второе - это паспорт для Курмана.
  
  Лена с яростью швырнула пудреницу на пол.
  
  - Что ты себе думаешь, что Тыминьский выдаст ему паспорт?! Ты с ума сошла! Я и так боюсь, что он начнёт подозревать.
  
  - Дура ты - констатировала госпожа Зузанна - Тыминьский пусть лучше сам поостережётся, чтобы его не заподозрили в поставке кирпича в компании с Минцбергом. А впрочем...
  
  - Ох, я уже сыта по горло этой паршивой работой! - взорвалась Лена.
  
  В этот момент раздался стук, и, не дожидаясь разрешения, в комнату вошёл тучный мужчина.
  
  Пани Зузанна вскочила и с приятной улыбкой воскликнула на ломаном французском:
  
  - Ах, извините, господин президент, я уже собираюсь, уже собираюсь. Это вопросы моды, интересные для женщин. До свидания, мадам, до свидания, господин президент.
  
  - Антося! - крикнула пани Лена - проводи госпожу Зузанну.
  
  - Когда ты наконец перестанешь пускать в дом эту отвратительную бабу? - спросил он раздражённым голосом, когда они остались одни.
  
  - Дорогой мой, прошу тебя, не вмешивайся в дела моего гардероба. У госпожи Зузанны отличный вкус, и я часто предпочитаю её наряды нарядам Мышкоровского или Змигрыдера. Много ли сегодня народу?
  
  - Естественно. Уже почти восемь. Поторопись.
  
  Он ещё постоял перед зеркалом, стряхнул несколько пылинок с лацкана смокинга, поправил "внутренний заём" на куполообразной голове и вышел. Через мгновение и пани Лена появилась в салонах, приветствуемая одними с немым восторгом, другими - с подобострастным почтением или с шумным энтузиазмом.
  
  Везде, где она появлялась, вокруг оживала атмосфера. Казалось, что металлический шелест её платья из бледно-зелёного муара обладал свойством электризовать настроение.
  
  В это же время раздался звук саксофона, и из бального зала вырвалась бурная волна звуков.
  
  Джаз!
  
  Пани Лена, с улыбкой обходя пары, спешащие на танец, внимательно смотрела по сторонам. Она не могла вспомнить, кого ищет, но знала, что в этой толпе должен быть кто-то, кого ей важно найти. Её взгляд переходил от группы к группе, когда к ней подошёл ничем не примечательный инженер Ходзько.
  
  - Королева! В каждом шаге!
  
  Лена потанцевала, потом прошла в столовую, где у буфета прислуга делала последние приготовления.
  
  Анджей Довмунт приехал около девяти.
  
  Он дал объявление о поиске квартиры и должен был сегодня осмотреть с десяток помещений - в сопровождении болтливых и назойливых посредников.
  
  Оказавшись в атмосфере салона, возбуждённый звуками и громкостью джаза, он перестал чувствовать усталость, но, блуждая среди толпы незнакомых лиц, он ещё острее ощущал свою одиночество, чем там, на Черном континенте, где ему не с кем было поговорить.
  
  Он искал копну чёрных волос и раскосые зелёные глаза. Наконец, сдавшись, он сел в кабинете и зажёг сигарету. Трое мужчин, стоя рядом, обсуждали поставки и спорили о размере комиссионных. Через минуту один из них подошёл к столу, чтобы потушить окурок сигары.
  
  Анджей узнал его сразу. Да. Это был Пётр Белявский. Он немного постарел, приобрёл ещё больше сенаторской важности в движениях и лисьего выражения на лице. Анджей сидел неподвижно, делая вид, что не узнаёт его. Тот, возможно, действительно не узнал Довмунта, а может, ещё более искусно, чем он, умел скрывать свои чувства.
  
  В соседнем зале играли в бридж. За шестью столиками уже "заседали". Какая-то дама громко раздражалась на своего "болельщика" за то, что он советовал ей пасовать. В углу юноша с землистым лицом ощупывал колени более старшей, чем он, брюнетки. За другим столиком играли в баккара. Рыжеватый господин с красными кругами вокруг глаз настойчиво уговаривал всех:
  
  - Дамы и господа, кому дать карту? Ну, может быть, вам? Вам? Ну? Банк - семь тысяч двести злотых. Пожалуйста.
  
  - Нет, майор - вздохнул лысый господин - у вас полоса везения. Я не хочу.
  
  Майор, уже возбуждённый, обратился к Анджею:
  
  - А может быть, вы? Пожалуйста! Семь тысяч двести.
  
  - Благодарю вас. Я не играю в азартные игры.
  
  Майор пожал плечами.
  
  - Никто не заставляет вас играть. Вы вовсе не обязаны играть. Просто вытяните одну карту. На удачу. Ну?
  
  Анджей стиснул зубы. Все смотрели на него с иронией, как на несчастную жертву судьбы.
  
  - Хорошо - сказал он - я могу один раз вытянуть карту, но на этом всё. Он махнул рукой в сторону банка и толстой пачки банкнот, сложенных перед майором.
  
  Майор обрадовался.
  
  - Конечно, с удовольствием. Здесь всего около двадцати тысяч. Только дело в том, что это, так сказать, покрытие.
  
  Анджей был готов купить квартиру, поэтому у него были с собой наличные деньги. Он положил на стол пачку долларов. Наступила тишина. Майор раздал карты и с улыбкой открыл свои: двойку и шестёрку.
  
  - Я же говорил: - полоса везения! - воскликнул лысый господин.
  
  Довмунт перевернул свои карты: дама и девятка. Не торопясь, собрал деньги и положил их в карман. Майор вытер лоб и хриплым голосом спросил:
  
  - Как? Вы уже уходите? А реванш?
  
  - Вы сказали, что речь идёт об одном розыгрыше карт.
  
  - Ну как же это, выиграли и уходите? А реванш? Я же очень много проиграл. Всего один реванш.
  
  - Хорошо - сказал Довмунт - я согласен на реванш, но будьте так любезны, покажите, так сказать, покрытие.
  
  Майор взорвался. У него нет его при себе, но он полагает, что слово чести...
  
  Довмунт с отвращением подумал, что лучше было бы проиграть этому человеку. Он не знал, что ему делать, когда, подняв взгляд, увидел в дверях зелёные раскосые глаза.
  
  Пани Лена тоже сразу заметила его и с удивлением почувствовала лёгкий укол в сердце. Ну да! Вот кого она искала!
  
  Она поприветствовала его самой сладкой из своих улыбок.
  
  - Наконец-то! Так поздно!
  
  - Я здесь уже час - попробовал оправдаться он.
  
  - И всё это время за картами! Пойдёмте же, пойдёмте!... Потанцуем. Не выношу карт.
  
  До ушей Анджея донеслись слова майора, произнесённые ядовитым голосом:
  
  - Я не сомневаюсь, что она не выносит!
  
  Он оказался в круговороте танцующих пар.
  
  - Вы спасли меня от беды - начал Анджей и рассказал ей об инциденте с майором.
  
  - Никогда не играйте с ним. Он отвратительный человек - сказала она с такой убеждённостью, что ему захотелось спросить, зачем же она тогда принимает его в своём доме?
  
  Оркестр играл мексиканское танго, составленное американским композитором из различных европейских произведений. Анджей всегда считал этот танец неёстественным и претенциозным. Сегодня же он открыл его очарование. С внутренней улыбкой он отметил в мыслях, что "танго" - по-латыни "касаюсь". Ибо Лена льнула к нему всем телом. При каждом шаге он чувствовал прикосновение её груди к своей груди, каждым движением ног встречал упругий соблазн её бёдер. Копна чёрных волос, мягких, как шёлк, лаская щёки, опьяняла облаком "L'Aimant".
  
  Лена, должно быть, слышала учащённый пульс его крови, должно быть, не глядя, угадывала судорогу мышц, сжимающих челюсти, и вожделение раздувшихся ноздрей, поскольку змейка её руки лишь туже обвила его плечо. Анджей не видел её глаз. Он впивался взглядом в длинные тени ресниц и в дрожащую верхнюю губу, покрытую персиковым пушком.
  
  Он очнулся лишь тогда, когда она неожиданно остановилась в углу зала.
  
  - Хватит... Уже достаточно.. - сказала она почти шёпотом и подняла на него глаза.
  
  Оркестр вдруг замолчал, и несколько пар подошли к ним. Довмунт сначала не понял, о чём они говорили. Его привёл в себя лишь серебристый и непринужденный смех Лены.
  
  - Да - сказала она - это моё новое открытие. Африканец! Позвольте представить, пан Довмунт.
  
  Он поцеловал руку даме с очень глубоким декольте, затем, с характерным "бормотанием", которое должно было заменить представление, обменялся рукопожатием с двумя господами. Третий же очень выразительно произнес:
  
  - Кутновский!
  
  И стал ждать реакции. Но, не услышав обычного "ааа...", с иронией спросил:
  
  - Вы из Африки?
  
  - Да, пан - ответил Анджей - из Африки. А вы?
  
  - Это известный литератор - тихо прошептала Лена.
  
  Кутновский, однако, не удостоил его ответом и величественно отошёл к другой группе. Лену окружали всё новые люди, некоторым она представляла Довмунта, наконец, вызванная дворецким, извинилась перед обществом и исчезла.
  
  Между тем, гостиная опустела, так как открылся буфет и гости направились в столовую. Сначала медленно, с достоинством, под разговоры и смех, потом в более быстром темпе, а по мере приближения к буфету - всё быстрее и быстрее.
  
  Разговоры стихли, у двери образовалась толпа, где среди вздохов раз за разом раздавались нервные "извините", модулированные от почти вежливого предупреждения до возмущённого императива.
  
  Счастливчики, занимавшие первые ряды процессии, выбравшись из толпы, бегом добегали до столиков, которые через мгновение оказались полностью заняты. Но толпа продолжала прибывать, заполняя столовую.
  
  Те, кто не мог дотянуться до стола, хитро протискивались боком, взывая гласом вопиющего в пустыне к своим более удачливым знакомым и друзьям.
  
  Наивные! Их голоса терялись в чавканье, звоне стекла и вилок.
  
  Издали белые столы выглядели, как жирные гусеницы, а люди - как рой насекомых, которые их облепили.
  
  Довмунт посмотрел на это "место для кормёжки" с улыбкой.
  
  Он остался в гостиной. Он был слишком ошеломлён чувственным потрясением, которое испытал, танцуя с Леной. Он понял, что решение уже принято. Оно было принято вне их воли, без слов, без осознания мозгом. Он даже не мог думать об этом, не мог задать ни одного вопроса о решении, которое должно было быть принято где-то, в глубине независимых от контроля нервных центров, должно было, потому что было естественным результатом взаимопроникновения их флюидов, как естественным результатом соединения двух токов является искра.
  
  Он просто принял к сведению новое положение вещей и знал, что она чувствует то же самое.
  
  Он искал её взглядом в толпе, когда к нему подошёл полный господин с куполообразным черепом.
  
  - Вы тоже любуетесь этим аппетитным зрелищем?
  
  - В самом деле - ответил Анджей. - Как вы думаете, сколько недель эти люди голодали?
  
  Полный господин снисходительно рассмеялся.
  
  - Да, да, пан... - А знаете ли, я люблю на это смотреть. В образовательных целях.
  
  - Как на борьбу за существование?
  
  - Именно. Снимите с них смокинги и платья, дайте пару кустиков и деревьев для декораций, и посмотрим, не набросятся ли они друг на друга с когтями, вырывая обглоданные кости.
  
  - Они и так смотрят друг на друга с ненавистью. Толкают друг друга локтями в живот, обрызгивают друг друга соусом. И знаете, я удивляюсь, зачем вообще тут устраивают такие мероприятия.
  
  - Светский долг.
  
  - То есть - заключил Анджей - в определенный день дом отдается на растерзание толпе людей, которые замусорят всю квартиру, наедятся, напьются, заскучают и пойдут спать, наперебой обмениваясь друг с другом ехидными замечаниями о хозяевах?
  
  - Это ещё не всё. Ещё кто-нибудь да и возьмёт какую-нибудь мелочь "на память". Вилку, ложечку, хрусталь, колоду карт, сигару.
  
  - Э-э, а вы не преувеличиваете?
  
  - Поверьте мне. У меня есть опыт. Не более часа назад я сам видел, как один господин свистнул из библиотеки серебряный нож для разрезания страниц.
  
  - Разумеется, вы сообщили об этом хозяину?
  
  - Какому хозяину? - удивился куполообразный череп.
  
  - Ну, президенту Кульч.
  
  - Ха, ха, ха! - рассмеялся коренастый мужчина. - Прошу прощения. Позвольте представиться, я - Кульч.
  
  Довмунт немного растерялся. Скрывая смущение улыбкой, он назвал свою фамилию.
  
  - Так это вы?! - воскликнул президент. - Моя жена мне рассказывала... Очень приятно. Очень. Может, что-нибудь перекусите? Проходите в столовую.
  
  Оба расхохотались.
  
  - Но знаете что? - воскликнул Кульч. - У меня есть идея. Вы наверняка тоже голодны? Пойдёмте в спальню моей жены, я прикажу принести нам ужин. Это единственная комната во всем доме, где нет гостей.
  
  Анджей не хотел есть и уже собирался решительно отказаться, но вдруг его соблазнила возможность увидеть спальню Лены.
  
  Они ушли.
  
  Поскольку дверь, соединявшая будуар со спальней, была заперта на ключ, им пришлось обойти через ванную комнату и гардеробную. В большой восьмиугольной комнате, оформленной в бледно-голубом и жемчужном цветах, было несколько белых медвежьих шкур, разложенных на ковре, небольшая атласная мебель и великолепная кровать, уже разобранная на ночь.
  
  Над ней - гигантских размеров холст, изображающий Леду, отдающуюся лебедю.
  
  - Простите - извинился президент, указывая Довмунту на кресло. - Я сейчас подойду, только отдам распоряжения.
  
  Он остался один и уставился на эту картину, полную жизни и экспрессии. Странной её деталью была бархатная маска на лице Леды. Она производила впечатление не нарисованной, а наклеенной на холст. Также длинные золотые волосы, ниспадающие великолепной волной с откинутой назад головы, выглядели как наклеенные. Заинтригованный, он подошёл ближе и убедился, что не ошибся.
  
  Действительно, маска и волосы были настоящими. Это ещё больше подчёркивало жуткий реализм композиции, настолько мощный, что Анджей не удивился бы, если бы сейчас же услышал хруст перьев лебедя или спазматические хрипы Леды. Внизу чёрной краской была выполнена подпись на русском языке: - Н. Гольдман - Киев - 1919.
  
  Размышления Довмунта прервал голос президента Кульча, стоявшего на пороге:
  
  - Ну что? Красивая картинка? Классно?
  
  - Великолепная... Кто этот Гольдман? Никогда о нём не слышал.
  
  - Чёрт его знает - я тоже не слышал, но свинья есть свинья.
  
  Лакей вкатил плотно заставленный столик для завтраков. Второй принёс поднос с коньяком и шамбертеном.
  
  Президент был очень разговорчив, что не уменьшало его аппетита. Анджей, вставляя время от времени необходимые "ах, да" или "действительно", был поглощён одной мыслью: - придёт или не придёт? - Его электризовали любые отзвуки шагов из дальних комнат.
  
  - Ну вот - пошутил президент - я специально обустроил её спальню в восьмиугольной комнате, чтобы она не могла жаловаться, что я запер её в четырёх стенах. - Он опустошил бокал. - Хорошая шутка, да?
  
  - Действительно превосходная - подтвердил Анджей.
  
  - Предусмотрительность, прежде всего. Предусмотрительность. Первый муж держал её в четырёх стенах - ну и там ей было тесновато.
  
  - Так ваша жена успела побывать вдовой?
  
  - Что? Да нет же. Ах, верно - вспомнил президент - вы же африканец. Вы не знаете наших отношений. Нет, господин, Лена рассталась со своим первым мужем. И я льщу себе, что ради меня. Но, кстати, вы, по-видимому, намереваетесь искать вложение для своего капитала?... Я с удовольствием вам помогу. Но прежде всего предупреждаю вас о "беспроигрышных сделках". Беспроигрышная сделка - это всегда беспроигрышный провал. Ну, а пока пойдёмте. Я же должен развлекать гостей.
  
  В салонах снова царил шум. Люди танцевали, играли в карты, флиртовали. После долгих поисков Анджей заметил Лену, окруженную группой офицеров. О доступе к ней не могло быть и речи. Наконец, разочарованный, он ушёл.
  
  На улице шёл мелкий дождь. Несмотря на это, он решил пойти пешком. Однако не успел он сделать и нескольких шагов, как услышал за собой мужской голос:
  
  - Секундочку, пан, секундочку.
  
  Его догнал, поспешно застёгивая пальто, тот рыжеватый майор.
  
  - Чем могу служить? - холодно спросил Довмунт.
  
  - Пустяки, а вернее, очень важное дело.
  
  Майор криво улыбнулся и добавил:
  
  - Я хотел сказать, что для вас это мелочь, а для меня важный вопрос. Но куда вы идёте?
  
  - В "Бристоль". Итак?
  
  - В "Бристоль"? Но ведь уже два часа? Или больше двух? Не лучше ли в "Оазис"? Только там сейчас веселье в полном разгаре.
  
  - Я, пан майор, живу в "Бристоле" и иду спать.
  
  - Спать? - майор остановился и удивлённо вытер капли дождя с лица. - Спать? Ведь ещё только два часа! Э-э... знаете что? Пойдёмте в "Оазис"!
  
  - Благодарю вас. Ничем не могу помочь.
  
  Майор нервно щёлкал застёжкой на перчатке. Наконец, после долгой паузы, он выдавил:
  
  - Прошу прощения, сегодня вы меня полностью обыграли...
  
  - Я не навязывался. Мне очень жаль...
  
  - Конечно, конечно, я ничего не имею против, только, видите ли, сегодня эта сумма представляет для меня настоящую гамлетовскую проблему.
  
  - Мне очень жаль.
  
  - Прошу вас, пан - раздался металлический голос - прошу вас. Одолжите мне десять тысяч. Из вашего выигрыша.
  
  Довмунт молчал. Его охватило чувство отвращения, жалости и презрения.
  
  - Вы ведь предоставили бы мне реванш. И я наверняка бы выиграл. Я бы отыгрался наверняка. Я бы отыгрался. У меня чутьё. Такая карта шла. Вы ведь уже соглашались на слово чести... И если бы не эта, эта ведьма, которая вас отвлекла...
  
  - Вы выражаетесь о пани Кульчовой довольно неподобающе...
  
  Майор рассердился:
  
  - Что? О какой Кульчовой? Она такая же Кульчова, как я герцог Брабантский. Будто вы не знаете!
  
  Довмунт застыл как вкопанный.
  
  - Я не понимаю.
  
  - Видимо, вы из провинции, потому что здесь все это знают.
  
  - Что знают?
  
  Анджей не понимал, что происходит. В одно мгновение он вспомнил слова майора за столом, а затем предостережение Лены. Он посмотрел на этого человека, которого презирал, и всё же чувствовал, что тот не лжёт.
  
  - Да, пан - сказал майор - вам нужно знать наши варшавские делишки.
  
  Он сразу заметил, что вопрос положения пани Кульчовой очень заинтересовал этого смуглого верзилу, как он мысленно называл Анджея. Он только не был уверен, любопытство ли это провинциала или личный интерес. Во всяком случае, он решил воспользоваться ситуацией. Всё же он был достаточно хитёр для этого.
  
  Впрочем, Довмунт был слишком потрясён впечатлением от разоблачительных заверений майора, чтобы сопротивляться. На углу Хмельной они сели в такси и через пять минут были в "Оазисе".
  
  Анджей заметил, что швейцар и вся прислуга приветствовали майора с таким фамильярным энтузиазмом, с каким обычно встречают постоянных и хорошо платящих клиентов.
  
  Наверху было тесно. На маленькой танцевальной площадке несколько десятков пар слились в одну трепещущую, вращающуюся массу. Обнажённые женские плечи в ярком свете резко выделялись на фоне чёрных смокингов и блестящих от пота лиц.
  
  Над плотно заставленными столиками парили разноцветные шары. Смесь духов, сигарного дыма и ароматов еды наполняла лёгкие густой, раздражающей атмосферой.
  
  Управляющий выбежал им навстречу:
  
  - Все столики заняты, прошу прощения, пан майор, но здесь сидит пан редактор Трыльский, он сидит один и спрашивал о вас.
  
  Редактор, однако, был не один. Рядом с ним на диванчике сидела улыбающаяся шатенка с головой а-ля Коллин Мур и кормила его миндалем, поскольку он не мог обслуживать себя сам, так как обе его руки были заняты под скатертью. Это был мужчина лет пятидесяти, о чём свидетельствовали его толстое морщинистое лицо, круглый живот, вздувшийся под мягким корсетом рубашки, и пара выпуклых стекол без оправы, за которыми плавали круглые рыбьи глаза.
  
  Прибытие майора доставило ему видимое удовольствие. Он немедленно вынул руки из-под скатерти и воскликнул трубным голосом:
  
  - Майор Крупский снова на горизонте. "Оазис", приветствуй блудного сына! Небывалое развлечение для бурной ночи!
  
  Трыльский много лет был редактором и издателем бульварной газеты и настолько привык придумывать сенсационные материалы, что говорил заголовками.
  
  - Здравствуй, Хенек! - кисло улыбнулся майор. - Я не один. Позволите представить, пан... пан...
  
  Анджей назвал свою фамилию.
  
  - Ха! - зарычал Трыльский. - Удачная охота на тюленей. Великолепный африканский экземпляр!
  
  Сказав это, он направил указательный палец на Довмунта, а другим пальцем изобразил нечто вроде курка для кремневого ружья и щёлкнул пальцами:
  
  - Пиф! Паф! Меткий выстрел замечательного охотника!
  
  Коллен Мур хохотала до слёз.
  
  - Не сердитесь - прощебетала она Анджею. - Это просто шутка. Редактор не говорит, что вы мишень, он говорит, что вы "тюлень", то есть парень, который платит за ужин.
  
  - О, ничего - скривился Довмунт - но откуда пан знает, что я... африканский тюлень... ?
  
  - Гениальный метод дедукции. Натренированный глаз журналиста. "Столичный Вестник" всё знает, всё видит, всё слышит. Приезд в страну африканского миллионера вызвал в стране известный интерес. Сведения, предоставленные портье отеля "Бристоль", подтвердили нашу сенсационную новость о вашем намерении инвестировать в Польше крупные капиталы.
  
  Майор, даже не подозревавший, с кем имеет дело, воспринял эту новость с нескрываемым удовлетворением. Миллионер, подумал он, вернёт ему минимум десять, а может быть, и всё, что выиграл. Он заказал ещё две бутылки "Вдовы Клико".
  
  Тем временем танцевальная площадка опустела. Свет погас, и лишь большой прожектор заливал середину зала волнами разноцветных лучей.
  
  Под сладкие протяжные звуки банджо две гавайские девушки танцевали ленивый, развязный танец бёдер, живота и обнажённых грудей цвета абрикоса.
  
  Анджей устал. Он уже обдумывал намерение незаметно ретироваться из этого общества, когда майор Крупский начал:
  
  - Так вы не знаете, что Кульч выиграл Лену в карты? В баккара, я до сих пор помню, на восьмёрку треф. Генерал потом так напился, что его пришлось отвезти в клинику.
  
  - Губительная страсть к азартным играм! - добавил редактор.
  
  - Означает ли это, что пани Лена была любовницей того генерала?
  
  - Женой, подлинной женой генерала Ровека, хотя венчались они в церкви, потому что Ровек был уже женат.
  
  - А пани Лена православная?
  
  - Чёрт её знает. Её история тоже занятная. Говорят, у неё отец - грек, а мать - кавказская еврейка, или что-то в этом роде. Достаточно, что ещё во время войны с большевиками её поймали, когда она пыталась перебраться через фронт в Польшу. Как раз Ровек, тогда ещё капитан контрразведки, её и арестовал. Держал месяц в каталажке, потом шесть лет в спальне, а в конце концов проиграл в карты Кульчу на контрставку в шесть тысяч долларов. Я ведь был при этом.
  
  Довмунт не верил своим ушам и с изумлением переводил взгляд с похожего на швейцарский сыр лица майора на голову Трыльского, которая кивала с пьяной серьёзностью.
  
  Коллен Мур с умилением прощебетала:
  
  - А этот Ровек, он настоящий мужчина. Женщины от него без ума... Только, конечно... Что касается денег, то всё понятно. Кульч - буржуа до мозга костей. Какие бриллианты он ей купил! Вот такие! - Она поднесла к носу майора пробку от шампанского.
  
  - Буржуа, буржуа - снисходительно улыбнулся редактор - счастливчик, родившийся в рубашке, гранильщик из Краковских Плант, промышленный магнат.
  
  - Он разбогател на поставках и валютных спекуляциях. Я помню его до войны в Кракове. За полкроны он был готов поцеловать человека в задницу.
  
  Трыльский хитро подмигнул:
  
  - Недобросовестная конкуренция. Ты уже только поэтому не мог брать целую крону.
  
  Коллин Мур прыснула смехом, а майор болезненно скривился. Оркестр заиграл блюз, и девушка ухватила Анджея за локоть:
  
  - Давайте танцевать! Пойдёмте, давайте танцевать!
  
  Она надулась, когда он раздражённым голосом отказался.
  
  Вообще, с него было довольно. Несмотря на неискренние протесты обоих мужчин, он позвал официанта и оплатил счёт. Когда он был уже на лестнице, его догнал майор:
  
  - Дорогой пан. Мы с вами совершенно забыли о том займе, который...
  
  Довмунт остановился. Он холодно посмотрел на майора и сказал решительно:
  
  - Нет, я не одолжу вам ни копейки. Это моё последнее слово. Но я могу, тем не менее, дать вам тысяч пять.
  
  - Но, позвольте, за кого вы меня принимаете?!
  
  - Так вы берёте?
  
  Майор кивнул. Потом тщательно пересчитал деньги и вернулся в зал.
  
  IV.
  
  Кабинет был оклеен бордовыми обоями. Однако их было трудно разглядеть под картинами, покрывавшими стены от пола до потолка. Костюшко с косой в руке, Собеский на коне, Рейтен с обнажённой грудью, ксёндз Скарга с вдохновенным лицом. Ниже, в красивых позолоченных рамках, висели почётные дипломы, воспевающие общественные и патриотические заслуги пана Теодора Мигельского, президента, покровителя и многолетнего члена правления многих благотворительных, культурных и кооперативных обществ.
  
  Комната была переполнена свидетельствами гражданских заслуг её владельца, и у Довмунта возникло ощущение, что именно они уложили портьеру величественными складками, покрыли тонким слоем пыли этажерки и красиво переплетённые книги на полках, немного продавили диван, и стёрли кожу с подлокотников "клубных" кресел до самой пакли и ворса, торчащего то тут то там маленькими пушистыми клочками.
  
  Он был здесь уже во второй и - как он надеялся - последний раз, чтобы заключить сделку. Пан Мигельский владел домом на улице Журавлей, где Довмунту приглянулась пятикомнатная квартира на втором этаже.
  
  Маленький седой человечек с коротко подстриженными усами и почтенным выражением лица категоричным тоном называл ему сумму в долларах. Однако после каждого отрицательного движения головой Довмунта он снижал сумму, не меняя категоричности тона. Наконец, он согласился на предложенную сумму, протянул свою маленькую руку и серьёзно сказал:
  
  - Согласен. Вы заключаете отличную сделку, поверьте мне. Квартира прекрасная, и стоит как минимум в два раза дороже.
  
  - Столько же это будет стоить и мне. Включая ремонт и комиссию агентству "Локальполь".
  
  Мигельский поморщился:
  
  - Ах, эти посредники. Это просто беда. Хотя в данном случае мы можем этого избежать. Я уже думал об этом.
  
  - И как же этого можно избежать?
  
  - Ну, просто не платить. Видите ли, я тоже обязался дать три процента от суммы продажи. Но, понимаете, я ведь могу пока ничего не брать с вас за передачу прав. Просто сдам вам квартиру за обычную арендную плату.
  
  - И кто в это поверит?
  
  - А пусть не верят. Мы что, должны беспокоиться, что какие-то негодяи нам не верят? Пусть представят доказательства!
  
  - То есть, проще говоря, вы хотите их обмануть?
  
  - Помилуйте! Пожалуйста, следите за словами! - возмутился старик.
  
  - Ну, а как это назвать? - спросил с иронией Анджей.
  
  - Вы здесь новичок и вы молоды, и позволяете себе оскорблять меня в моём собственном доме! Вся Варшава знает меня, сударь! Знает и уважает! А вы, приезжий, вдруг...
  
  - Я не хотел вас обидеть - прервал его Довмунт. - Я просто заметил, что было бы не очень приятно, если бы "Локальполь" обвинил вас в мошенничестве.
  
  - Если меня, то и вас.
  
  - Нет. Я им заплачу, потому что я взял на себя обязательство.
  
  - Я утверждаю, что это расточительство. Пагубное расточительство. Они не могут подать в суд, потому что сами попадут в тюрьму. Да, в тюрьму.
  
  - За что?
  
  - Как это за что? За продажу квартир. Вы что, не знаете, что за это сажают в тюрьму? Гольдвассер, у которого есть дом на Травяной улице, продал квартиру, и какую! Крошечную двухкомнатную квартиру, и уже второй месяц сидит в тюрьме, потому что посредник проболтался и теперь сам сидит. Такой честный человек, как Гольдвассер!
  
  - Ну, а вы не боитесь?
  
  Мигельский расправил усы в улыбке:
  
  - О нет, "Локальполь" - это порядочные люди. Они не сделают ничего плохого.
  
  Анджей расхохотался. Этот почтенный старик с достоинством на лице, в окружении Скарги, Костюшко, с почётными дипломами, показался ему воплощением парадокса.
  
  Но дело было сделано. Довмунт заплатил и принял к сведению, что расписки он не получит, потому что такую бумажку ведь можно потерять, а Мигельский - честный человек, в доказательство чего он сам "введёт его во владение".
  
  Они поехали на улицу Журавлей. Мигельский, уже в хорошем настроении, рассказывал чудеса о своём доме.
  
  - А ещё у неё есть своя особенность, хе-хе, специально для холостяка.
  
  - Да? И какая же?
  
  - На третьем этаже, прямо над вами, находится "Пани Зузанна".
  
  - Кто эта дама?
  
  - Ах, я все время забываю, что вы к нам недавно приехали. "Пани Зузанна" - это один из самых шикарных модных салонов в Варшаве. Боже, какие там бывают женщины! Пальчики оближешь.
  
  - Но я-то не могу одеваться у "Пани Зузанны". Что мне с её клиенток?
  
  - Как это что? Вы будете постоянно встречать этих клиенток на лестнице. А известно, что на лестнице легко завести знакомства. Кроме того, жить под салоном моды - это невероятное удобство. Многие замужние женщины задумались бы: прийти или нет, а вдруг кто-нибудь увидит, как она входит в подъезд? А так - бац, и вперёд, она идёт в салон моды!
  
  На лестнице они действительно встретили нескольких дам, даже неплохой внешности, которые с интересом разглядывали Довмунта, что, впрочем, его не удивило, ведь бронзовый цвет его лица не мог не привлекать внимания.
  
  После нескольких часов переговоров с обойщиками и мебельщиком, наконец отцепившись от Мигельского, он поехал на обед.
  
  Впечатления первых дней пребывания в столице, накапливаясь в его памяти в хронологическом порядке, нагромоздились в кучу, разбирать которую он предпочитал пока не спешить. Он боялся.
  
  Он боялся разочарования.
  
  Чувство одиночества усиливалось в нём, когда он вспоминал маленькую могилу в Бродне, равнодушные лица дальних родственников или неприятные личности случайных знакомых, таких как майор, Трыльский и Мигельский. Он осознавал отсутствие объективности в этих антипатиях. Он был уверен, что эти люди обладают определёнными нравственными ценностями и что нельзя судить о них, зная лишь часть их личности, причем часть с неприятной стороны.
  
  Поэтому он предпочитал не думать обо всём этом, не делать выводов и не принимать никаких решений.
  
  Довмунт принадлежал к породе трезвых людей.
  
  Тяжёлая работа в Африке, часто в совершенно суровых условиях, среди полудиких берберов, рифийцев, арабов и негритянских племен Конго закалила его нервы, научила его осмотрительности и необходимости применять принцип относительности в оценке других.
  
  Его контакты с культурным миром Африки также были не самыми лучшими. Французы в Алжире, англичане в Египте, испанцы в Марокко и бельгийцы в Конго составляли характерный колониальный класс - класс предприимчивый и беспощадный.
  
  Теперь, потягивая кофе, он размышлял об этом, объясняя себе, что не имеет права на разочарования, поскольку приехал в страну простых смертных.
  
  Давно уже властная структура его личности были установлена и распределена согласно основной иерархии, во главе которой стоял разум с подчинённой ему волей. Воля же правила в нём по-диктаторски, без пощады уничтожая осужденные на гибель мысли, искореняя эмоциональные порывы и железной хваткой держа за горло оптимизм и пессимизм, которые разум считал наиболее опасными в случае, если тот или другой чрезмерно разрастётся и своей тяжестью разрушит равновесие человека...
  
  Анджей не был философом. Это правило было создано в нём инстинктом человека труда и борьбы, человека, вынужденного постоянно контролировать инструменты и оружие, которым он обязан своим материальным и моральным положением.
  
  Его не беспокоила и постоянно возвращающаяся мысль о Лене. После ночи, проведенной в "Оазисе", после откровений майора Крупского, мозг, высшая инстанция, постановил: стереть! Воля выполнила свой долг, и он мог не сомневаться, что выполнит его до конца. Нужно только немного времени. Может быть, больше, чем для вычёркивания других впечатлений и других мыслей, но всё же не настолько, чтобы воля должна была приложить максимальные усилия.
  
  С момента визита к семье Кульч прошло всего три дня.
  
  Размышляя как раз об этом, Анджей открыл дверь своей комнаты. Первым предметом, который он увидел, был букет алых роз.
  
  Он позвонил.
  
  Горничная ничего не знала. Принесли утром. Нет, не было ни письма, ни какой-либо записки. Принёс мальчик из цветочного магазина. При этом она лукаво посмотрела на Анджея. Он отпустил её, потому что почувствовал, как кровь прилила к голове.
  
  Не было ни малейшего сомнения, что цветы прислала Лена.
  
  Возглас протеста и... радости застрял у него в горле. Колесо мыслей закрутилось как сумасшедшее. Он вдруг осознал силу, которая тянула его к Лене. Он осознал власть решения, которое было принято где-то в подсознании обоих.
  
  Тем сильнее, однако, отозвалась в нём воля. Он достал блокнот и начал проверять счета. Цифры, сначала непонятные и далёкие, наконец начали выстраиваться в стройные ряды, обрели полноту значения и смысла.
  
  Через час он встал и начал переодеваться. Он решил пойти в театр. Там шла "Конец странствий" Шериффа, и Анджей вернулся в отель под впечатлением от этой пьесы.
  
  На розы он решил не обращать внимания.
  
  V.
  
  Жители столицы хорошо знали великолепный автомобиль цвета сапфира. Всякий раз, когда он появлялся на улице, одни останавливались, чтобы вздохнуть от зависти, другие - просто чтобы полюбоваться этим шедевром техники и искусства.
  
  Когда на тротуаре раздавался короткий возглас: "Смотри, Роллс-Ройс!", все головы поворачивались, все взгляды устремлялись на дорогу, где бесшумно скользил двухместный пятиметровый автомобиль с изящной, сверкающий серебром фурнитурой и блестящей сапфировой эмалью.
  
  Он был гордостью столицы, и в каждом "Смотри, Роллс-Ройс" можно было уловить нотку хвастовства.
  
  Но было бы ошибкой думать, что пассажиры этой машины пользовались такой же симпатией. Город знал их прекрасно. За рулём сидела красивая дама в светло-сером пальто из плотной шерсти и сапфировом берете. Рядом с ней сидел стройный подросток в сапфировой ливрее и в такой же фуражке с белым околышем.
  
  Улица знала, что это пани Кульчова, и хотя её красота и необычайная внешность слуги сливались в одно целое с роскошным автомобилем, толпа делилась впечатлениями, не жалея для прекрасной пани язвительных колкостей, то ли по поводу состояния её мужа, то ли о её прошлом, то ли в намёках на стройного юношу, взиравшего на свою госпожу как на солнце.
  
  Злые слова, однако, произносились тихо, ведь не всегда безопасно говорить о жене такого магната, как президент Кульч. Произносились тихо, не долетая до великолепного автомобиля, гордо скользящего посередине дороги.
  
  Автомобиль двигался бесшумно и, управляемый опытной рукой, с рискованной небрежностью обгонял другие машины, описывая смелые полукруги на поворотах, наконец, промчавшись между трамваями на углу Крулевской, пологой дугой подъехал к "Бристолю".
  
  Из холла выбежала прислуга, но, увидев, что никто не выходит, вернулась в отель. Поблизости собралась кучка зевак.
  
  Лена ждала. На её маленьких часах стрелка отсчитывала минуту за минутой, а дверь вестибюля не раз повернулась вокруг своей оси, впуская и выпуская десятки людей.
  
  Однако она заупрямилась и решила ждать.
  
  - Хоть бы и час! Должен же он когда-нибудь выйти.
  
  Снова прошла четверть часа. Удивлённые поклоны знакомых. Растущая кучка любопытных. Вдруг... Лена вздрогнула.
  
  Вполголоса она отдала приказ:
  
  - Джордж! Скорее! Это он!...
  
  В дверях стоял Довмунт.
  
  Лакей ловко выпрыгнул и, распахнув дверцу настежь, поклонился ему.
  
  Анджей сразу оценил ситуацию. Сначала, увидев Лену, он захотел отделаться поклоном. Но теперь это было невозможно. Если бы он не сел в машину, это было бы самым невежливым афронтом для неё, да ещё на глазах у толпы. Тем более что теперь Лена, видя его колебания, подняла руку и крикнула:
  
  - Ну как же вы одеваетесь! Прямо как женщина. Я жду уже полчаса.
  
  Выхода не было. Анджей поприветствовал её как обычно и сел рядом. Дверца захлопнулись, глухой треск стартёра разбудил спящий автомобиль. Мотор отозвался рокотом своих восьми цилиндров, и машина тронулась.
  
  Перед отелем остался только стройный лакей. Он долго стоял, провожая глазами последние сапфировые отсветы удаляющегося автомобиля.
  
  Дорога за городом свернула направо, потом налево и потянулась дальше прямой, как стрела, желтой волнистой лентой.
  
  Они молчали оба. Лена подготовила целый арсенал наступательного оружия, но сейчас не могла найти ни одного снаряда. Довмунт отгородился стеной холодности, укрепил крепость своего равнодушия, но трепетал от мысли, что первое же её слово развеет всё в прах.
  
  Он знал, что ему надо начать, он знал, что его долг перед собственным решением - начать обычно, заранее парализовать ожидаемое нападение, и загнать ситуацию в банальные рамки.
  
  Тем временем автомобиль набирал скорость. Спидометр показывал 60, 70, 80 километров. Наконец, стрелка дошла до 100 и всё продолжала двигаться дальше. Лена, устремив взгляд перед собой, не снимала ноги с педали газа. Сто десять, сто пятнадцать... сто двадцать...
  
  Они проносились мимо деревьев и телеграфных столбов, разбивали на мелкие осколки зеркальца маленьких луж, с грозным рёвом, сигналя, пролетали мимо крестьянских телег - казалось, застывших на обочинах шоссе.
  
  Лена опьянялась скоростью и ею же хотела опьянить его. Породистый автомобиль только сейчас почувствовал себя в своей стихии. Его дыхание стало совершенно беззвучным, своим тысячекилограммовым весом он отскакивал как мячик от маленьких выпуклых мостков, чтобы бархатным прыжком упасть на несгибаемые мышцы рессор, и снова прокручивал под себя убегающую с головокружительной скоростью ленту шоссе. Они въехали в лес. Ещё километр, внезапный поворот и - Боже!
  
  В ста, может быть, ста двадцати метрах железная дорога и шлагбаум - закрытый.
  
  У Анджея были крепкие нервы, и он был хорошим автомобилистом. Ему хватило мгновения, чтобы понять неизбежность смерти. Под ногой Лены безнадёжно заскрипели тормоза, но автомобиль почти не сбавил скорости...
  
  Анджей молниеносным движением схватился за руль... ещё секунда, доля секунды, и, напрягая все силы рук, он резко повернул руль прямо перед шлагбаумом... В этот момент он нажал на газ... Машина закрутилась, как пьяная, ударилась тяжёлым задом о шлагбаум и отскочила в сторону. Ещё несколько прыжков, ещё несколько десятков метров вдоль путей, и Анджей затормозил.
  
  Лена, без капли крови в лице, повернула к нему широко раскрытые испуганные глаза. Она открыла рот, как будто хотела что-то сказать, и разрыдалась.
  
  Он больше не мог, это было выше его сил. Он поднял её на руки, и его губы невольно коснулись её бледных щек, полузакрытых глаз, безвольных губ, которых он так желал, так желал... Наконец, её руки обхватили его шею, и их губы соединились в поцелуе.
  
  Всё было так просто.
  
  По путям проходил поезд, а из его окон весёлые пассажиры приветственно махали руками.
  
  Однако они этого не видели.
  
  Они медленно возвращались в Варшаву. За рулем был Анджей. Во второй раз он почувствовал в этой женщине силу, которая заставила подчиняться даже всемогущий мозг, перед которой даже воля отступила, побеждённая.
  
  Он мысленно назвал это "стихией". И считал себя оправданным.
  
  Теперь он рассказывал ей о своих приключениях в Африке, где не раз сталкивался со смертью лицом к лицу. Дикари коварны и жестоки, солдаты Иностранного легиона любят абсент и тоже не отличаются мягкостью нравов. Во время охоты не один турист расстался с жизнью.
  
  - Однако я всегда удачно выбирался из передряг. Помню, как во время самума в пустыне меня бросили бедуинские погонщики верблюдов, и я четыре дня блуждал по раскалённым пескам. Когда силы уже полностью покинули меня, а лечь на песок означало принять смерть, я повторял себе: "Я не привык умирать!". И это меня держало. Наконец, я встретил арабский караван, и они довезли меня до Бискры. Когда через несколько дней я пришёл в клуб, где меня уже считали мёртвым, на вопрос: "Так ты жив?" я ответил, что не имею привычки умирать. Это так понравилось моим знакомым, что с тех пор это повторяли в Бискре, в Алжире и даже в Судане один англичанин, когда я представился ему, сказал:
  
  - А, так это господин Довмунт, который не имеет привычки умирать?
  
  Лена смеялась и ластилась к нему. Они говорили о его квартире. Завтра, послезавтра она уже будет готова. Она расспрашивала его о деталях обстановки и радовалась как ребёнок. Перед заставой они пересели, и Лена отвезла его в отель.
  
  Анджей чувствовал себя легко, словно с плеч свалилась тяжесть. Он отдавал последние распоряжения, покупал ковры, хрусталь, разные мелочи. Многие вещи он заменил на более красивые и дорогие, так что суммы, предназначенной на квартиру, не хватило, и ему пришлось снова выписать чек на круглую сумму.
  
  Он также серьёзно подумал о библиотеке. Часами он просматривал каталоги и брошюры, посещал книжные магазины. Он купил массу экономических трудов и брошюр, подписался на несколько журналов, посвящённых экономической жизни страны.
  
  Он решил, что прежде чем вложить свой капитал в какое-либо предприятие, необходимо тщательно изучить ситуацию, проанализировать возможности развития отдельных отраслей торговли и промышленности, что требовало большого труда, учитывая его полное незнание местных условий.
  
  Тем временем он виделся с Леной каждый день. Они встречались в маленькой кондитерской на Старом Месте, в Ботаническом саду или же выезжали на короткие прогулки в сапфировом "Роллс-Ройсе". Лена не рассказывала о себе, Анджей же не хотел затрагивать эту тему из опасения задеть болезненные моменты её прошлого.
  
  К тому же это прошлое его меньше всего интересовало. Его прежний взгляд на различие полов и роль женщины сложился на основе довольно безболезненных уколов сердца стрелами Эроса.
  
  Его альбом любовных переживаний был заполнен незначительными событиями мимолётных романов, в которых сильно развитый половой инстинкт доминировал над слабыми проявлениями сентиментальности. Возможно, в нём была одна страница, немного отличавшаяся от других. Разница, впрочем, могла возникнуть и по той простой причине, что эта страница была одной из первых.
  
  Довмунт не утруждал себя перебиранием воспоминаний, и если воспоминание о Евочке, этом ребёнке (ей тогда было, наверное, пятнадцать лет), приходило само собой, если он вспоминал свою студенческую комнату в Дерпте и маленькую воспитанницу господ - кажется, по фамилии "Карп" - у которых он жил - он всегда встречал это воспоминание с определённой нежностью, с лёгким стыдом и раскаянием и с едва заметной тенью тоски. Но на этом, полностью поблёкшем переживании, начинался и заканчивался список его воспоминаний.
  
  К Лене его влекли также и чувства. Инстинктом он угадывал в ней женственность в самом что ни на есть буквальном смысле: она казалась ему хищной, утончённой и детской. Он находил наслаждение не только в диких поцелуях до крови, не только в головокружительных ласках, но и в оригинальной непосредственности её порывов. Кроме того, его интересовала внутренняя, сокровенная сторона жизни Лены, у границ которой его встречало молчание или печаль и горечь, преграждавшие доступ любым вопросам.
  
  Окружение, в котором она находилась, ему не нравилось, по крайней мере пока, и он предпочитал избегать более близкого знакомства с ним, оправдываясь загруженностью делами.
  
  Наконец, он переехал в собственную квартиру. Слуга Пётр, уже немолодой и хорошо обученный дворецкий, встретил его на пороге хлебом-солью, что позабавило Анджея. Квартира, полностью обставленная, не производила неприятного впечатления чопорной новизны и казалась даже "уютным" - как её определил Пётр - "гнёздышком".
  
  В тот же вечер Пётр с благоговением подготовил всё необходимое для холодного ужина: фрукты, вино и кофеварку, затем получил пять злотых на кино, с указанием вернуться в одиннадцать, и ушёл.
  
  Лена пришла в семь.
  
  Она лихорадочно снимала шляпу, пальто, перчатки, стараясь не отрываться от его губ. Потом, взявшись за руки, они обошли всю квартиру. Лене всё нравилось, всё было элегантно и comme il faut - "как следует", всё имело своё очарование.
  
  Она выпила бокал вина и села ему на колени. Только сейчас она заметила, что её поцелуи оставили яркие пурпурные следы помады на его бронзовом лице. Она тщательно их вытерла, не переставая целовать его.
  
  - Лена - весело заметил он - да это же сизифов труд! Может, тебе лучше вытереть свои губы?
  
  - Ах, правда! - воскликнула она. - Как я только об этом не подумала. Пойдём к зеркалу.
  
  Она встала перед туалетным столиком и внезапно потребовала:
  
  - А теперь отвернись, прошу, и не оглядывайся, пока я не скажу "уже".
  
  Он был послушным. Он ловил ушами шелест шёлка и звон снимаемой бижутерии о стекло туалета. Слово "уже" прозвучало тихим шёпотом - совсем рядом с ним. Он повернулся. Она обняла его за шею голыми руками. В зеркале над её головой он увидел её стройное тело, вытянутое от розовых, слегка приподнятых пяток, через стремительную линию ног, узкие высоко посаженные бедра, до вогнутого очертания изогнутого позвоночника и приподнятых лопаток. Под руками он чувствовал горячий атлас кожи и пульсирующую под ним кровь.
  
  Пётр вернулся в половине двенадцатого и застал хозяина за столом. Тот сидел в халате и с аппетитом ужинал. Вторая приборная тарелка осталась нетронутой.
  
  С каждой неделей Пётр становился всё большим знатоком кинематографического искусства. Не было такого дня, чтобы вечером или днём он не ходил в кино. Некоторых артистов он искренне полюбил и имел об их игре сложившееся мнение, и даже не всегда соглашался с мнением еженедельного киножурнала, который он регулярно покупал.
  
  Всё своё свободное время Довмунт посвящал изучению экономического положения страны. Правда, у него не было на это много времени, поскольку Лена не хотела расставаться с ним ни во время поездок на автомобиле, ни на своих вечеринках, ни на танцах, ни в театре.
  
  В городе уже шептались о Довмунте, слишком часто связывая его имя с именем Лены. Об этом узнал и Анджей благодаря любезности пана Мигельского, который навестил его по каким-то формальностям, связанным с регистрацией.
  
  - Я думаю, что не буду слишком нескромным - начал он с улыбкой - если напомню вам об особом преимуществе этой квартиры, о котором я упоминал?...
  
  - Особом? - не понял Довмунт. - Разумеется, она удобная.
  
  - Я когда-то говорил о другом её удобстве, вытекающем, так сказать, из географического положения... - здесь Мигельский подмигнул - под салоном моды пани Зузанны.
  
  Анджей рассмеялся.
  
  - Нет. Этого достоинства я не успел оценить. Хотя, действительно, я вижу на лестнице красивых женщин.
  
  - Да, да. У "пани Зузанны" одевается масса дам из общества. Вот, например, та же жена председателя пани Кульчова...
  
  Он ожидал реакции. Но его ждало разочарование, потому что Анджей с искренним удивлением спросил:
  
  - Да? Я и не знал об этом.
  
  - Я полагал, что вы знаете эту очаровательную даму?
  
  - Конечно, я хорошо их знаю. С семьёй Кульч у меня тёплые отношения, но они не упоминали мне об этой "пане Зузанне". Это прекрасно! Я заинтригую их вашими сведениями.
  
  На почтенном лице Мигельского отразилось разочарование. Он начал говорить о президенте Кульч. Какая умная голова, какая хватка! Только вот, сударь, неизвестно, пойдёт ли сообщение этих сведений вам на пользу?
  
  - Почему нет? Если вы сами говорите, что он умный человек?
  
  - Э-э... - уклонялся Мигельский - что я вам буду объяснять. Вы же знаете, в чём оппозиция обвиняет ваш лагерь.
  
  - А вы его противник? - спросил Довмунт.
  
  - Боже упаси, Боже упаси! - запротестовал Мигельский, размахивая маленькими ручками. - Я не лезу в политику. Что мне с того? Просто слышишь и читаешь критические голоса, а кто прав, как узнать?
  
  - Вы ошибаетесь, относя меня к какому-либо политическому лагерю - ответил Анджей. - Я никогда не занимался политикой, да и в нынешних политических отношениях совершенно не ориентируюсь, потому что, признаюсь, даже газет не читаю.
  
  - Да? А я думал, что, будучи в таких хороших отношениях с домом президента Кульча, вы являетесь решительным сторонником сегодняшнего положения вещей. В конце концов, хотя бы из-за родства. Ведь сенатор Довмунт является одним из столпов...
  
  Анджей опроверг его, сказав, что сенатор Александр Довмунт происходит из другой линии родственников. Даже светских отношений с ним не поддерживали, ибо он был русофилом. Разве сейчас правят русофилы?
  
  Тут у пана Мигельского развязался язык. Оказалось, что он разбирается в политике. Он объяснял, сыпал фактами и цифрами, в конце концов разгорячился и то и дело перемежал свои тирады возвышенными словами: "правопорядок", "родина", "конституция" и сильными эпитетами "клика", "камарилья", "узурпация".
  
  Анджей вспомнил изображение священника Скарги с рабочего стола Мигельского, затем почётные дипломы, офис "Локалполь", комиссионные, "особое преимущество" квартиры... Всё, о чём говорил Мигельский, он воспринимал с осторожностью. Он не доверял ему.
  
  Тем не менее он был ему благодарен. Он даже записал названия партий и названия газет вместе с информацией о них, полученной от Мигельского. Он решил с сегодняшнего дня заняться изучением политической структуры Польши. Он был рад мнению, которое Мигельский высказал по его просьбе о редакторе Трыльском:
  
  - Это бульварное издание правящей идеологии.
  
  Довмунт подумал, что сегодня обязательно встретится с Трыльским в салоне семьи Кульч и пообещал себе дополнить информацию Мигельского с противоположной стороны.
  
  Перед обедом он велел Петру купить все газеты - удивительно, что он до сих пор не поинтересовался ими - и "Политический информатор". Он прочитал все статьи и упоминания. Ему попадались имена, когда-то известные ему по благоговейному отношению, с которым к ним относились в доме его родителей, или имена, которые там проклинали. Он не знал их существенного политического значения, так же как не знал и сотни новых имён, встречающихся на каждой странице.
  
  Сведения "Политического информатора", сухие и биографические, ничего ему не говорили. Газеты вели ожесточенный спор о толковании какого-то параграфа или статьи в связи с отложенной сессией сейма.
  
  У Анджея возникло ощущение, что он будто с луны свалился. Поэтому он с разочарованием отложил газеты, обещая себе, однако, читать их ежедневно. Он как раз заканчивал второй завтрак, когда в прихожей затрещал звонок, а через мгновение появился Пётр с визитной карточкой на подносе.
  
  - Граф Альфред Жецкий... Как он выглядит? - спросил Довмунт.
  
  - Солидно! - с уважением заверил Петр. - Я попросил его пройти в гостиную.
  
  - Скажи ему, что я скоро буду к его услугам.
  
  В гостиной при его появлении встал высокий пожилой пан с лошадиным лицом.
  
  - Я - Жецкий. Очень приятно. Прежде всего - не отнимаю ли я у вас драгоценное время?
  
  - Помилуйте. Я не был ничем занят.
  
  - Тем лучше. Я позволил себе навестить вас по делу, которое, как я полагаю, заинтересует вас.
  
  - Слушаю вас.
  
  - Я случайно узнал о вашем возвращении в страну и о намерениях инвестировать крупный капитал.
  
  Он ждал ответа, но, видя молчание Довмунта, добавил:
  
  - Если вышеупомянутые сведения соответствуют действительности, я хотел бы заинтересовать вас определенным предложением.
  
  - Да - ответил Анджей - я намерен вложить здесь некоторую сумму, однако это вопрос по меньшей мере нескольких месяцев.
  
  - А, понятно. Вы ещё не вывели эту сумму из других...
  
  - Вовсе нет - возразил Довмунт - я просто хочу перед вложением капитала убедиться в целесообразности инвестиций, а для этого мне нужно изучить рынок, что, как вы понимаете, займёт некоторое время.
  
  Жецкий одобрительно улыбнулся.
  
  - Правильно, очень правильно. Тем более, что сейчас так много предприятий банкротится. Всё вилами по воде писано. Времена тяжёлые, а люди должны как-то жить...
  
  - Неужели действительно так тяжело?
  
  - Ужасно. Не хватает наличности, нет кредита. Даже самые серьёзные предприятия, ну, конечно, не развалились, но всё же находятся во временных затруднениях. Именно об одном из таких я и хотел бы с вами поговорить.
  
  - И что же это?
  
  - Я являюсь совладельцем экспортно-импортной компании "Полроль". - Вы наверняка слышали?... - Мы экспортируем за границу шерсть, щетину, но прежде всего лён. В любом случае, я готов предоставить вам цифры в любой момент. У нас есть несколько филиалов в разных частях страны, которые закупают сырье, а его, как вы знаете, в избытке, и цены на него низкие.
  
  - Откуда же финансовые трудности?
  
  - Кредиты, налоги, социальные выплаты, различные виды страхования сотрудников (у нас работает около 700 человек), фонды медицинского страхования, а также снижение покупательной способности населения.
  
  - А что вы импортируете?
  
  - Мы привозим товары, которые легче всего продать за краткосрочный кредит, то есть это косметика, духи, шелка, детские игрушки, соусы и приправы к блюдам, зимой цветы из Ниццы и ранние овощи, апельсины, виноград... Всё, что быстро продается.
  
  - Проще говоря, вы вывозите лён и шерсть в сыром виде, а ввозите цветы, соусы и детские игрушки. Считаете ли вы, что это полезно для отечественной экономики?
  
  - Полагаю, да. В любом случае, это ускоряет оборот денег. Я хотел бы привлечь вас в нашу компанию, которую можно и нужно значительно расширить. Основных владельцев трое: Людовик Концепольский, администратор Баворович и я. Мы с удовольствием приветствовали бы ваш приход, так как всегда приятнее иметь дело с человеком из нашего круга.
  
  Тут Жецкий напомнил, что они, собственно, являются дальними родственниками, поскольку одна из рода Довмунтов двести лет назад была замужем за Жецким, а одна из Жецких - за двоюродным дедом Анджея.
  
  Анджей заверил Жецкого, что подумает над предложением и рассмотрит его, как только подготовится должным образом.
  
  Прощаясь, Жецкий добавил:
  
  - Прошу вас не считать мой визит исключительно деловым. Я рад завести столь приятное знакомство, и я надеюсь доставить радость моей жене, когда сообщу о вашем визите. По вторникам мы всегда дома.
  
  Анджей ответил столь же любезно и заверил, что будет считать это знакомство исключительно приятным.
  
  VI.
  
  Сенсацией этого вечера стал квартет чернокожих вокалистов-ревеллеров, приглашенных президентом Кульч, которые пели под аккомпанемент странным образом устроенных гитар или мандолин.
  
  Для Анджея это не было такой же новинкой, как для остальных гостей. Не раз на берегах Нигера он слышал прообраз этой музыки в виде экзотических симфоний, исполняемых на голосовых связках гортани.
  
  Поэтому он вытащил Лену из круга заслушавшихся гостей.
  
  - Пойдём - попросил он - я хотел с тобой поговорить. Давай найдём укромный уголок, где нас никто не побеспокоит.
  
  - О, мой дорогой - засмеялась Лена - не обольщайся, думая, что сегодня в этом доме найдётся свободный уголок. Везде гости.
  
  - Да? - спросил он многозначительно. - А, давай, попробуем!
  
  Он хотел её заинтриговать. Она ведь не знала, что он осведомлён об "экстерриториальности" её спальни. Она согласилась со смехом.
  
  Довмунт нарочно петлял. Они заглядывали повсюду, но везде были люди. Тогда он направился в сторону служебных комнат.
  
  - Неужели ты хочешь пойти на кухню? - пошутила Лена.
  
  - Посмотрим - ответил он с шутливой загадочностью.
  
  Вдруг он открыл дверь в ванную и, держа её за руку, прошёл в гардеробную, направляясь к знакомой двери, за которой находилась её спальня. Он ожидал радостного удивлёния Лены.
  
  Как же он удивился, когда она побледнела и явно дрожащим голосом воскликнула:
  
  - Нет, нет, туда нельзя, нельзя!...
  
  - Почему, Лена?
  
  - Нельзя, Энди!
  
  - Разве это не твоя спальня?
  
  - Откуда ты знаешь? - в её глазах появилось беспокойство.
  
  - Я знаю, любимая, потому что я был там.
  
  - Ты?! Когда?!
  
  - О, уже давно. Я даже, представь себе, ужинал там. Какое кощунство, правда?
  
  У Лены опустились руки. Она отступила от двери, которую закрывала собой, и в её голосе закипел тихий гнев.
  
  - Кульч тебя привёл?
  
  - Да. Твой муж. Но что с тобой, Ленусь?
  
  - Значит... значит... ты видел?
  
  - Что?
  
  - Леду.
  
  Анджея внезапно осенила молния озарения. Конечно! Как он мог её не узнать. И маска! И наклеенные светлые волосы...
  
  Решительным движением он открыл дверь и подбежал к картине.
  
  Как он мог не узнать! Это стройное тело, эта тёмная кожа с атласным оттенком, эта соблазнительная изогнутость бедер. Да... и эти губы, изогнутые в судорожном желании... то же самое положение розовых пальцев ног и рук... и - маска.
  
  Он обернулся. Лена стояла на пороге, прислонившись спиной к стене. Из-под дуг раскрытых бровей на него смотрел невыразимо одурманенный взгляд.
  
  - Лена... - голос его звучал хрипло - Лена...
  
  - Почему ты мне об этом не сказал? Почему ты скрыл, что видел это!?
  
  - Если бы я предполагал, если бы я мог предположить, что это нечто постыдное... Впрочем, даже твой муж не догадывается об этом...
  
  Губы Лены скривились в презрительной улыбке.
  
  - Потому что такой он меня не видел. Понимаешь! Но ты... Ты должен был меня узнать... Для тебя я была такой...
  
  - Ха... ха... для меня и для какого-то еврея, который рисовал это... это...
  
  Он искал в своих мыслях разрушительное, грозное и инквизиторское слово презрения, осуждения и анафемы.
  
  - Почему ты мне об этом не сказал?...
  
  - Ах - насмешливо сказал он - у нас ведь нет обычая рассказывать о себе.
  
  - Как так?
  
  - Ну, например, я мог бы спросить, почему ты скрывала от меня, что одеваешься у "Пани Зузанны", что бываешь в том доме не только у меня?
  
  Лена, дрожа всем телом, едва смогла прошептать:
  
  - Потому что... ты... не... спрашивал... я... не скрывала...
  
  - Неправда! - воскликнул он - ты лжёшь! Если бы тебе было нечего скрывать, ты бы сама рассказала! Но я знаю! Я знаю больше, чем...
  
  Он не успел закончить фразу.
  
  Лена пошатнулась, как человек, сражённый пулей в сердце, и упала на спину...
  
  Толстый ковёр заглушил звук падающего тела. Однако для Анджея этот шум показался ужасным.
  
  - Негодяй! Мерзавец! Хам! Пещерный человек... как я мог!...
  
  Он опустился на колени рядом с ней и с неуклюжей осторожностью поднял её безвольное тело на своих руках.
  
  Он уложил её на кровать и растёр виски одеколоном. Через мгновение с трудом приподнялись ресницы. В порыве нежности он начал осыпать поцелуями её глаза, губы, плечи, волосы... Прижимал её к груди, переполненной множеством самых нежных слов, самых ласковых просьб о прощении...
  
  Издалека доносилась экзотически чувственная песня вокалистов.
  
  Он её не слышал. Кровь захлестнула его. Он не знал, где он, что происходит вокруг. Он только чувствовал в своих руках возвращающуюся жизнь, чувствовал слабость этого смуглого тела, в котором тоже пылало пламя, пока оно не взорвалось, поглотив мозг, наполнив вены огненной лавой...
  
  Сквозь атлас абрикосовых обоев тихо и приглушённо доносился далёкий гул разговоров.
  
  Постепенно угасало красное сияние. К Лене возвращалось сознание и понимание того, что произошло, что она услышала от него, и насколько это было ужасно.
  
  - Он знает. Он знает!
  
  Нервы окаменели, оледенели. Он знает!! Он знает, что она на службе у шпионов. Значит, конец? Значит... с неё сорвут все эти шёлковые ткани и драгоценности, отнимут эту роскошь, поклонение, автомобили, всё её королевство, всё.
  
  Запрут в тюрьме...
  
  Из-под ресниц выглянул притаившийся зелёный взгляд, как глаз потайного фонарика, скользнул по высокому лбу Довмунта, по крепким бровям, по закрытым векам, по бронзовой коже щеки, по приоткрытым губам... восхитительным губам...
  
  Нет, нет! Он её не предаст - отозвалось в сердце.
  
  С его честностью? С его бескомпромиссностью? С его патриотизмом? - промелькнуло в голове. А если не сегодня... то завтра, послезавтра... И падать в обморок от страха перед каждым случаем его плохого настроения... Он, кстати, уже в поезде наверняка подслушал...
  
  Нет, нет! Надо принять решение. Немедленно. Я не могу быть во власти прихотей этого человека, случайного любовника.
  
  Сладкого любовника - откликнулось в сердце.
  
  - Нет, нет - возразил мозг - этого уже не вернуть. По крайней мере, для неё. Вечный, ежедневный страх. Тюрьма... грязная камера... грубая рубаха...
  
  Она крепко поцеловала Анджея в губы и встала.
  
  Он улыбнулся и, не открывая глаз, сказал:
  
  - Мы сумасшедшие. Мы даже дверь не закрыли.
  
  Он поднялся и поправил одежду. Лена, стоя перед туалетным столиком, причёсывала волосы. Она молчала. В её голове проносились отчаянные мысли о спасении.
  
  "Да, кровать разбросана, у него волосы в беспорядке, у неё разорванное платье... этот пуфик нужно перевернуть... Что ж? Вполне просто. Он хотел её изнасиловать... Пришёл сюда за ней, бросился как безумный - она защищалась, звала на помощь, но никто не приходил, она вырвалась, потянулась к ящичку... Он смеялся и не верил, когда снова набросился... У неё не было другого выхода. Ни один суд её не осудит..."
  
  Анджей приглаживал волосы и, стоя за ней, смотрел на неё с полной смиренностью: как он мог так жестоко обвинить её во лжи? По какому праву он устроил ей сцену из-за этой... этой картины? По какому праву! Он обдумывал пути искупления...
  
  О, даже сейчас её рука дрожит - заметил он, когда Лена выдвинула маленький ящик туалетного столика.
  
  Она не оборачивалась. Медленно опустила руку, которая теперь действительно дрожала, сжимая рукоятку браунинга.
  
  Так надо... так надо... да, надо! Тюрьма, грубая рубаха... Она отодвинула предохранитель и ловко спрятала руку в складках платья. Надо!
  
  Ещё одно усилие воли. Он стоит в трёх шагах от неё. Она видит его в зеркале. Улыбается...
  
  Она медленно повернулась к нему и начала поднимать руку.
  
  Он не понимал. Он вдруг увидел пылающие ужасом глаза, грудь, вздымаемую отчаянным дыханием, и белую руку, возносящую к нему чёрный стальной ствол.
  
  Он не понимал, но инстинкт, заложенный в мышцах, сам сжал их в прыжке, внезапном и коротком, как свист тетивы, выпускающей стрелу.
  
  Крепкий захват за запястье, глухой стук по ковру...
  
  Лена постояла некоторое время неподвижно, затем, шатаясь, сделала два шага и опустилась в кресло. Она уставилась в пустоту бессмысленным взглядом.
  
  - Я ведь не сошёл с ума? - подумал Анджей.
  
  - Лена, Лена, что с тобой?! Что ты пыталась сделать? Зачем? Девочка моя!
  
  Бледная улыбка и непонятные слова:
  
  - Я не могу, не могу... грубая рубаха... тюрьма...
  
  - Ленусь! Что с тобой! Ленусь!?
  
  - Я знаю, что... ты... меня... предашь...
  
  - Нет, Ленусь, не предам, точно... Мне даже другие женщины перестали нравиться с тех пор, как я тебя встретил. Что с тобой, Ленусь?!
  
  Она схватила его руку и начала целовать.
  
  - Ничего, ничего... просто у меня в голове помутилось... Позвони прислуге и иди... Иди уже...
  
  Он поцеловал её в лоб. Поднял револьвер, нажал на кнопку звонка и, открыв ключом дверь в другую комнату, вышел через неё, опасаясь встретить горничную.
  
  В салонах веселье было в полном разгаре.
  
  Он прокрался в вестибюль, быстро оделся и вышел. Луна залила аллеи серебром, по тротуарам тянулись многочисленные парки. Мокрые от ночной росы скамейки блестели между деревьями.
  
  Он не понимал. Он строил в голове самые невероятные концепции, делал самые рискованные предположения и не мог найти объяснения всей этой невероятной сцене.
  
  Даже если бы она влюбилась в меня!...
  
  Но он в это не верил. Любовь не могла быть в природе натуры Лены. Его мучила неразрешимая загадка, и, возможно, он не заснул бы, если бы не решил для себя, что завтра Лена придёт и всё объяснит.
  
  Но на следующий день Лена не пришла. Ни на следующий день, ни в последующие дни. Когда он позвонил, трубку взяла Антося и сказала, что госпожа заболела. Да, очень заболела, потому что даже господин не поехал в банк, а сидит с врачом в кабинете и разговаривает.
  
  После долгих раздумий он позвонил Кульчу.
  
  - Доброе утро, господин президент, это Довмунт.
  
  - А, это вы, моё почтение.
  
  - Мы сегодня собирались большой компанией поехать в Лович, но, похоже, жена президента плохо себя чувствует?...
  
  - Она больна, и, похоже, серьёзно.
  
  - Что вы говорите?! Простуда?
  
  - Чёрт его знает. Вчера вечером у неё случился какой-то нервный припадок.
  
  - А вы вызывали врача?
  
  - Естественно. Он говорит, что это нервное истощение. Сказал лежать не менее недели, двух, в постели, никого не принимать. Даже меня не пускают. Там только доктор и горничная.
  
  - Но ничего опасного?
  
  - Доктор сказал, что это пройдёт.
  
  Он попрощался, спросив, не повредит ли больной отправка цветов. Кульч сразу же спросил врача. Можно, но без записок.
  
  Он побежал в город и послал Лене большую корзину белых роз.
  
  С тех пор он каждый день посылал ей цветы. Сам же принялся за работу. Только теперь он понял, сколько времени отнимала у него Лена. Учёба шла быстро. Он просматривал экономические журналы, часами выписывал цифры из статистических таблиц, посещал директоров банков и синдикатов, знакомился с промышленным и угольным рынком.
  
  В его уме начало формироваться осознание самых насущных потребностей страны и возможностей их удовлетворения. Одно он уже знал наверняка: его капитал будет приносить прибыль, не занимаясь грабительской экономикой.
  
  Появление Довмунта на бирже, а также на нескольких экономических собраниях не осталось незамеченным. Ему постоянно предлагали вложение капитала и предлагали различные "верные сделки" и доходные комбинации. Однако он не поддавался соблазну.
  
  В то же время он навестил Жецких. Они жили на Краковском Предместье. В их доме всегда были открыты двери для золотой молодёжи столицы, потому что у них была дочь на выданье. Здесь же бывала и элита студенческой молодёжи, и по той причине, что сын Жецкого, Роман, был одним из её лидеров и, несмотря на свои (всего лишь) двадцать четыре года, пользовался репутацией идеолога именно этой элиты, группировавшейся вокруг "Академических Новостей".
  
  Старший сын графа, Станислав, с пренебрежением называл всё это общество "щенячьими играми" и соизволивал выйти из своей комнаты лишь в случае приезда пани Жабянки, подруги его сестры по монастырю.
  
  Анджей удивился, когда встретил его здесь, и воскликнул:
  
  - Я уже имею честь быть с вами знакомым, апостол пролетариата.
  
  Пани Жецкая, высокая седая дама, скривилась с отвращением.
  
  - Кажется - процедила она - что пан Анджей совершенно прав, относясь к этому апостольству со снисходительной иронией. Мы, мой муж и я, к сожалению, не можем так относиться к нелепым и плебейским выходкам Станислава.
  
  Он не мог возразить. Действительно, эта благородная матрона и её элегантный муж, эта молодёжь, наполняющая салон изысканными манерами и хорошим тоном, да, этот севрский фарфор, антиквариат из красного дерева, слуцкие пояса, картины Рембрандта и Ван Дейка - всё это не могло служить подходящей обстановкой для коммунистических поэм бунтарского сыночка.
  
  Пани Жецкая с грустным выражением лица подробно объяснила это Анджею, добавив в конце, что "мы, мой муж и я" возлагаем последнюю надежду на Бога; что он изменит неблагодарного сына, шокирующего приличное общество и приносящего позор семье.
  
  При этом она с беспокойством поглядывала на часы.
  
  - Марта опаздывает, а я этого не люблю. Я говорю о своей дочери.
  
  - Ваша дочь должна приехать?
  
  - Нет. Она на лекции в Варшавском университете сельского хозяйства. Она должна была вернуться в пять, а уже без четверти семь.
  
  - Марта? - спросил Роман Жецкий. - Но, мамочка, она уже у себя. Переодевается.
  
  - Да? Прошу прощения, я должна на минуту сходить к дочери. Роман! Может, пан Довмунт желает ещё кофе?
  
  Анджей поблагодарил за предложение кофе и спросил Романа о его учёбе.
  
  - Я заканчиваю политехнический институт. Вы, если мой отец не ошибается, юрист?
  
  - К сожалению, недоучившийся. Но сегодня, если бы мне пришлось выбирать, я бы наверняка стал вашим коллегой.
  
  - Да? Отец хотел, чтобы я тоже изучал юриспруденцию, но я настоял на политехнике. Что, в самом деле, даёт изучение права? Натренированность ума на формулировках, верно?
  
  - Я согласен с вами - серьёзно подтвердил Довмунт - на формулировках, чуждых сути жизни. Наука права, по моему мнению, является наукой о церемониале сосуществования людей.
  
  - Именно о церемониале. Об договорном состоянии.
  
  - Я был менее зрелым, чем вы - улыбнулся Довмунт - когда выбирал факультет. Но уже на втором курсе, когда один из профессоров с важностью разъяснял величие призвания юриста, я подумал: что я буду чувствовать как, например, судья, который в течение многих лет выносил приговоры на основании такого-то закона, когда этот закон будет отменён, или, скажем, изменён на свою противоположность?
  
  - Да - обрадовался Жецкий - отличный аргумент. Я предпочитаю иметь дело с законами природы, они, по крайней мере, никогда не изменятся и не выставят человека дураком.
  
  Анджею очень понравился этот пылкий молодой человек, встряхивающий свою русую шевелюру, и он решил завязать с ним более близкое знакомство.
  
  Тем временем пришла панна Марта. Она была немного похожа на Романа. Ей могло быть девятнадцать лет. Она свободно и непринуждённо приветствовала девушек и молодёжь, изящно наклоняясь в талии. У неё были длинные пепельные волосы, завязанные в толстый узел чуть выше затылка. Довмунт заметил, что это хорошо сочеталось с платьем до щиколоток и нежным профилем.
  
  В свою очередь она подошла к Анджею.
  
  - Пан Довмунт - представил его Роман.
  
  Она посмотрела на него с удивлением:
  
  - А, это вы?
  
  Анджей уже хотел сказать, что это, несомненно, он, собственной персоной, когда она воскликнула:
  
  - Но, конечно! О! А я вас знаю.
  
  - Но это, наверное - вставил Роман - не помешает тебе поздороваться?
  
  - Какая же я рассеянная! Прошу прощения.
  
  Она протянула ему свою большую, красивую руку.
  
  - Меня так удивило, что я вижу вас здесь, а не в ботанической лаборатории...
  
  Все вокруг разразились смехом.
  
  - Простите - спросил Анджей - на какое растение я похож?
  
  - Не на растение! Только фотография. Я прекрасно знаю вас по ней, да! Все мои подруги в вас влюблены... то есть...
  
  Она смутилась. Румянец залил всё её лицо, даже веки и слегка вздернутый носик с подвижными ноздрями, но из больших голубых глаз не исчезла улыбка.
  
  - Я восхищен таким невероятным успехом - пришёл ей на помощь Анджей - но откуда в ботанической лаборатории взялось изображение такого экземпляра фауны?
  
  - Профессор привез её нам из своей поездки по Африке.
  
  - Ааа! Профессор Гуща?!
  
  - Гуща! Конечно. Он рассказывал нам о вас и о ваших плантациях чудеса.
  
  - Я помню, помню. Очень милый и умный человек, только немного экзальтированный. Он фотографировал там мои склады и плантации со всех сторон.
  
  - На той фотографии вы стоите под таким бунгало, а у ваших ног сидят двое негров и борзая.
  
  - Неудивительно - пошутил один из молодых людей - что пан Анждей в таком экзотическом антураже производит разрушительное впечатление на женские сердца.
  
  - Вовсе нет, не в этом дело - возразила Марта. - Профессор просто рассказывал, что все там с восхищением говорят о вас, что вы совершили чудо, что, по его словам, молодой польский шляхтич взял Африку за рога.
  
  - Для профессора ботаники - вставил остряк - слишком зоологическое сравнение.
  
  - Не надо, пан Владек - упрекнула его панна Марта - он восхищался вашей энергией, благодаря которой вы нажили большое состояние, вашей... даже внешностью - добавила она, снова краснея.
  
  - Надо признать - сказал Владек - что у профессора Гуща сообразительные слушательницы.
  
  - Не смущайте меня! - воскликнула она. - Я не позволю себя смутить! Разумеется, сообразительные. Мы даже обещали друг другу, что устроим совместное путешествие в Африку.
  
  Анджею было весело с ними и вообще он был приятно тронут. Ему понравилась эта искренняя девушка, эти молодые люди и вся атмосфера этого салона, столь непохожая на атмосферу дворца Кульч.
  
  Поэтому он провёл там весь вечер, преимущественно в беседе с Романом, который его искренне заинтересовал.
  
  Дни Довмунта пролетали быстро. Работа продвигалась вперёд. Однако он не забывал о Лене и испытывал угрызения совести по поводу того, что своим грубым поведением вызвал у неё такой опасный нервный срыв. Однажды ему позвонила Антося. Она сказала, что госпожа просила его очень, очень поблагодарить за цветы и что она чувствует себя лучше.
  
  Он начал думать о том, какой сюрприз он мог бы преподнести Лене, чтобы она выздоровела. О каком-либо ценном подарке не могло быть и речи из-за Кульча. Наконец, ему пришла в голову идея. Она столько раз уговаривала его купить машину. Её "Роллс-Ройс" все знали, и их постоянные поездки наверняка привлекали всеобщее внимание. К тому же ему самому нужна была машина, он даже арендовал гараж вместе с квартирой.
  
  Он решился приобрести "Паккард", чудесный автомобиль с кузовом типа "торпедо" и цветом "чёрная голова". Он шёл как по маслу, разгоняясь на хорошей дороге до ста тридцати.
  
  После пробной поездки он вручил чек толстому пану Османовичу:
  
  - Действительно, отличный автомобиль. Я полностью доволен.
  
  - Что? - прогремел тот тяжёлым басом. - Довольны? Отлично. В таком случае позвольте, согласно традиции фирмы я приглашаю вас на рюмку коньяка. Такой автомобиль стоит, пожалуй, рюмки коньяка?
  
  Он не возражал, и они поехали в "Полонию". Османович любил выпить. Анджей умел пить, и охотно его поддержал. После второй бутылки толстяк сделал кислую мину и спросил:
  
  - А может, возьмём что-то получше?
  
  Когда Анджей с юмором согласился, Османович растрогался:
  
  - "Наполеонка"! - взревел он.
  
  Его голос, видимо, обладал свойствами иерихонской трубы, потому что в этот момент на балконе, нависающем над залом, открылась дверь, и в ней появилась тучная фигура редактора Трыльского. Он сорвал из-под подбородка салфетку и, размахивая ею над головой, воскликнул:
  
  - Вот пирующие Осман-бей и - кого я вижу? Крез Африканский, приветствую вас в стенах Карфагена!
  
  Османович обрадовался:
  
  - Спускайся сюда немедленно, старый пьяница!
  
  За редактором на балконе показались и другие покачивающиеся фигуры. Он же крикнул:
  
  - Смотрите! Великолепное стадо тюленей! Хороший охотник не тратит пули впустую.
  
  Он выставил в направлении диванчика два пальца и щёлкнул дважды, а вся компания кричала по очереди: "пиф - паф!"
  
  Османович и Довмунт согласились, наконец, перейти в кабинет наверху, что Трыльский назвал "подъёмом тюленей на борт".
  
  Компания состояла из нескольких журналистов и депутатов. Все были слегка подвыпившие, но всё же опустошили ещё несколько бутылок вина.
  
  За шампанским более-менее держался только Трыльский, остальные были уже пьяны.
  
  - Знаете что? - предложил ему Довмунт. - У меня внизу стоит только что купленный "Паккард". Может, прокатимся в Вилянув?
  
  - Основательный проект - выдал заголовок редактор. - Пусть наши лёгкие наполнятся дыханием польской деревни.
  
  Довмунт не был пьян и вёл машину уверенно, но без лишней бравады. При выезде из города он уже хотел дать газ, когда полицейский, стоявший на шлагбауме, остановил машину:
  
  - Ваши водительские права, пожалуйста.
  
  Довмунт оказался в затруднительном положении. У него, правда, был алжирский автоклубный билет, но он оставил его дома. Он был готов к штрафу и неприятностям, связанным с протоколом, когда неожиданно вмешательство Трыльского изменило ситуацию.
  
  - Офицер не знает, кого останавливает! - воскликнул он раздражённым голосом.
  
  - Почему вы кричите! - возразил полицейский - я выполняю свой долг.
  
  - Обязанность полицейского - знать, с кем он имеет дело! - взревел Трыльский.
  
  - Конечно, сейчас буду знать. Позвольте увидеть ваше удостоверение личности.
  
  Лицо Трыльского покраснело.
  
  - До чего доходит разнузданность полиции! Ещё не настали такие времена, чтобы редактор Трыльский должен был в Варшаве предъявлять удостоверение!
  
  Полицейский побледнел и встал по стойке смирно.
  
  - Приношу свои извинения. Я не узнал вас, пан редактор. Прошу прощения.
  
  - Я запишу вас здесь, в записной книжке!
  
  - Прошу вас, простите меня.
  
  Довмунт нажал на стартёр, и они тронулись. Трыльский прищурил один глаз и вздохнул:
  
  - Проявим у нему милосердие, хоть он и заслужил перевод в Пинск.
  
  Анджей был удивлён. Он не знал, что пресса пользуется здесь таким уважением. Однако Трыльский расхохотался и объяснил, что речь идёт вовсе не обо всей прессе, а только о прессе той партии, которая находится у власти.
  
  В Вилянуве они велели подать себе простоквашу, и Анджей начал расспрашивать редактора о политических отношениях. Трыльский был в хорошем настроении и обо всём говорил "с плевательной точки зрения".
  
  Плохо это всё, ну, конечно, плохо, но кто виноват? Наверное, все - и правые, и левые, и центристы. Сначала у власти были те, кто утверждал, что политика - это грязь, а теперь те, кто считают, что это мошенническая игра. И те, и другие забыли добавить, что это очень прибыльное дело. Просто нужно знать, как к этому делу подходить.
  
  - А что насчёт злоупотреблений? Торговля убеждениями, коррупция?
  
  Трыльский пожал плечами.
  
  - Humanum est - Человеку свойственно человеческое. Были и будут.
  
  - А мораль и этика, ведь когда-нибудь за это придётся отвечать?
  
  Редактор искренне рассмеялся.
  
  - Будем снисходительны! И кто будет требовать отчёт?
  
  - Хотя бы история, хотя бы будущие поколения. А сегодня оппозиция осыпает вас очень тяжёлыми обвинениями.
  
  - Мы писали то же самое о них, когда они были у власти. Это, друг мой, просто игра. Они придут снова - и мы снова будем метать в них молнии.
  
  - И так без конца?
  
  Трыльский задержал перед губами ложку с молоком и задумался.
  
  - Может, и нет. Может, пока нас всех что-нибудь не погубит. Кто знает?
  
  - Как это "всех нас"?
  
  - Да нас, чьи души были осквернены рабством, нас, отбросов великой войны, нас, остатков всеобщего побоища народов... Нас, жрецов компромисса, эксплуатирующих жизнь под лозунгом "история всё спишет", нас, живущих ото дня ко дню, а не из поколения в поколение! Когда мы протянем ноги - ха... может, тогда придут молодые... Но я в это не верю. Грязь, знаете ли, вечна.
  
  После этого разговора и после ежедневной порции чтения газет Довмунт почувствовал растущую в нём ужасающую пустоту. Сопоставив фразеологию с цинизмом Трыльского и с бессильным пафосом Мигельского, он получил туманную картину, перспективы которой ещё не мог разглядеть, но боялся, что за этой липкой мглой скрывается облик мощной катастрофы душ, безнадёжное моральное пепелище.
  
  Однако неугасаемый инстинкт предусмотрительности удержал Довмунта от поспешного суждения. Теперь он встречался со многими людьми, заводил знакомства с промышленниками и трговцами и много читал.
  
  Иногда он совершал небольшие поездки за город на своём "Паккарде". Возвращаясь с одной из таких поездок, он вспомнил о профессоре Гуще и решил навестить его.
  
  Он подождал немного в коридоре школы, пока к нему не подошёл обрадованный профессор ботаники. Они сердечно обнялись. Тот провёл его в свою вотчину, в ботаническую лабораторию. Тут и там работало за микроскопами несколько студентов и студенток.
  
  Они сели в углу и стали разговаривать. Гуща, полностью поглощённый любимой наукой, засыпал Анджея рассказами о её развитии и достижениях в Польше. Он рассеянно выслушал планы Анджея и начал рисовать перед ним картину какой-то экспериментальной плантации в каких-то Пырах, которую нужно запустить, но которая из-за нехватки денег всё ещё не работает.
  
  Он жаловался до тех пор, пока Довмунт не спросил его о необходимой сумме. Гуща покраснел от радости и смущённо назвал сумму в 3000 злотых. Анджей пообещал на следующий же день прислать чек.
  
  В холле он встретил выходящую Марту Жецкую. Оба были этому рады. Он с юмором рассказал ей о своём визите к Гуще и предложил подвезти её домой.
  
  Она с радостью согласилась. Машина ей очень понравилась.
  
  - Красивая. У нас есть старый "Фиат", но он настолько старый, что папа держит его в деревне, потому что здесь он выглядел бы как исторический памятник.
  
  - Вам нравится машина?
  
  - Очень.
  
  - Тогда, может, прокатимся немного за заставу?
  
  Он видел по её глазам, что ей очень хочется, но всё же она отказалась.
  
  - Уже поздно, мама ждёт, и кроме того...
  
  - Неудобно? - спросил он с улыбкой.
  
  Она кивнула.
  
  - Вы правы. Но, может быть, когда-нибудь с паном Романом? Хорошо?
  
  - Замечательно. Собственно, у меня есть время даже завтра... - добавила она, краснея.
  
  - Значит, во сколько мне заехать?
  
  - Может быть, в двенадцать часов дня.
  
  - Прекрасно. Я буду вовремя. - Он остановил машину у её дома. - Но есть одно условие!
  
  - Какое?
  
  - Вы будете сидеть на том же месте, а брат на заднем сиденье?
  
  - О, я очень люблю сидеть впереди, но ему будет скучно. Может быть, может, мы возьмем Ирку Жабянку? Вы не против?
  
  Разумеется, он согласился.
  
  В доме он нашёл записку от Лены. Она благодарила его за цветы, писала, что скучает, а врачи держат её в постели. Но она уже чувствует себя хорошо и скоро встанет.
  
  Это доставило ему истинную радость. Он наслаждался мыслью о том, каким сюрпризом станет для неё новая машина, несколько раз перечитывал записку и, вдыхая чувственный аромат её духов, старался представить в своём воображении момент, когда она снова придёт сюда, когда её смуглое тело снова воспламенится в его объятиях, а в её раскосых зелёных глазах загорится огонь.
  
  VII.
  
  Земля дышала свежим воздухом мая. Робкая зелень разворачивала влажные листья, а деревья тянули к солнцу ветки чуть ли не до хруста в стволах. Лес просыпался, пробуждённый мягким теплом солнца.
  
  Они расстелили плед на опушке у дороги и расположились на нём. Роман остался у машины. Он поднял капот и восхищался конструкцией мотора. Только теперь Довмунт присмотрелся к панне Жабянке. Ни её внешность, ни манеры, приправленные изрядной долей небрежности, не указывали на монастырское воспитание, которое она получила одновременно с Мартой Жецкой.
  
  Марта, кстати, и не скрывала, что её шокирует слишком свободное и несколько агрессивное поведение подруги.
  
  Сравнивая их обеих, Анджей не мог отказать панне Ирене в привлекательности, хотя и сильно испорченной выщипанными линиями бровей, вытянутыми к вискам, и обесцвеченными волосами.
  
  Она дерзко посмотрела на него своими черепаховыми глазами.
  
  - И каков результат наблюдения? Я вам не нравлюсь?
  
  - Девчонка! - подумал Анджей, а вслух сказал:
  
  - Вы похожи на Грету Гарбо.
  
  - Вы правы. Это мой снобизм. Впрочем, губы, хотя и того же типа, у меня красивее, чем у неё. Правда? - она ещё больше растянула плоский изгиб пухлых губ. - Твой старший брат - обратилась она к Марте - говорит, что у меня распутные губы.
  
  - Стась всегда несёт глупости, претендуя на оригинальность.
  
  - А что вы скажете о моих губах?
  
  - Что они слишком накрашены. Для вашего возраста.
  
  - Только это? Я могу сказать гораздо больше о ваших.
  
  Она вытянулась на пледе и подложила руки под голову, в результате чего и без того короткое спортивное платье почти обнажило колени.
  
  - У вас губы, набухшие кровью - начала она - свежие и пурпурные. Они разоблачают вашу скрытую чувственность... вулканическую...
  
  - Перестань, Ирка! Ты говоришь нелепые вещи! - возразила Марта. Она была глубоко возмущена её словами и позой, в которой она лежала в присутствии мужчины.
  
  - Пойдём прогуляемся - решила она. - Поищем цветы.
  
  Она шла впереди с Иркой и читала ей нравоучения, которые, судя по всему, не слишком её беспокоили, поскольку она не переставала насвистывать.
  
  Мужчины были заняты разговором и не обращали на это внимания. Роман рассказывал о жизни студенческой молодёжи, о материальных трудностях, с которыми сталкивается большинство, о студенческом движении, которое, к счастью, не пошло по пути "буршеншафтов", об организационной работе и тенденциях, волнующих молодое поколение.
  
  Довмунт слушал с жадностью. Его сердце наполнялось радостью, ожили воспоминания о студенческих годах, полных веры и стремления к действию. Тайные собрания, страстные дискуссии по истории и литературе, горячие споры о социальных вопросах. Вот косматая шевелюра Лопацинского, бьющего кулаком по столу, вот чёрные усы Салевича, возвышающиеся над волчьими зубами, и мечтательные глаза Кулеши, декламирующего "Книги паломничества", вот любимое лицо Жеготы, самого сердечного, единственного друга, угрожающего гневом народа и фальшивящего "Марсельезу".
  
  Что с ними теперь? Куда их разбросал по свету ураган истории? Он так внезапно покинул Дерпт, даже не попрощавшись с Жеготой...
  
  Наконец, девушки вернулись, потому что Марта решила, что пора ехать. Однако у машины её ждало неприятное разочарование. А именно, Ирена без церемоний заняла её место рядом с Довмунтом. Она заявила, что ей нужно научиться водить. Анджей, однако, всю дорогу отвечал ей лишь односложно. Его охватили воспоминания, и он был недоволен разговорчивостью соседки.
  
  Жецкие вышли на Краковском Предместье, и Анджей открыл дверцу для панны Жабянки, но та решительно заявила:
  
  - Я ещё не выхожу. Отвезите меня, пожалуйста, домой на Кошыкову.
  
  Когда они тронулись с места, она неожиданно выдвинула требование:
  
  - Я хочу выпить чёрного кофе.
  
  - Кофе? - удивился Анджей. - Может, в таком случае заедем в "Лурс"?
  
  - Вдвоём в кондитерскую? Без прислуги?
  
  - Что я могу с этим поделать?
  
  - Знаете что? У вас дома есть кофе?
  
  - У меня? Ну, конечно, есть, но...
  
  - Здорово! Поехали к вам.
  
  - Но это же нонсенс. Это неуместно. Как же вы, молодая барышня...
  
  - Ах, не будьте занудой. Едем и всё.
  
  - Невозможно. С чего бы...
  
  - Вы не гостеприимны.
  
  - Но это же холостяцкая квартира!
  
  - Наверное... наверное, если у вас там нет любовницы...
  
  Он рассмеялся. Нет, любовницы там нет, но есть слуга. Что он подумает?
  
  - Пусть думает, что хочет - заупрямилась она. - Я должна выпить кофе и... и мне интересно, как вы живёте.
  
  - А если кто-то увидит вас, входящую в подъезд?
  
  - Пусть увидит. В любом случае, в этом доме наверняка есть фотограф, салон красоты или что-то в этом роде.
  
  - Есть. Это "Пани Зузанна" - сообщил Анджей.
  
  - Ах, вы живёте в том большом доме на улице Журавлей? Замечательно. Видите, всё складывается удачно.
  
  Пётр был счастлив. Наконец-то у него появился гость, и его не отправили в кино. Он с благоговением приготовил кофе.
  
  Между тем Ирена заявила, что ей нужно помыть руки.
  
  Он провел её к двери ванной комнаты. Возвращаясь, она оглядела все комнаты и решила, что Анджей живёт совсем неплохо.
  
  Она выпила пять стаканов ликера с кофе и попросила сигарету.
  
  - А знаете ли вы - вдруг сказала она, остановившись прямо перед ним - почему я пришла сюда?
  
  - Из любопытства, полагаю.
  
  - Нет. Я пришла, чтобы закончить то, что начала говорить о ваших губах.
  
  - О-о! - пошутил он, поправляясь в кресле - очень интересная тема.
  
  - Для меня да. Я хотела сказать, что у вас провокационные губы - её голос дрогнул - губы, манящие как бездна, как магнит. Что при их виде можно сойти с ума от желания, что невозможно удержаться, чтобы не завладеть ими... впиться... в них... и целовать, целовать, вот так!
  
  Она обхватила его голову рукой и откинула её назад.
  
  - Вот так... вот так...
  
  Анджей, застигнутый врасплох, сначала сам не знал, что делать. Неожиданная атака этой сумасшедшей девчонки, страсть поцелуев...
  
  Кровь уже зашумела у него в ушах, когда внезапный всплеск сознания полностью привёл его в чувство. Он почти силой оторвал её от себя.
  
  Она стояла, глядя на него расширенными зрачками, а потом бросилась на диван с тихим нервным смехом.
  
  - Чёрт побери! - выругалась она и хрустнула пальцами.
  
  - Зачем вы сюда пришли?! - произнёс он с упрёком.
  
  - Затем, чтобы завоевать вас!.. О, не бойтесь, мне не нужна ваша рука и фамилия. Вовсе нет!
  
  - Панна Ирена!
  
  - Да! Да! Плевать я на вас хотела! Понимаете? Плевать! Вы меня интересуете только как мужчина, как самец.
  
  Он неискренне рассмеялся:
  
  - Вам, кажется, лет девятнадцать?
  
  - Тем лучше. Моя молодость даёт мне право выбора любовника. И я выбрала именно вас. Вы ведь не станете отрицать, что я вам нравлюсь, что возбуждаю ваши чувства?
  
  - Панна Ирена! Вы - молодая девушка, неопытная и взбалмошная. Вы чуть не совершили безумия, которое могло бы отравить вам всю жизнь. Ведь вы тоже хотели бы выйти замуж...
  
  - Вы что, наивны - перебила она его с досадой - или просто хотите отделаться от меня глупой отговоркой?
  
  Это уже разозлило Анджея.
  
  - Что вы о себе думаете! Что я не взял бы ещё одну девчонку, которая бросается мне на шею? Что я испугаюсь последствий, если воспользуюсь ещё одной возможностью? Вы - соплячка вместе со своим снобизмом позёрства под демона. И если бы не правила, которые обязывают меня уважать дом и имя девушки из высшего общества, если бы не просто жалость к вашей неосведомлённости - ну...
  
  - Боже! Какой же вы наивный! Вам кажется, что я девственница? Ха-ха-ха... Нет, благородный пан, я не такая гусыня, как Марта. Жалость! Можно лопнуть со смеху. Жалость к моей неосведомлённости! Уважение к почтенному дому! Пан, где вы видели сегодня этих добродетельных девушек?
  
  - Ну, например, в семье Жецких.
  
  - У Жецких?! Отлично. Знайте же, что Лола Коссаковская уже два года живёт с этим пресыщенным Варецким, Тита Вызджанка так весело проводит время, что все воробьи об этом щебечут, что рыжая Вальденувна шатается по всем холостяцким квартирам, что Толю Бодендольну застукала полиция в отеле, и едва не вышел скандал, а её сестра ещё хуже, потому что живёт с родным дядей, что...
  
  - Панна Ирена! Зачем вы мне называете фамилии?! - перебил он с упрёком.
  
  - Зачем? Чтобы вы пошли и почитали им проповеди о добродетели и девушках из хороших семей. Сегодня, пан, уже нет наивных, которые складывают ручки в карманы, закрывают рот и ждут принца из сказки, проводят ночи в эротических снах, а потом болеют хлорозом.
  
  - Я вам не верю. Это невозможно. Ни про тех девушек, ни про вас...
  
  - Что касается тех девушек, вы можете спросить кого угодно, а что касается меня, вы можете... проверить лично. Я неправильно выразилась. Вы проверите это лично.
  
  - А что говорят по этому поводу ваши родители? Неужели они не видят позора?
  
  - Сразу "позор"! Или они не видят, или делают вид, что не видят. Интересно, например, кто меня будет поучать морали: отец, который сейчас разводится в третий раз, или мать, которая содержит бродягу из "Недотроги"?
  
  - Но, панна Ирена!
  
  - Достоинствам её учить должна мать, которая каждый год уезжает за границу с ротмистром Сольским, а на зиму в Крыницу с бароном Циглером? Или, может быть, её невинность должен охранять старый Вальден, который бросил их ради какой-то еврейки из Брод? Или ближние Титты? У которой родители развелись, и она то живёт в деревне с отцом, наблюдая за его ухаживаниями за крестьянскими девушками, то у матери в Варшаве, где этот коммандор Бжехва, развёдшийся со своей нынешней женой, Кельчинского, который каждую ночь устраивает пьяные оргии.
  
  - Боже мой! Что это за повальное безумие?
  
  - Скучный вы. Кажется, я потеряла к вам интерес. У меня нет призвания просвещать наивных. У меня было три любовника, но ни один из них не начинал с нравоучений. Нравоучения лучше оставить на конец, для разрыва.
  
  - Аа... - начал он.
  
  - Что "ааа"?
  
  - А вы говорили, что панна Жецкая - гусыня. Так значит, и другие девушки тоже есть?
  
  - Из моих знакомых, я, может быть, могла бы насчитать пять. Одни - потому что некрасивые, другие, как Марта, без темперамента.
  
  - Хорошо, но ведь каждая из девушек, например, вы, захочет выйти замуж.
  
  - А какое это имеет значение?
  
  - Ну, хотя бы испорченная репутация...
  
  Она искренне рассмеялась:
  
  - Ах, кто на это сегодня обращает внимание. Разве вы не женились бы на женщине, которая вам нравится, только из-за того, что у неё так называемая "испорченная репутация"?
  
  Довмунт задумался. Он никогда не задумывался об этом, но знал, что не смог бы простить, что не смог бы проявить такое великодушие. Хотя... можно ли высказать какое-либо мнение, не зная конкретной ситуации?
  
  - Вот видите! - воскликнула Ирена, приняв его молчание за поражение. - Тогда будьте так добры, объясните мне, почему я должна беречь добродетель, единственная ценность которой заключается в том, что её можно потерять! Вы привезли из Африки какой-то допотопный идеализм, который, возможно, ещё сохранился в племени Ням-Ним или в другом Земго-Вмиг... А?
  
  - Вы ошибаетесь. Именно то, что я сейчас с удивлением услышал, означает, что я нахожусь среди дикарей, где животная жизнь человека не достигла никаких этических рамок, где половой инстинкт не знает никаких тормозов. Впрочем, я не собираюсь вступать с вами в дискуссию. Вы слишком молоды, слишком поверхностно подходите к этим вопросам и слишком зависимы от собственной чувственной возбудимости.
  
  - Значит, вы бросаете в меня камень? - воскликнула она с саркастическим пафосом.
  
  - Нет. Львиная доля вины за развращение вашей души лежит на родителях, на окружении... Нет, я не бросаю в вас камнем, но признаюсь, что с удовольствием дал бы вам порцию хороших розг.
  
  - Наконец-то хоть что-то интересное. Так вы садист?
  
  Он не смог удержаться от смеха.
  
  - Ну и настрой у вас. Вы не можете думать ни о чём другом? Я говорил о розгах, но в совершенно другом смысле. Да, я бы положил девчонку на колени, поднял юбку и дал двадцать пять розг. Если бы я знал, что это поможет.
  
  Она подошла к нему кошачьей походкой:
  
  - А может, попробуете? Сделайте доброе дело. - Она устремила на него свои черепаховые глаза. - Давайте же, ну!
  
  Она опёрлась коленями о его колени. Анджей вынужденно рассмеялся.
  
  Ирена принадлежала к тем людям, у которых упрямство решает всё.
  
  В первый момент, когда она познакомилась с ним у Жецких, Довмунт не произвел на неё особого впечатления. В то время она была поглощена прекращением флирта со Станиславом. Однако уже тогда её заинтересовала красота Анджея. Кроме того, до неё дошли слухи о его романе с Леной Кульчовой, которая всегда впечатляла Ирену своей красотой и смелостью в реализации в своей жизни теоретических догматов Ирены - с отвержением любых моральных угрызений совести и соображений общественного мнения.
  
  Она ни в коем случае не хотела соперничать с Леной. У неё не было ни надежды, ни намерения отнять у неё Довмунта. Теория не требовала от неё исключительных прав, к тому же она довольно скептически оценивала свои шансы. Тем не менее, она осознавала их важность. Поэтому она не собиралась сдаваться. Она чувствовала чувственность Анджея и была уверена в победе.
  
  - Прошу - повторила она шёпотом - выпорите меня.
  
  Анджей с растущим беспокойством ловил учащающийся стук пульса в висках. Дерзкая близость этой девчонки окружала его вибрирующим воздухом, в котором её чувственность и свежесть сливались в дикую гармонию.
  
  - Впрочем - лихорадочно думал он - впрочем, почему бы и нет? Почему я должен отказываться? Я же сделал всё... чтобы её вразумить? Мне её оттолкнуть? И зачем? В объятия другого? Ведь этим я её не переубежу...
  
  Её черепаховые глаза загорелись, узкие руки скользнули горячей лаской по его щекам.
  
  Ах, пусть будет, что будет! Он схватил её и сжал в объятиях.
  
  Где-то в уголке сознания раздался робкий голос оправдания:
  
  - Стихия, что поделать, стихия, высшая сила...
  
  С этого дня Пётр проникся глубокой любовью к природе. Почти каждый день он проводил несколько утренних часов в Лазенковском парке, любуясь красотой природы. Он пришёл к выводу, что служба у пана Довмунта имеет много положительных сторон. В дождливые утра он заходил в гараж и, сидя на койке шофёра Зигмунта, вёл с ним долгие беседы о пристрастиях и привычках хозяина, которые им обоим нравились.
  
  Расхождение во мнениях проявлялось только тогда, когда Пётр авторитарно высказывался в пользу барышни Ирены, что раздражало шофёра, решительного сторонника Лены.
  
  VIII.
  
  Дни Анджея Довмунта пролетали весело, как череда красочных часов, разделённых между двумя женщинами, каждая из которых обладала для него своим особым очарованием.
  
  Ирена никогда не спрашивала его ни о чём, не пыталась узнать, как он проводил время, когда они не были вместе. Со временем она могла проникнуться убеждением о своей исключительности в жизни Анджея, которая, впрочем, не интересовала её настолько, чтобы ради удовлетворения любопытства рисковать потерей этого мужчины.
  
  Лена вообще не знала о существовании Ирены.
  
  Её выздоровление было встречено с такой спонтанной радостью Довмунта, что здесь не было места для каких-либо подозрений. Её также тронула неожиданность в виде покупки "Паккарда". Он ей очень понравился.
  
  Во время первой поездки она не осмелилась объяснить Анджею своё дикое поведение в её спальне. На его осторожные и ненавязчивые вопросы она ответила двумя слезинками в напрягшихся глазах и умоляющим: "Позже, в другой раз".
  
  Однако "другой раз" не наступал, а Довмунт не хотел быть неделикатным.
  
  Таким образом, всё вернулось на круги своя. С той лишь разницей, что Анджей должен был сосредоточить всё своё внимание на том, чтобы в расписании, разделённом между двумя женщинами, не было никаких неточностей, которые могли бы неоправданно осложнить его положение и привести к скандалу или, по крайней мере, к необходимости оправдываться, чего он терпеть не мог.
  
  У Жецких он бывал теперь очень редко. У него просто не было на это времени. Зато он должен был нанести визит пани Жабине. Во время вечернего чаепития в Краковском Предместье ему её представили.
  
  Это была сорокалетняя дама с чёрной бархатной лентой на шее, призванной скрыть дряблые складки кожи. Её манеры, одновременно высокомерные и сердечные, прекрасно сохранившаяся фигура, коротко стриженные седые волосы и лицо, покрытое многочисленными слоями косметики, составляли целостный образ, вызывающий и неприятный, как неприятна внешность любой женщины, стесняющейся стареть.
  
  Она сказала Довмунту, что очень рада, что наконец-то познакомилась с ним.
  
  - Я много слышала о вас от моей Иры и хочу познакомиться с вами поближе. Было бы очень приятно увидеть вас у себя. Лучше всего завтра. Хорошо?
  
  Он попытался отвертеться, но Жабина так решительно заявила, что ждёт его завтра у себя, что он не нашёлся что ответить на её безапелляционный тон.
  
  На следующий день в полдень, когда пришла Ирена, он встретил её упрёком:
  
  - Интересно, зачем ты рассказала своей матери о моём существовании?
  
  - А что случилось?
  
  - Вчера у Жецких она прямо потребовала от меня, чтобы я нанёс ей визит. Ты поставила меня в двусмысленное положение.
  
  - Я не понимаю.
  
  - Ну, это неприятно... Я буду разговаривать с матерью дочери, с которой, ну, меня связывают такие близкие отношения. Терпеть не могу фальшь.
  
  Ирена расхохоталась:
  
  - Это вовсе не фальшь! Что ты думаешь, что мама не знает, что я - твоя любовница?
  
  Он онемел.
  
  - Ну, не делай такого лица! Что в этом странного?
  
  - Как так? Откуда она знает?
  
  - Ну, я ей сказала. Мы рассказываем друг другу всё. Она мне рассказывала о своём жиголо...
  
  - Ира! Как ты могла! Это же цинично! Отвратительно, цинично! Рассказывать такие вещи матери.
  
  - Ох, ты такой скучный со своим пуританством. Чего ты хочешь? На самом деле тебе следовало бы похвалить такое взаимопонимание между матерью и дочерью. Наверное, лучше, что я говорю о своих романах с мамой, чем с первой встречной подругой.
  
  - И, может быть, ты ещё и подробности рассказывала! - взорвался он.
  
  - Скучный ты. Спроси об этом у мамы.
  
  - Я вообще туда не пойду!
  
  - Как хочешь. Мне всё равно, но раз ты обещал...
  
  - Хлопать там глазами, чёрт побери! О, женщины - аморальны, до мозга костей безнравственны и циничны...
  
  Он ходил по комнате, взволнованный до крайней степени. За ним на поворотах взлетали кисточки шнура от "бонжурки".
  
  - Ты ошибаешься - произнесла Ирена - мы не безнравственны и не циничны.
  
  Он остановился и бросил на неё ироничный взгляд.
  
  - Да - сказала она задумчиво - мы просто аморальны, понимаешь? Мы вообще не знаем морали. Мы не моральны и не аморальны. Мораль - это для женщины пустое слово, абстракция без значения. Мы подчиняемся исключительно половому инстинкту. А понятие морали создали мужчины, не знаю, может, для собственного удобства, а может, потому, что для них половая жизнь не составляет полного содержания существования?
  
  - Это искажение правды. Сегодня женщина так же борется за существование, как и мужчина, сегодня у женщины сотни интересов, по крайней мере, она может их иметь. Половой инстинкт. Удобный выход, а скорее уловка.
  
  - Нет - возразила Ирена. - Это не уловка. Ты думаешь, что женщина, борясь за существование, думает о чём-то другом, кроме как о том, чтобы найти мужа? Ты не понимаешь, что её психика сознательно или подсознательно отягощена потребностью в материнстве?
  
  - Что об этом можешь сказать ты? - спросил он с иронией.
  
  - Мой дорогой. Я говорю вообще о женщине.
  
  - Если я не ошибаюсь, ты - женщина?
  
  - Откуда ты знаешь, что я не хочу быть матерью?
  
  - Мне ответить?
  
  - Конечно, меня не привлекает девственное материнство. Но это не важно. Я утверждаю, что женщины безнравственны. Они есть, были и всегда будут такими. Их нравственность или безнравственность определяются не этическими императивами, а полом.
  
  - Это неправда. Я знаю женщин, чьей моралью и этикой я восхищался.
  
  - Конечно. Например, женщина, любящая своего мужа, испытывающая к нему сильное сексуальное влечение, имеющая с ним детей, вросшая в его среду, находящая полное удовлетворение своей женственности рядом с мужем, такая женщина называется моральной женщиной. При этом не принимается во внимание тот факт, что её мораль не является результатом психической конструкции. Всего лишь несколько пружин в этом устройстве сломаются - и с моралью покончено.
  
  - Словом, по-твоему мнению, как существо аморальное, она не может быть судима с точки зрения морали?
  
  - Поэтому одна женщина никогда не судит другую с такой точки зрения. А с мужчинами ничего не поделаешь. Они слишком точно выстроили свой свод морали и никогда не сомневаются в этом, ведь каждый из них аморален, а в их заслугу можно записать лишь то, что каждый внутренне со смирением считает себя грешным исключением.
  
  - Ты начиталась Вейнингера и кого-то там ещё и повторяешь, как попугай.
  
  - А если это действительно так, то что с того?
  
  Анджей был раздражён всем этим разговором и не мог простить Ирене её "рассудочного" цинизма, который его задевал. Он не мог понять, откуда она черпала не убеждения, к которым приходят в результате личного опыта, а ту решительность, которой она не достигла бы, если бы эти убеждения были простой передачей прочитанных взглядов.
  
  Он не смог разгадать эту загадку, и, возможно, именно поэтому всё-таки пошёл навестить пани Жабину.
  
  Она приняла его с подчёркнутой сердечностью.
  
  Маленький будуар, в котором она его приняла, ничем не выдавал дурной репутации распущенной женщины, какой она пользовалась в Варшаве.
  
  Это была серая комната, стены которой были покрыты полками со множеством бронзовых и фарфоровых статуэток. В углу под высокой лампой сидел огромный бронзовый Будда, светящийся большими топазовыми глазами.
  
  - Вас удивляет мой Будда? - спросила она с улыбкой. - Великолепен, правда? Он из Бенареса. А эта статуэтка - богиня Исида. Подлинник третьего века до нашей эры.
  
  - Вы интересуетесь индийской мифологией?
  
  - О, не только индийской. Вот, например, богиня, которую вы, наверное, знаете, из Африки.
  
  Она открыла что-то вроде маленького шатра, установленного на этажерке. Внутри, на плите из розового мрамора, покрытой клубом золотых змей, полулежала в развратной позе красиво вырезанная из слоновой кости фигура женщины.
  
  - Конечно, я знаю её. Это богиня Танит.
  
  - Да. Финикская Астарта. Это тоже оригинал, только отреставрированный.
  
  Она показала ему ещё несколько индийских, халдейских и тибетских статуэток.
  
  - Видите ли, именно здесь зародился мой интерес к теософии. С этого всё и началось.
  
  - Так вы теософка? - удивился он.
  
  Его изумление побудило её к откровениям. Она не только теософка, но уже достигла ряда ступеней эзотерического посвящения.
  
  Он совершенно в этом не разбирался. С теософами, правда, сталкивался в Алжире, но разделял общее мнение, называвшее их безобидными чудаками.
  
  Теперь же с он любопытством слушал несколько хаотичные сведения пани Жабины о мощи теософского братства. Одно за другим сыпались имена различных видных личностей, которых он встречал в салонах Лены.
  
  Он с трудом сдерживал смех. Однако пани Жабина со всей серьёзностью продолжала излагать ему теософские догматы и закончила, выразив надежду, что и его, Довмунта, ей удастся привлечь в "братство".
  
  Ему очень хотелось спросить, совершает ли этот жиголо из "Недотроги" такие же богослужения, но он вовремя прикусил язык.
  
  - Меня беспокоит только одно - продолжала Жабина - то, что я не могу заинтересовать Иру теософией. Такая умная, такая глубокая девушка... Но ведёт такую хаотичную жизнь...
  
  Тут она начала пространно рассуждать о достоинствах дочери и сожалеть о её легкомыслии. Ира, возможно, была бы другой, если бы не утрата семейного гнезда, брошенного её отцом, этим старым развратником. К тому же постоянно возникали материальные трудности, а ребёнок вырос в роскоши.
  
  - О да - вздохнула она - Ире нужно встретить на своём пути сильного мужчину, который сумел бы оценить её необыкновенный ум и покорить её богатую натуру. Я убеждена, что настоящий мужчина, взяв в жёны такую девушку, как Ира, без труда сделал бы её самой верной подругой и идеальной спутницей жизни.
  
  Он не знал как себя вести и молчал.
  
  - Особенно - добавила Жабина - если бы они подходили друг другу физически.
  
  Наступила пауза, чрезвычайно неловкая для Анджея. Что он мог сказать? Ведь было бы бессмысленно притворяться, что он не понимает смысла этой речи, перед матерью, которая давала ему понять, что знает о его отношениях с дочерью, знает очень хорошо. С другой стороны, он понимал, что должен, как ради своего будущего спокойствия, так и ради честности своей позиции, разрешить этот вопрос.
  
  - Хм - откашлялся он - насколько я знаю панну Ирену, мне кажется, что уважаемая пани права. Действительно, я думаю, что среди своих многочисленных знакомых она встретит человека, которого осчастливит её своим сердцем и рукой. К тому же панна Ирена так молода, что наверняка ещё встретит многих достойных её руки. А когда она станет более зрелой, то сделает желанный выбор.
  
  Он сказал это с такой холодностью, что пани Жабине было более неуместно возвращаться к этой теме, которая, как она поняла, к сожалению, оказалась бесперспективной. Тем не менее, она не проявила недовольства и, провожая Анджея в прихожую, с неожиданной трогательностью сказала:
  
  - Пожалуйста, будьте добры к Иренке.
  
  Сев в машину, он с яростью захлопнул дверцу. Его доводила до бешенства навязчивая нескромность этой бабы. Он ругал в душе и мать, и дочь, и себя за свою слабую волю, которая допустила этот роман.
  
  - Охота за мужем! Да ещё при таких обстоятельствах! Какая мерзость!
  
  Хотя у него не было оснований полагать, что Ира участвовала в этой охоте, и, скорее всего, даже не знала о ней, тем не менее он был на неё обижен.
  
  Он с облегчением подумал о Лене и о вечере, который проведёт с ней.
  
  Обе заполняли его дни без остатка. Он полностью забросил работу, посетителей отсылал, назначая им отдалённые сроки. Всё чаще после вечеринок у Лены или после театра он проводил "остаток вечера" в ночных танцевальных залах и возвращался домой на рассвете...
  
  Тогда, под аккомпанемент "катценяммера", в нём пробуждалось чувство вины. Он ведь должен был работать, творить, организовывать, а вместо этого бездельничал и тратил деньги.
  
  Однако, когда "катценяммер" заканчивался, заканчивались и угрызения совести. Он же должен немного насладиться жизнью. Он ведь заслужил отдых после тяжёлой десятилетней работы на Чёрном континенте.
  
  В ночных кабаках он часто встречал редактора Трыльского, выражавшего свои мысли заголовками статей, встречал толстого Османовича и вечно пьяного коммандора Бжехву, который в приступе эйфории разгонял негритянский или же еврейский оркестр, а затем играл на тромбоне в сопровождении бряцания орденов по медной бляхе на своей груди.
  
  Майора Крупского он больше не видел. Зато в журналах он нашёл сообщение о его аресте за какие-то очень серьёзные злоупотребления.
  
  Эту и подобные новости он находил в газетах в огромном количестве. Он постепенно знакомился с ними в свободное время, то есть между принятием ванны и приходом Иры.
  
  Он начал также разбираться в политических отношениях.
  
  Первоначально непонятные для него взгляды партий теперь он уже знал точно. Смешившие его когда-то названия, а вернее прозвища, даваемые одними группировками другим, начали обретать внутренний смысл. Теперь уже с серьёзностью воспринимал он классификацию людей по "бригадам", что прежде его так забавляло в рассуждениях редактора Трыльского. Была первая и вторая бригада, потом шли четвёртая, пятая и так далее - и вовсе не военные. Оппозиционные газеты использовали названия этих "бригад" для определения группировок, борящихся с обладающей властью первой бригадой.
  
  Насколько он мог судить, чем выше был номер "бригады", тем большее презрение к ней испытывали противники и тем большее пренебрежение - покровители.
  
  Трыльский причислял коммандора Бжехву к первой, Кульча - к четвёртой, а себя - к пятой бригаде.
  
  Бжехва же упорствовал, приветствуя его всегда покровительственно:
  
  - Привет десятой бригаде!
  
  Не считая Довмунта политическим противником, оба вели при нём беседы, приводившие его в изумление. Он узнал, что Трыльский получает постоянную субсидию и случайные "премии" за отдельные кампании в прессе.
  
  Из упоминаемых при этом имён он узнал, что часто один министр оплачивает кампанию против другого.
  
  Этого он ещё пока не мог понять. А ещё он не понимал смысла некоторых скандалов, о которых узнавал по пятницам у семейства Кульч, скандалов с протекциями, увольнениями и субсидиями для различных лиц и предприятий. Всё это не давало понять ему этот хаос, хаос, в котором он едва ориентировался.
  
  Как постоянного гостя и друга семейства Кульч его в этой среде считали своим человеком, и, возможно, именно поэтому события, освещаемые без прикрас вечером, а утром публикуемые в газетах, украшенные высокопарными фразами и лозунгами, всё больше обнажали перед ним серость и грязь политики.
  
  Из бесед с Мигельским, с которым он встречался время от времени, он узнавал секреты, скрытые в белых пятнах политики, которыми были полны оппозиционные газеты после конфискации. Ему также попали в руки нелегальные издания, содержащие чудовищные обвинения в адрес всех "бригад".
  
  Он не верил им, потому что было трудно поверить, что преступления, якобы совершенные различными видными деятелями, с которыми он так часто встречался не в тёмных переулках, а в ярко освещённых салонах семьи Кульч или в роскошных танцевальных залах, оставались безнаказанными. Он не верил, потому что каждый день видел обычное движение на улицах, мундиры функционирующей полиции и карательных отрядов армии, потому что каждый день, согласно расписанию, приходили и уходили поезда, проходили судебные заседания, выходили сборники законов, работали органы безопасности.
  
  - Ведь в Варшаве царит порядок!
  
  Именно в это время в газетах горячо обсуждался вопрос очередном переносе заседания Сейма.
  
  И именно тогда Довмунт впервые заметил фамилию "Жегота".
  
  Неужели это он? Невозможно! Михал? Прямо под чётко пропечатанной колонкой статьи он прочитал подпись:
  
  "М. Жегота. Депутат Сейма".
  
  Статья была написана энергичными лаконичными фразами, так живо напоминающими студенческие революционные речи Михала.
  
  Там автор выступал резко против сеймократии и безжалостно высмеивал тех, "кто ещё недавно осмеливался решать судьбы государства, тёмных деревенщин, которые едва умели подписаться...".
  
  Это не выглядело высказыванием народника и социалиста. Однако Анджей нашёл номер телефона редакции и узнал, что автором статьи является депутат Михал Жегота.
  
  - А где живёт депутат Жегота? Вы не могли бы предоставить мне эту информацию?
  
  - В Варшаве он всегда останавливается в отеле "Полония", но сейчас он находится в деревне, у себя, где-то на Волыни. Адрес, к сожалению, нам неизвестен. Но вы найдете его в "Политическом информаторе".
  
  Действительно, адрес он нашёл, но только адрес отеля. Тем не менее, однострочное описание убедительно подтвердило его надежду. "Михал Жегота, родился в 1893 году в Лиде, изучал право в Дерпте, депутат нынешнего и предыдущего сейма".
  
  Радости Анджея не было предела. Обнаружение самого дорогого друга юности привёло его в такое хорошее настроение, что Иру, которая как раз пришла, он подхватил на руки, усадил на плечо и пронёс вприпрыжку по всем комнатам.
  
  Тут же при ней он написал записку, извещающую Михала о своём возвращении на родину.
  
  "Обнимаю тебя, дорогой Орангутанг, и приезжай ко мне, или позвони немедленно по приезде".
  
  Вопреки устоявшейся традиции не появляться в городе вместе, он запихнул Иру в "Паккард" и повёз её на прогулку. По дороге он заехал в "Полонию" и оставил там швейцару записку вместе с щедрыми чаевыми.
  
  Весь день его не покидало хорошее настроение, вечером же, когда он рассказал Лене о том, что разыскал друга и услышал от неё, что "это светлый ум и один из ведущих политиков, неоднократный кандидат в министры" - не мог найти слов, чтобы выразить свою радость.
  
  - Ах, шельма! Вот так выбился! Хо хо! Дерпт на мякине не проведёшь!
  
  Он засыпал Лену рассказами о Жеготе, о себе и о других дерптцах. Она же страстно любила слушать его рассказы, полные живописных образов и неожиданных поворотов.
  
  В течение нескольких дней Довмунт расспрашивал всех о Михале, собирал информацию и слухи, несколько раз в день звонил в "Полонию" с вопросом, не приехал ли депутат Жегота.
  
  В конце концов он узнал от полковника Сташкевича, что сейм будет созван через месяц, или самое позднее через полтора, и тогда Жегота обязательно приедет в Варшаву.
  
  Между тем образ его жизни не изменился.
  
  Всё укладывалось в ежедневные привычные рамки, гладко, без забот и тревог. Единственным разнообразием были ссоры с Ирой, заканчивавшиеся диспутами, которые он не любил. Однако он очень привык к самой Ире и был бы в искреннем затруднении, если бы ему пришлось выбирать между ней и Леной.
  
  Так проходили дни, пока не наступило утро, когда взорвалась бомба.
  
  IX.
  
  В девять часов утра, пролистывая во время завтрака газеты, Анджей во всех нашёл почти одинаковую новость о том, что полиции удалось выйти на след шпионской сети, имеющей свои разветвления в высших кругах общества.
  
  "Столичный Вестник" под кричащим заголовком описывал преступную деятельность банды на оружейных заводах и в генеральном штабе, сообщал подробности обнаружения огромных складов большевистской агитационной литературы и в конце давал понять, что среди арестованных есть лица из аристократии и плутократии.
  
  Фамилий, ввиду продолжающего следствия, не сообщили.
  
  В двенадцать часов ворвалась Ира. Она была возбуждена и дрожала от волнения. Она поцеловала Анджея и, даже не снимая шляпы, упала на диван:
  
  - Какой скандал, какой скандал!
  
  - Какой скандал? Что случилось?
  
  - Ты ещё не знаешь? Они же должны были тебе позвонить!
  
  - Кто?
  
  - Марта.
  
  - Марта? А зачем?
  
  - Ну, Жецкого арестовали!
  
  - Старика? Что ты такое говоришь?!
  
  - Нет, Стася! Ты даже не представляешь, что там творится...
  
  - Но за что?
  
  - Ах, я не знаю! Говорят, он был шпионом или агитатором большевиков. Какой скандал! Ночью! Представь себе, ночью к ним ворвалась полиция! Обыск всей квартиры. Жецкий получил сердечный приступ, пани Жецкая потеряла сознание. Ты даже не представляешь, какой скандал! Вся Варшава ходит ходуном!
  
  - Невероятно!
  
  - А вдобавок все там голову потеряли. Представь себе, старик хотел застрелиться, и если бы не Марта...
  
  - А где Роман?
  
  - Правильно! Роман сидит в Познани на каком-то съезде. Марта сегодня послала ему телеграмму. Ужасно. Все их чемоданы перевернули. Они были уже упакованы, потому что Марта с матерью должны были сегодня ехать в Монте-Кассини, и вдруг такой скандал!
  
  - А зачем им было звонить мне?
  
  - Ну, Марта думала, что ты чем-то поможешь, что у тебя есть связи с Кульчами, а через них или через коммандора Бжехву можно всё устроить.
  
  - Что устроить?
  
  - Ах, ну, освободить Стася из тюрьмы!
  
  - Сомневаюсь. Впрочем, если он действительно шпион, то...
  
  - Я всегда говорила - взорвалась она - что этот идиот опозорит всю семью. Мама была возмущена! Она едва согласилась поехать к генералу Пальтцену. Может, через него... Какой стыд, какой позор!
  
  Она была так взволнована, что у неё дрожала рука. Когда Анджей подал ей стакан воды, она чуть не пролила его на колени.
  
  - А во время обыска - спросил он - нашли какие-нибудь улики?
  
  Она не знала точно, но, по-видимому, в столе Станислава были какие-то документы.
  
  - Не знаю, но его увезли в тюрьму в Мокотове, в автомобиле с решётками. Марта едва стоит на ногах. Какой скандал! Граф Жецкий - шпион! От волнения я с утра ничего не ела.
  
  - Ну, тогда в любом случае ты должна теперь что-нибудь съесть - решил Анджей.
  
  - Ох, спасибо, я, правда, не могу. В такой момент...
  
  - Уверяю тебя, Ирусь, что если ты будешь голодна, то этим Жецким не поможешь. Чай будешь пить или кофе?
  
  Она решила выпить чаю. Петра, как и каждый день в это время, не было, поэтому Довмунт должен был сам приготовить чай. Ира осталась в кабинете и погрузилась в чтение стопки газет, читая от корки до корки всю информацию о ночном разоблачении банды.
  
  Анджей пошёл на кухню, зажёг газ и поставил чайник с водой. Он мог бы сейчас вернуться к Ирене, но предпочёл всё обдумать.
  
  Может быть, ему действительно стоило бы использовать свои связи, чтобы спасти этого Жецкого? Он начал мысленно взвешивать аргументы, которые можно было бы использовать, чтобы заступиться за него. Однако с другой стороны, в нём явно нарастало отвращение:
  
  - По какому праву? Если он преступник, то по какому праву я, честный гражданин государства, должен оказывать давление на власти, защищать шпиона? Нет! Нет! Впрочем, если он невиновен, то его всё равно выпустят и реабилитируют.
  
  Довмунт знал, что с его заступничеством посчитались бы, и не только из уважения к Кульчам.
  
  Он знал, что для обычных людей каждое слово богатого человека приобретает особое значение под тяжестью его денег, что в конце концов...
  
  Над дверью, ведущей на кухонную лестницу, неожиданно зазвонил звонок. Один, другой, третий... четвёртый..
  
  Анджей застегнул пуговицы на пиджаке и спросил у двери:
  
  - Кто там?
  
  Дверная ручка задвигалась под нетерпеливыми нажатиями.
  
  - Кто там?
  
  Он услышал приглушённый шёпот:
  
  - Скорее, скорее! Пожалуйста, откройте!
  
  Он повернул ключ в замке. Что за чёрт? Кажется, женский голос? - Он отодвинул задвижку и отступил изумлённый.
  
  В дверях стояла Лена.
  
  Она держала пальто и шляпу в руках и была бледная, как полотно, в глазах её стоял ужас...
  
  - Лена!?
  
  - Тихо!!! - она быстро закрыла за собой дверь.
  
  - Лена! Что случилось?!
  
  - Сейчас... Сейчас... Отойдём от этого окна. Быстрее!...
  
  Она была в полубессознательном состоянии. Внезапно начала перебирать вещи в своих руках. Она что-то лихорадочно искала.
  
  - Потеряла! Боже! Энди, перчатку, потеряла на лестнице...
  
  - Пустяки. Что случилось???
  
  - Энди, иди скорее, посмотри! Перчатка! Вот такая, видишь! Я, должно быть, потеряла её на лестнице! Иди, пожалуйста, иди быстрее! Такая... Тихо! Тихо!
  
  - Но, Лена...
  
  - Тихо!
  
  Она приложила ухо к двери. Всё её тело дрожало.
  
  - Слышишь?! Они идут!
  
  - Ну, кто-то идёт, и что с того?
  
  Он был уже раздражён. Он смотрел на неё, и она напоминала загнанное дрожащее от страха животное, и вдруг он понял, что там ведь Ира. Это провал. Он же не может допусить, чтобы они встретились.
  
  Чего она хочет? Чёрт возьми! - пробормотал он.
  
  Он поднял с пола её пальто и шляпу. Он просто должен её выпроводить.
  
  - Ленусь - начал он - ты не можешь сейчас остаться у меня...
  
  - Я должна! Я должна!
  
  - Но я не один дома, у меня - гость.
  
  - Мне всё равно!
  
  - Но...
  
  Она посмотрела на него с отчаянием.
  
  - Лена, очнись. Подумай: я не могу подвергнуть тебя...
  
  - У тебя здесь женщина?
  
  - Дело не в этом...
  
  - У тебя есть женщина?!... Ах, мне всё равно, всё равно... Ты должен меня принять. Пусть будет, что будет...
  
  - Так что же произошло?!
  
  - Полиция.
  
  Он не понял.
  
  - Что, полиция?
  
  - Сейчас здесь будет.
  
  - Зачем?
  
  - Ты не знаешь? Прола арестовали. Ты не читал? А теперь Зузанна получила предупреждающий звонок, что у неё скоро будет обыск.
  
  - А ты там была?
  
  - Да.
  
  - Ну, это же не может касаться тебя!
  
  Она устремила на него мрачный взгляд.
  
  - К сожалению... это касается и меня.
  
  Яркая молния пронзила его мозг. Он вспомнил откровения Крупского, дикое поведение Лены в спальне, её слова, смысл которых он тогда не понял.
  
  Он тяжело положил руку ей на плечо:
  
  - Значит, ты - шпионка?
  
  Она молчала. В её великолепных, раскосых, зелёных глазах затаились мольба, страх и надежда на милость, как в глазах собаки, над которой занёсся кожаный хлыст.
  
  Рука Довмунта невольно сжималась на её плече всё сильнее, а в его голове в каком-то хаосе носились мысли. Прежде чем какая-либо из них успевала достичь губ, её догоняла другая, сбивая её, затем появлялась новая, чтобы, когда казалось, что она победит, уступить следующей.
  
  Газ под чайником гудел и наполнял воздух симметричной вибрацией пламени.
  
  Вдруг за их спинами раздался голос:
  
  - Ой, простите... я не знала.
  
  В дверях стояла Ира.
  
  Анджей быстро отдёрнул руку. Ошеломлённый признанием Лены, он совсем забыл об Ирене, не учтя, что она может войти, удивлённая его длительным отсутствием.
  
  Теперь он оказался в нелепом положении. Ира не сдвинулась с места, а в её глазах замелькали искорки иронии.
  
  - Извините - пробормотал он с полупоклоном в её сторону - через мгновение я буду к вашим услугам.
  
  Но Ирена со всей непринуждённостью и коварной простодушностью возразила:
  
  - Но, Энди! Где это видано, чтобы дамы принимали гостей на кухне! Фи! Думаю, ты не будешь против, если я буду исполнять обязанности хозяйки дома от твоего имени?
  
  Анджей беспомощно скривился. Он был в ярости и с удовольствием бы сейчас ушёл, оставив их обеих. Пусть будет, что будет! Однако нужно было как-то выпутаться из этой ситуации. У него уже был готов ответ: "Эта дама зашла ненадолго, а ты пока оставь нас одних", когда понял, что не может обращаться к одной из них на "ты" в присутствии другой. А использовать снова слово "госпожа" было бы смешно.
  
  Тем временем Ира, которая, видимо, наслаждалась своим стратегическим преимуществом, не уступала:
  
  - Позвольте! Ну, Энди, представьте нас! Собственно, только вы меня не знаете - обратилась она прямо к Лене и, протягивая смело руку, добавила:
  
  - Вы так популярны в Варшаве... Меня зовут Жабянка.
  
  Лена без улыбки подала руку. Но не смогла, однако, отнять её, потому что Ирена бесцеремонно потянула её к двери.
  
  - Разрешите пригласить вас - сказала она, обернувшись в коридоре - Энди, ты угостишь нас чаем, хорошо?
  
  Он остался посреди кухни. В таком глупом положении он ещё никогда не оказывался.
  
  Мучительная мысль о позорной роли Лены усугубляла его раздражение. Он знал, что теперь является его долгом, долгом честного человека, но, к сожалению, он также хорошо знал, что является долгом джентльмена по отношению к женщине.
  
  Кроме того, его положение осложняло присутствие Ирены, присутствие, которое, очевидно, ослабляло его позицию. Нужно было сделать одно - поговорить с Леной.
  
  Он стоял почти беспомощный, глядя на газовое пламя и на торжествующую струю пара, которую выбрасывал вверх носик чайника.
  
  Тем временем Ирена, сидя в глубоком клубном кресле, молча наблюдала за соперницей. Обе молчали.
  
  Лена постепенно приходила в себя, и постепенно маловажность открытия измены Довмунта, ничтожная по сравнению с грозной опасностью, нависшей над ней, начала приобретать значение.
  
  Зелёные глаза встретились с черепаховыми.
  
  - Вы любовница Анджея? - прямо спросила Лена.
  
  - Да, как и вы.
  
  - Значит, Анджей вам рассказал?
  
  - О, об этом знает весь город. По крайней мере, так говорят.
  
  - Но, но... - начала Лена.
  
  - Ну, пожалуйста - подбодрила её Ира.
  
  - Но Анджей, то есть, вы давно являетесь его любовницей?
  
  - Ах, я не слежу за юбилеями, поэтому не могу назвать вам точную дату, но примерно около месяца.
  
  Лена прикусила губу.
  
  - Давайте будем честными - предложила Ира с серьёзным выражением лица. - Для вас ведь это не трагедия?
  
  - Я никогда бы не подумала - воскликнула Лена - что он может так позорно меня предать!
  
  - Да, как и он - с ударением ответила Ира - не подозревает, что вы его обманываете.
  
  Зелёные глаза встретились с черепаховыми.
  
  - Впрочем, о чём речь? - добавила она. - Если измена Анджея не уменьшает, в ваших глазах, скажем - его темперамента - то какая разница?... Разве что, разве что я, скажем, как его партнёрша, вызываю у вас отвращение?
  
  - Вы его любите?
  
  Ирена искренне рассмеялась.
  
  - Я подумала - добавила Лена - что вы очень молоды. Особенно в этом возрасте...
  
  - О, я признаю, что он мне очень нравится. Он красивый, сильный, умный, тонкий... Я могла бы перечислить целый ряд достоинств Анджея. Но любовь? Это понятие, как мне кажется, утратило право на существование со времен Лауры, Беатрис и Марии, и в любом случае со времён мировой войны.
  
  - У вас очень современные взгляды, но вы же не думаете, что ревность - это пережиток прошлого?
  
  - Я полагаю, что она будет существовать вечно, но, например, если речь идёт о вас...
  
  - Вы не завидуете?
  
  - Нет.
  
  - Не может быть!
  
  - Знаете, я, конечно, моложе, но вы несравненно красивее и - как бы это сказать - у вас есть масса очарования. О, не улыбайтесь, я говорю это совершенно искренне. Каждый раз, когда я видела вас, я восхищалась вами. И знаете, когда я думаю о том, что мой любовник является также вашим любовником, это возбуждает меня. Я давно хотела познакомиться с вами и очень рада, что это произошло именно здесь.
  
  - Вы ещё совсем дитя.
  
  - Мне кажется, что вы ошибаетесь и измените своё мнение, когда мы познакомимся поближе, чего я очень хотела бы. Хорошо?...
  
  Лена с любопытством наблюдала за этой странной девушкой. Она производила довольно приятное впечатление. Но мысль о том, что Довмунт мог разделить свои чувства, что она, красивая, страстная, желанная для многих, не была достаточна для этого человека, наполняла её гневом и желанием мести.
  
  - Но! - воскликнула Ирена - мы забыли про Анджея. - Бедняга! Он, наверное, очень расстроен! Я пойду за ним, потому что он готов просидеть весь день на кухне. Простите, госпожа.
  
  Она была возбуждена необычностью ситуации и очень поглощена своей решимостью достичь статус-кво любой ценой. Её огорчил мрачный вид Анджея.
  
  - Энди!
  
  Он что-то пробормотал с неохотой и засунул руки в карманы.
  
  - Энди! Не волнуйся. Мы совсем не выцарапали друг другу глаза. Мы в полном согласии. Иди к нам.
  
  Он молчал.
  
  - Давай же. Я понимаю, что это не самая приятная ситуация, но не стоит из этого делать трагедию. Говорю тебе, всё будет хорошо. Пойдём...
  
  - Послушай, Ира! Я бы выглядел смешно, если бы сейчас стал тебя упрекать. Но сейчас, пожалуйста, оставь меня с пани Кульчовой. О, не думай - добавил он, предвосхищая её слова - не думай, что здесь дело... Она пришла ко мне неожиданно, потому что произошли некоторые события... В её семье, понимаешь, очень важные и срочные дела... И они касаются меня... Поэтому, пожалуйста, будь снисходительной и доброй.
  
  - Мне уйти?
  
  - Я был бы тебе за это очень благодарен.
  
  Она колебалась мгновение, а затем протянула ему руку.
  
  - Я тебе верю.
  
  В кабинете она попрощалась с Леной с искренним уважением, которое, вопреки ситуации, она не засчитала как своё поражение:
  
  - Анджей сказал мне, что у вас есть какие-то очень важные семейные дела, которые нужно обсудить, и попросил - она засмеялась - чтобы я ушла. Тогда до свидания. Вы позволите мне позвонить вам?
  
  - О, пожалуйста...
  
  - Мы должны поближе познакомиться!
  
  Она оделась в прихожей и вышла.
  
  Анджей застал Лену у окна. Она стояла за занавеской и вглядывалась в улицу.
  
  - Видишь! - воскликнула она. - Они стоят там и там... Весь дом оцеплен полицией.
  
  Он тяжело опустился в кресло.
  
  - Лена!
  
  Она повернулась к нему и сделала несколько шагов. Её губы дрожали.
  
  - Ты шпионка?
  
  - Энди... Энди... Не суди меня так строго! ... И... и... спаси меня! Спаси!
  
  Он стиснул зубы:
  
  - Говори!
  
  Она заговорила. Рыдания сотрясали изгиб её склонённых плеч, руки судорожно цеплялись за его колени. Она опустилась перед ним на колени, и когда поднимала на него глаза - он видел две блестящие полосы слёз, стекающих по щекам.
  
  Она говорила. Беспорядочно, казалось бы, бессвязно. Одна фраза не связывалась с другой ничем, разве что рыданием, поднимающим кверху изящные лопатки под тонким шёлком платья.
  
  Боже! Разве это была её вина? Нет, она клянётся, что не виновата. Так распорядилась судьба... Петля, однажды наброшенная, затягивалась всё туже на её шее... Она была так молода, глупа, неопытна... И пути назад не было... Она хотела выбраться из мрачной, безнадёжной России, хотела солнца, радости жизни, драгоценностей, роскоши, а выбраться она могла только как агент Чрезвычайной Комиссии. Её уговаривали, она не понимала...
  
  Позже, когда она обрела всю полноту прекрасной жизни, она хотела стряхнуть с себя это, освободиться из липкой петли, но тогда пришёл кошмар угроз... Шантаж! По ночам она впадала в отчаяние, грызла пальцы, рвала волосы на голове, ах, нет большего отчаяния, чем быть бессильной!
  
  Они приходили к ней, знатной даме, и приказывали, как какой-то рабыне. Сто раз она поднималась на бунт и сто раз падала на колени перед одним лишь грозным движением бровей чудовища! Она хотела откупиться деньгами - но они только смеялись.
  
  А ведь она была обычной пешкой. По правде говоря, она часто сама не знала, зачем знакомить кого-то с кем-то, зачем назначать встречу с кем-то, или просить за кого-то, чтобы ему дали работу или повышение... Тогда, когда она впервые увидела незнакомца в поезде, он не был никаким шлезским промышленником... шпионом, агентом. Ей приказали перевезти через границу и передать ему одиннадцать конвертов. Что в них было, она сама не знает. Под угрозой смерти ей не разрешалось вскрывать маленькие сургучные печати...
  
  - Мне приходилось служить, как собаке, как рабу, когда они приказывали, мне приходилось бросать своё тело, как тряпку...
  
  Анджей резко встал и заходил по комнате большими шагами.
  
  - Энди, Энди, я подлая, я низкая... это они... эта ужасная петля...
  
  Довмунт вытер лоб. Он был мокрый от пота и холодный, как лёд. Его голос стал бесцветным и глухим:
  
  - Что я могу для тебя сделать?
  
  - Ничего, ничего, просто позволь мне остаться здесь.
  
  - Почему?
  
  - Утром мне позвонили оттуда - она указала на потолок - а телефоны прослушиваются... Полиция наверняка следила за мной...
  
  - Значит, полиция знает, что ты там была?
  
  - Знает, но у неё не будет доказательств, если ты скажешь, что я была у тебя с утра...
  
  Она смотрела на него глазами, полными трепещущего ожидания.
  
  - Это было бы ложью - начал он - неужели...
  
  В прихожей раздалась длинная пронзительная трель звонка. Лена вскочила:
  
  - Энди! Прошу тебя! Спаси меня! Это они...
  
  Он тяжело вздохнул. Его ноги словно налились свинцом, когда он вошёл в прихожую. Звонок снова зазвенел - угрожающе, настойчиво. Он приоткрыл дверь, не снимая цепочку. Через узкую щель неожиданно низко, прямо над ручкой, появилось лицо, лоснящееся жиром:
  
  - Я начальник полиции - раздался приглушённый голос. - Откройте, пожалуйста.
  
  За маленьким человечком появился детина с красным носом.
  
  - Чем могу служить?
  
  - О, пустяки - ответил маленький человечек - мы проводим обыск в этом доме. Один преступник где-то спрятался, и я хотел бы спросить, нет ли его здесь?
  
  - Нет. Двери были закрыты, и никто не мог войти.
  
  - Однако, чтобы моя совесть была чиста, вы позволите мне лично убедиться в этом?
  
  Анджей преградил ему дорогу:
  
  - Простите, но я не могу с этим согласиться.
  
  - Почему?
  
  На жирном лице появилась улыбка.
  
  - У меня здесь женщина... Дама из высшего общества - он улыбнулся многозначительно - вы понимаете, пан начальник, что я, как джентльмен...
  
  - К сожалению. Для нас полицейских на первом месте стоит служба, а потом уже джентльменство. Поэтому...
  
  - Нет, пан - холодно ответил Довмунт - я не могу вам этого позволить.
  
  Начальник снисходительно улыбнулся:
  
  - Сопротивление власти?
  
  - Нет, но у вас нет права проводить обыск без соответствующего постановления.
  
  Начальник молча вынул из кармана маленький листок бумаги и протянул его Анджею.
  
  - Как видите, я и сам могу такой приказ подписать.
  
  Он отложил газету и повернулся к своему красноносому спутнику:
  
  - Заприте дверь, ключ в кармане и идите на кухню. Здесь такая же планировка квартиры. Ждите меня там. Вы позволите? - спросил Довмунта с чрезмерной вежливостью и, не дожидаясь ответа, вошёл в гостиную.
  
  Анджей молча шёл за ним. Из гостиной, внимательно оглядываясь, маленький человечек прошёл в кабинет, столовую и остановился на пороге спальни.
  
  - Энди, кто звонил? - раздался мелодичный голос Лены.
  
  Анджей обогнал начальника. В кресле перед туалетом сидела Лена. Она была в комбинезоне, только на плечи накинула его халат. Голова её была склонена над маникюром.
  
  - Прости, дорогая, это полиция.
  
  - Полиция? - в её голосе было лишь удивление. - Чего же полиция хотела?
  
  - Пожалуйста, оденься, они ищут каких-то преступников и...
  
  Начальник вышел из-за двери и с галантным поклоном воскликнул:
  
  - Ах, простите, пани! Наш суровый долг... и...
  
  Лена вскрикнула и закуталась в халат:
  
  - Как вы посмели, как вы посмели сюда войти!
  
  - О, пани Кульч, пожалуйста, не беспокойтесь. Полная конфиденциальность гарантирована. Полицейский - это как исповедальня.
  
  Довмунт закрыл своей широкой спиной Лену и сказал решительно:
  
  - Я верю вам и рассчитываю на это. Теперь вы можете осмотреть остальную часть квартиры.
  
  - Конечно, конечно... тысячу раз прошу прощения, никогда бы не осмелился войти, если бы предполагал... моё почтение.
  
  Он сказал это, уже находясь на пороге, оттеснённый приближающейся к нему девяностокилограммовой фигурой Довмунта. Однако вдруг он неожиданно извернулся, обошёл Анджея и, подойдя прямо к Лене, тем же тоном добавил:
  
  - Ах, в таком случае, пани Кульч, позвольте мне вернуть вам это...
  
  Он протянул руку к карману и извлёк белую лайковую перчатку с сапфировой полоской на манжете. Его глазки без ресниц впились в её лицо.
  
  Анджею кровь бросилась в голову.
  
  Лена с удивлением посмотрела на перчатку, которую начальник держал у неё почти перед носом.
  
  - Я нашёл её здесь неподалёку. Было бы жаль терять такую красивую пару.
  
  - Действительно красивая, но это не моя.
  
  Начальник рассмеялся:
  
  - Ах, эти дамы, у них столько пар перчаток, что они даже своих не узнают. Вы же не пришли сюда без перчаток?
  
  Его голос приобрел острые, резкие нотки.
  
  Лена небрежно оглядела комнату и, не сдвигаясь с места, указала рукой за спину:
  
  - Я знаю все свои перчатки. Я пришла в этих.
  
  На кушетке лежали светлые серо-бежевые перчатки с нашивкой из красной кожи.
  
  Похожая на сардельку фигура начальника стушевалась ещё больше. Он стал ещё больше кланяться, заверять в конфиденциальности и извиняться за вторжение. Он бегло осмотрел остальную часть квартиры, забрал своего подчинённого и, извиняясь перед Довмунтом, наконец ушёл.
  
  У Анджея закружилась голова и во рту появился привкус горечи. Он достал из шкафа коньяк и почти залпом выпил полстакана.
  
  Лена уже была одета. Он открыл окно в кабинете, сел перед ним и глубоко вдохнул свежий запах нагретой солнцем зелени деревьев.
  
  Лена села ему на колени, взяла его безвольную ладонь в руки и стала покрывать бронзовую кожу лаской поцелуев.
  
  Спустя некоторое время Анджей произнёс:
  
  - Откуда... откуда ты взяла другие перчатки?
  
  - Это той, ну той... твоей любовницы... - Обвила рукой его шею и прильнула к губам.
  
  Вдали, где-то на углу улицы, раздался хриплый детский голосок:
  
  - Дополнеeeeние... чрезвыыычайное... Раскрытие нового шпионского гнездааа... Чрезвыыычайное...
  
  Крик врывался в окно, отражаясь эхом в дальних комнатах, пока не затих.
  
  X.
  
  Сначала по зелёному ковру газона пронёсся тихий ветерок. На него ответили шелестом листья сирени и спиреи, а пруд покрылся рябью мелких волн. Затем пришёл второй порыв ветра, и всё, что жило в парке, выпрямилось, почувствовав прохладу после сонной жары. Пёстрый клубок тюльпанов завертелся пробудившимися цветами, которые клонились и изгибались. И только нарциссы отворачивали свои великолепные головы, скрывая золотые глаза от порывов ветра.
  
  Внезапно в высоких ветвях деревьев зазвучал грозовой аккорд. Клёны и каштаны склонили свои ветви, дубы закачали вершинами, и скорбная зелень тополей поднялась, обнажив белизну своих рюшей, кружев и нижних юбок.
  
  На жёлтом гравии взметнулись стремительные вихри пыли, пробежали над округлым мостиком и с шумом врезались в кусты жасмина.
  
  На ослепительную синеву неба медленно наползала тяжёлая туча с отёкшими веками, с краями, сияющими полосами лучезарных ресниц.
  
  Всё ниже, всё ниже опускался её край, и вдруг начали падать капли.
  
  Анджей сидел на скамейке и не шевелился. Его очаровала, приковала к себе сила этого природного потрясения, столь родного, столь незабываемого в мире песчаных бурь, в рёве Сахары, дышащей духом самума.
  
  Тёплые капли падали на открытую голову, на белый шёлк рубашки и кремовую фланель брюк. Снова и снова по аллее в панике бежали прогуливающиеся, с недоумением бросая взгляд на любителя естественного душа.
  
  Он договорился с Ирой сыграть в теннис, но пришёл раньше по той простой причине, что не было смысла ложиться спать.
  
  Он вернулся в девять утра после большой ночной пьянки, устроенной коммандором Бжехвой в честь бывших сослуживцев по полку. Он много пил и теперь сожалел об этом, вспоминая оргию, в которой участвовал, целуя каких-то "девочек", приведённых компаниями из кабаре и театров, выпивая на "брудершафт" с каким-то актёром и каким-то полковником, которых видел впервые в жизни.
  
  А это последнее - чёрт знает что - поехать куда-то в еврейскую извозчичью забегаловку и там с какой-то "девкой"... Даже не помнил, как её зовут и как она выглядит...
  
  Ему было стыдно за эту выходку перед самим собой и перед всем тем остальным... сбродом!
  
  Он сидел теперь под дождём и - как сам это называл - возрождался. По бронзовой коже стекала чистая, пахнущая свежестью вода, иногда ветер хлестал градом капель, и тогда он подставлял ему грудь.
  
  Дождь перешёл в ливень. Над утрамбованным гравием поднялся туман из распылённых капель, вода в пруду покрылась зеленоватыми сталагмитами, казавшимися неподвижными.
  
  Довмунт встал, перекинул через плечо мокрую куртку и достал часы. Пора идти. Поезд Лены отправляется в два часа, а нужно переодеться.
  
  Он вышел из парка. Конечно, о такси не могло быть и речи. К тому же он предпочёл идти пешком. Он осознал, что сейчас почти не ходит пешком, хотя раньше ему это очень нравилось. Может, из-за нехватки времени? Он улыбнулся: удивительно, сколько времени отнимает праздность.
  
  Он в самом деле ничего не делал. Единственным его занятием было ведение учёта расходов. Они постоянно росли, бесполезно росли, но в конце концов, почему бы ему не позволить себе это? Он всё равно не потратил даже половины процента от капитала. Впрочем, он не любил об этом думать и все размышления о своём образе жизни заканчивал многообещающим словом: "потом".
  
  Он остановился на мгновение на мосту Понятовского и поискал взглядом пристань яхт-клуба, в который его уговаривал записаться Роман Жецкий. Довмунт любил парусный спорт и с удовольствием записался бы в клуб. Всё испортил скандал со Станиславом.
  
  - Болван! - выругался он про себя.
  
  Сколько времени и усилий ушло у него на то, чтобы вызволить Жецкого из тюрьмы. Он бы и пальцем не пошевелил ради этого глупца, если бы не панна Марта и Роман. Тот даже не просил за брата. Он молчал и страдал. За Станислава внесли крупный залог и отправили его за границу. Старый Жецкий обязался посылать ему постоянное содержание при условии, чтобы это болван не смел возвращаться и выставлять напоказ свой большевизм. Залог, естественно, пропал.
  
  Анджей не бывал в последнее время у Жецких, но через Иру знал обо всём. Они уехали в своё имение, потому что на Монте-Кассини после этого скандала не хватило денег. Говорят, пани Жецкая была от этого в отчаянии. Все уезжают за границу. Летом в стране остаётся только чернь!
  
  Мысленно оглядываясь на знакомых, Анджей не мог этого отрицать. Действительно, все кто были, уехали. Османович был в Карлсбаде, Трыльский в Остенде, пани Жабина в Каннах, другие в Ницце, в Сопотах, в Дубровнике, на побережьях Франции и Италии. Кульч уже неделю назад уехал в Мариенбад, а Лена сегодня едет на Лидо.
  
  Они договорились, что Анджей подождёт несколько недель в Варшаве ради приличия и тоже приедет в Венецию.
  
  Лена...
  
  Он очень привык к ней. Он не мог с ней расстаться даже после того, как узнал её секрет, даже после анонимных писем, которые он так часто получал.
  
  Сначала он их вообще не читал, сразу выбрасывая в корзину. Потом, скорее из любопытства, он пролистал их. Разные "доброжелатели" сообщали ему, что Лена изменяет ему направо и налево. Он не верил в это, а сообщение о том, что её маленький лакей Жорж имеет комнату возле гаража, чтобы Лена могла без опаски навещать его, вызвало у него только смех.
  
  Дождь прекратился, и когда Анджей подошёл к дому, над церковью Святого Александра уже пробивались первые лучи солнца.
  
  В воротах с раскрытым зонтиком и несчастным выражением лица стоял Мигельский. Вид мокрого Довмунта привёл его в ужас.
  
  - Дорогой друг! Что же вы делаете! Это ведь точно грипп!
  
  - Очень приятный душ. Это система Кнайпа. А что вы здесь делаете?
  
  - Ах, столько хлопот с этой квартирой после этих шпионов. Кто бы мог подумать? Салон моды, казалось бы, а между тем...
  
  - Кстати - прервал Анджей с притворной серьёзностью - теперь вы должны снизить мне квартплату.
  
  - Снизить? Вы что, шутите?
  
  - Ни в коем случае. Ведь квартира утратила своё "особое преимущество", которое вы подчёркивали. Таким образом, её стоимость снизилась.
  
  Мигельский только махнул рукой.
  
  - Вам весело, а у меня такая неприятность. А может, вы знаете кого-нибудь, кто ищет квартиру?
  
  - О, неужели Варшава обезлюдела?
  
  - Нет, просто у всех нет наличных. Векселя и чеки, а когда наступает срок, то протест. Ужасная беда, господин, в нашей любимой родине.
  
  Довмунт пообещал расспросить знакомых и побежал наверх. Он быстро принял ванну, переоделся и велел подать машину.
  
  На Главном Вокзале была невозможная толкотня. Толпы евреев наводнили перрон, наполняя воздух небывалым гамом и осаждая запылённые вагоны третьего класса подвижной, беспокойной массой.
  
  Анджей, пробираясь сквозь неё, подсчитывал про себя, что если бы каждого уезжающего еврея провожал только десяток соплеменников, в сумме их должно было быть по крайней мере наполовину меньше. Когда он пробрался на перрон перед спальным вагоном, в окне которого стояла Лена, то не смог сдержать улыбки. Её одну провожало несколько десятков человек.
  
  Увидев Довмунта, все расступились с тем молчаливым согласием, с которым люди всегда отдают предпочтение тому, кого vox populi считает самым близким к уезжающему человеку. Эта деликатная неделикатность вызвала раздражение у Анджея, и он поприветствовал Лену демонстративно холодно, тотчас же отступив в сторону.
  
  Он поздоровался за руку с ближайшими мужчинами. Женщин было лишь несколько. Остальные уже уехали. Он сразу заметил Иру. Это его огорчило. Он знал, что они с Леной иногда встречаются, но не любил находиться лицом к лицу с ними обеими одновременно.
  
  - Пан Анджей! - окликнула его Лена. - Здесь барон Битц предлагает открыть мне несессер, у которого застрял замок, но я думаю, что вы сделаете это лучше.
  
  - Пожалуйста, мадам - он протянул руку.
  
  - Нет, пожалуйста, заходите. Это тяжёлый чемодан. Или вы хотите, чтобы я стала атлетом?
  
  - Вы заплатите пять злотых штрафа за вход в вагон! - предупредил генерал Радский.
  
  - Уверяю вас - добавил барон - что господин Довмунт будет рад урегулировать это дело.
  
  - Я не буду платить - крикнул уже со ступенек вагона Анджей - потому что я вхожу в качестве ремесленника.
  
  - Очень впечатляющее ремесло, очень! - барон подмигнул окружающим.
  
  Купе Лены выглядело как цветочный магазин.
  
  - Ты здесь задохнёшься - начал он.
  
  Она наклонилась к нему:
  
  - Нехороший! Ты так поздно приехал. О, через пять минут поезд отправляется.
  
  - Я советую тебе сразу за станцией выбросить эти цветы, потому что ночью у тебя будет мигрень... Ну, где этот несессер?
  
  Оказалось, что сломанный замок, как он и предполагал, был лишь предлогом. Однако ему пришлось сесть и немного подождать, так как с платформы было видно почти все внутреннее пространство купе. Поэтому Лена вышла, чтобы проводить его в коридор, где, к счастью, никого не было. Она обняла его за шею и прижалась к его губам.
  
  - Помни! Не позднее чем через неделю! Я буду ждать с нетерпением. И пиши...
  
  - И ты пиши, дорогая. И не изменяй мне там, потому что я приеду и всё узнаю! - Он показал два ряда белых зубов.
  
  - Постыдился бы! Видишь, я же тебе не говорю о той маленькой Ирене.
  
  - Ну, и я тебе ничего не говорю о твоём муже.
  
  - Это несравнимо. Ой, а ты ведь не знаешь, что после того скандала они вообще со мной не связывались?
  
  - Неудивительно, все они в тюрьме.
  
  - Как так? Все? К сожалению, нет. Но я обещала тебе, и если что-то произойдёт, я сразу дам тебе знать. А пока до свидания! Пока, дорогой!
  
  Их губы снова соединились, и Анджей быстро выскочил из трогающегося поезда. Лена уже стояла в окне и махала букетом роз на прощание.
  
  - Шикарная женщина - схватил Анджея за пуговицу барон - шикарная. Я бы испытывал к судьбе огромную досаду, если бы она была предана одному Кульчу.
  
  - Ах, значит, есть несколько Кульчей?
  
  - Но нет! Это было бы невыносимо. Вы меня неправильно поняли.
  
  - Возможно - прервал его Анджей - я с детства немного туповат!
  
  Он купил ещё сигарет и вышел на улицу Хмельную, где его должен был ждать шофёр.
  
  В машине сидела Ира.
  
  - Мы поедем к Ловичу на обед - категорически заявила она.
  
  Это его позабавило.
  
  - Ты хочешь, чтобы все увидели нас вместе?
  
  - Фи, в Варшаве никого нет, а даже если меня увидят в твоей машине, мы же не одни.
  
  - Зигмунт - спросил он шофёра - хватит ли нам бензина до Ловича и обратно?
  
  - До Ловича хватит, а там уже будет пустой бак.
  
  - Ну, поехали.
  
  Дождь в парке Падеревского, однако, пошёл ему на пользу. Он не чувствовал бессонной ночи и выпитого алкоголя. Машина ехала по отличной дороге, в стерильном воздухе, без единой пылинки. Ира была весёлой и жизнерадостной. В Ловиче, в маленьком вишнёвом саду, им подали восхитительных цыплят с салатом, причем Ира не пила коньяк, что тоже доставило ему удовольствие.
  
  За чаем она неожиданно спросила:
  
  - Когда ты поедешь на Лидо?
  
  - Почему я должен ехать на Лидо?
  
  - Не увиливай. Ну?
  
  - Может, я вообще не уеду из Варшавы.
  
  - А Лена?
  
  - Моя золотая, давай сменим тему.
  
  - Не сердись, Энди. Я просто спросила. А если ты не уедешь, я буду рада, потому что я, к сожалению, не смогу поехать к маме в Канны.
  
  - Почему?
  
  - Деньги - вздохнула она.
  
  - А ты ведь собиралась ехать?
  
  - Да, но наш арендатор не заплатил и, что ещё хуже, не заплатит, потому что недавно его продали с молотка за неуплату налогов.
  
  Он задумался.
  
  - Знаешь, Ира, это же такой пустяк! Я одолжу тебе.
  
  - Энди! - в её голосе прозвучала обида.
  
  - Что в этом такого? Ты же знаешь, я могу себе это позволить. К тому же это всего лишь займ. Можешь даже оформить вексель - добавил он полушутливо, видя, что она нахмурилась.
  
  - Я не возьму, потому что не смогу вернуть. В любом случае, от тебя я ни за что не возьму.
  
  - Ирусь - уговаривал он - не будь наивной...
  
  - Перестань, Энди, перестань. Я потеряла бы к себе последние остатки уважения...
  
  - Ира, почему? Просто дружеская услуга. Я бы одолжил любому, кто мне нравится.
  
  - Перестань, пожалуйста, перестань. А то я подумаю, что ты хочешь от меня избавиться.
  
  Он погладил её руку, лежавшую на столе, и замолчал. Среди ветвей вишни, покрытых гроздьями зелёных шариков, щебетали воробьи.
  
  Анджей с сочувствием разглядывал эту странную девушку. Всего несколько дней назад она сама рассказывала, что пани Тита Курковская, хотя её муж и является высокопоставленным чиновником, постоянно одевается на деньги случайных любовников. И ещё утверждала, что пани Тита права. А сегодня не хочет взять обычный заём.
  
  Спустя несколько дней он вновь сделал своё предложение, но она заставила его замолчать поцелуем с таким выразительным взглядом, что больше он не возвращался к этой теме.
  
  Тем более, что ему было хорошо с Ирой, с которой он почти не расставался. Он лишь незаметно отлучился в комиссариат правительства, где благодаря связям за сутки получил заграничные паспорта для себя и шофёра, в консульства за визами и в Автомобильный клуб, чтобы оформить так называемый "триптих" на свой автомобиль. Знакомым он рассказывал, что едет в Жуан-ле-Пен, а может, заглянет в Биарриц. В общем, куда глаза глядят.
  
  Знакомые кивали головами.
  
  Они заранее знали, что его глаза будут глядеть в сторону Лидо.
  
  Однако они делали честные выражения лиц, притворяясь легковерными. Его смущало только расставание с Ирой. От Лены он уже получил две открытки и целых четыре телеграммы. Тем не менее он медлил из-за Иры.
  
  К счастью, однажды из Калишского повета приехал её дядя, чтобы попросить ссуду на урожай. Ира отвезла его на Багатель, а оттуда позвонила Анджею.
  
  За столиком сидел полный мужчина с густыми усами и красным лицом, и очень шумно ел скисшее молоко. Его звали Древницкий или Дверницкий. Анджей не смог разобрать, потому что у шляхтича был полный рот картошки.
  
  Ира представила Анджея как близкого друга своей матери.
  
  Дядя жаловался на трудные времена, на низкие цены на зерно и высокую стоимость рабочей силы, ругал ростовщиков, налоги, банки, правительство, сейм, сенат и всё, что только можно было. В заключение он сделал вывод, что "из-за этих радикалов и социалистов всё пойдёт к черту, хотя, собственно, ничего хорошего не было и после правления диктатуры".
  
  Во время второй порции скисшего молока он перешёл к семейным делам, отругал Иру за поездку матери за границу и за "скитания по разным ривьерам", а, потом отложив тщательно облизанную ложку, закончил авторитарным заявлением, что Ирене нечего сидеть здесь, в этом аду, и что он забирает её к себе под Калиш.
  
  На гримасу племянницы он добавил, чтобы она не думала, что Борки - это дыра, потому что там молодёжи - тьма, целыми ночами граммофон крутят и коровам спать не дают. Тётя говорит, что это преувеличение, но ведь корова - тоже скотина с нервами и тоже сна требует.
  
  Анджей искренне кивал ему в ответ, особенно поддержав мысль "забрать девчонку на травку", чем он усилил свой авторитет "сердечного друга матери".
  
  На прощание шляхтич заметил, что Довмунт - первый человек в Варшаве, с которым можно договориться и который в здравом уме.
  
  В конце концов, было решено, что Ира уезжает, и это произойдёт завтра утром.
  
  Вечер они провели на улице Журавлей, обмениваясь прощальными ласками. Дядя тем временем сидел в театре, Пётр - в кино, а шофёр в гараже готовил "Паккард" к дальнему путешествию.
  
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  
  I.
  
  На пепельно-сером пляже Лидо не было многолюдно. И, что самое главное - не было знакомых из Польши. Было много американских туристов и немного немцев и англичан. Поэтому Анджей через несколько дней перебрался из Венеции в отель на Лидо и даже взял номер на том же этаже.
  
  Утром они проводили время на пляже. Когда жара усиливалась, они брали моторную лодку и отправлялись на несколько часов прогуляться по голубому Адриатическому морю.
  
  Они изолировались от остального общества. Тем более, что это далось им достаточно легко, ведь Лена успела познакомиться здесь всего с несколькими людьми, Анджей же не знал здесь никого, за исключением одного бельгийского купца, с которым его когда-то в Тунисе связывали незначительные деловые отношения.
  
  Они наслаждались друг другом и своим одиночеством, ярким солнцем и морем, тёплым, как вода в ванне. Их охватила какая-то душевная лень, какая рождается только в стране, где могло возникнуть единственное в своём роде определение: dolce far niente - сладкое безделье. Две вечерние поездки в Венецию отбили у них охоту к чёрной жиже Гранд Канала, к толчее лодок, набитых мещанами со всего света, и к пахнущим оливковым маслом гондольерам.
  
  Лена, поначалу увлеченная осмотром памятников искусства, после двухчасового следования путеводителю решила, что даже искусство с большой буквы "И" в таких больших количествах утомляет.
  
  Довмунт познакомился с Венецией ещё подростком, когда гостил здесь с матерью больше месяца после смерти отца. Он сохранил в памяти мальчишеский восторг, восхищение, не имеющее границ, и пиетет к этому городу, где человеческая культура собрала столько красоты.
  
  Сегодня - и он ощущал это как тяжёлое разочарование - он уже не мог пробудить в себе прежний энтузиазм.
  
  Венеция с её шедеврами архитектуры, скульптуры, живописи молчала мёртвой, холодной и безразличной тишиной веков, школьным запахом учебников истории. Даже голуби на площади Святого Марка казались ему декорацией, придуманной и созданной для дополнения обстановки, чтобы удовлетворить уважаемого туриста в клетчатой рубашке, платящего хорошо шуршашими долларами, фунтами или франками.
  
  Поэтому они сбежали обратно на песок Лидо, на воды Адриатики с водой такой чистоты, что хотелось погрузить обожжённые солнцем губы в эту гладь и пить, пить, и пить - и выпить целое море.
  
  Они не разговаривали друг с другом. О чём им было говорить? Неприятные вопросы, стоявшие между ними, угнетающее Лену беспокойство о будущем, мучающее Анджея раскаяние - всё это они откладывали на потом.
  
  Лишь бы не сейчас, лишь бы не на этом солнце, лишь бы не в этой синеве. Их дни проходили в лучезарности.
  
  А потом пришла телеграмма из Мариенбада. Кульч почувствовал себя лучше. Приезжает завтра утренним поездом.
  
  В тот же вечер Зигмунт нежно попрощался с черноглазой "миокарой", аккуратно спрятал в "пуларесе" розовый цветок азалии, вывел "Паккард" из гаража и вычурно подъехал к подъезду отеля.
  
  Довмунт занял место у руля. Ещё мгновение, ещё последние слова, ещё несколько ласковых движений маленьких ручек, застёгивающих пуговицы дорожного пальто, и автомобиль тронулся.
  
  Месяц, проведённый с Леной, бессмысленный месяц праздности и пустоты, где один день был столь же бессмысленен, как и другой, остался в прошлом - невзрачный, без каких-либо следов в памяти, и теперь, когда он почувствовал всю его пустоту как упрёк, в нём пробудились прежние настойчивые размышления.
  
  С момента возвращения в страну он почти полгода жил в бессмысленности, в пустоте, тратил время и деньги, заработанные с таким трудом, растрачивал энергию, пил, развлекался... А теперь ещё и эта поездка на Лидо!
  
  Он был зол на себя. Только на себя. Или на Лену? На Иру? На друзей? Нет. Он не пытался переложить на них свою вину. Это ещё больше усугубляло его мрачное настроение. Он нещадно гнал "Паккард", останавливаясь лишь для того, чтобы заправиться бензином или поменять колесо, когда лопнула шина.
  
  В Кракове, однако, ему пришлось заночевать. Он почувствовал себя уставшим после целых суток пути, да и машину нужно было привести в порядок.
  
  В отеле ему пришла в голову мысль, что нужно послать телеграмму Лене. Это будет уместно. Прежде чем слуги забрали чемоданы, он попросил у портье бланк и как раз раскручивал "вечное перо", обдумывая содержимое телеграммы, когда услышал распоряжение портье, данное слуге:
  
  - Письмо депутату Жеготе? Отнеси в тридцать четвёртый.
  
  Анджей обернулся, словно сражённый молнией:
  
  - Депутат Жегота находится в Кракове?
  
  - Да, ваше сиятельство. Он находится у нас в номере тридцать четыре. Первый этаж.
  
  - Депутат Михал Жегота?
  
  - Да, ваше сиятельство.
  
  Анджей быстро написал несколько слов, велел тотчас же отправить телеграмму и помчался по лестнице. В коридоре, сразу за поворотом он нашёл тридцать четвёртый номер. У двери стояли огромные жёлтые полуботинки.
  
  - В любой точке мира я узнал бы его по этим колодкам! - растрогался Анджей.
  
  Он постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл.
  
  На диване, вытянувшись во весь рост, без пиджака, лежал Жегота и читал какую-то газету. Он наполовину отвернулся и не обратил внимания на то, что кто-то вошёл. Сердце Анджея заколотилось в груди. Он стоял у двери неподвижно, глядя на своего бывшего друга. Тот почти не изменился. Немного поправился, стал мужественнее и отрастил небольшие рыжие усы. Наконец, он повернулся и нетерпеливо бросил:
  
  - Ну, что там?
  
  Он удивлённо посмотрел на фигуру у двери. Анджей смотрел на него с улыбкой.
  
  Лицо Жеготы начало вытягиваться, рот открылся, ноги соскользнули с дивана. Он выпрямился почти во весь свой двухметровый рост и стоял неподвижно, пока вдруг не взревел во весь голос:
  
  - Ендрек!
  
  Они упали в объятия друг другу. Они сжимали друг друга до тех пор, пока не затрещали кости и оба не потеряли дыхание.
  
  - Боже мой! - наконец выдохнул Жегота. - Откуда ты взялся?
  
  Довмунт так расчувствовался, что не мог найтись с ответом. Он смотрел на это дорогое лицо, а в памяти с головокружительной быстротой проносилась кинолента воспоминаний. В каждом кадре он видел Жеготу, то выступающего с яростью, то сидящего на узкой железной кровати и выводящего с мрачной миной бесконечные теории пессимизма, то флиртующего до полусмерти с дочерью священника, то снова поющего невероятно фальшивым голосом цыганские романсы при луне. У него всегда была эта меланхолия в глазах и этот крепко сжатый рот, теперь ещё и подчёркнутый более ровно подбритой линией усов.
  
  Они сели друг напротив друга.
  
  - Я скорее бы ожидал вечного спасения - воскликнул Жегота - чем встретить тебя здесь. Ты обосновался здесь, в Кракове?
  
  - Да нет. Я здесь проездом, так же, как и ты.
  
  - А знаешь, ты первый из нашей дерптской компании, которого я встречаю. Вымерло братство, или что? Но как же я рад, ты понятия не имеешь, как часто я тебя вспоминал. Знаешь, Ендрек, дружба - это великая вещь. Подумай, столько лет прошло, а она, как эта стена. Пусть меня разразит гром, если бы я сегодня не дал себя изрубить на мелкие кусочки ради тебя.
  
  Они снова сошлись и крепко обнялись. И тут, словно в пламени бенгальских огней, вспомнились былые времена, общие переживания, дорогие сердцу воспоминания, и свежесть их была так ярка, расцвечена такими великолепными красками, так благоухала дерптской сиренью, скипидаром аудиторий и дымом дешёвых студенческих папирос, что ноздри защипало, зрачки расширились, а кровь застучала в горле.
  
  Всё было таким подлинным, таким важным, таким трогательным и близким, всё осталось нетронутым в своём образе, запечатлённом в юной, незатвердевшей душе. Хотя жизнь позднее била по ней тяжёлым молотом и оставила не одну зазубрину - всё то прошлое осталось нетронутым, невредимым, незатёртым.
  
  Они были в восторге друг от друга и не могли насытиться друг другом. Они не расставались, даже когда Анджей принимал ванну. Жегота сидел перед ванной и пытался расслышать смех друга среди брызг и хлюпанья. Он с удовольствием смотрел на его роскошное, гибкое тело, где под загорелой, гладкой, как шёлк, кожей гармонично переливались мускулы.
  
  - Ты возмужал, бестия, но, ради Бога, где ты так загорел? В Африке был, что ли?
  
  - Угадал. В Африке, и целых десять лет.
  
  - Помилуй, в Африке?
  
  - Да говорю тебе. Десять лет.
  
  - А что ты там делал?
  
  - Деньги.
  
  - Смотри-ка. И сделал?
  
  - Кучу!
  
  - Чёрт возьми! Так ты буржуй?
  
  - На полном серьёзе, чтобы ты знал, с кем имеешь дело.
  
  - Такой всегда упадёт на четыре лапы, ведь, наверное, твоё имение осталось под Советами? И что же ты делал в Африке? У тебя там свои плантации обезьян? Или торговал неграми?
  
  - Чего я, брат, только ни делал!
  
  Довмунт выскочил из ванны и из-под мохнатой простыни начал произносить обрывочные фразы о финиках, кофе и слоновой кости, плантациях и торговых факториях.
  
  Михал слушал с жадностью и наконец спросил:
  
  - А теперь ты приехал в страну с визитом?
  
  - Я? О, нет, мой дорогой. Во-первых, я приехал насовсем, во-вторых, я сделал это уже полгода назад. Ты что, не был в Варшаве? Я оставил тебе записку в "Полонии".
  
  Жегота сказал, что не был, и что едет только сейчас. Он заехал в Краков, потому что у него здесь есть несколько дел.
  
  Довмунт совсем не чувствовал усталости, и они пошли вместе ужинать в "Старый театр". Зал был почти пуст, оркестр играл не слишком громко. Довмунт рассказывал. Ему пришлось планомерно начать с внезапного отъезда из Дерпта.
  
  Он хотел расспросить Михала о госпоже Эрденталовой, с которой у него был роман, и о Евочке, но вовремя сдержался. Годы ведь не освобождают от обязанности хранить секреты, а если бы он стал о них расспрашивать, Михал догадался бы, что что-то связывало Довмунта с ними. Поэтому он говорил о себе. Была уже поздняя ночь, когда они вышли из ресторана.
  
  - У тебя, парень, была яркая жизнь. Моя же была серой - сказал Михал, когда они расставались в коридоре отеля. - Ну, до завтра. Ты наверняка устал, но, как только проснёшься, дай знать.
  
  Утро было солнечным и тихим. На улицах почти не было людей. В открытых дверях магазинов стояли владельцы, сонно ожидая редких клиентов. Время от времени лениво цокала пролетка или проезжала машина. В парке тут и там гуляли пары старушек, студент с книгой или седой пенсионер, группа детей с няней, погружённой в роман, а посреди дороги беспечно скакали воробьи.
  
  Краков дремал на солнце, глядя на изгиб Вислы. Он размышлял в тишине о своём былом седом величии, отдыхал, предаваясь воспоминаниям о славном прошлом. Как искусно огранённый драгоценный камень, как старинная драгоценность, он лежал в пушистой зелени под синим куполом неба.
  
  - А всё-таки - произнёс Анджей - всё-таки в этом городе много меланхолии, меланхолии с капелькой горечи на дне.
  
  Михал пожал плечами.
  
  - Что ты хочешь? Это жизнь. Старые люди уступают место молодым, старые понятия уступают место новым. И об этом нужно думать не здесь, а там, где жизнь идёт вперёд. Иначе человек слабеет. Он гниёт, рассыпается, как зола от костра.
  
  Они сели на тенистую скамейку.
  
  - А нужно быть твёрдым - продолжал Михал - твёрдым, потому что иначе толпа тебя растопчет. Мало иметь острые зубы и крепкие когти. Ты должен ждать, пока кожа не загрубеет, как у гиппопотама, пока голова не затвердеет в железо, чтобы ты мог протаранить ей стену. Ну и весь ненужный балласт из этой головы - на свалку. Ленточки, флажки, побрякушки, лозунги, фантазии, иллюзии, прихоти, сомнения - на свалку.
  
  - Ну, ну, Михал, не преувеличивай. Что-то у тебя желчь разыгралась, ты же сам не веришь в то, что ты говоришь, верно?
  
  - Верю. Пришлось поверить. Разве мало меня били? За каждую крошку, за каждый кусок хлеба. Разве мне не вставляли палки в колёса? Сколько раз я падал лицом в вонючую грязь, а когда вытирал лицо, то видел вокруг только смех. Идеалы, брат, это всё картинки. Знамёна, брат, только днём величаво висят над головами. Ночью их снимают без церемоний и чистят ими обувь.
  
  - Желчь, Михал.
  
  - На мёд меня не хватает. И откуда мёду взяться? Из хаты отца, который не имел что в рот положить, а часами чистил старый рашпиль, какую-то там карабелу. И она никогда не была вычищена, потому что ржавела от слёз. Откуда? Откуда мне иметь мёд, из той ли нищеты на чердаке, в которой я отучился в гимназии, или из нищеты в подвале, где я отпахал на университет? Или, может, из любимой отчизны? Как я пошёл на фронт, так мне истеричные девчонки цветы к вшивому мундиру прикалывали, а жена с ребёнком ели раз в два дня.
  
  - Ты женат? - удивился Анджей.
  
  - Женат - отрезал Жегота. - А может, мне полагалось получить сладости позже, когда я, как собака, пахал за гроши для партии, а меня оттесняли. Работай, идеалист, работай за четверых, за десятерых, а от власти держись подальше! Синекуры и мандаты достаются тем, у кого самая толстая кожа, самые крепкие зубы и цепкие лапы.
  
  - Тебе так тяжело живётся?
  
  Жегота саркастически рассмеялся.
  
  - Было тяжело. Было, пока я не перестал ходить на ходулях. По земле, брат, нужно ползать на животе. И когда ты заметишь, что тот, кто ползёт перед тобой, слабеет, прыгай ему на горло и в грязь! Было тяжело, пока я не поумнел, пока в один прекрасный день не выбросил на свалку всё своё прекраснодушие. Пока я не понял, что нужно снять с плеч эту накрахмаленную рубашку, которую называют душой, и стирать её до тех пор, пока её не станет возможным сжать в одной руке, положить в кошелёк или вытереть ею нос.
  
  - Ты лжёшь, Михал, я не верю.
  
  - Поверь, я изменился, брат, и сегодня я смеюсь над тем дураком, каким был.
  
  - И тебе это нравится?
  
  - Так лучше. Определённо лучше. У меня есть деньги, у меня есть влияние, общественный статус. Вот так то. Верить в существование счастья мог только студент в Дерпте. Доволен ли я? - Да. - Иметь достаток и быть кем-то... Впрочем, я не почиваю на лаврах. Я иду, я продолжаю идти вперёд.
  
  - Я знаю. Мне говорили, что тебя считают одним из самых солидных политиков. Люди говорят о тебе с уважением.
  
  - Наверное, не люди из оппозиции? - рассмеялся Жегота. - Впрочем, возможно. Сегодня я уже слишком умён, чтобы слишком выделяться. Но мне плевать на них. И на тех, и на других. Стоит мне только оступиться, как они набросятся на меня и загрызут как овцу.
  
  Анджей задумался. Горький цинизм друга, его радикальная смена убеждений, отказ от всего, что когда-то они оба так высоко ценили, что ценили превыше жизни, подействовали на Довмунта так, как будто он открыл старую, знакомую дверь, а оттуда на него пахнуло трупным смрадом.
  
  - Я не верю тебе, Михал - повторил он - не верю, что ты мог так легко избавиться от всего благородства своих прежних взглядов.
  
  - Вовсе не легко. Как раз тяжело, очень тяжело. Что же до убеждений, брат, то плюй на убеждения. Сегодня я могу быть социалистом, завтра фашистом, послезавтра роялистом, а от этого ничего не изменится. Когда-то я не удивлялся Кмицицу, что его хватил удар, когда князь Богуслав Радзивилл представлял Польшу как кусок сукна, который несколько магнатов разрывают между собой. Сегодня тут вытянешь ниточку, там ниточку, а с какой стороны это делается, с правой или с левой, это уже один чёрт. Сукно прочное всё равно выдержит, а в конечном счёте найдутся и такие, кто зашьют большие дыры, залатают самые большие прорехи.
  
  Анджей опустил глаза и спросил:
  
  - А что будет с сукном, когда все начнут так по ниточке вытягивать?
  
  - О, видишь ли, в этом и заключается весь секрет. Не все имеют доступ к ниткам. Все хотели бы, но у сукна много поклонников. Остальные стоят в стороне от корыта и облизываются. А те, кто ближе, когда наедятся и откормятся, не будут иметь сил отгонять других, и те пройдут по их животам и затопчут их. Выживёт только тот, кто вовремя отойдёт. И так снова по кругу.
  
  - Ты говоришь это серьёзно?
  
  - Это жизнь, мой дорогой, жизнь. Впрочем, я же не выхожу с этим на трибуну. Я говорю это только тебе, с кем я могу быть совершенно откровенным, хотя бы потому, что мне ещё ни разу не пришлось разочароваться в друге. Может быть, потому, что у меня был, а теперь снова есть только один друг.
  
  Уже приближалось три часа, и они пошли обедать.
  
  Анджей чувствовал себя подавленным и ошеломлённым. Он пил один бокал за другим. Он хотел любой ценой заглушить в себе бунт, затопить горечь, забыть то, что услышал, перестать понимать.
  
  Жегота вскоре разошёлся по-настоящему. Годами сдерживаемое презрение ко всем и к себе самому вылилось бурлящей пузырьками сарказма лавой. Он сыпал примерами, цитировал имена, перечислял цифры. Он издевался и измывался над лицемерием, демагогией, корыстью, над самим собой, которого жизнь загнала на должность их священника.
  
  - Надо, брат, иметь толстую кожу, как у носорога. Я бы давно сгнил, если бы мою кожу могла пробить все пули, выпущенные врагами. Пока я переживал из-за них, пока вырывал волосы из головы от каждой постыдной клеветы, при каждом ложном обвинении, пока терял время и здоровье на судебные процессы, я был ослом. Когда я понял, что человеческое достоинство - это тряпка, это ветошь, которую можно безнаказанно топтать, что на клевете можно разбогатеть до ранга Катона, о, брат, тогда я выбрался наверх.
  
  Он, казалось, находил удовольствие в том, чтобы срывать с себя все покровы, скрывавшие его циничное отношение к жизни. Он как будто впал в транс самобичевания. Он с удовольствием наблюдал за ужасом своего друга, ловил мрачные вспышки в его глазах, вываливал на его склоненную голову проклятие своего падения, ненависть к собственной карьере.
  
  - Я предал свою партию, как последняя свинья, и в самый тяжёлый момент борьбы перешёл в лагерь противника. За деньги, за влияние. Собственно, я должен был бы повеситься, если бы не уверенность, что каждый из моих коллег сделал бы то же самое, если бы имел нюх и учуял конъюнктуру. А позже уже полезло столько ренегатов, что стали отсчитыть всё меньше сребреников. Не окупалось.
  
  Анджей молчал и пил. Один бокал за другим.
  
  За окнами зажглось красное зарево заката. Официант включил свет, и Жегота посмотрел на часы.
  
  - Ну, мне пора. Поезд на Катовице отходит через полчаса. Слушай, Ендрек, у меня там отличная работа. Понимаешь, моя партия, та прежняя, проводит там митинг. Задам я им перцу. Пятнадцать парней с крепкими дубинами, должно хватить. А, понимаешь, как только возникает драка, полиция имеет полное право разогнать митинг.
  
  Анджей был почти совсем пьян, когда, наконец, попрощался с Михалом.
  
  - Прямо из Катовице - сказал он, высунувшись из окна вагона - я еду в Варшаву, потому что послезавтра открытие сессии сейма. Там мы наговоримся и как следует отпразднуем твоё возвращение на родину.
  
  Довмунт стоял на перроне и смотрел стеклянным взглядом на медленно удаляющееся окно, в котором будто болезненной гримасой улыбалось ему белеющее вдали какое-то словно чужое лицо депутата Михала Жеготы.
  
  II.
  
  Сверху, с галереи, слышался только невероятный шум спорящих голосов, стук деревянных пюпитров, хлопанье ладоней, колокольчик спикера. Было видно, что человек, стоящий на трибуне, машет руками и шевелит губами, но расслышать его голос было невозможно.
  
  Анджей выгнулся вперёд и стал искать взглядом Михала. Он внимательно просматривал один ряд кресел за другим и, наконец, пришёл к выводу, что Жегота, видимо, не пришёл в сейм, хотя сам говорил, что сегодня очень важное заседание.
  
  Первые ряды кресел вообще зияли пустотами, в дальних же, в то время как одни депутаты бурно проявляли своё дружественное или враждебное отношение к оратору, другие, повёрнутые спиной, весело разговаривали, читали газеты или писали. Наконец, оратор закончил, и на трибуне появился второй. Прежде чем он успел открыть рот, те, кто аплодировал первому, встретили его возмущёнными выкриками. Когда он начал говорить, шум усилился, и снова зазвенел колокольчик спикера. Шум ещё более усиливала ужасная акустика зала.
  
  Анджей никогда в жизни не видел заседаний парламента и теперь не мог понять, как в таких условиях могут рассматриваться важнейшие государственные дела, как депутаты могут составить мнение о взглядах других, если они вообще не могут их даже расслышать?
  
  Ему казалось просто невероятным, что стенографическая служба, расположенная прямо у трибуны, могла вообще уловить слова оратора. Однако он сидел рядом в пресс-ложе для журналистов, которые усердно делали заметки и внимательно вслушивались в шум, царивший внизу.
  
  Вдруг он почувствовал чью-то руку на плече. Позади него стоял Жегота.
  
  - Ну что, как тебе нравится наша конура? - спросил он, усаживаясь рядом.
  
  - Знаешь, я этого совсем не понимаю. Взрослые, серьёзные люди, обсуждают вещи огромной важности, а ведут себя, ну... Я действительно начинаю соглашаться с противниками парламентаризма.
  
  - Ха-ха, вот оно что! Я мог бы сейчас переманить тебя на нашу сторону, но, между нами говоря, я скажу тебе, что ты не прав. Понимаешь, это дискуссия перед голосованием.
  
  - Хороша дискуссия, никто никому не дает слова вставить.
  
  Жегота улыбнулся:
  
  - Мой дорогой, и так заранее известно, кто и за что будет голосовать. Ты что, брат, думаешь, что после выслушивания дискуссии консерватор убедится в необходимости аграрной реформы, или социалист - в уменьшении прямых налогов? Нет, брат, здесь сидят политики, каждый из которых имеет свои выработанные взгляды, а если не имеет, то тем более будет делать вид, что имеет, и что не изменит их ни за какие коврижки.
  
  - Зачем же тогда дискуссии? - удивился Довмунт.
  
  - Для внешнего потребления. Для простых людей, для общества. Каждый гражданин любит читать в газете, как там борются и пытаются убедить друг друга избранники народа. А если мне удастся произнести в сейме умную речь, то и те и другие прочитают её, и вот у тебя уже есть несколько сторонников. А здесь? - Здесь, брат, всё решается заранее - на заседаниях клубов. Там идут важные дискуссии. Поэтому, видишь ли, места лидеров пустуют, потому что председатели партий совещаются.
  
  Внизу тем временем всё успокоилось. На трибуне появился толстый высокий блондин и, перебирая свои записи, начал речь. Депутаты стали подниматься со своих скамеек и спешно покидать зал. Осталось всего несколько человек, занятых просмотром газет.
  
  - Пойдём - сказал Жегота. - Пучинский - это пила без зубьев.
  
  - Кто это?
  
  - Центрист, понимаешь, будет болтать о необходимости примирения, компромисса... Пойдём в буфет. Он всегда говорит в пустоту.
  
  В буфете была такая давка, что они с трудом протиснулись к столику, где нашлись ещё два свободных стула. Здесь сидели несколько депутатов и несколько старших офицеров. Анджей знал их почти всех, так как встречал их в гостиной у семейства Кульч.
  
  Говорили о какой-то охоте в Спале. Но потом полковник Завада-Рысь сменил тему и стал расхваливать проект депутата Колкевича о создании нового ежедневного журнала "но по-настоящему боевого" - повторял он через каждые несколько предложений.
  
  - Вот вы - обратился он к Довмунту - дали бы на это, скажем, сотню тысяч.
  
  - Оставь его в покое! - воскликнул Жегота. - Это мой друг. Потряси свою копилку.
  
  Раздался смех, зазвенели стаканы.
  
  Чуть косоглазый Колкевич поднял бокал и, глядя через него сбоку на свет, спросил:
  
  - А что там слышно в Венеции?
  
  - Вы меня спрашиваете? - удивился Довмунт. - Я не знаю, я там не был, откуда я могу знать?
  
  Общий смех был на то ответом. Колкевич же встал и патетическим голосом воскликнул:
  
  - Господа! За здоровье пани Лены, прелестной нимфы Адриатики!
  
  Жегота с шутливым выражением лица смотрел на немного смущённого Анджея:
  
  - Смотрите, смотрите, Ендрек с первого же раза попал под раздачу.
  
  Вдруг с другого конца зала раздался голос:
  
  - Послание приехало!
  
  Наступило мгновение тишины, затем шум усилился, и через несколько минут обеденный зал опустел. Депутаты и журналисты разбрелись по своим клубам.
  
  За столиком Жеготы друзья потирали руки.
  
  - Я не говорил, что мы поедем в Спалу? - спрашивал всех поочерёдно полковник Рысь.
  
  - Что значит "послание"? - поинтересовался Довмунт.
  
  - А, вон там, видишь?
  
  В буфет как раз вошёл министр Бенькевич, оживлённо разговаривая с тучным блондином. Тот держал в руке белую трубку бумаги, перевязанную красной ленточкой.
  
  - Что, Вацек? - крикнул Колкевич в их сторону. - Есть послание?
  
  - Как видишь! - с удовлетворением ответил министр, приближаясь к их столу.
  
  - Ну, тогда поздравляю! - Жегота пожал ему руку. - Будет потеха.
  
  - Что это? - снова спросил Анджей.
  
  - Послание? Это указ Президента о роспуске сейма - потёр руки министр.
  
  - Нет, нет - поправил его басом блондин - на этот раз только отсрочка.
  
  - Понимаешь - объяснил Жегота - как только наступит время окончания дискуссии, министр зачитает указ, и голосования не будет. Отличная хохма.
  
  - Ну, Вацек, сегодня ты должен поставить шампанское. Надо отпраздновать твою парламентскую победу.
  
  Это было встречено общим, хотя и несколько ироничным одобрением, а Колкевич с явной язвительностью запротестовал:
  
  - Плохая идея. Представьте себе, как он будет выглядеть завтра, если осмелится пойти с нами на шампанское.
  
  - А в чём дело? - не понял Бенкевич.
  
  - В том, дружище, что, согласно конституции, ты сначала должен сообщить о "победе" своей секретарше.
  
  - Да пошёл ты к чёрту - смутился министр.
  
  - Иначе - продолжал Колкевич - ты потерпишь сокрушительное поражение, и снова придётся давать пресс-релиз о том, что господин министр поранил себе лицо в автомобильной катастрофе.
  
  Среди смеха и криков к столу подошёл лысый как шар депутат Кветневский, один из радикальных депутатов.
  
  - Что отмечаете, господа? Послание?
  
  - Вы угадали. Прекрасное послание! Написано стихами!
  
  - Враньё - хитро подмигнул Кветневский - мы уже знакомы с этими шутками. Это пустышка, это чтобы подшутить. Вы уже однажды напугали нас куском чистой бумаги.
  
  Они начали подшучивать друг над другом. Тем временем зазвенел звонок, и все направились в зал. Однако Довмунт попрощался и пошёл домой.
  
  Всё это утомило его и ещё больше огорчило.
  
  После возвращения в Варшаву он часто встречался с Михалом Жеготой и старался сознательно знакомиться с его миром, так мрачно раскрашенным чёрными красками. Инстинктивно он сопротивлялся признанию его правоты и лихорадочно искал опровержение.
  
  Однако разочарование с каждым днём становилось все сильней.
  
  О, не так он представлял себе Польшу, ту Польшу, которую ещё ребёнком видел в отражении собственных слёз, вызванных слушанием рассказов старого отца, не так он представлял её себе, когда со сдавленным от волнения горлом читал в классной комнате заслушавшимся товарищам историю Костюшковского восстания, не такой видел он её в блеске собственной сабли и в крови полковых товарищей, не о такой мечтал в африканской ночи среди пальм, когда после дневного адского зноя и каторжной работы лелеял в себе сознание обладания свободной и великой отчизной.
  
  Когда он садился на пароход, то смеялся, как ребёнок, а когда прощался с компаньоном, добрым Васкетом, не находил слов, чтобы объяснить ему своё счастье, чтобы дать ему представление о масштабе своей радости!
  
  А сегодня?
  
  Сегодня с разбитым сердцем он прочитал письмо этого самого Васкета:
  
  "...Ты редко и не очень радостно нам пишешь. Кажется, я тебя понимаю. Мы с женой часто думаем о тебе и очень скучаем по тебе. Я не хочу задевать тебя или твои чувства, которые, как ты знаешь, я уважаю, но если тебе там плохо, если тебе там пусто, знай, что у тебя здесь есть старые добрые друзья. Ты их знаешь, не так ли? Твои плантации процветают. Чума верблюдов закончилась для тебя относительно благополучно. Погибло только двенадцать голов. Склады в Тунисе постоянно сданы в аренду. В целом будет плюс-минус восемьдесят тысяч франков чистой прибыли.
  
  Напиши, передать ли их тебе, или ты предпочитаешь, чтобы я вложил их в расширение плантации? Я пока не продал твой дом. Во-первых, не нашлось достаточно хорошего покупателя, а во-вторых... Что тут скрывать - я всё ещё жду твоего возвращения. Не обижайся на меня, дорогой друг, но на себе самом, как ты знаешь, я убедился, что то, что говорят о ностальгии по Африке, не просто сказка. А дни здесь такие же солнечные, а ночи по-прежнему такие же звёздные. Я часто думаю о том, как хорошо нам было вместе, как прекрасно шло наше дело, и что я больше всего на свете хочу, чтобы эти прекрасные времена вернулись, дорогой Анджей..."
  
  Это было единственное письмо, которое Довмунт открыл по приезде в Варшаву. Рядом лежала стопка других, а среди них два бирюзовых конверта от Лены и один серый от Иры. Он не прикоснулся к ним, и странно чужими показались они ему, когда в пятый или десятый раз он брал в руки письмо Васкета.
  
  Пётр не узнавал своего хозяина. Раньше он не видел его таким, часами бродящим по комнатам неровной походкой, молчаливым, с опущенной головой, иногда целый день не выходящим из дома.
  
  Анджей и сам не знал, что с ним происходит. Нет! Он знал, но боялся признаться себе в этом. В нём боролись сила и слабость, и слабость порой оказывалась сильнее силы. Тогда он дрожащей рукой хватал письмо, притягивающее его как магнит, и читал и читал, пока не насыщался его содержанием, его неровным почерком, его дыханием, дыханием оливковых рощ, пальм и самума...
  
  Потом сжимал кулаки, пока у него в суставах не начинало хрустеть, скрипел зубами, и снова начинал своё хождение по кругу.
  
  Он вставал перед зеркалом: - Я молод, силён. Моя непреложный долг - засучить рукава, взяться за эту землю и работать, пока хватит сил. И всё же...
  
  - Что, мне одному начать, в одиночку? Даже с моими миллионами? Чтобы тоже погибнуть, тоже морально разложиться?
  
  Он ненавидел Конрада-Корженевского за то, что тот отрекся от бедствий родины, променял польскую душу на фунты стерлингов и сбежал, сбежал как трус.
  
  А сегодня?
  
  Сегодня он начал его понимать. Начал понимать побег из душного захолустья туда, где мир дышит мощными лёгкими океанов. Он начал понимать, но простить его всё же не мог.
  
  И потому его мучения стали невыносимыми. За несколько дней он похудел, у него запали глаза, он стал невыносимым в общении. Ночами он не спал, проводя их в кабинете, заливая в себя чёрный кофе и коньяк.
  
  В одну из таких ночей, когда вокруг царила тишина и только за окнами слышался приглушённый стук дождя по жестяным козырькам, Анджей с трудом поднялся с лавки, ещё раз прошелся по комнате и опустился в кресло у письменного стола.
  
  Он больше не мог бороться с собой. Он осознавал своё поражение, поражение, возможно, всей своей жизни, но сейчас, сейчас ему хотелось жить, дышать полной грудью... Здесь он не мог, не получалось...
  
  Белый лист бумаги стал покрываться пятнышками синих чернил, которые быстро бежали, вытягиваясь в полоски. Потом лист сложился пополам и исчез в большом белом конверте. По нему снова пробежала ручка, оставив синий след. Рука потянулась к звонку. Он посмотрел на часы и опомнился. Было четыре часа утра. Он лёг на тахту и заснул крепким сном.
  
  III.
  
  Было уже почти полдень, когда резкий звонок в прихожей разбудил Анджея. Он слышал, как Пётр открывал дверь, как он тихо спорил с кем-то, и, наконец, как кто-то кашлянул в соседней комнате.
  
  Он догадался, что это Михал, и крикнул:
  
  - Заходи. Я уже не сплю.
  
  Дверь открылась. На пороге стоял Жегота:
  
  - Что, вчера развлекался?
  
  Довмунт скривился.
  
  - Ты только посмотри на себя! Ты что, болен?
  
  - Нет.
  
  - На тебя напала хандра? Сплин? Или, твоя дорогуша тебя бросила?... Ну, давай же, выкладывай всё как есть! Ты проигрался на бирже?
  
  Анджей встал и провёл растопыренными пальцами по взъерошенным волосам.
  
  - Я проиграл. Не на бирже, но проиграл.
  
  - Сколько?
  
  - Больше, чем деньги.
  
  - Разрази меня гром, если это не хандра в обострённой форме. Брось это и вели подать нам завтрак. Я голоден, а всё утро пришлось писать статью.
  
  Они прошли в столовую. Жегота с волчьим аппетитом принялся за еду. Довмунт велел подать себе крепкого чаю.
  
  - Знаешь - начал Жегота - у меня есть один проект. На Волыни осень восхитительна. В Остаповке у меня настоящий рай. Большой двор, пруды с рыбой. Поехали со мной. Отдохнёшь и я отдохну, а то что-то нездоровится. Поедем! Жена будет рада, сопляка моего увидишь. Ну?...
  
  Анджей сделал большой глоток чая и отодвинул стул.
  
  - Ты бы поехал со мной. А чтобы тебя простимулировать, добавлю, что ты там встретишь кое-кого из Дерпта.
  
  - Я не поеду.
  
  - Почему?
  
  - Потому что я вообще возвращаюсь.
  
  - Куда? - удивился Жегота.
  
  - В Африку.
  
  - Как это возвращаешься? Это ведь не навсегда?
  
  - Навсегда.
  
  Жегота поставил чашку.
  
  - Ты шутишь?
  
  - К сожалению, нет. Я решил вернуться.
  
  Он закрыл ладонью глаза, и Жеготе показалось, будто он скрывает слёзы.
  
  - Чёрт возьми! Почему же, почему?
  
  Довмунт вскочил и, склонившись над ним, сказал сквозь зубы:
  
  - Я задыхаюсь, понимаешь? Я задыхаюсь! Мне не хватает воздуха! Я не могу, у меня нет сил на это смотреть!...
  
  Жегота окинул его ироничным взглядом:
  
  - На что?
  
  - На что? - взорвался Анджей. - На что? На всё это, на вас, на ваши наглые рожи, на ваши грязные лапы, на ваши чёрствые сердца, на то, что вы сделали с моей Польшей! На то, как вы её осквернили, как вы её...
  
  - Хорошо - прервал его Жегота - но что значит "вы"? Это кто?
  
  - Вы, все вы! Всё ваше общество, всё ваше поколение! Вы, которые вымыли из своих душ почитание и веру, которые как вши облепили нашу независимость, которые превратили Польшу в корыто, в кормушку!... Думаешь, я не помню, что ты говорил о знамёнах, которыми по ночам чистят сапоги?!
  
  - А, так ты говоришь об высшей прослойке?
  
  - Нет, не только о ней! Обо всех. Каждый из вас тянет какую-нибудь ниточку из этого сукна. Вы до того опустились, что грязные негодяи, что последние мерзавцы без капли совести, люди, которым до войны никто бы руки не подал - сегодня стоят на пьедестале... Скажи! Разве какой-нибудь народ смог бы это вынести? Нет, втройне нет! Разве что он бы полностью опозорился, разве что измельчал бы в трусости ради паршивого куска хлеба! Разве какой-нибудь народ не схватил бы таких негодяев за глотку?
  
  - Нужно иметь чем хватать. А у народа, брат, руки заняты этой, ну той самой - ниточкой.
  
  - Где ваши идеалы? Где цели? К чему вы стремитесь? Что является движущей силой вашей жизни? Вы озверели, вы одичали, максимум, на что вы способны, это либо бесплодный пессимизм, либо идолопоклонство!
  
  Анджей ударил кулаком по столу и ждал ответа Михала, но тот продолжал иронично улыбаться.
  
  - А нищета? Вы всё жалуетесь на нищету. А кто здесь, прости Господи, работает? Где ваш настрой на труд? Смешно! Такого безделья, такой лени я нигде не видел! Да! Нигде! Вы все живёте не по средствам! Все - от работницы, носящей шёлковые чулки, до помещика, тратящего деньги за границей. Француз тратит половину того, что зарабатывает, а здесь каждый тратит больше, чем зарабатывает. Отсюда банкротства, жизненный крах у многих...
  
  Он махнул рукой и опустился на стул.
  
  - А что вы сделали с семьёй? Ведь это же публичный дом! Супружеская измена перестала быть преступлением, и на неё смотрят как на самую обыденную вещь. Брак стал пародией, каким-то бесстыдным кадрилем со сменой дам. Развод стал какой-то светской забавой... И никто не протестует! Все с этим мирятся...
  
  Жегота по-прежнему молчал, а Анджей, ещё более возбуждённый отсутствием возражений, изливал всю горечь своего разочарования, которое так долго росло в его груди. Сегодня он уже не мог сдержать его! Из его уст хлынул поток обвинений, он пенился и брызгами упреков хлестал каменное лицо Жеготы, застывшее в ироничной гримасе.
  
  - О, не думай, что я не рылся в этой куче мусора, которую вы называете своей частной и общественной жизнью! Я искал, искал! И не смог найти ничего, перед чем должен был бы склонить голову, что могло бы иметь право хотя бы на каплю уважения. Материализм, грубый, хамский материализм, карьеризм, лицемерие или оппортунизм как у бродячих дворняг... Ни капли мысли, ни капли идеалов, ни капли сердца... Одни грабят, другие живут без завтрашнего дня, бессмысленно ворчат или, что чаще, виляют хвостиками... Принципы? Убеждения? Этика? - Одни открыто от них отреклись, другие ещё притворяются, что якобы где-то там их ещё признают.
  
  Он встал перед Жеготой и провёл рукой по лбу.
  
  - И на всё это ни тени, ни следа реакции! Никакого отпора, никакого протеста... Да, Михал, это выше моих сил. Я здесь задыхаюсь! Если бы я был иностранцем, если бы я не был поляком до мозга костей, о, тогда я бы радовался этому трагикомическому зрелищу, смеялся бы и аплодировал... Но я так не могу... не могу. Лучше я уеду отсюда, сотру за собой следы, уйду и забуду.
  
  Жегота откинулся на спинку стула и, медленно произнося слова, спросил:
  
  - Ты закончил? Да? Как видишь, я внимательно выслушал твоё "j'accuse" - "я обвиняю". И ты не должен удивляться, что по большинству пунктов я признаю тебя правым. Я только хотел спросить тебя об одном. По какому праву ты выступаешь с этими обвинениями? По какому праву именно ты берёшься утверждать, что задыхаешься в нашей атмосфере?...
  
  - По праву...
  
  - Позволь мне закончить. Я тебя не перебивал. По какому праву ты должен нас здесь клеймить, поучать и карать? На каком основании ты здесь разыгрываешь из себя Катона? Насколько мне известно, ты уже полгода как находишься в стране. Не правда ли? А что ты сделал? Чего достиг? Скажем даже - что начал? Ты, миллионер, которому не нужно пресмыкаться и продавать убеждения, чтобы добыть кусок хлеба! Что ты сделал? Чего достиг своими миллионами? Говоришь, что мы бездельничаем, что не экономим. А можно спросить, сколько же ты сам заработал? Чем занимался, кроме самого настоящего безделья, кроме траты денег? Прости, но я ни в попойках в ночных кабаках, ни в поездке на Лидо как-то не могу разглядеть тех идеалов, из-за отсутствия которых ты рвёшь на себе волосы.
  
  Жегота сделал глоток чая и, не сводя глаз с мрачного лица Довмунта, продолжал:
  
  - А ты хоть пальцем пошевелил, ты, морализатор, чтобы противостоять этому Содому, над которым ты сегодня с пафосным жестом разрываешь жилетку от лучшего портного? Ты, благородный трибун, который молод, здоров как бык, который располагает большим капиталом и распирающей себя возвышенной душой, нашёл в себе слово для протеста? Что? А может, ты не переставал противостоять Содому, и не пил и не кутил с худшими отбросами? Или, может быть, не ты вытащил из тюрьмы этого большевистского дурака, графа Жецкого? А может, это ты проводил санацию святого института семьи, что стала борделем? Как? Связью с международной авантюристкой, с чужой женой! Нет, брат, знаешь русскую пословицу: - чья бы корова мычала, а твоя бы молчала! Ещё римляне давно говорили: - medice cara te ipsum - "Врач, исцели себя сам!", что значит: заткнись и посмотри в зеркало. А мне, брат, не морочь голову, потому что я слишком стар, чтобы дать одурачить себя фарисейством.
  
  Он встал и, засунув руки в карманы широких брюк, склонился над Анджеем:
  
  - Если хочешь ехать, то езжай. В Африке у тебя дела идут лучше, у тебя там более приятные отношения, или что там ещё - езжай. Я буду последним, кто будет тебя за это осуждать. Ubi bene ibi Patria - "Где хорошо, там и родина". Но зачем обманывать самого себя?
  
  Он похлопал Довмунта по плечу, взял шляпу и ушёл.
  
  Его шаги на лестнице давно стихли, часы попрощались серьёзным низким басом не с одним безвозвратно ушедшим часом. Пётр не раз незаметно заглядывал в столовую, а Довмунт всё ещё сидел неподвижно, опустив голову на руки.
  
  В открытые окна ворвался хриплый голос граммофона с какой-то знакомой мелодией.
  
  Он перешёл в кабинет.
  
  Большой белый конверт разорвался пополам, на четвертушки, на ещё более мелкие кусочки, которые падали, колыхаясь, словно снежные хлопья, на стол, на ковёр, на прошедшие дни, на вчерашние решения, падали прямо у самых его ног, откуда начинался новый путь.
  
  IV.
  
  На большом сером многоквартирном доме на Иерусалимской аллее во всю длину второго этажа растянулась зелёная вывеска, на которой свеженанесёнными чёрными буквами было написано, что здесь открылся торговый дом "Адрол".
  
  Рабочие, заканчивавшие установку вывески, заглянув со своих лестниц в окна первого этажа, могли бы увидеть, как внутри спешно устанавливали столы, шкафы, пишущие машинки, прилавки и застеклённые кабинки.
  
  В некоторых уже готовых комнатах слышались телефонные звонки, стук печатных машинок и шуршание переворачиваемых листов бумаги. Над столами склонились головы служащих, рассыльные разносили корреспонденцию.
  
  Время от времени то здесь, то там появлялся высокий седой брюнет с суровым выражением лица и маленькими нервными руками. По его манере держаться, по тому уважению, с каким вставали служащие, когда он останавливался у их столов, по тембру спокойного и решительного голоса, каким он отдавал распоряжения, нетрудно было догадаться, что он здесь начальник.
  
  Он как раз отдавал какие-то распоряжения мастеру, который устанавливал стеклянные витрины, когда подбежал сторож:
  
  - Пан директор, приехал шеф и велел позвать вас.
  
  В кабинете, перед столом Довмунта, сидел пожилой мужчина в слегка потрёпанной и изношенной одежде.
  
  - Господа, позволите - сказал Довмунт, вставая - доктор Гжесяк, директор нашей компании - пан профессор Гуща.
  
  - Очень рад, что именно пан профессор возглавит нашу лабораторию сельскохозяйственных культур. Очень рад. - Гжесяк сердечно пожал руку профессору, который смущённо покосился на радостно улыбающееся лицо Довмунта:
  
  - Только бы я справился, только бы справился. Я совсем не разбираюсь в торговле.
  
  Директор успокоил его, сказав, что "мы справимся", после чего они пошли смотреть лабораторию.
  
  - Задачей профессора - пояснил Довмунт - будет организация и руководство этим отделом, который имеет первостепенное значение для "Адрола". Во-первых: оценка качества и ценности образцов различных видов почвы, во-вторых: исследование сельскохозяйственных культур, в-третьих: выводы о возможностях целевого использования данной земли.
  
  - Ну, это ещё не так сложно - потёр руки профессор. Его глаза горели, потому что за всю жизнь он и не мечтал ни о чём другом.
  
  - Да - добавил доктор Гжесяк - кроме того, профессор, вам придётся время от времени выезжать на осмотр местности и инспекции. Ведь многое зависит от местности и других местных условий. Один только план не даёт полного представления ситуации.
  
  Он начал уточнять детали, и Анджей с удовлетворением слушал его простые, ясные и четкие объяснения, которые ещё раз подтвердили правильность выбора доктора Гжесяка на руководящую должность в "Адроле".
  
  Он попрощался с ними и прошёл в свой кабинет, где его уже ждала секретарша, панна Ласковницкая, с папкой, полной корреспонденции. Он с удовольствием смотрел на её милое личико и стройную фигуру. Он вспомнил о своём бывшем партнере Васкете, заядлом скептике, который был ярым противником найма молодых и красивых женщин на работу в офисы их компании. Раньше он избегал этого ради душевного спокойствия. Теперь же он нанимал в "Адрол" самых красивых сотрудниц и самых привлекательных служащих, если их квалификация не противоречила требованиям компании.
  
  Он любил приятное для глаз окружение и не видел причин, по которым, признавая достоинства красивых картин и эстетичной мебели, он должен был бы избегать красивых людей. Поэтому офисы "Адрола" могли смело отправлять своих сотрудников на евгеническую выставку и претендовать на первенство.
  
  Сам же начальник, всегда жизнерадостный, полный энергии и энтузиазма, задавал тон всему коллективу.
  
  Теперь он работал по четырнадцать часов в сутки. Он упивался этой работой и, снова найдя в ней своё призвание, полностью возродился. Он решил стереть из памяти тот период, который называл периодом упадка, а единственный плод этого потраченного впустую отрезка жизни, результаты исследований экономического состояния страны, он учёл в большой программе действий.
  
  Этот план, набросанный несколькими крупными штрихами, был, возможно, скорее результатом интуиции, нежели чем кропотливых расчётов, и сводился к следующей фразе:
  
  - Индустриализация сельского хозяйства.
  
  Основой, из которой исходила концепция Довмунта, был тот факт, что Польша, как ярко выраженно аграрная страна, могла бы достичь расцвета именно через развитие сельского хозяйства. Внимание Довмунта привлёк факт чрезвычайно низкого уровня сельскохозяйственной культуры в Восточных Кресах, и даже в большей части Царства Польского и Малой Польши. Сотни тысяч гектаров лежали без дела как неудобья, на почве лучшего качества велось хозяйство о принципу "лишь бы дожить до завтра", искусственные удобрения вносились кое-как и бессистемно.
  
  По сравнению, например, с Германией и Чехословакией, это выглядело как разница минимум в полвека.
  
  Землевладельцы в этих районах, угнетённые войной, отсутствием кредитов и поддержки, зажатые сельскохозяйственной реформой и по-прежнему неопределённой политической ситуацией, не проявляли никакой энергии, довольствуясь обычной бедностью или, в лучшем случае, относительным достатком.
  
  Огромные капиталы, вложенные в землю, были просто проедены. Катастрофическое состояние сельского хозяйства должно было привести к всеобщему тяжелому кризису, который с годами постоянно усугублялся благодаря шарлатанским экономическим экспериментам.
  
  В таких условиях, подвергаясь чрезмерному налогообложению и атмосфере неопределённости, землевладельцы стали самым нестабильным, самым неспособным и нерасположенным к каким-либо вложениям и усилиям элементом общества.
  
  Так что доктор Гжесяк, выслушав план Довмунта, когда тот предложил ему возглавить новую компанию, сказал:
  
  - Все это очень красиво, очень полезно для страны и патриотично по отношению к государству. Но я сомневаюсь, что в настоящее время финансирование индустриализации сельского хозяйства может принести прибыль.
  
  - Должно принести - ответил Довмунт. - Ибо если существует потребность в таком предприятии - оно должно приносить доход. Чем больше потребность, тем выше доход. Естественно, я говорю только о здоровых предприятиях. Я видел не одно банкротство в жизни, но это всегда были банкротства начинаний либо неумело организованных, либо лишённых капитала, либо, наконец, совершенно ненужных. Мы же, к счастью, отдаём себе отчёт, что мы нужны, деньги есть, а что до меня, то у меня достаточно веры в собственные силы.
  
  Доктор Гжесяк приступил к работе, хотя и не был оптимистом. Его воспитала суровая школа жизни в бывшей прусской части Польши. Сын крестьянина из окрестностей Торуни, он самостоятельно окончил агрономический факультет в Германии и Торговый институт в Копенгагене. Затем, после многих лет практики, он стал управляющим больших поместий на Подолье, где прожил до того дня, когда их владелец, князь Збарский, разделил их на участки и распродал, чтобы на вырученные деньги купить себе остров у берегов Испании и раз и навсегда распрощаться со своей "любимой, как он говорил, родиной".
  
  С Довмунтом Гжесяка познакомил Трушковский, который теперь возглавлял склады фирмы "Адрол", а ещё ему была обещана должность директора зерновых элеваторов, строительство которых Анджей планировал на весну, так, чтобы к жатве они могли быть готовы.
  
  - Зерно - говорил он - будет нашим оборотным капиталом.
  
  Доктор Гжесяк признавал его правоту. Они оба знали, что вся торговля зерном находится в руках еврейских купцов, которые создали себе монополию практически на всю Польшу, за исключением бывшей прусской части. Они диктовали рыночные цены, они держали в своих руках зерновую биржу, в их же руках находился и экспорт, который привёл к самым низким ценам на польское зерно за границей, поскольку иностранные покупатели убедились, что это товар ненадёжный и часто фальсифицированный примесями.
  
  Анджей готовился к тяжёлой борьбе. Он знал, что нынешние диктаторы зернового рынка добровольно не откажутся ни от клочка территории, ни от зёрнышка пшеницы. Он знал, что уже не один смельчак, пытавшийся дотянуться до прибылей из этой богатейшей и самой главной отрасли национального производства, остался ни с чем, смиренно прося тех же еврейских купцов о милостивой должности зернового агента где-нибудь в маленьком городке.
  
  Довмунт не был антисемитом. Но в данном случае он понимал, что против него выступит солидарно вся община, хотя речь шла не о вытеснении евреев как таковых с зернового рынка, а о преодолении монополии и оздоровлении этого рынка. Он не питал иллюзий, что сможет сделать это в одиночку. Однако он рассчитывал на помощь правительства и поддержку землевладельческих ассоциаций.
  
  А пока он с головой ушёл в организационную работу.
  
  С того памятного дня, когда после разговора с Жеготой он свернул с пути бегства, и со всей свойственной ему страстью бросился осуществлять решения, рождённые в разоблачениях и саморазоблачениях его души. Наконец, в нём созрело (зародившееся с момента возвращения) чувство долга перед родиной, перед обществом и перед самим собой.
  
  Он решил, не обращая внимания на других, делать то, что велит ему совесть.
  
  Прежде всего следовало навести порядок в собственной жизни.
  
  Два одинаковых письма отправились в путь. Первое - в Ниццу, где сейчас находилась Лена, второе - в Калиш, к Ирене. Оба начинались со слова "дорогая" и оба заканчивались словами: "... что позволяет мне сохранять дружеские чувства к уважаемой госпоже".
  
  Оба были краткими, но выразительными и содержали сенсационную новость: Довмунт сообщал, что вступает в брак.
  
  Как бы неожиданно это ни было, это соответствовало действительности.
  
  Анджей решил жениться. Жениться как можно скорее.
  
  Этому способствовали две причины. Он хотел, наконец, завести свой дом, свою жену и своих детей; он хотел иметь семью, подобную той, в которой вырос сам. С другой стороны, зная свою чувственность и темперамент, он решил обзавестись собственной женщиной, отношения с которой стали бы для него сдерживающим фактором.
  
  Он вполне трезво обдумал это, а затем составил в своём мозгу нечто вроде таблицы требований, в которой было четко указано, что эта женщина должна быть умной, молодой, красивой, симпатичной, должна иметь безупречную репутацию, быть девушкой из хорошей семьи, достаточно здоровой, чтобы дать ему здоровое потомство, и достаточно разумной, чтобы хорошо его воспитать.
  
  Среди своих знакомых он не мог найти подходящих кандидаток. Это были девушки из окружения Ирены, которые смотрели на жизнь так же, как и она. Он также вспомнил дочь Мигельского, с которой он познакомился когда-то во время "зелёного карнавала", маленькая, застенчивая девочка, ещё несколько девушек... Ни одна из них не соответствовала критериям Довмунта.
  
  Между тем пришло письмо от Иры. Наполовину насмешливо, наполовину искренне, она желала ему всяческих успехов.
  
  "Я намеревалась - писала она - ускорить своё возвращение в Варшаву. Теперь, к сожалению, (признаю, что к сожалению!) у меня нет на это причин. Мне должно хватить того, что и ты, Энди, не сможешь отрицать, что наш неромантичный роман всё же имел поэзию, что мы выпивали свою сладость и себя целиком, залпом. Правда? И если когда-нибудь тебя, мой сладкий Возлюбленный, посетит каприз вернуться к моим устам, а туфелька твоей супруги не будет слишком сильно на тебя давить, молви, как покойный Соломон Суламифи: - Отвори мне чашу тела твоего! - А я тогда, если и меня посетит каприз, отвечу её словами: - Да будут тебе груди мои, как гроздья виноградные!... - Не знаю, кто твоя счастливая избранница. Полагаю, что это будет какая-нибудь гусыня (не сердись!) Представляю, какую тяжкую битву тебе предстоит вынести с Леной. У неё до сих пор предрассудки насчёт права собственности, хотя сама она руководствуется несколько иными. Я не доставлю тебе хлопот, и даже знаю кое-кого (он вполне себе недурный юнец), кто будет благодарен тебе за твоё решение".
  
  Письмо заканчивалось с явной злостью:
  
  "Пользуясь случаем, имею честь приложить поздравления Уважаемому и Почтенному Господину - с глубоким уважением - Ирена Жабянка, любовница в отставке".
  
  Это письмо доставило Анджею глубокое огорчение. Он почувствовал в нём ноту сожаления и своей вины. Оно также внесло в его гармоничное настроение предчувствие неминуемого беспокойства, от которого, он не сомневался, Лена его не избавит.
  
  От неё не приходило ответа. Он не знал, как это объяснить, однако опасался, что это отнюдь не означает смирения Лены. Эти мысли вносили диссонанс в размеренный, напряжённый ритм его работы и побуждали его поторопиться с намерением жениться.
  
  Он не испытывал страха перед финальным разговором с Леной, который, в конце концов, должен был произойти. Он был уверен, что ничто не сможет поломать или изменить его решение, но предпочитал укрепить свои позиции фактом свершившегося, закрепить разрыв одних мостов наведением других.
  
  Он очень любил Лену, сочувствовал её несчастью, знал её чувственное воздействие на свою возбудимость и свою собственную, почти болезненную слабость при виде женских слёз. Поэтому он считал полезным взять на себя определённые обязательства, которые стали бы его союзниками в борьбе с моментами слабости.
  
  Он как раз обдумывал всё это на пути в офис, когда заметил Романа Жецкого на углу улицы Круца. Молодой человек прощался с несколькими коллегами в фирменных фуражках. Он сразу же подошёл к Довмунту.
  
  Оказалось, что он приехал из Несчоты, где вся семья проводила отпуск, на один день в столицу, чтобы уладить какие-то дела отца. С самого начала он поздравил Довмунта с открытием "Адрола", о чём много говорили в Несчоте и её окрестностях.
  
  - Если бы не тот факт, что у вас, наверное, много работы с фирмой, я бы пригласил вас к нам, в деревню.
  
  Анджей весело рассмеялся:
  
  - Хм, учитывая, что вы так страхуетесь от моего вторжения, пан Роман, мне не пристало бы навязывать вам своё присутствие.
  
  - Как?... Неужели вы можете? - в голосе молодого Жецкого прозвучала искренняя радость. - Все будут так рады!
  
  - Когда вы возвращаетесь?
  
  - Сегодня вечером.
  
  - А вы не могли бы подождать до завтрашнего полудня?
  
  - Ну конечно!
  
  - Тогда вы возьмёте с собой в Несчоту меня и мой "Паккард". Договорились?
  
  Роману больше нечем было заняться, поэтому он с удовольствием принял предложение посетить "Адрол". Он с интересом рассматривал графики и карты, усеянные загадочными флажками разных цветов, воткнутыми на длинных булавках в разных точках.
  
  - Это похоже - улыбнулся он - на штабную карту военных действий.
  
  - Конечно - ответил Анджей - это карта наступления "Адрола" на страну. Видите, зелёные - это позиции, захваченные без боя. Чёрные - это операционные базы, красные - пункты, которые предстоит захватить.
  
  - А это что? - спросил Жецкий, указывая на жёлтые квадраты.
  
  - Элеваторы. Проектируемые зерновые элеваторы.
  
  Анджей начал красочно рассказывать историю своей концепции и этапы её развития. Он внимательно наблюдал за искрами энтузиазма, сверкающими в глазах слушателя. Это его воодушевило, и его планы развернулись перед Романом, как лента дороги, как тропа, по которой он должен был пройти усилием воли.
  
  Молодой человек с учащённым дыханием вслушивался в этот рассказ о будующем подвиге. В своём воображении он видел возрождающуюся землю, струи черного дыма над трубами паровых мельниц, лесопилок, бумажных фабрик, кирпичных заводов, слышал интенсивный гул тракторов и машин, скрежет стальных плугов на каменистых отвалах, бульканье воды в дренажах, на болотах... А дальше - длинные красные гусеницы грузовых поездов, доверху забитых ящиками и мешками, на каждом из которых стояла надпись: "Сделано в Польше".
  
  - "Адрол" - продолжал Довмунт - это скромное начало, семя того, что вырастет в великое дело. Прошли времена романтиков, когда силы измерялись по намерениям, а не намерения по силам. Я начинаю в соответствии с силами, потому что я ещё один. Но я верю, что придут другие, что они встанут со мной плечом к плечу, что в Польше найдётся больше денег и больше энергии, чтобы продвинуть жизнь вперёд. Чтобы из этой страны, растрачивающей свои богатства, из страны, дремлющей в тупике, извлечь динамику, которая сегодня движет весь мир, чтобы из поколения "дожить бы до завтра" вырвать застрявшие в нём силы. Я верю в это...
  
  Роман встал. Глаза его горели. Губы слегка дрожали, когда он заговорил прерывающимся голосом.
  
  - Пан Анджей. Я... я через месяц получу диплом инженера. Денег у меня немного. Но здоровья, сил и желания мне не занимать... Пан Анджей... Не возьмёте ли вы меня к себе?
  
  Анджей протянул руку:
  
  - Затем я вам обо всём этом и рассказывал.
  
  V.
  
  Жилой дом в Несчоте носил разные названия. Пани Жецкая называла его дворцом, её муж - замком, соседи - просто усадьбой, а старый дворецкий Владислав почему-то - "павильоном". Это название казалось старику самым величественным, поэтому, несмотря на неоднократные замечания и запреты, он упорно называл его "павильоном".
  
  На самом деле это была старая развалюха конца XVII века, в которой каким-то странным образом были намешаны все стили с момента его появления. Последующие переделки и пристройки довершили дело.
  
  Усадьба имела мезонины, которыми наслаждались дети, башню, вызывавшую гордость отца, колонный подъезд, удовлетворявший амбициям матери, и большую террасу со стороны парка, где летом сосредоточивалась жизнь всей семьи, с утра убегавшей из больших холодных комнат с чрезмерно высокими потолками.
  
  На террасе ели, читали и всей компанией раскладывали пасьянс, который был единственным увлекательным занятием двух проживающих там тётушек-приживалок и главным занятием всей остальной семьи.
  
  Раскладывание пасьянса не прерывалась даже тогда, когда из соседнего городка приезжал пухлый и всегда улыбчивый священник, худой и всегда хмурый нотариус или крикливый и напыщенный староста Левачек.
  
  Визиты из соседних усадеб были редкими. Более крупные поместья были разбиты на участки, а для владельцев более мелких поместий Несчота была слишком высокой планкой.
  
  Усадьба дремала на солнце, укутанная темно-зелёными зарослями каштанов, собаки лениво потягивались у подножия террасы, усыпляюще шуршали карты пасьянса под редкие развевающиеся на ветру выцветшие оборки полосатого тента.
  
  Время от времени говорилось несколько слов - то о Романе, который должен был вернуться вчера, а его всё нет, то о Марте, вечно "возившейся" - как говорила тётка Сипайлова - по хозяйству, в саду, в парниках, в коровнике и вообще принимавшей чрезмерно близко к сердцу свои занятия в Главной школе сельского хозяйства.
  
  О Станиславе здесь никогда не говорили. Его просто вычеркнули из семьи, и даже отец, не желая вспоминать о его существовании, поручил отправлять ежемесячный пансион своему негодному сыну своему адвокату. Когда однажды адвокат сообщил графу, что его сын переехал из Парижа в Рио-де-Жанейро, пан Жецкий сухо ответил:
  
  - Я бы попросил вас не сообщать мне о моём бывшем сыне.
  
  Эту позицию отца разделяла, впрочем, вся семья, не исключая Романа и Марты.
  
  Они вспоминали негодного брата лишь во время молитвы, прося Бога о милосердии к грешнику. Станислав, впрочем, никогда так близко не жил с братьями и сёстрами, чтобы его утрата была слишком заметна. Собственно, Марта, поглощённая учёбой, быстро начала забывать брата, и со временем её молитвы о его спасении превратились в обычный ритуал. Семейную трагедию она, правда, переживала очень болезненно, но её душевная организация была ещё слишком молода и полна жизни, чтобы на ней могла остаться рана.
  
  Ей было всего двадцать лет, и она принадлежала к тому типу лёгких натур, кто легко приспосабливается к формам, навязываемым им структурой среды, в соответствии с ментальными шаблонами, характерными для данной среды, в которой она занимала место в таком-то кругу, выполняя такие-то функции.
  
  Её взгляд на жизнь и на свою роль в ней был столь же прост, как и её желания и ожидания.
  
  Она знала, что выйдет замуж, что у неё будут дети, что она будет их воспитывать, ласкать и любить. Что ещё? Её муж будет серьёзным, разумным джентльменом, наверное, молодым и красивым, которого она, конечно, будет любить, потому что почему бы ей не любить красивого и разумного джентльмена, который выберет её в жены?
  
  До сих пор она не любила ни одного мужчины, хотя ни один ей пока особо не нравился. Флирта, собственно говоря, она вообще не знала. Может, потому, что мужчины не приближались к ней с такими намерениями, может, потому, что флирт не лежал в её натуре. Правда, она не раз ощущала беспокойство созревавшего в ней полового инстинкта, и даже видела совсем неприличные сны, но сурово карала это в себе, призывая на помощь свою набожность и любовь к работе, которой она посвящала себя с настоящим энтузиазмом.
  
  В таком именно состоянии находилась опись её внутренней жизни, когда в Несчоту приехал Анджей Довмунт.
  
  Его приезд стал сенсацией для всего дома. Пасьянсы были отложены в сторону, и две местные тетушки забегали по дому, шепчась по углам. Владислав самопроизвольно сменил повседневную куртку на фрак и накрыл стол праздничным фарфором. Пани Жецкая рассказывала мужу о своей непогрешимой интуиции, при этом она так втягивала воздух носом, словно уже чувствовала в воздухе аромат цветка апельсина. Господин Жецкий барабанил пальцами по кожаному подлокотнику кресла, и кто-то с хорошо развитым слухом мог бы найти в этом постукивании ритм очень красивой мелодии, известной под названием "Veni Creator" - "Приди, дух-творец".
  
  Довмунт был в отличном настроении. Он сыпал шутками и вёл себя почти по-юношески. Сидя за столом рядом с Мартой, он не пытался скрыть, что приехал сюда именно ради неё, что Марта в очередной раз произвела на него очень приятное впечатление. Он был достаточно наблюдателен, чтобы заметить всеобщее одобрительное настроение и то, что этой крупной симпатичной девушке он, несомненно, нравится.
  
  Всегда живая, весёлая, теперь возбуждённая общим настроением, Марта, если и не осознавала точно цель прибытия Довмунта, то инстинктивно чувствовала, что дело в ней. Это наполняло её радостью, ускоряло сердцебиение, придавало грацию движениям, мелодичность искреннему смеху и блеск глазам, которые, для так хорошо воспитанной девушки, пожалуй, слишком явно выражали её восторг.
  
  Ее симпатия к Анджею, окрашенная лёгким румянцем романтизма, возникла ещё до того, как она лично с ним познакомилась. В рассказах любимого профессора Гущи Довмунт, этот африканский пионер, должен был производить впечатление экзотического полубога, героя двадцатого века, рыцаря труда и завоевателя. При ближайшем рассмотрении он, конечно, утратил очарование экзотики, но приобрел много личного обаяния и красоты.
  
  Марта не была мечтательницей. Но теперь она поняла, что когда её воображение создавало образ мужчины, в которого она могла бы влюбиться, то он всегда был очень похож на Довмунта. А когда она ложилась спать в тот вечер, она пришла к выводу, что такой мужчина должен был бы быть с ним попросту идентичен.
  
  На следующий день утром конюх привёл к подъезду три осёдланных лошади. Родные должны были показать Анджею Несчоту. Однако в последний момент пани Жецкая вспомнила, что у неё есть чрезвычайно срочное дело к Роману, в связи с чем роль чичероне полностью досталась Марте, что, впрочем, её совсем не огорчило.
  
  Они сели на коней и тронулись с места рысью, огибая газон. Если бы они были менее заняты друг другом, то, может, заметили бы, что за их отъездом пристально наблюдают из-за занавесок первого этажа обе тётки-приживалки, из окна кабинета - папа и мама, а из-за угла - вся прислуга в полном составе.
  
  Это заметил только провожавший их Роман, который вдруг понял, зачем Анджей приехал в Несчоту, зачем мать придумала несуществующие дела и почему Марта так взволнована.
  
  - Какой же я осёл - сказал он с убеждённостью и... с удовлетворением.
  
  Лошади шли ровно, стремя к стремени, быстрой рысью, но сразу за поворотом грабовой аллеи замедлили ход.
  
  Анджей начал просто:
  
  - Панна Марта. Вы, наверное, догадываетесь о цели моего приезда в Несчоту?
  
  Она покраснела и ничего не ответила. Довмунт окинул взглядом её стройную фигуру и добавил:
  
  - Скажите, пожалуйста, правильно ли я сделал, что приехал?
  
  Она наклонилась к конской шее и быстро сказала:
  
  - Хорошо...
  
  - Значит... Панна Марта, я не умею делать предложения... словами... Позволите ли вы мне просить у ваших родителей вашей руки?
  
  Неожиданно она подняла голову и серьёзно посмотрела ему в глаза:
  
  - Пан Анджей, вы меня любите?... Подождите, подождите... Я не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли. Видите ли, я буду откровенна. Вы мне очень нравитесь, может быть, даже больше, чем просто нравитесь, но - она запнулась - но я побоялась бы выйти замуж за человека, который женится по прихоти, по мимолетной, преходящей прихоти. Я видела столько таких браков, которые заканчиваются разводами. И мне кажется, что это происходит потому, что люди слишком легкомысленно вступают в брак. Они женятся, не зная друг друга хорошо. Пан Анджей, вы же меня практически не знаете!
  
  - Вы ошибаетесь. Я не принадлежу к легкомысленным людям. Прежде чем приехать сюда, я всё обдумал, и моё решение полностью зрелое. Я знаю вас достаточно, чтобы утверждать, что хотел бы, чтобы вы, панна Марта, стали моей женой, и себя настолько, что могу поручиться честью, что для меня брак - это нерушимый институт. Вы мне верите?
  
  - Верю...
  
  - Значит, вы согласны стать моей женой?
  
  Марта нервно согнула хлыст:
  
  - Ещё кое-что, пан Анджей... Я не хочу быть нескромной, у меня на это нет права, но... вы поймете, что я должна сейчас об этом спросить...
  
  - Прошу вас! О чём угодно!
  
  - Ирена... она откровенничала со мной... Она также говорила о другой женщине, которая сыграла определённую роль в вашей жизни... Так вот...
  
  - Панна Марта - прервал он - всё это принадлежит прошлому. К прошлому, которое не может вернуться и не вернется... ни в какой форме. Вы спросили меня, люблю ли я её. Вы очень молоды. Когда я был примерно вашего возраста, мне казалось, что я люблю одну девушку. С тех пор прошло несколько лет, и годы убедили меня, что любовь в этом романтическом смысле не существует. Я честен и хочу быть честен с вами. Я верю, что вы меня поймете. Я не люблю вас, но считаю вас единственной женщиной из всех, которых я встречал в жизни, единственной, которую я хотел бы взять в жены. Я не люблю вас, но я убеждён, что в жизни с вами я смогу достичь максимума того, что люди обычно называют счастьем. Я не люблю вас, но испытываю к вам большую симпатию, дружбу и уважение. Более того... я желаю вас как женщину... Это всё, что я могу вам дать. Если вы считаете, что этого слишком мало, то... простите меня, потому что это всё, что у меня есть.
  
  Дорога поворачивала в зелёный туннель из елового леса. Некоторое время они ехали в тишине. Только лошади фыркали, а из чащи доносилось щебетание какой-то птицы.
  
  Марта остановила лошадь и спрыгнула с седла.
  
  - Давайте сядем здесь - сказала она коротко.
  
  Довмунт привязал лошадей. Марта в задумчивости нервно ударяла хлыстом по лакированным ботинкам. Вдруг она вздохнула и сделала капризное лицо:
  
  - Знаете, я вам этого никогда не прощу! Никогда.
  
  - Чего, панна Марта?
  
  - Ну, ваше предложение. Я всегда представляла, что это будет такой романтический момент в моей жизни, когда сказочный королевич с пламенем в глазах и с огнем в сердце упадёт передо мной на колени, что слова его будут как волшебные цветы, что у меня закружится голова от страстных любовных признаний, что от волнения моё сердце перестанет биться... А тем временем сказочный королевич холодно выложил мне с самого начала что и как, чуть не перечислил сумму, которую он тратит на содержание дома, и не перечислил блюда, которые он хочет иметь на обед.
  
  - Вы шутите, панна Марта - улыбнулся он с усилием.
  
  - Я нисколько не шучу! - воскликнула она. - Вовсе нет! Вы меня очень разочаровали. Я никогда вам этого не прощу. Вы устроили это так, словно заключали договор аренды...
  
  Анджей с удивлением заметил, что её голос дрожит, а на длинных изогнутых ресницах застыли две маленькие слезинки. Он не ожидал этого и был попросту сбит с толку.
  
  - Вы меня даже не поцеловали!... - воскликнула она с упрёком.
  
  Он расхохотался. Какая же она любительница формальностей!
  
  Он наклонил её быстрым движением руки и прижался к её губам. Она медленно высвободила руки из его объятий и обхватила его шею. Когда наконец у неё перехватило дыхание, она отстранилась и, покраснев до белков глаз, прошептала:
  
  - Это было хорошо, но... но я думала, что это произведёт более сильное впечатление... В книгах так много пишут о головокружительных поцелуях - добавила она, как бы в оправдание.
  
  Анджея совершенно развеселила и немного тронула чистота этой девушки. Он с удовлетворением смотрел на Марту, в душе признавая, что правильно сделал, выбрав её в жены. Ему пришла в голову мысль, что он действительно может быть с ней счастлив и что покойная мать наверняка одобрила бы его выбор.
  
  Они возвращались пешком, ведя за собой лошадей. Марта рассказывала о себе, о своей жизни, об учёбе, о подругах, о работе в Несчоте. Сказала, что очень любит сельскую жизнь и переживает, что родители большую часть года проводят в Варшаве или за границей.
  
  - Ну, такая уж у меня судьба! - закончила она полушутя. - Мне придётся провести всю жизнь в городе.
  
  - Почему?
  
  - Ну, как же так, вы же меня... здесь не оставите.
  
  Он рассмеялся:
  
  - Нет, здесь не оставлю, но куплю для моей пани имение где-нибудь недалеко от Варшавы.
  
  Она остановилась:
  
  - Я не думала, что вы такой добрый.
  
  Анджей, однако, не поддался искушению промолчать в ответ на незаслуженный комплимент.
  
  - Нет, панна Марта, к моему стыду, я не заслужил похвалы. Проект покупки имения под Варшавой - не моя идея. Его автор - ваш знакомый, а с недавних пор мой коллега профессор Гуща.
  
  - Как это? - удивилась она. - Неужели вы делились с ним своими намерениями...
  
  - Ну что вы - рассмеялся Довмунт - речь шла просто об экспериментальной ферме, понимаете? О таком образцовом индустриализированном имении, которое, с одной стороны, было бы иллюстрацией идеи "Адрола" и его рекламой, с другой же - служило бы полигоном для исследований возможностей использования современного сельскохозяйственного предприятия.
  
  Марта обрадовалась. Она стала расспрашивать о деталях, о планах, о сфере деятельности. Анджей подробно рассказал ей о происхождении "Адрола" и целях его существования. Она внимательно слушала, а когда он закончил, сказала с обезоруживающей убеждённостью:
  
  - Вы мудрый человек. Да, да, не смейтесь надо мной. То же самое говорил профессор Гуща.
  
  Когда они проходили мимо ворот в Несчоте, Анджей взял Марту за руку:
  
  - У меня есть ещё одна просьба. Мне очень важно, чтобы наша свадьба состоялась как можно скорее. Не могли бы вы быть так добры и пойти мне навстречу в этом вопросе?
  
  - Не знаю, как мама...
  
  - Конечно. Однако я хотел бы получить ваше согласие. Так что если пани и пан Жецкие не будут иметь ничего против, скажем, месячного срока, не встречу ли я возражений с вашей стороны?
  
  Она ничего не ответила, но в её взгляде даже самый пессимистично настроенный скептик не разглядел бы возражений.
  
  Конюх забрал лошадей, и Анджей, поцеловав большую изящную руку Марты, пошёл переодеваться к обеду. Тем временем девушка побежала на террасу, где, как обычно, вся семья раскладывала пасьянсы.
  
  Вопросы были излишни. Все, включая торжественно выглядящего Владислава, по её внешнему виду сразу поняли ожидаемую новость.
  
  Пан Жецкий величественно поднялся и поцеловал дочь в лоб. Пани Жецкая была так взволнована, что положила пиковую даму на бубновый туз и тут же увела Марту в её комнату, где, пока дочь переодевалась, с покрасневшим лицом слушала весь её рассказ.
  
  Ещё до обеда Анджей попросил о приёме, который состоялся в кабинете. Было произнесено целое множество возвышенных изречений, затем настала очередь объятий.
  
  В заключение пан Жецкий сообщил Анджею, что приданое Марты составляет триста тысяч злотых и вложено в качестве залога за Несчоту.
  
  Пани Жецкая пыталась возражать против столь близкой даты свадьбы, утверждая, что не успеет приготовить приданое, но в конце концов признала, что у неё нет духа отдалять момент счастья двоих влюблённых, хотя столь короткий срок помолвки не является наилучшим тоном.
  
  Под конец аудиенции в кабинет влетел как ракета Роман и, не говоря ни слова, крепко обнял Анджея.
  
  Обед прошёл в торжественной и сентиментальной атмосфере, которая достигла своего апогея, когда пан Жецкий поднял тост за счастье жениха и невесты, объявив тем самым urbi et orbi - "к городу и к миру" - факт их помолвки.
  
  Единственным диссонансом стало то, что именно в этот момент тетя Сипайлова от волнения начала икать и ей пришлось встать из-за стола.
  
  В тот же вечер Довмунт уехал в Варшаву.
  
  VI.
  
  Создание "Адрола" продвигалось быстро, и Довмунт не мог найти слов одобрения для доктора Гжесяка, который оказался не только скрупулёзным исполнителем указаний, но и полным инициативы руководителем фирмы. Его врождённая осторожность и предусмотрительность прекрасно гармонировали с размахом, свойственным натуре Довмунта, что должно было дать хорошие результаты. К настоящему времени были начаты инвестиционные работы в нескольких крупных имениях под Барановичами и в Люблинском воеводстве, а также в нескольких крестьянских хозяйствах в разных точках страны. Довмунт по приезде из Неcчоты застал готовый к подписанию договор на производство тракторов и дизельных моторов. Этим производством должны были заняться совместно с "Адролом" уже год как закрытые промышленные предприятия "Турнер и Солянский" в Ченстохове. Были также подготовлены планы строительства стандартных заводов по переработке картофеля и проект контракта с угольными шахтами.
  
  - Я подсчитал - пояснил доктор Гжесяк - что в течение пяти лет мы сможем удвоить потребление угля в стране. И союз угольных промышленников признал мою правоту. Если даже мы не будем слишком рассчитывать на потребность сельскохозяйственной промышленности, до сих пор в основном использующей дровяное топливо, то я всё же убеждён, что умелая пропаганда приведёт к полному вытеснению древесины, расточаемой на отопление. Ведь за исключением городов, почти по всей Польше люди топят печи дровами. Так вот, я полагаю, что нам полностью окупится занятие этим делом. Здесь предстоит преодолеть две трудности: во-первых, поставки и, во-вторых, изменение топок в печах. Я сделал набросок проекта и поручил бюро калькуляций разработать детальный план. Если вы ничего не будете иметь против, со следующей осени мы уже сможем начать.
  
  - Отлично. Я уже думал об этом. Только у меня было сомнение, удастся ли организовать такую плотную сеть угольных складов, какая для этого необходима. Это потребует огромных затрат.
  
  - Естественно. Но я и не собирался делать это за наш счёт.
  
  - А Союз Шахт готов поучаствовать в этом на паях? - спросил Довмунт.
  
  - Пока они колеблются, но я полагаю, что мы заключим соглашение. Лучше всего будет, если вы лично поедете по этому делу в Катовице. Тем более, что нужно обсудить поставку стали и железа для фабрики в Ченстохове. Это вообще срочное дело.
  
  - К сожалению, доктор - ответил Довмунт - я сейчас не могу. Вам придётся поехать самому. Видите ли, я женюсь.
  
  Гжесяк искренне обрадовался, а когда узнал, что шеф женится на панне Жецкой, не поскупился на поздравления.
  
  - Милая девушка из хорошей семьи. А это уже, так сказать, официально?
  
  - Совершенно официально - заверил Довмунт - и я не имел бы ничего против того, чтобы новость о моей помолвке перестала была секретом.
  
  В сущности, он не только ничего не имел против огласки этого известия, но и желал, чтобы оно как можно скорее дошло до знакомых Лены, которые, конечно, не преминут немедленно написать ей об этом. Он предпочёл заранее поставить её перед свершившимся фактом.
  
  Тем временем его снова поглотили дела "Адрола", и он с трудом находил время на приготовления к своей женитьбе. Прежде всего нужно было что-то сделать с квартирой. Поначалу он вознамерился купить бoльшую, но Марта воспротивилась этому.
  
  - Если вы собираетесь приобрести поместье - писала она - где мы будем жить, то я думаю, что пяти комнат будет вполне достаточно...
  
  На другие вопросы она вообще не хотела отвечать, а когда Анджей попросил её решить, должна ли спальня быть общей или нет - ответила: "Я в этом не разбираюсь и вообще как вам не стыдно спрашивать меня о чём-то подобном".
  
  В заключение она упрекнула его в том, что его письма напоминают деловую переписку, что, впрочем, Довмунт уже и сам с сожалением заметил.
  
  В целом ему было тяжело. Он и сам не знал почему. Ведь, размышляя над принятым решением и сделанным выбором именно в отношении Марты, он испытывал полное удовлетворение. Девушка ему очень нравилась, и он был убежден, что лучшей жены он не смог бы найти. Он испытывал к ней настоящую симпатию и не сомневался, что она, со своей стороны, действительно питает к нему сильные чувства, и всё же тщетно пытался придать своим письмам оттенок чувственности. Все попытки двигаться в этом направлении выходили неискренними, искусственными, и исписанные листы бумаги отправлялись в корзину.
  
  - Я слишком мало знаю её, вот и всё - вынес он приговор.
  
  Отсюда родилось решение о повторном визите в Несчоту, и в то же утро Пётр вместо ежедневного белого конверта отнёс на почту короткую телеграмму с извещением о приезде. Дом в тот день был полон обойщиков и рабочих, вносивших мебель, так что Анджей позвонил в контору, чтобы доктор Гжесяк сам занимался текущими делами.
  
  - Сегодня суббота, верно? Итак, до вторника утра вам, пан доктор, придётся обойтись без меня.
  
  - Вы уезжаете?
  
  - Да, сегодня в полдень.
  
  Не успел он положить трубку, как в кабинет влетел Пётр, и выражение его лица свидетельствовало о сильном волнении.
  
  - Ну? Что там?
  
  - Ваше сиятельство, эта дама пришла...
  
  - Какая дама?
  
  - Пани Кульчова.
  
  Анджей вскочил.
  
  - Дай мне пиджак.
  
  Он быстро переоделся и вышел в прихожую. Среди беспорядочно нагромождённой мебели стояла Лена. Она ещё больше похудела, и её зелёные глаза казались теперь ещё более раскосыми. Уголки её рта дрожали.
  
  Анджей почувствовал в горле неровное и слишком сильное биение пульса от переизбытка крови. Когда он открыл рот, он боялся, что голос выдаст его волнение. Однако слова соскользнули с его губ холодными и уравновешенно-вежливыми.
  
  - Мои почтения, пани. Прошу прощения за беспорядок. Разрешите...
  
  Он указал рукой на кабинет, и когда Лена молча прошла мимо него, обдав его волной аромата своего "L"aimant", он судорожно стиснул зубы и закрыл за собой дверь. Она не села, а он стоял перед ней. На мгновение ему показалось, что Лена хочет броситься ему на шею. Она, однако, не сделала ни одного движения. Она лишь смотрела на него, не отводя взгляд. Нет, он не мог позволить себе никакой сентиментальности!
  
  - Чем могу служить?
  
  - Энди!
  
  В этом возгласе слышались изумление, боль и почти ужас. Довмунт опустил глаза и, глядя в землю, начал:
  
  - Лена! Мы должны забыть о том, что было. Я перестраиваю свою жизнь... да, перестраиваю по строгому плану... Мне это диктует мой долг... Более того, моя натура. В конце концов... я был в вашей жизни лишь фрагментом, мгновением... Я уверен, что вы так же быстро забудете обо мне... Я уверен, что вы поймете меня и будете уважать моё решение... потому что, в конце концов...
  
  Лена села на подлокотник кресла и закрыла глаза. Она плакала.
  
  Анджей провёл рукой по лбу. Боже! Как же сильно он боялся этих слёз. Он заходил взад-вперёд. На ковре была полоса красных треугольников - от окна до самой двери. Он мерил эту полосу шагами, неровными шагами, и решил с неё не сходить! Держаться намертво этой линии спасения, дорожки, сойти с которой было бы равносильно Каноссе у ног этой женщины, равнялось бы поражению, означало бы очередное падение в бездну.
  
  Линия красных треугольников тянулась в бесконечность. Она становилась всё более узкой, всё более шаткой, и человеку, который пытался удержать на ней равновесие, казалась тонкой веревкой, натянутой между мрачным вчерашним днём и желанным... необходимым! завтрашним днём!
  
  Капли пота выступили на лбу...
  
  Лена понемногу успокаивалась.
  
  - Энди, я тебя... понимаю. О, я очень хорошо тебя понимаю, я знала, что так будет, что так и должно быть... Но, но это неправда, что ты был для меня только мгновением, только фрагментом... Ты... ты был первым мужчиной, более того, первым человеком... Ты простил меня! Понимаешь!? Благодаря тебе я знаю, что есть милосердие, что есть справедливость доброты, что есть другая жизнь, лучшая, высшая, в сто раз прекраснее той, которую могут дать миллионы и влияние, что есть жизнь безмятежности, тишины, согласия с самим собой... что есть другая жизнь, жизнь... не для меня, забитой собаки, затравленной дворняжки...
  
  - Лена!...
  
  - Да, да... помнишь, ты когда-то сказал мне прекрасные, солнечные, божественные слова: - понять всё - значит простить всё. Боже!... Я не забуду этого до самой смерти. Тогда мне удалось постичь твоего Бога... Понимание, любовь и милосердие... Как же это велико и как совершенно не моё, и как жестоко, что это не для меня... Я никогда тебе об этом не говорила, зачем же?... Я знала, что в моей низменности ты долго не продержишься, что я, маленький, загнанный зверёк, не смогу тебя удержать возле себя, и ты не можешь оторвать меня от моего чёрного прошлого и моего пустого существования... Я знала...
  
  Полоса красных треугольников, казалось, уходила в бесконечность. Анджей начал их считать, упорно, страстно... Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять...
  
  - Но, Энди, ни на минуту я не думала, что ты уйдёшь так безжалостно, так жестоко, так беспощадно... Ведь... ведь... всё понять - значит всё простить... Правда?... О, не думай, что я хочу, что осмелюсь удерживать тебя рядом с собой... Нет! Я только умоляю тебя не отталкивать меня, чтобы, забирая себя, ты оставил хотя бы право рассчитывать на твою добрую память, на хотя бы тень дружбы... на помощь, на доброту...
  
  Анджей остановился. Все, что он услышал от Лены, было для него совершенно неожиданным. Он ожидал отчаянных попыток разрушить его планы, ожидал всего, только не просьбы об этом... моральном сервитуте, который она потребовала в обмен на свои утраченные права.
  
  Он внезапно понял, что сохранение такого сервитута грозит ему неким стиранием границы между прошлым и будущим. Но он также понял, что было бы жестоко отказать ей в помощи и доброжелательности.
  
  Сплетение событий связало его с тайной Лены, с трагедией её жизни. Быть может, следовало проклинать этот узел - и тем не менее он существовал. Лена ни в ком другом не могла искать опоры - разве он имел право отказать ей в этой опоре? Толкнуть её снова на эту скользкую дорожку? - Нет, решительно нет!
  
  Шофёр уже дважды заглядывал наверх и спрашивал Петра, удивлённый непунктуальностью хозяина. Он к этому не привык и, глядя на часы, подсчитывал километры до Несчоты, где дороги были не из лучших и куда лучше было доехать засветло.
  
  Тем временем Анджей прощался с Леной. Когда она спросила его о Марте Жецкой, он без колебаний подтвердил, что женится на ней. Они будут жить в деревне под Варшавой, но Лена, когда возникнет такая необходимость, сможет связаться с ним, позвонив в "Адрол". Она смотрела на него молча, с тайной в своих зелёных глазах, которую он не хотел и боялся разгадать. Он серьёзно поцеловал её дрожащую руку и закрыл за ней дверь.
  
  А всё-таки мосты были сожжены!
  
  VII.
  
  Небольшой костёл был белым и радостно устремленным ввысь. Он стоял на маленьком холме, окруженный невысокой стеной из больших камней, а выше - венком пышных лип, кое-где отливавших золотом осени. Сквозь распахнутые настежь главные двери виднелся неф, пересечённый светлыми полосами солнца из узких окон. В полосах колыхался дым ладана, пахнущий ясностью, тишиной и богослужением. Вдали сиял позолотой алтарь, на котором восковые свечи мерцали жёлтыми огоньками в потоке солнечного света.
  
  У подножия алтаря стоял на коленях маленький алтарник в белой, как снег, рясе. Священник сидел справа в кресле, из которого величественно свисал бархат мантии. Голубые глаза, погруженные в крошечные буквы бревиария, казалось, улыбались, как и всё пухлое, розовое лицо, под густой серебристой шевелюрой.
  
  С хоров раздавалось глубокое пение органа, над которым, словно звук стеклянного колокольчика, лился высокий тенор органиста:
  
  "Господь сказал моему Господу:
  
  "Сиди по правую руку мою..."
  
  Наверху, под сводом, летал маленький серый воробей и, усаживаясь на капителях колонн, время от времени чирикал.
  
  Людей в костёле было немного, как на обычной субботней вечерне, в округе не знали, что сегодня здесь состоится свадьба девушки из Несчоты. Впрочем, и сам вид костёла не выдавал этого. Ни ковров, ни цветов. Правда, перед плебанией стояли два экипажа из усадьбы, но случалось это слишком часто, чтобы могло вызвать какие-либо догадки.
  
  И Марта, и Анджей настояли на тихой свадьбе, и пани Жецкая не смогла их отговорить.
  
  - Признаюсь - говорила Марта - что для меня это большое торжество. Но именно поэтому я предпочитаю пережить его внутри себя. Я не хочу помпы. Впрочем, мы так и договорились с паном Анджеем.
  
  Она по-прежнему называла его "паном". Не потому, что чувствовала себя с ним чужой. Напротив. С каждым днём, видя его в Несчоте или читая его письма, она всё больше сближалась с ним и всё больше находила удовольствие в его уме, в его манерах и в мысли, что этот храбрый, умный мужчина, этот добрый и красивый джентльмен станет её мужем. Мужем... то есть опекуном, другом и... ну и мужем. Любила ли она его? ... Наверное, да. Во всяком случае, она не могла себе представить, что сможет найти человека, который понравится ей больше. Но даже если бы такой человек появился, она не променяла бы на него Анджея... Ни за какие сокровища.
  
  Теперь она смотрела на его профиль.
  
  Выражение его лица было серьёзным и сосредоточенным. Довмунт стоял перед Рубиконом своей жизни и знал, что никогда не пожалеет об этом шаге.
  
  Орган замолчал, и с алтаря прозвучал звучный баритон ксёндза:
  
  - Моя душа превозносит...
  
  Вечерня подходила к концу.
  
  Церемония бракосочетания проходила под тихую монотонную мелодию какого-то псалма. Священные слова произносились коротко, лаконично, отрывисто...
  
  -...что не оставлю тебя до самой смерти...
  
  Пани Жецкая утирала слёзы, сердце Марты сильно стучало. Это же её свадьба!...
  
  Ксёндз сказал просто:
  
  - Дай вам Бог, чтобы ваша жизнь была такой же ясной, как сегодняшний день, и такой же солнечной.
  
  За деревней дорога углубилась в тёплый, пахнущий смолой лес. Копыта тихо цокали по хвойной земле, и лишь изредка колесо повозки подпрыгивало на корнях.
  
  Ландо Жецких ушло далеко вперёд. Лишь на большой поляне они увидели их, чтобы полюбоваться сияющим лицо Романа и его развевающейся шляпой.
  
  Довмунт взял руку Марты и медленно снял перчатку, из-под которой блеснуло свежее золото обручального кольца. Их глаза встретились.
  
  - Марта, ты моя жена... Скажи... а... а так ты представляла себе этот момент?
  
  Она опустила веки и крепко сжала его руку.
  
  - Скажи - повторил он - тебе хорошо?
  
  - Я счастлива, пан Анджей! - прошептала она...
  
  Чего ещё он мог пожелать?
  
  Перед подъездом их встречала вся прислуга, под аккомпанемент всхлипываний расчувствовавшихся женщин и обеих старушек-приживалок с раскрасневшимиси лицами. С тётей Сипайловой от волнения приключилась сильная икота, как это обычно бывало в торжественные минуты.
  
  После полдника с таким же умилением провожали молодую пару, и все долго стояли, вглядываясь в поворот аллеи, где в последний раз блеснул чёрный лак "Паккарда".
  
  Для Петра это был великий и памятный день. Утром приехали из деревни кухарка и младшая служанка с бесчисленными сундуками новой пани, а вечером - сами пани и пан.
  
  Чопорный, как манекен, он подавал блюда и менял приборы, и никто не предположил бы, что под неподвижным лицом, под белым жилетом и под опущенными веками у него так и пела душа от радости, что ему хотелось схватить руки этой прелестной барышни, целовать их и повторять, как он счастлив.
  
  Но Пётр был слишком дисциплинированным слугой, чтобы позволить себе хотя бы улыбку. И только ночью допоздна горел свет в комнатке шофёра при гараже. Оба в жилетах, оба подвыпившие, они то и дело хлопали друг друга по коленям и звенели бокалами. Когда же какой-нибудь тост был особенно трогательным, они падали друг другу в объятия и крепко обнимались.
  
  Свадьбу Довмунта отмечали здесь шумнее и веселее, чем могли бы догадаться там, за этими опущенными шторами, через которые едва просачивался отсвет розового абажура...
  
  Утро разбудило Марту первой. Едва открыв глаза, она сразу осознала, насколько глубоко изменилась её жизнь. Она вспомнила предыдущий вечер, вечер сладкой тревоги и ночь, наполненную невероятным откровением преображения, открытием новых, ошеломляющих тайн...
  
  Она тихонько повернула голову. Она почти могла дотянуться до него рукой. Как же он красив, её муж... Он лежал в пижаме, и как же она была ему хороша! Муж...
  
  Под взглядом её глаз дрогнули веки Анджея. Она тут же отвернула лицо и прижалась к подушкам. Он, однако, уже проснулся и с улыбкой наблюдал за её ретирадой. Он встал и присел на край её кровати.
  
  - Моя пани уже не спит? А? Прошу открыть глазки!
  
  Она ещё сильнее зарылась в подушки и прошептала:
  
  - Я ещё пока сплю...
  
  Он рассмеялся. Она была такая прелестная с этими растрёпанными волосами и с этим румянцем.
  
  - Нет, открой глаза, пожалуйста - не уступал он.
  
  - Я... я... стесняюсь.
  
  - Но чего?
  
  - Мне стыдно...
  
  - Ну, тогда я сам открою.
  
  Он начал слегка касаться её лица губами, пока она не обхватила его шею руками, спрятав носик в воротнике пижамы.
  
  - Я тебе хоть немного нравлюсь?
  
  Голос Марты прозвучал каким-то глубоким тембром:
  
  - Очень, очень... я люблю вас.
  
  Он откинул её голову и прильнул губами к её губам.
  
  - Пташечка, только не называй меня уже паном... Ладно? Ну, как же ты будешь меня называть?
  
  - Не знаю.
  
  - Называй меня просто Анджеем, безо всяких уменьшительных. Ладно?
  
  - Хорошо.
  
  - Ну, а теперь я удаляюсь в ванную, а моя пани может вставать, если хочет, а может ты предпочитаешь завтрак в постели?
  
  - Нет, нет. Я встану.
  
  В тот день Анджей не пошёл в "Адрол". Сначала он показал Марте квартиру, переоборудованную в соответствии с мудрыми советами пани Жецкой. Марта была в восторге. Особенно ей понравился будуар в стиле Людовика XV, только было бы лучше переставить кресла под окно, а стол - на левую сторону. Именно это пожелание выполнял Пётр, когда пришёл доктор Гжесяк.
  
  Он очень извинялся перед Анджеем за то, что нарушил его покой в такой прекрасный день, но нужно было подписать контракты на поставку зерна. Довмунт придавал им большое значение, поскольку они были началом решающей кампании.
  
  Это были договоры, на основании которых "Адрол" обязывался в течение пяти лет закупать весь урожай пшеницы, ржи, ячменя и овса в ряде крупных поместий по средней рыночной цене, согласно котировкам Познаньской биржи. Оплата должна была быть частично погашена наличными, частично инвестициями, направленными на индустриализацию хозяйств, частично акциями компании "Адрол". Анджей сам договаривался с владельцами этих поместий и теперь внимательно изучал плоды своей работы, подготовленные к подписанию адвокатом и доктором Гжесяком. Наконец, он поставил свою подпись и спросил:
  
  - Что вы об этом думаете, доктор?
  
  - Дело хорошее. Расчёт здравый и дальновидный. Мы не должны на этом потерять.
  
  - А землевладельцы?
  
  - Получат гарантированный доход. Впрочем, они и сами довольны.
  
  - Отлично. Значит, сегодня вы едете к нотариусу. А теперь позвольте мне представить вас моей жене.
  
  На Марту доктор Гжесяк произвёл очень благоприятное впечатление. Она беседовала с ним об "Адроле", расспрашивала о деталях организации, о планах инвестиций, и с энтузиазмом восприняла идею создания экспериментальной фермы.
  
  - Я вижу - сказал доктор Гжесяк, прощаясь - что уважаемая госпожа прекрасно разбирается в этих вопросах.
  
  - Мне это нравится - просто ответила она.
  
  - Моя жена, доктор - добавил Довмунт - собирается сотрудничать с нами.
  
  Когда он вышел, Марта произнесла:
  
  - Это смелый человек. Но правда ли, что вы... что ты собираешься взять Романа в "Адрол"?
  
  - Да, дорогая. Твой брат тоже смелый человек, и у него есть ещё одно важное достоинство: его характер не знает этических компромиссов, а молодость придает его вере в реализацию наших замыслов силу и импульс. В Романе я найду, я в этом уверен, отличного помощника.
  
  - Я была свидетелем довольно неприятного разговора. Дело в том, что папа хотел, чтобы Ромек после получения диплома начал работать в его компании, а Ромек категорически отказался.
  
  - Почему он отказался?
  
  - О, он критиковал хищническое хозяйствование, называл всю деятельность моего отца линией наименьшего сопротивления и т.д. Тогда он также сказал, что присоединится к "Адролу". Мой отец очень расстроился, потому что, видимо, дела у него идут плохо.
  
  Анджей подтвердил. Предприятие пана Жецкого находится на грани банкротства, и именно "Адрол" намеревался взять на себя часть его деятельности, например, пункты закупки льна и щетины.
  
  Вечером они поехали в Вилянув на молоко. В кафе было пусто. Однако прежде чем подали молоко, у калитки остановился красный "Даймлер" министра Бенькевича, полный развесёлого общества, а сразу за ним - сапфировый автомобиль Лены Кульчовой. Рядом с ней сидел полковник Ленский, напомаженный и вылощенный до невозможности. Когда они вошли, Анджей встал и поклонился. Лена слегка кивнула головой, господа же, видимо, подвыпившие, раскланивались с аффектацией и пристально разглядывали Марту. В довершение всего они устроились - по знаку Лены - прямо у их столика.
  
  - Пожалуй, пойдём - прошептала Марта. Ей стало невыносимо неприятно, тем более что соседняя компания явно не скрывала того, что наблюдает за впечатлением, которое произвела на обеих дам эта неожиданная встреча.
  
  Анджей расплатился, и они вышли, сопровождаемые молчанием и пристальными взглядами. Как только автомобиль тронулся, Марта вздохнула с облегчением. Спустя некоторое время она робко произнесла:
  
  - Но ты больше её не любишь?
  
  - Нет. Никогда не любил - коротко ответил он.
  
  Она задумалась.
  
  - И всё же...
  
  Он взял её руку и, не отрывая глаз от дороги, поцеловал:
  
  - Давай не будем об этом говорить, дорогая. Хорошо?
  
  - Если тебе неприятно...
  
  - Неприятно.
  
  Она погладила его руку и подумала, что это очень хорошо и что больше к этой теме никогда не придётся возвращаться. Конечно, ей было очень интересно, почему и как закончился роман Анджея с этой женщиной, но она не сомневалась, что это он порвал с ней. Ведь он сделал это ради меня - подумала она с гордостью. Кроме того, она вообще не могла себе представить, что в мире может быть женщина, которая добровольно захотела бы отказаться от такого мужчины, как Анджей, как её муж...
  
  На следующее утро Довмунт был уже в "Адроле". Однако, несмотря на загруженность работой, он нашёл время, чтобы позвонить домой. Он узнал, что Марта написала письмо матери и сейчас занята распаковкой чемоданов. Когда он вернулся на обед, всё было уже готово. Он рассказал ей, как сотрудники поздравляли его и желали ему всего хорошего, какие дела он уладил и что планирует на завтра. Она очень живо интересовалась всем.
  
  - А что - пошутил он - написала ли ты своей маме, что я тиран?
  
  Она покраснела и протянула ему плотно исписанный листок.
  
  - Прочти.
  
  - Что ты - запротестовал он - как же я могу.
  
  - Ну, пожалуйста, я хочу, чтобы ты прочёл.
  
  - Почему? - удивился он.
  
  - Ну, понимаешь, мне трудно тебе это прямо сказать... Прочитай!...
  
  Он сел рядом с ней и начал читать. Письмо было одной великой песнью счастья, одним панегириком в честь Анджея, одним спонтанным признанием в любви.
  
  Он был так тронут, что не мог вымолвить ни слова. Он обнял Марту и осыпал её поцелуями.
  
  - Моя милая, моя дорогая жена....
  
  Так началась их совместная жизнь.
  
  Анджей почти все дни проводил в конторе. Вечера принадлежали Марте. Её самым большим удовольствием было помогать мужу в расчётах и вычислениях. После неудачной поездки в Вилянув они разочаровались в загородных прогулках и предпочитали сидеть дома. Впрочем, им это нравилось. Они совсем не жалели, что вопреки желанию пани Жецкой отказались от свадебного путешествия. И так они почти никого не видели и могли наслаждаться обществом друг друга.
  
  Единственными гостями в их доме были Трушковские и, время от времени, профессор Гуща, который смотрел на Довмунта как на бога. Марта очень его любила, а точнее, просто обожала эти беседы наедине, когда она часами могла слушать его восторженные рассказы об Анджее.
  
  Пятнадцатого октября у неё был день рождения. В этот день приехали господа Жецкие и Роман, с дипломом инженера в кармане. Анджей подарил Марте огромного дога, прекрасное светло-рыжее животное, по имени Пан Пёс, что очень порадовало Марту. Наибольшее же удовольствие ей доставил подарок Трушковских. Это была слегка выцветшая кабинетная фотография, изображающая тринадцатилетнего мальчика в охотничьей куртке, гордо опирающегося на ружьё.
  
  Марта расцеловала фотографию, а когда они остались одни, прошептала Анджею на ухо:
  
  - Таким будет наш сын. Правда? Он должен будет быть похожим на тебя!
  
  А через три дня после этого, вернувшись из офиса, Анджей увидел в будуаре большой портрет. Оказалось, что Марта отдала фотографию на увеличение, и теперь со стены на него смотрел - почти в натуральную величину - стройный юноша с задумчивыми голубыми глазами.
  
  В тот же день Анджей должен был уехать в Силезию. У него были неотложные дела. Прежде всего, это касалось угольного контракта.
  
  Первая разлука была скреплена бесконечной чередой поцелуев, и Марта осталась одна. Теперь она в основном ездила в гости к родителям на Краковское Предместье.
  
  Супруги Жецкие не возобновили свои регулярные приёмы, и в квартире воцарилась тишина. Граф был занят ликвидацией своей компании. Роман просто, как говорила пани Жецкая, сошёл с ума. Целыми днями он сидел в "Адроле", а по ночам рисовал в своей комнате и пил бесчисленное количество чая. С тех пор, как он стал заместителем директора, он даже забросил работу в академических организациях, в которых так активно участвовал. Коллег и друзей он утешал тем, что вернется к этой работе, когда достаточно освоится в "Адроле".
  
  Тем временем Анджею пришлось остаться в Катовице. Переговоры затянулись, поскольку на пути к их завершению возникло множество мелких формальностей и препятствий, создаваемых вечно неторопливыми железнодорожными и воеводскими чиновниками, а главное - отказом правительства дать разрешение на проведение всего мероприятия.
  
  У директора Валаса тоже были связаны руки. Представляя промышленный союз, он должен был постоянно обращаться к своим доверителям, в основном немцам, которые с явной неприязнью относились к концепции сотрудничества с "Адролом", несмотря на очевидную рентабельность предприятия. Правда, здесь хватило бы даже незначительного давления со стороны министерства промышленности и торговли, но там Довмунт ничего не мог добиться, а Валасу ни в коем случае не пристало привлекать министерство к действиям против воли своих доверителей.
  
  По вечерам они вместе ужинали в "Савое" и беседовали на общие темы. Директор Валас жаловался на чрезвычайно тяжёлое экономическое положение и на бестолковую налоговую систему.
  
  Анджей не был таким пессимистом. И хотя он видел, как Лодзь находится на последнем издыхании, видел слишком много недымящихся труб в Силезии, видел приходящий в упадок Бельск и полностью заглохшую белостокскую промышленность, он всё же верил, что экономический организм страны сумеет пережить период кризиса, сумеет дождаться изменения конъюнктуры или крупных иностранных займов.
  
  Директор Валас скептически улыбался на это и качал головой:
  
  - Если бы даже было так, как вы говорите, мы слишком истощены, чтобы справиться самим. Когда же придёт иностранный капитал, не думайте, что мы сможем выкупиться из его рук раньше, чем лет через сто. Да, сударь, за один год можно наделать больше вреда, чем за десять лет исправить. Это точный механизм, и не для дилетантов. Знаете, вы настоящий любитель риска - в такие времена браться за такой большой проект.
  
  - Если бы мы все брались за такие проекты, не было бы вообще "таких времён".
  
  - Эх, сударь - предупреждал Валас - вы здесь ещё новичок. Вам придётся проглотить не одну горькую пилюлю. Вы что думаете, что правительство пойдёт вам навстречу? Если вы на это рассчитываете, то лучше сразу ликвидировать все дела и спасать всё, что только можно.
  
  - Вы всё видите в чёрном цвете.
  
  - Нет, сударь, у меня опыт. У нас, сударь, власти считают своим священнейшим долгом препятствовать частной инициативе. Знаете ли вы историю про русского следователя?
  
  - Нет.
  
  - Так вот одного такого "следователя" спросили, что такое честный человек? А он без запинки объяснил:
  
  - Честный человек - это тот, кого пока что из-за отсутствия доказательств преступления нельзя посадить в тюрьму.
  
  - Ну вот - продолжал Валас - точно так же наша власть относится к гражданам. Её главная забота - держать их в узде, чтобы, не дай Бог, они не нарушили какую-нибудь формальность. В лучшем случае они считают граждан детьми, за которыми нужно следить с кнутом в одной руке и пряником в другой.
  
  Довмунт не разделял мнение директора Валаса. Сам он уже несколько раз сталкивался с ситуациями, опровергающими столь чрезмерный скептицизм. Конечно, бывали случаи абсурдного равнодушия или игнорирования со стороны некоторых высокопоставленных лиц, но в основном это были дилетанты.
  
  Анджей вернулся из Катовице, не привезя с собой окончательно согласованного договора, чем очень расстроил доктора Гжесяка.
  
  Дело, однако, было одним из самых неотложных, и нужно было что-то предпринимать. Официальный визит к министру не принес никаких результатов. Когда Довмут объяснял, что затягивание дела ставит его под угрозу серьёзных потерь, а казна как косвенно, так и напрямую пострадает от промедления, министр сухо перебил его:
  
  - Полагаю, что сам хорошо знаю, что лежит в интересах казны, а что нет. Мне тоже кажется, что убытки, какие вы понесёте, не будут для вас слишком чувствительными. Тот, кто, как вы, может позволить себе такие значительные субсидии для оппозиционной прессы, не должен считаться с мелкими потерями.
  
  После этих слов любые уговоры были бесполезными. Довмунт действительно субсидировал рекламой несколько народных газет, но только с целью пропаганды индустриализации сельского хозяйства. Он не предполагал, что его могут за это осудить. Однако оказалось, что он был слишком неосторожен.
  
  После долгих обсуждений в "Адроле" он наконец решил воспользоваться советом Романа и обратиться за помощью к князю Кротынскому, одному из лидеров оппозиции. Князь был сенатором и благодаря семейным связям в группе консерваторов мог иногда оказывать влияние.
  
  Довмунт пошёл к нему вместе с Романом. Это был пожилой человек, обладавший достоинством и изысканностью гетмана. Он принял их очень тепло. Внимательно выслушал всё дело. О деятельности Довмунта он уже знал и, хотя считал всё предприятие делом рискованным, признал, что в принципе проект "Адрол" был хорошо задуман и тщательно спланирован. Когда же дошло до вопроса о вмешательстве, князь только вздохнул и развёл руками. Ничего он тут сделать не мог. Политические отношения дошли до такого ожесточения, что даже с родственниками из того лагеря всякая связь прервалась.
  
  - Даже на светском уровне!.. Неслыханное дело, и всё же это наша реальность. Нас разделяет пропасть, которая с каждым днём становится всё глубже. Нация разделилась на два враждующих лагеря...
  
  - А каков же выход из этой ситуации? - спросил Довмунт.
  
  Князь печально улыбнулся и развёл руками.
  
  Они вышли в подавленном настроении.
  
  - Трагедией нашего общества - сквозь зубы процедил Роман - является то, что им руководят старики.
  
  Анджей ничего не ответил. Из разговора с герцогом он вынес впечатление его беспомощности, бессилия и неверия в собственные силы. Осмотрительность имела привкус бездействия. И Анджей подумал, что, возможно, существуют два вида мудрости, два её, казалось бы, взаимоисключающих вида: мудрость инерции и вторая - мудрость импульса, мудрость действия. А может быть, только взаимодействие обоих видов даёт максимум благополучия?
  
  В любом случае, он ещё не считал угольное дело проигранным. Отступать перед трудностями было не в его характере. Чем больше препятствий возникало перед ним, тем упорнее он пытался их преодолеть.
  
  Теперь он вспомнил о Кульче. Он хорошо знал, каким влиянием обладал этот человек, и понимал, что Кульч, как президент Главного банка, мог бы многое сделать в этом вопросе, тем более, что он не раз проявлял доброжелательность по отношению к Довмунту.
  
  Однако, прежде чем обратиться к нему, Анджей засомневался: будет ли такой шаг соответствовать его этическим принципам? На самом деле сначала это было не сомнение, а совершенно несомненное отвращение. Пойти к мужу Лены, к человеку, к которому он испытывал презрение и которого одновременно лишал его прав, пойти просить об одолжении? Нет, это было бы ужасно!
  
  И, возможно, мысль Довмунта не вернулась бы к этому способу преодоления трудностей, если бы не его упорство, если бы не эта жилка игрока в большой азартной игре жизни, игрока, который не умел отказываться от однажды выбранной ставки.
  
  На ум пришло и другое соображение. Речь ведь идёт не о муже Лены, не о Кульче, а о президенте Главного банка. А кто является этим президентом, уже не имеет значения.
  
  Сомнения постепенно начали менять точку опоры и медленно склонились в другую сторону, обходя стороной прежние угрызения совести. Вскоре они получили прозвище "чрезмерная щепетильность", и на следующий день Довмунт отправился в банк.
  
  Кульч весело приветствовал его:
  
  - Что же это, вы так много зарабатываете, что уже забыли о старых друзьях?
  
  Довмунту пришлось оправдываться большим количеством работы и медовым месяцем.
  
  - Слышал, конечно, мои сердечные поздравления, говорят, что она милая девушка.
  
  Анджей перешёл к делу. Кульч очень быстро разобрался в его ситуации и сразу пообещал поддержку.
  
  - Правда, за результат не ручаюсь, но что смогу, то сделаю. Лучше всего было бы, если бы у вас были связи в нашем блоке. Там сейчас немного заартачились, и правительство очень с ними считается.
  
  - Я хорошо знаю депутата Жеготу.
  
  - Жеготу?
  
  - Да. Это мой... товарищ по Дерпту.
  
  - Да что вы, сударь! О чём же вы тогда хлопочете? Пусть Жегота скажет словечко премьеру, я нажму на министра промышленности, и через неделю вы получите и концессию, и монополию, и всё, что хотите. Ба, одного Жеготы здесь хватило бы. Он, кажется, сидит у себя на Волыни. Напишите ему сейчас же.
  
  Анджей даже был рад такому повороту событий. Он расстался с Михалом, как с врагом, но всё же испытывал к нему, если не прежнюю дружбу, то, во всяком случае, симпатию. Он не мог простить ему его падение, но и долгие годы дружбы тоже не мог забыть. Поэтому он не раз задумывался о том, как бы стереть из памяти жестокое воспоминание о последнем разговоре с ним. Он знал, что Жегота горько переживает его.
  
  Теперь же представилась очень удобная возможность для своего рода искупления. Ему не нужно было извиняться. Сам факт обращения к нему с просьбой был бы равносилен протянутой руке. Это было необходимо для Жеготы. Ведь дружба с Довмунтом была единственным тёплым чувством, которое связывало эту пропитанную желчью душу с миром.
  
  В тот же вечер он отправил письмо Жеготе. Это было большое письмо, поскольку Анджей не только должен был ознакомить Михала с угольной проблемой, но и хотел рассказать ему историю последних месяцев.
  
  VIII.
  
  Зима в этом году явно медлила с приходом. Было свежо, сухо и солнечно.
  
  Рано утром на улице Журавлей остановилась машина. В ней уже сидели Роман, доктор Гжесяк и необычайно оживлённый профессор Гуща. Довмунты не заставили себя долго ждать. Марта почти выбежала из ворот. Она выглядела прекрасно в кожаной куртке. Она была весела и улыбчива. Сегодня у неё был двойной праздник. Во-первых, они ехали посмотреть недавно приобретённое имение, во-вторых, она впервые должна была самостоятельно вести машину на большое расстояние.
  
  Она гордо села за руль и уверенно тронулась с места. На виадуке Понятовского она прибавила газу, и машина понеслась прямо, как стрела. За мостом она ловко объехала еврея, пасущего корову, и, не сбавляя скорости, свернула налево. Ей хотелось взглянуть на мужа, сидевшего рядом - восхищается ли он её совершенством - но она боялась отвести взгляд от дороги. Поток холодного воздуха румянил её щёки, и она выглядела так прекрасно, что Анджей, в свою очередь, не мог отвести от неё глаз.
  
  - Какая она красивая и совершенная - думал он.
  
  Недавно отремонтированное Бжеское шоссе было ровным, как стол. Они ехали в сторону Миньск-Мазовецкого, в нескольких километрах от которого находился Ратинец, красивое, хотя и очень запущенное имение площадью семь гектаров, некогда родовое гнездо Ратынецких. Последний из Ратынецких погиб смертью храбрых в звании лейтенанта под Креховцами. С тех пор Ратынец переходил из одних рук в другие, а последние три года был арендован неким Абрамом Тиглом. Хозяйство находилось в полном разорении. Сельскохозяйственные постройки разваливались, а усадьба была разрушена и сожжена ещё в 1920 году во время большевистского нашествия.
  
  Тигель жил в ветхом флигеле, в котором отсутствовала половина окон. Здесь было грязно и убого, но еврей, несмотря на истечение срока аренды, упорствовал и не хотел съезжать. Довмунт был вынужден обратиться в суд с иском о выселении, но хитрый сутяжник Тигель только посмеялся над этим. Он знал, что пройдёт не один месяц, прежде чем будет вынесен окончательный приговор. А ведь, как он объяснял Довмунту, дешевле и разумнее было бы дать эти несчастные пять тысяч "на переезд".
  
  Когда они приехали, в Ратынце уже были заметны признаки изменений. В частности, привозили строительные материалы и сносили старые руины. Работами руководил молодой архитектор Барциковский, коллега Романа Жецкого из Политехнического университета. Это был достойный парень, и Анджей не имел бы к нему никаких претензий, если бы не его чрезмерная запальчивость. За две недели он успел трижды избить Тигла, что повлекло за собой три судебных процесса, и устраивал постоянные скандалы в Ратынце.
  
  Хотя имение внешне никого не впечатляло, в сущности это был неплохой кусок земли, и земли хорошей, со 170 гектарами леса, с двумя озерцами, словом, полностью соответствующий требованиям экспериментальной фермы и образцового хозяйства.
  
  Больше всех радовалась новому приобретению Марта. Здесь у неё будет простор для деятельности и деревня, которую она так любит. Её огорчала лишь мысль, что Анджею придётся большую часть времени проводить в Варшаве. Она верила ему безоговорочно, и её мучила не ревность, а мысль о том, что его не будет рядом целыми днями.
  
  В разговорах с мужем она старалась избегать тем, касающихся его прошлых романов, зная, насколько ему это неприятно.
  
  Но однажды почта доставила два письма в одинаковых конвертах. Они сидели вместе, когда Пётр принес их. Это были письма от Ирены. Одно для Марты, другое для Анджея. Оба были сбиты с толку. И хотя письма не содержали ничего, кроме обычных пожеланий, Анджей посчитал нужным пробормотать какое-то извинение.
  
  - Эта панна Ирена такая непредсказуемая.
  
  Неожиданно Марта встала на её защиту:
  
  - Бедная Ирена. На самом деле она очень хорошая девушка. Просто она жила в ужасных семейных условиях, имела такое скверное окружение. Впрочем, весь её цинизм - это лишь поза ради оригинальности. Она решила, что она демоническая "блондинка-бестия", и Бог знает, что ещё... А на самом деле... Мне очень жаль. У неё золотое сердце, и она, наверное, сама страдает от той роли, которую выбрала изображать.
  
  Анджею импонировала эта оценка Марты. Он подозревал её в более строгом отношении к моральному падению ближних, в строгости, свойственной простым натурам. С каждым днём он открывал в жене новые достоинства. Он радовался им, но замечал, что наблюдал за ними как-то странно, отстранённо. В его отношении к Марте чего-то не хватало, чего-то, чего он не мог понять, несмотря на тщательный анализ. Его чувства к жене были словно накатывающими волнами тепла, волнами, возникающими от отдельных импульсов, скорее внешних. Между этими волнами, однако, царила пустота, заполненная лишь сознанием факта обладания милой, красивой и умной женой, домом и обязанностями.
  
  Всё это, конечно, составляло нечто совершенно иное, нечто совершенно иного порядка, нежели чем его психологическая позиция по отношению к женщинам, чьим любовником он был. Нечто более значительное, более высокого уровня. Возможно, лишь детская студенческая привязанность к маленькой Евочке в Дерпте, в глубине его души, проложила каналы, по которым текла не только бурная кровь... Это было так давно... Это было так наивно... Другие женщины?... К одним он сохранил искру симпатии, к другим - едва заметное тёплое отношение. Среди них он не мог забыть и Лену, с которой делил её тайну, которой не мог отказать в своей помощи, столь нужной существу, лишенному какой-либо поддержки.
  
  И нужда эта напоминала о себе довольно часто. Раз в несколько недель в "Адроле" звонил телефон - каким-то другим, встревоженным и обеспокоенным звонком. Произносились короткие слова, приглушённые односложные фразы, а вечером, когда в конторе было уже пусто и только в кабинете шефа горел свет, курьер открывал дверь плотно закутанной в меха даме, которая часто час, а то и дольше, вполголоса беседовала с шефом. Пан шеф в те дни бывал с омрачённым лицом и, обычно такой учтивый, даже на поклоны не отвечал. Должно быть, там происходили какие-то неприятные встречи.
  
  Действительно, старые связи, связывающие Лену со шпионской организацией, было трудно разорвать. Она поклялась себе и Анджею, что не выполнит ни одного приказа своих хозяев, но те продолжали давать новые, угрожая разоблачением непокорной агентессы. Самым простым выходом из ситуации было бы пойти во Второй отдел штаба и честно признаться в своих прежних грехах. Однако это повлекло бы за собой необходимость перехода в польскую разведку, при одновременном продолжении мнимого пребывания на службе у Коминтерна. Это ещё больше усложнило бы положение Лены и окончательно запутало бы её в паутине безнадёжности.
  
  Оставались, таким образом, лишь уловки и увиливания, симулированные болезни и инсценировки ситуаций. Именно над этим работал Анджей.
  
  С отвращением, с глубочайшим разъедающим омерзением обдумывал он средства и способы спасения этой несчастной женщины, которая, сидя по ту сторону стола, впивалась в его полуприкрытые раздумьями веки умоляющим взглядом раскосых зелёных глаз.
  
  Эти визиты стали для него невыносимым бременем.
  
  После каждой беседы с Леной в нём вспыхивали бури противоречивых чувств. Эгоистичное желание тишины и покоя, патриотическое негодование на свою роль в этой грязной авантюре, жалость к беззащитной и такой необычайно красивой женщине, обязанность хранить чужую тайну, благодарность за её чувства, надежда освободить её из трагической ловушки...
  
  После каждого разговора с Леной он возвращался домой подавленным, и Марта по складкам на его лбу старалась прочесть одолевавшие его заботы. Тогда она становилась ещё более ласковой с ним, что лишь усугубляло бремя Анджея.
  
  Нелегко было нести бремя сервитута, которое он взвалил на свои плечи.
  
  С другими неприятностями он справлялся гораздо легче. В его характере была та стойкость, которую привила ему тяжёлая борьба за существование на Чёрном континенте. Потому-то чаще всего ему удавалось если не одним прыжком, то хотя бы вброд преодолевать препятствия.
  
  Так случилось и с проектом большой угольной сети. Правда, здесь решающую роль сыграла помощь Жеготы. Как он и предполагал, Михал без колебаний поддержал его во влиятельных правительственных кругах, что дало немедленные результаты.
  
  Старый добрый Михал. Он отрастил себе кожу носорога, но даже сквозь неё чувствовалось сердце старого друга.
  
  - Пусть Бог будет ему судья.
  
  Анджею Жегота написал коротенькую записку. Хвалил "Адрол" и сообщал, что намерен "при его помощи подтянуть свою Остаповку", желал благополучия в браке, в заключение же извещал, что нездоров. "Похоже, аппендицит, но чёрт его знает, мне что-то кажется, что это рак". В постскриптуме же просил, чтобы Анджей в случае появления каких-либо новых препятствий напрямую обращался к "Косому" (так в кругу друзей называли депутата Колкевича), а тот уж всё уладит.
  
  Препятствий, однако, не было. С собственноручным письмом премьера в кармане Довмунт снова поехал в Катовице и в течение двадцати четырёх часов превратил это письмо в готовый договор.
  
  Это добавило ещё несколько часов работы к его и без того насыщенному дню. Нужно было срочно организовать новую кампанию.
  
  Все три направления деятельности "Адрола" развивались успешно. Это не означало, что всё шло гладко. Напротив. Трудности и препятствия встречались на каждом шагу, однако как подготовка к торговле зерном, так и инвестиционные работы в сельском хозяйстве и строительство угольных станций продвигались равными темпами. Быстро продвигалось восстановление Ратынца, где инженер Барциковский с одной стороны и профессор Гуща с другой творили чудеса.
  
  В общей катастрофической ситуации в стране состояние дел Довмунта выглядело курьёзом, о котором в финансовых кругах говорили сначала с недоверием, а потом с уважением.
  
  Тем не менее, запас капитала приближался к истощению. Необходимо было подумать о способах получения новых средств, тем более что Довмунт придерживался доктрины Форда и, по мере возможности, старался покрывать потребности своих предприятий за счет собственного производства, чтобы быть максимально независимым от колебаний на бирже и, в любом случае, исключить возможность влияния на руководство "Адрола" чьей-то посторонней воли.
  
  Пока что он принял вклад Романа и капитализировал ипотеку Марты. Однако этого не хватило, и Довмунт начал подумывать об окончательной ликвидации своего поместья в Африке. Это, впрочем, не было столь срочным, так как зима приостановила многие начатые работы.
  
  Наступили лютые морозы, каких давно не помнили. Снег завалил улицы Варшавы, снег, который, казалось, так и хрустел, попираемый быстрыми шагами спешащих прохожих.
  
  После Рождества морозы ещё более усилились. Столбик термометра опустился ниже тридцати градусов по Цельсию, а улицы полностью опустели. Из дома выходили только те, кого к этому вынуждали обязанности.
  
  А как раз в новогодний вечер Довмунты должны были отправиться к родителям жены. Супруги Жецкие по многолетней традиции встречали Новый год в семейном кругу, и Анджею не пристало нарушать торжество отсутствием Марты. Сам он не любил "семейных праздников" и боялся, что Марта простудится. Так что он укутал её в меха так, что она выглядела как жившая шуба, и они поехали.
  
  Настроение было вполне благожелательным. Помимо ближайших родственников, были приглашены супруги Трушковские и довольно приятный пан Немира, ветеран 63-го года, каторжник и сибиряк, который сегодня пришёл на Краковскую улицу аж с Грожецкой в продуваемом ветром ветеранском пальто, и теперь даже утверждал, что ему жарко. Он рассказывал о сибирских морозах, о восстании, о перипетиях каторги, о побеге в тайгу... Его слушали не с терпеливым нетерпением, с которым обычно слушают рассказы стариков, а с искренним интересом. Старик обладал даром рассказчика, любил то тут, то там приукрасить, то тут, то там домыслить, будто заранее зная, что слушатели, хоть и заметят эту безгрешную ложь, сделают все, чтобы в неё поверить и не испортить себе столь живописную картину.
  
  Вечер утонул в теплых воспоминаниях, воспоминаниях о лучших временах, о днях, которые были, безусловно, прекраснее, о событиях, которые были, безусловно, более значимыми.
  
  Домой вернулись поздно. Прислуга уже давно спала. Анджей, как обычно, перед тем как лечь в постель, пошёл покурить в кабинет.
  
  На столе лежала телеграмма.
  
  Он сорвал наклейку и замер. Какое-то странное, глухое предчувствие возникло в шорохе сухой бумаги. Предчувствие каких-то мощных потрясений, каких-то катастроф и беды.
  
  Он не был суеверен, но всё же предпочёл бы не читать эту телеграмму сейчас... Ведь сегодня начался новый год...
  
  В дверях появилась Марта:
  
  - Ты уже покурил?
  
  Он устыдился своих страхов:
  
  - Нет, дорогая. Я нашёл здесь телеграмму...
  
  Он развернул шершавый листок и бросил взгляд на подпись.
  
  Марта, глядя через его плечо, прочла:
  
  "Умираю - точка - рак - точка - приезжай немедленно - обязательно - точка - Жегота".
  
  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
  
  I.
  
  Ветер гнал снежные вихри по широким полям. Скручивал их, сгонял в кучу и снова гнал впереди себя. Он разрывал свежезасыпанные откосы и вспахивал борозды для того, чтобы снова их засыпать. От него убегали облака белых хлопьев и искали убежище, где его дыхание не смогло бы их выследить.
  
  Это была ужасная ночь.
  
  Даже в этой зловеще тихой комнате, из которой через замёрзшие окна ничего не было видно, витала тревожная атмосфера, так резко контрастирующая со спокойным, уютным светом керосиновой лампы под зелёным абажуром. В другом углу догорал камин, красный отсвет углей которого время от времени вспыхивал от случайных порывов ветра.
  
  В огромном кресле, втиснутом в углу, сидела молодая женщина. Может, зелёный отблеск лампы, а может, усталость отбрасывали на её лицо длинные тени. Её серое, застегнутое под горло платье выглядело как халат сестры милосердия. И действительно, она была словно сестрой милосердия, наблюдавшей за открытой дверью соседней комнаты и готовой вскочить при любом шорохе.
  
  В соседней комнате умирал её муж, умирал Михал Жегота.
  
  Уже неделю она проводила ночи в этом кресле. Михал мучился и не позволял ей сидеть у его постели, не желая, чтобы она мучилась, видя его страдания. Утром её сменял врач, и тогда она ложилась спать на несколько часов. Затем она делила весь день между Михалом и сыном, который приехал из Луцка на рождественские каникулы. Теперь из-за болезни отца он не возвращался в гимназию.
  
  - Жаль, что Янек теряет время - сказал охрипшим голосом Жегота - но пусть уж останется на эти несколько дней.
  
  Тогда они с доктором снова стали его уверять, что сегодня он выглядит лучше и что даст Бог, выздоровеет. Только Янек ничего не сказал, и отец, посмотрев ему в глаза, увидел в них слёзы.
  
  Доктор Фрумкин сначала ежедневно приезжал в Остаповку, но по мере ухудшения состояния здоровья пациента пришёл к выводу, что должен здесь поселиться. Однако он не верил, что это продлится долго. Он один знал, что это безнадёжная саркома, пожирающая самых крепких за пару недель. Поэтому он боролся с ней, уверенный в поражении, боролся за ещё один день, а затем за следующий.
  
  В душе же он больше всего жалел бедную женщину, неутомимо стоявшую на своём безнадёжном посту.
  
  Когда утром он пришёл её сменить, она отказалась.
  
  - Я не чувствую себя уставшей, доктор.
  
  - Вы похожи тень! - протестовал Фрумкин. - Дайте-ка я измерю ваш пульс.
  
  Она не захотела и отправила его завтракать. Когда она открыла окно, Михал прошептал:
  
  - Иди, Евусь, поспи...
  
  Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.
  
  - Иди... Ты так осунулась...
  
  Он окинул слабым взглядом её хрупкую фигуру, её побледневшее лицо, её голову, на которой такой странной гладкой волной лежали почти по-мужски коротко остриженные волосы... И на душе у него стало ещё тяжелее. Вот он уходит, уходит от неё навсегда... Какое страшное слово - навсегда...
  
  После вчерашней метели небо было ясным и чистым, как и земля, покрытая ровным, нетронутым снегом. Из-за заносов на путях поезд опоздал на час, и лошади, ожидавшие перед станцией, теперь пошли быстрым галопом, желая согреть окоченевшие от холода мышцы.
  
  До Остаповки, по выражению возницы, было десять верст с крюком. Анджей знал, что такой "крюк" может растянуться и на вторые десять, потому, усаживаясь в сани, хорошенько укутался в покрывало и бараний тулуп. Они проехали несколько деревень, едва выступающих макушками хат из-под снега, сократили путь через озеро и въехали на пригорок, откуда Остаповка была уже видна как на ладони.
  
  Несмотря на мороз, возница болтал без умолку. Он рассказал Довмунту, что их хозяин тяжело болен - говорят - раком, что хозяйка - "большая добрая госпожа", что Остаповка раньше принадлежала графу Шувалову, а потом стала "казённой", и тогда её разделили между военными поселенцами, и депутат, как самый важный, получил центр и ещё один участок, "большой кусок земли".
  
  Они подъехали к постройкам усадьбы, от которых повеяло волной тепла. Наконец, сани остановились перед подъездной дорожкой. Крестьянин спрыгнул и начал расстегивать тулуп. Анджей бросил взгляд на крыльцо и протёр глаза.
  
  На крыльце стоял, опираясь на ружье, мальчик лет тринадцати. Он был одет в охотничью куртку, и смотрел на него испытующим взглядом больших голубых глаз.
  
  Довмунт протёр глаза. Галлюцинация?.. Боже милостивый... Это ведь тот мальчик с фотографии, которую Марта повесила в своём будуаре...
  
  Тем временем мальчик исчез за дверью.
  
  - Послушайте - он схватил кучера за рукав - кто это был? А?
  
  - Да это наш панич. Он ворон стреляет.
  
  Анджей ничего не понимал.
  
  - Панич? Сын пана Жеготы?
  
  - А то ж. Известно, он - подтвердил крестьянин.
  
  Он взял чемодан и направился ко входу. Довмунт шёл за ним. В прихожей навстречу ему вышел маленький седой еврей:
  
  - Пан Довмунт? - спросил он. - Не так ли? Я доктор Фрумкин. Очень хорошо, что вы сегодня приехали... Мой пациент ждал с таким нетерпением...
  
  - Неужели все так плохо?
  
  - Очень. Максимум два дня в сознании.
  
  - Рак?
  
  - Саркома. Только не говорите ему об этом.
  
  Довмунт снял покрывало.
  
  - Ну, хорошо, доктор, но если это саркома, разве нельзя оперировать?
  
  - Слишком поздно. Пан Жегота уже год как ею болеет, но не обращал внимания на боли... А теперь кровь отравлена. Спасения нет...
  
  Он велел служанке принести завтрак.
  
  - А пока можете пойти помыть руки с дороги. Здесь для вас приготовили комнату.
  
  - Впрочем, я не сам вынес такое решение. Неделю назад у нас здесь был консилиум. Был даже сам профессор Толпинский из Львова. И мы не могли надивиться, как ваш друг целый год мог не обращать внимания на боли. Всё началось с брюшной полости, а теперь уже поражён мозг...
  
  Они встали и прошли в гостиную. Тут врач остановил Довмунта:
  
  - Подождите. Я посмотрю, можно ли войти.
  
  Через некоторое время он вернулся и провел Анджея в комнату больного.
  
  Кровать стояла посередине. А прямо возле неё...
  
  У Анджея подкосились ноги. В голове закружились обрывки мыслей, сердце сжалось спазмом как губка.
  
  Прямо у кровати, с другой стороны, стояла Ева...
  
  ...Дерпт, студенческая комната... Белая ночная сорочка с розовой лентой... Ева...
  
  Мысли спутались в какой-то загадочный узел. Что за странный день... этот мальчик... а теперь Ева...
  
  Внезапно вспыхнуло озарение - Господи! Его словно ударили обухом по голове... В горле перехватило дыхание. Боже мой! Тело окаменело, а перед глазами замелькали разноцветные искры...
  
  Издалека донесся хриплый голос. Сначала слова были неразборчивыми, кто-то говорил с ним издалека... Ах да, это Михал... Постепенно смысл отдельных слов начал проясняться...
  
  - ...а я же говорил, что здесь ты встретишь кое-кого из Дерпта. Ну, поздоровайся, не стой столбом.
  
  Анджей протянул через кровать дрожащую руку и чуть не покачнулся, почувствовав в своей ладони её горячую руку. Но сознание возвращалось. Взгляд скользнул на пергаментное лицо Михала. Тот улыбался.
  
  - Садись тут, Ендрек. Ну, что ты молчишь? Не ожидал?...
  
  - Не ожидал....
  
  - Конечно. Ну а теперь, Евочка, оставь нас одних. Извини...
  
  Когда она вышла, он добавил:
  
  - Бедняжка. Она дежурит рядом со мной каждую ночь и вымоталась так, что её не узнать.
  
  Довмунт молчал.
  
  - Ну, что, Ендрек, я ещё не похож на мертвеца?
  
  - Брось, Михал, я видел выглядящих и похуже, а сегодня они здоровы как бык.
  
  - Не выдумывай, Ендрек, ты же знаешь, что мне не выкарабкаться.
  
  - Но...
  
  - Да брось, я не ребёнок и не боюсь смерти. Я лишь хотел дождаться тебя. Рад, что ты приехал. Я велел отправить телеграмму, потому что знал, что ты приедешь... старый друг!
  
  - Ну, конечно, дорогой Михал, первым же поездом...
  
  - Потому что, понимаешь, кроме тебя у меня нет никого, кому я мог бы доверять, кому мог бы верить...
  
  Он замолчал и стал тяжело дышать. Анджей сказал, что он слишком много говорит, и это утомляет, но Жегота махнул рукой и снова начал:
  
  - А я нуждаюсь в тебе. Ты не откажешь мне, потому что ты не свинья. Я умираю. Умру, если не сегодня, то завтра. Под подушкой ты найдешь конверт. Завещание. Прошу тебя исполнить его и позаботиться о Еве и мальчике. Они останутся без единой живой души. Ты ведь не откажешь?
  
  Анджею захотелось вскочить и убежать. Ему поручили заботу о Еве, о Еве и этом мальчике!... Это было выше его сил. Он уже открыл рот, чтобы сказать другу правду, правду в лицо и ещё ту другую правду, в которую сам ни за что не хотел поверить, но слова застряли у него в горле.
  
  - Ты согласен? - спросил Жегота.
  
  Он кивнул головой.
  
  В комнате воцарилось молчание.
  
  - Я тебе ещё кое-что расскажу. Это секрет. Я хочу, чтобы ты знал, но не говори Еве, что ты знаешь. Так вот, Янек - не мой сын.
  
  - Как это? - ужаснулся Довмунт.
  
  Прямо сейчас он бы отдал полжизни, чтобы услышать, что нет, что этот мальчик - родной сын Жеготы, что внезапная правда, которая открылась перед ним, как черная бездна - самообман, иллюзия, что сходство ничего не значит, что это случайность...
  
  Но Жегота продолжал:
  
  - Не мой. Не знаю, чей. Никогда её не спрашивал. А зачем? А дело было так. Однажды ночью в Дерпте я возвращался домой и вижу - на лестнице кто-то сидит и плачет. Смотрю - Евка Карпиева. Спрашиваю девчонку, чего плачет. Не отвечает. Не люблю, когда плачут. Сел рядом с ней и выспрашиваю. Наконец, призналась. Забеременела, а тот тип бросил её, послал подальше. Девчонка хотела пойти топиться, или под поезд, стыд, позор, из дома выгонят...
  
  Анджей уставился в землю, а Жегота, передохнув, продолжил:
  
  - Что же мне было делать? Умрёт, думаю, под колёсами или в сточной канаве. Нужно спасать. Делать аборт? У меня не было денег, я был бедным студентом, и не было знакомой акушерки. А если поймают - тюрьма. Тогда я подумал: ладно, женюсь на ней. Она мне не нравилась, но что было делать? Если мне кто-то не нравится, он должен сразу погибать в канаве? И я женился.
  
  На восковом лице задрожали остатки истощённых мышц.
  
  - И потом я ни разу не пожалел об этом. Она была верной, доброй и всегда благодарной. Я полюбил её всем сердцем. И даже этого приёмыша. Только, знаешь, всякий раз, когда я его вижу, я думаю об этом негодяе, о негодяе, который соблазнил Еву. Ей было всего шестнадцать. Знаешь, я специально не спрашивал её, кто это был, потому что, если бы узнал, то пошёл бы на край света, чтобы размозжить голову этому мерзавцу. Даже сейчас я нашёл бы в себе достаточно сил, чтобы придушить его, как паршивую собаку!...
  
  Он задыхался и с трудом ловил воздух пересохшими губами.
  
  Кровь ударила Анджею в голову, затуманила глаза и заколотилась в сердце. Он смотрел бессознательным взглядом на судорожно сжатые, исхудалые, похожие на огромные когти руки друга. Какая-то неизвестная сила тянула его к этим рукам, он наклонился к ним, ему показалось, что он чувствует на шее их смертельный, впивающийся в кожу захват... Он хотел, он должен был крикнуть ему: это я, это я...
  
  - Я не спрашивал её - ответил Жегота - а не спрашивал и потому, что она, глупая баба, всё ещё любит его. Она мне этого не говорила, но я знаю. Ну, я не могу её винить. Баба.
  
  Каждое слово Михала вонзалось в грудь Довмунта, как нож. Каждое слово топтало его в грязи, каждое было плевком ему в лицо.
  
  - Признаться, сказать... - кричало в душе.
  
  Но тут же приходил рассудок с уговорами:
  
  - Он умирает. Зачем говорить? Хочешь добить его новым разочарованием? Молчи, молчи!...
  
  И Анджей молчал. Молчал безмолвием, которое раскалывало ему череп, самоубийственным молчанием... Она всё ещё любит его... Боже, Боже... помилуй! Может, это всё только страшный сон?
  
  Но это была реальность. В воздухе витал запах лекарств, и здесь на кровати умирал Жегота с высохшим, как пергамент, лицом, по которому катились две слезы.
  
  Вошёл доктор Фрумкин, и Жеготе пришлось проглотить какое-то лекарство. Пульс не понравился доктору.
  
  - Вы устали. Вы слишком много говорили. Может, вам что-нибудь почитать?
  
  Жегота кивнул веками. Доктор протянул Довмунту книгу. Это были рассказы Чехова на русском языке. Анджей начал читать. Сам не понимая слов, произносимых им, он читал деревянным голосом одну страницу за другой, пока наконец кто-то не коснулся его плеча. Врач подавал знаки, чтобы он остановился.
  
  Больной спал. В гостиной врач сказал вполголоса:
  
  - Я посижу тут, а вас ждёт пани Ева с обедом.
  
  Его охватил ужас при мысли, что он останется с ней наедине, да и вообще, он теперь не мог есть.
  
  - Благодарю - сказал он - я посижу с вами.
  
  Но в этот момент открылась дверь, и вошёл Янек. Уверенным шагом он подошёл к Довмунту и поклонился, протягивая руку:
  
  - Меня зовут Янек Жегота. Мама приглашает вас на обед.
  
  Анджей опустил глаза и прошептал:
  
  - Извинись, пожалуйста, перед мамой, но мне не хочется есть. Благодарю.
  
  Но мальчик не уступал:
  
  - Прошу вас, все равно приходите. Мама так страдает, может быть, вы сможете её немного отвлечь.
  
  - Да, да - добавил доктор - идите.
  
  Он тяжело поднялся и пошёл рядом с ним, рядом... с сыном. Какой он большой...
  
  - Сколько тебе лет, Янек?
  
  - В ноябре исполнилось тринадцать.
  
  В ноябре?... Так, так... ноябрь... март... О, он хорошо помнит... белая ночная рубашка с розовой лентой...
  
  Мальчик обогнал его и открыл дверь в столовую. За столом сидела Ева. Она указала ему на стул:
  
  - Прошу.
  
  Он сел и уставился в тарелку. Ева тоже молчала. Лишь спустя мгновение заговорил Янек:
  
  - Вы друг папы? Правда? Я очень рад с вами познакомиться. Очень.
  
  Не дождавшись ответа, мальчик продолжал:
  
  - Папа рассказывал мне о вас. Много рассказывал. Он говорил, что все люди злые и нужно остерегаться их, но вы добрый и благородный.
  
  Довмунт вздрогнул. Это слово ударило его, как пощёчина, пощёчина, нанесённая маленькой рукой собственного сына. Его рот исказила злая улыбка.
  
  Ему захотелось вскочить, крепко схватить его за плечи и крикнуть прямо в эти голубые глаза:
  
  - Это неправда! Я самый подлый, самый мерзкий!
  
  Но вдруг промелькнула мысль:
  
  "В чём я виноват? В чём моё преступление? Боже мой, разве я мог знать... За что я так ужасно страдаю?!"
  
  Обед подошёл к концу.
  
  За окнами расползался невидимый, но всё более густой сумрак.
  
  - Пять часов - сказал Янек. - Я иду к папе.
  
  Он встал, поцеловал руку матери, поклонился Довмунту и вышел.
  
  Они остались одни.
  
  В воздухе напряглись какие-то силы, задрожали какие-то токи, зависли невысказанные слова, задрожали рыдания, просьбы, мольбы, тихие вздохи и отчаянные крики.
  
  А это всего лишь часы на стене тихо повторяли своё мудрое:
  
  - Тик... так... тик... так... тик... так...
  
  Старый философ: кто лучше них знал тайну Времени? Кто лучше них знал его законы, кто лучше них знал, что уходящая в бесконечность дорога завязывается в причудливые петли...
  
  - Тик... так... тик... так...
  
  II.
  
  Довмунт не мог уснуть этой ночью. Он лежал с открытыми глазами, уставившись в темноту.
  
  Внутри него бушевала буря отчаяния, его окутывала липкая паутина апатии, в нём звучал крик жажды жизни и душила тоска по небытию, по пустоте, по забвению.
  
  Да. Самое простое было бы уйти... Но уйти сейчас, когда обратная волна жизни ударила в грудь, когда взвалила ему на плечи груз, некогда такой лёгкий и так легко сброшенный... когда его давила ответственность перед самим собой... Уйти сейчас?
  
  И уйти от неё! От неё!
  
  А сын?...
  
  А умирающий там друг!
  
  А Марта, "Адрол" и весь новый мир, который он с таким трудом выстроил?...
  
  Он сжимал виски пальцами, пока ногти не впились в кожу.
  
  Он закрыл глаза, потому что темнота жгла ему глаза, поглощала мысли, как песок поглощает воду.
  
  Где-то вдали пропели петухи - протяжно, хрипло, настороженно...
  
  И зачем он вернулся на родину, зачем? Он бы полжизни отдал, чтобы вернуться на один год назад...
  
  А всё же... Неужели правда? И Ева, и этот худенький мальчик?... Нет, нет, видимо, Богу было угодно, чтобы случился этот проклятый день!
  
  Но почему он наступил сейчас, почему сейчас, когда уже нет пути назад, сейчас, когда есть Марта!...
  
  Вдруг он поймал себя, как вора на месте преступления: Марта - вот единственное препятствие!... Он вздрогнул и до крови прикусил губы. Как безразлична, как далека была для него эта женщина, которая сейчас спит там, в Варшаве, в их супружеской спальне...
  
  Рассвет просочился в окна мутным, пронизывающим, грязным светом. Он наполнил комнату холодом, белел, молочнел, пока на замёрзших стеклах не заискрились розовые кристаллики.
  
  Анджей встал с кровати и механически достал из чемодана бритвенные принадлежности. Он посмотрел в зеркало и недоверчиво отступил назад. Ещё раз внимательно присмотрелся.
  
  Да, это не иллюзия: волосы на висках у него были белы, как снег...
  
  Это должно быть заметил и доктор Фрумкин, которого Довмунт встретил в столовой. На его лице отразились удивление и сочувствие. Он задержал протянутую руку на мгновение дольше и сказал просто:
  
  - Я дам вам немного брома. Хорошо?
  
  - Благодарю вас. Со мной все в порядке. А как больной?
  
  - Плохо. Он просто кожа да кости, и он не может есть.
  
  - Не стоит ли прибегнуть к искусственному питанию?
  
  Врач пожал плечами:
  
  - Зачем? Состояние безнадёжно. Я вообще удивлён, что он всё ещё в сознании.
  
  - А сколько ещё он может прожить?
  
  - Прожить? Не знаю, неделю, две, или даже три. Но сегодня или завтра он должен впасть в состояние полной потери сознания.
  
  Доктор не ошибся. Ещё в тот же день после полудня случился первый приступ.
  
  Ева сидела, как окаменевшая, с одной стороны кровати, а Довмунт - с другой. Их взгляды встретились. Две волны слились, проникли друг в друга, соединились в дрожащую энергию, которая охватила их целиком, отделила от мира, заключила в орбите мощного, непобедимого чувства.
  
  Кроме них ничего не существовало. Ни прошлого, ни будущего, ни жизни, ни смерти.
  
  А ведь здесь, рядом с ними, умирал Михал Жегота, умирал смертью, которая была их трагедией, смертью, которая, возможно, была их счастьем...
  
  Они впитывали друг друга глазами, упивались своей близостью, своим правом на это слияние в одно целое, правом, которое было сильнее их, сильнее их воли.
  
  Они молчали. С момента приезда Довмунта в Остаповку они не обменялись ни словом. Мужчина не мог их найти, а женщина затаилась, чтобы не разрушить надежду на счастье.
  
  Она дрожала от мысли, что одним неосторожным жестом, одним несвоевременным словом она разрушит узкий мостик, который великодушная, щедрая судьба наконец-то уложила на два края пропасти. После стольких лет... После стольких лет...
  
  Её охватывал ужас при мысли, что она не найдёт в себе смелости ступить на этот мостик, что ей снова придётся вернуться на серый и мрачный путь, на путь тоски.
  
  Нет, ни за что! Лучше пусть чёрная бездна, лучше конец!
  
  Михал Жегота пошевелился и повёл вокруг безумным взглядом. На лбу у него выступили крупные капли пота, губы искривились в какой-то страшной, непонятной улыбке. Из горла вырвалось прерывистое хрипение.
  
  - Позовите доктора... - вскочил Довмунт.
  
  Однако врач их успокоил. Ничего страшного, это обычный симптом.
  
  - Скажите - спросил Анджей - это состояние полной безсознательности?
  
  - Совершенно верно. Почти всегда больной уже не приходит в сознание до конца.
  
  После ужина Янек пошёл спать, врач - в комнату умирающего. Они остались в столовой одни. Спустя мгновение Довмунт спросил:
  
  - В каком классе учится Янек?
  
  Ева вздрогнула. Кровь бросилась ей в голову, и внезапная, дикая радость охватила её. Тысяча признаний нахлынула на неё, руки потянулись к этому человеку, о котором она мечтала столько лет... столько лет...
  
  - В четвёртом - тихо ответила она. Она постаралась быстро собраться с мыслями, чтобы не потерять нить разговора.
  
  - Он очень хорошо учится - добавила она. - ...В гимназии им довольны...
  
  Снова воцарилась тишина.
  
  - Кроме того, он занимается спортом... прекрасно ездит верхом, на лыжах... Много читает, умный... - она отчаянно пыталась подобрать слова. - Я горжусь им...
  
  Внезапно что-то охватило её, и она неожиданно для самой себя сказала:
  
  - И ты можешь им гордиться!...
  
  Анджей согнулся и закрыл глаза руками.
  
  На него внезапно обрушилась правда, голая правда, от которой уже нет спасения, от которой не убежишь.
  
  Он понял, что не только старое чувство, что сегодня с такой силой отозвалось, связывает его с Евой, что есть также и связь высшего, безусловного, абсолютного порядка - ребёнок. И это не крикливый младенец, не кусок живой плоти, каждым своим воплем пугающий хлопотами и исками об алиментах, а сын, его сын, стройный паренёк в охотничьей куртке, к которому сразу же, ещё неосознанно, рванулось сердце, сын, кровь от крови, плоть от плоти его сын, которым можно было гордиться!
  
  Он понял, что прошло столько лет, а хватило одного мгновения, чтобы в сердце, в крови, в голове с прежней ясностью, нет, с новой, в сто раз более глубокой, пробудился образ этой женщины, обиженной, брошенной, забытой... Единственной... по-настоящему единственной...
  
  Она начала говорить. Тихо, монотонно, бесстрастно, как будто рассказывала историю кого-то чужого, далёкого, неизвестного.
  
  Её голос не дрогнул, когда она стала говорить о своём одиночестве, о печали, об отчаянии после его отъезда, отъезда без прощания, в который она не могла поверить. Простыми словами она описывала свой ужас и счастье, когда узнала, что носит в себе ребёнка, его ребёнка...
  
  Потом пришёл Михал. Она знала, что он был его другом. Добрый, благородный, суровый, с золотым сердцем.
  
  - И он так любил говорить о тебе. Для тебя одного у него всегда находились тёплые слова. Как я ждала тех мгновений, того сумеречного часа, когда он ложился на диван и, закрыв глаза, говорил и говорил. Я никогда не осмеливалась расспрашивать. Дрожала от мысли, что он может что-то заподозрить. Но когда он рассказывал... то это были единственные мгновения облегчения от этой ужасной тоски.
  
  Анджей поднял голову посмотрел на Еву. Глаза у него были совершенно сухими.
  
  - Мы не знали, где ты. Все твои следы исчезли. Но я знала, что ты жив. Я знала это наверняка. Только тоска всё росла... До тех пор, пока этой осенью Михал не вернулся из Варшавы. Он видел тебя... С того момента я жила как в лихорадке... Михал приехал мрачным, однажды даже плакал. Он утверждал, что ему было стыдно перед тобой, что по сравнению с тобой он ничтожество, что он поссорился с тобой, а ты сохранил свою благородную душу.
  
  Анджей прервал:
  
  - Перестань, прекрати...
  
  Она помолчала несколько мгновений.
  
  - А потом пришло письмо от тебя. Михал уже был тяжело болен, и я сама читала ему это письмо, чтобы он не утомлял глаза лампой. Каким сладостным и каким ужасным было это письмо. Его касались твои собственные руки!... А оно принесло весть, что ты полюбил другую женщину...
  
  Довмунт вскочил и, впившись в неё взглядом, закричал каким-то сдавленным шёпотом:
  
  - Неправда! Неправда! Никогда я не любил другую! Неправда... я любил только тебя, только тебя! Понимаешь!
  
  Ева побледнела. Она встала, сделала шаг к нему, пошевелила побелевшими губами, как бы тщетно пытаясь произнести какие-то слишком сложные слова, её мысли закружились от безумного, невероятного счастья. Она пошатнулась и упала.
  
  Анджей едва успел подхватить её безвольное тело прямо перед полом. Он взял её на руки и положил на софу. В комнате не было воды. Он выбежал в гостиную:
  
  - Доктор, пани Ева упала в обморок!..
  
  Врач долго приводил её в чувство и со всей решительностью потребовал, чтобы она немедленно легла отдохнуть:
  
  - Вы не должны так переутомляться.
  
  В ту ночь у постели больного дежурил Анджей. Он был настолько измучен нервным напряжением, что тщетно пытался, по своему обыкновению, упорядочить пережитые впечатления. Он впал в полубессознательное состояние, постоянно терзаемый мучительными, тревожными мыслями, суть которых не мог постичь.
  
  Под утро его сменил доктор. В руке он держал стаканчик с какой-то жидкостью:
  
  - Выпейте это.
  
  - Я? - удивился Довмунт.
  
  - Да. Это веронал. Он вам поможет.
  
  Он заснул мёртвым сном и проснулся только под вечер. С почты ему принесли пачку писем. Он вздохнул с облегчением, когда среди них не нашёл конверта, надписанного рукой Марты. То были деловые письма по разным вопросам, которые Гжесяк не хотел решать сам, и письмо Романа с вопросом, может ли он уехать на неделю на промышленную выставку в Дрезден. В приписке он передавал привет от Марты, которая "с нетерпением ждёт возвращения своего господина и повелителя".
  
  Всё это показалось Довмунту странно чуждым, банальным и мелочным, раздражающим вторжением из далёкого мира. Он неохотно отодвинул письма и, немного подумав, бросил их на дно чемодана.
  
  Когда он ел запоздалый обед, пришла Ева. Спускались сумерки, и в полумраке, когда трудно было заметить бледность и изможденность её лица, на котором сияли сапфировой глубиной великолепные глаза, он просто изумился её красоте. Это была всё та же Евочка, юная, стройная, с безупречной линией лица, с головой, похожей на красивого мальчика. Он вспомнил, как она, под общий смех, наряжалась в костюм пажа и как ей это шло.
  
  Та же самая... только жизнь погасила смех в её глазах.
  
  Он спросил о состоянии Михала. Они обменялись несколькими фразами, стараясь избежать необходимости прямого обращения, необходимости сказать "ты" или "вы". Они вообще чувствовали себя скованно.
  
  Каждый раз, когда они оставались наедине, оба старались вести разговор в рамках обычных, общих фраз, не выходя за рамки тем, касающихся болезни Михала и домашних дел.
  
  А встречались они часто. Дом был пуст. Доктор сидел в комнате больного. Янек с утра бегал по хозяйственным постройкам, заглядывал во все углы, отдавал распоряжения, решал все хозяйственные вопросы и был настолько увлечен ролью взрослого мужчины, что, за исключением коротких перерывов, весь день проводил на ферме. За обедом он с гордостью рассказывал матери и Довмунту о результатах своей работы.
  
  Анджей всё больше убеждался, что мальчик и вправду очень развит, рассудителен и умён.
  
  Так прошло четыре дня. Во вторник Михал неожиданно пришёл в себя и велел позвать Довмунта. Он говорил едва слышным шёпотом и с большим трудом.
  
  - Ендрек - начал он - ты должен в точности исполнить моё завещание.
  
  - Хорошо, Михал.
  
  - Лучше всего будет, если ты отвезёшь Еву и мальчика в Варшаву. Там ты сможешь за ними присматривать. Янек пойдёт в гимназию... - Он замолчал и с видимым усилием попытался собраться с мыслями.
  
  - Да, и Остаповку можешь сдать в аренду. Уход за ней тебе ничего не будет стоить, потому что я оставляю немало денег и доходный дом в Кракове. Он даёт хороший доход. Делай, как знаешь, но я бы советовал тебе расторгнуть партнёрство с Белявским.
  
  - С кем? - удивился Довмунт.
  
  - С Белявским. У меня с ним машиностроительный завод на Праге. Знаешь? "Белявский и компания"?
  
  - Белявский - мой родственник - сказал Анджей - но мы не поддерживаем общение.
  
  - Ты прав, он негодяй. Я советую избавиться от него. Продай акции за бесценок, потому что они не приносят прибыли, а этот мерзавец может обмануть Еву и Янека.
  
  - Я разберусь.
  
  - С установлением опеки в суде у тебя хлопот не будет. Всё подготовлено.
  
  Он захрипел и начал тяжело дышать.
  
  - Будь спокоен, Михал - сказал Анджей - я буду заботиться о них как о самых родных. И можешь быть уверен - я не дам их в обиду.
  
  - Я знаю - прошептал он - пусть тебе, Ендрек, Бог воздаст. Позови теперь Еву.
  
  Он долго разговаривал с ней. Под вечер он снова потерял сознание.
  
  Начались тяжёлые, как свинец, дни.
  
  Мороз не ослабевал, и каждое утро за окном светлело избытком холодной ясности. Дом погрузился в непрерывную тишину, потому что даже прислуга, редко появлявшаяся в комнатах, ходила на цыпочках и говорила полушёпотом.
  
  В воздухе повисло ожидание. Томительное ожидание смерти, которая всё медлила, как будто колебалась: пора ли уже положить холодную руку на это едва бьющееся сердце или ещё позволить ему пульсировать остатком последних сил?
  
  Довмунт ходил мрачный, как ночь. Несколько раз он ловил себя на дурной мысли, на нетерпеливом вопросе: когда же, наконец, это произойдёт? И хотя он знал, что Михал напрасно мучается, хотя знал, что ничто не может его спасти, он горько упрекал себя и старался избегать взглядов Евы и доктора, чтобы не прочесть в их глазах затаённого ожидания.
  
  Доктор Фрумкин объяснил, что при саркоме такое состояние может длиться и несколько недель, разве что если сердце не выдержит.
  
  Они по очереди дежурили у Михала. Большую часть времени они сидели в гостиной, чтобы не портить больному свежий воздух.
  
  Однако часто, когда очередь выпадала Довмунту, в гостиную приходила Ева. Она приносила свежую почту или кофе, которого Анджей теперь выпивал огромное количество. Иногда она садилась на мгновение, и они переговаривались вполголоса, чтобы не беспокоить больного. Однако этот приглушённый голос, помимо их желания, придавал коротким разговорам какой-то доверительный, интимный оттенок. Они боялись этих разговоров и оба жаждали их. Если бы не нейтральное содержание слов, они, возможно, чувствовали бы себя виноватыми перед человеком, чья угасающая жизнь одновременно и связывала, и разделяла их.
  
  Однажды почта доставила, среди прочего, письмо из Ратынца, в котором заядлый фотограф, профессор Гуща, прислал несколько фотографий.
  
  - Фотографии? - спросила Ева.
  
  - Да - ответил он - фотографии из Ратынца. Это поместье, в котором я устраиваю экспериментальную ферму.
  
  Она посмотрела фотографии. На одной из них был запечатлён огромный дог Марты.
  
  - Какой милый пес - сказала Ева.
  
  - Это дог. Его зовут Пан Пёс.
  
  На лицо Евы хлынул румянец.
  
  - Пан Пёс?... Так же, как звали легавого семьи Карпи?
  
  Довмунт растерялся. В самом деле. Теперь он вспомнил, откуда ему пришла в голову мысль назвать так собаку, которую он подарил Марте.
  
  Ева вскочила:
  
  - У меня есть фотография этого пса на прогулке с пани Зофьей и прочих из Дерпта... Показать?...
  
  Не дожидаясь ответа, она быстро вышла, и тут же вернулась, неся маленькую картонную папку.
  
  - Посмотри, пожалуйста - сказала она, не глядя на Анджея - а я должна пойти на кухню.
  
  Он проводил её взглядом, но когда у двери она оглянулась, он поспешно опустил глаза.
  
  Папка была перевязана выцветшей розовой ленточкой, сильно изношенной в том месте, где она завязывалась на бант. Видимо, её часто открывали.
  
  Он колебался мгновение, но любопытство взяло верх.
  
  В папке было несколько выцветших фотографий. Он брал их одну за другой.
  
  Вот тот самый хорошо знакомый сад, полный цветов. У клумбы пан Карп с седой, развевающейся бородой. Вот... Евочка в скромном пансионном платьице. Милая, дорогая Евочка с улыбкой в глазах. Вот пани Зофья Карпиева с той несносной легавой, что всегда лаяла по ночам; вот маленькая Эмма, подруга Евочки...
  
  Вдруг он вздрогнул: большая кабинетная фотография. Да, та самая, которую он подарил Еве... Он, в студенческом мундире...
  
  Сердце забилось...
  
  На обороте должно было быть посвящение... Стихотворение. Точно стихотворение. Он писал его всю ночь. Да... да... Это была их первая ночь... Когда она ушла, он зажёг лампу и сел за стол... У него перед глазами стояла её мальчишеская фигура, а в груди была ощущение счастья... Да, всё так и было - пока он писал это стихотворение, наивное, студенческое стихотворение...
  
  Он медленно перевернул фотографию...
  
  Чернила выцвели и пожелтели... Местами почти стёрлись...
  
  Он начал жадно читать, строку за строкой. На его висках вздулись вены.
  
  "Если ты хочешь, чтобы я любил тебя,
  
  Ты должна быть каждый день разной,
  
  Но всегда продолжай улыбаться.
  
  И всегда немного по-детски.
  
  Если ты хочешь, чтобы я любил тебя,
  
  Ты должна меня крепко целовать
  
  И светловолосую головку
  
  Прятать на моей груди
  
  Если ты хочешь, чтобы я тебя любил,
  
  Ты не должна любить гостей
  
  И рассказывать о себе,
  
  Когда сидим мы в темноте.
  
  Ты должна быть очень ревнивой
  
  Ко всем прочим дамам.
  
  И никогда не говорить "дорогой"
  
  А всегда говорить "милый".
  
  А люблю ль я тебя, не спрашивай,
  
  И любишь ли ты меня, я не знаю,
  
  А только очень тихонько
  
  Сядь ко мне на колени.
  
  Если ты хочешь, чтобы я любил тебя,
  
  Посмотри, Ева, на эту фотографию.
  
  И знай, какой бы ты ни была -
  
  Не любить тебя - не сумею".
  
  Дата и маленькая буква "А".
  
  Он подпёр лоб рукой, и на глаза навернулись слёзы. Медленно, беззвучно, капли падали одна за другой... Они падали на разбросанные фотографии, на старые, выцветшие буквы, жадно впитываясь в слова, каждое из которых оживало заново, каждое словно дышало, каждое раскрывало свою забытую тайну...
  
  В дверях появилась Ева и стала неподвижно смотреть на Анджея.
  
  III.
  
  На похоронах Михала Жеготы звонили колокола, и каждый удар железных, качающихся языков вибрировал в мрачной скорби, умирая в предсмертном стоне.
  
  В языке колоколов есть странная особенность. Они то жалобно рыдают, то рвутся в отчаянии, то снова звучат безмятежной мелодией прощания, то плачут от печали. Каждому они звонят по-разному, с каждым прощаются разным голосом.
  
  На похоронах Михала Жеготы колокола не плакали.
  
  И люди не плакали тоже.
  
  Их плечи сгибались под тяжёлым дубовым гробом, под ногами скрипел снег. Они шли быстро, потому что был сильный мороз и дул резкий северный ветер.
  
  Над могилой несколько слов сказал священник, а короткие речи произнесли министр Карчевский и депутат Колкевич, который вместе с некоторыми другими прибыли на похороны из Варшавы.
  
  Приёмом гостей занимался исключительно Довмунт, поскольку Ева чувствовала себя настолько слабой, что не протестовала, когда доктор Фрумкин велел ей сразу после возвращения с кладбища лечь в постель.
  
  За обедом говорили о покойном, цитировали его высказывания, немного вздыхали и пили много водки. Позже Анджею пришлось рассказать одному из присутствующих, редактору Энглу, подробности жизни Жеготы для некролога.
  
  К вечеру гости уехали на поезд, и Анджей приступил к чтению завещания. Это был большой пакет, адресованный на его имя и скрепленный сургучными печатями.
  
  Жегота завещал всё, чем владел, Эве и Янеку.
  
  Их имущество должно было управляться Довмунтом, которому завещатель предоставил полную свободу действий в вопросах размещения капитала.
  
  Документ был заверен нотариально, что исключало любые возможные проблемы в вопросе опеки.
  
  Однако для оформления формальностей Анджею пришлось съездить в Луцк.
  
  Только в вагоне он прочитал три письма от Марты. Они были безмятежны, спокойны и ласковы. Из них исходила та гармония, из которой состояла её внутренняя жизнь, гармония, которая сегодня звучала для него непонятно, чуждо, далеко, вплетаясь диссонансом в его трагическую реальность.
  
  Удивительно маленькими и смешными казались сегодня те монументальные колоннады, на которых ещё недавно он построил здание своего существования. Порыв ветра из далёкого прошлого - и вот они они уже шатаются, словно хижина из веток, хижина кочевника, в которой он лишь ненадолго остановился на отдых во время своих странствий.
  
  Неужели лишь ненадолго?...
  
  Анджей не хотел смотреть в будущее. Он судорожно цеплялся за задачи сегодняшнего дня, содрогаясь от мысли, что ему всё же придётся подумать о будущем, что ему не удастся избежать необходимости принять какое-то решение.
  
  Он вне всякого сомнения знал, что следует делать сегодня. Он знал, что должен заняться организацией жизни вдовы и её сына, что его долг - сделать это как можно лучше, что нужно разобраться в их имущественных делах и проверить, выгодны ли вложения - одним словом, он знал, что, даже если отложить в сторону все вопросы, связанные с чувствами, у него всё равно есть чётко очерченный план действий.
  
  Он хотел этим пониманием заглушить другое понимание, понимание ответственности перед Евой, перед сыном, перед Мартой и самое тяжёлое - перед самим собой.
  
  Пока что его поглотила суета. В Луцке он был в суде, у нотариуса и у адвоката, с которым обсудил условия сдачи Остаповки в аренду, на следующий день забрал из гимназии документы Янека. Директор, нервный, худощавый блондин, с преувеличенным энтузиазмом пропел целую серию хвалебных панегириков о способностях и характере мальчика.
  
  - Молодец, просто молодец! - повторял он через каждые несколько фраз, и Довмунту, хотя он отдавал себе отчёт в экзальтации педагога, было необычайно приятно слушать эти восторженные восклицания.
  
  Он заметил, что они доставляют ему такую же радость, какую он испытывал бы, если бы речь шла о нём самом.
  
  Уезжая на следующий день в Варшаву, он на несколько часов заехал в Остаповку. Ева ещё лежала в постели. От Янека он узнал, что она ещё очень слаба. Однако ему нужно было повидаться с ней, чтобы обсудить вопрос о квартире и школе, в которую она хотела бы отдать мальчика в столице.
  
  Комната была вся в голубых тонах.
  
  Она встретила его слабой улыбкой:
  
  - Вообще-то, со мной всё в порядке, и я могу встать.
  
  Он запротестовал. Лучше отдохнуть, хоть бы неделю, чем потом испытывать неприятные последствия. К тому же ничего срочного нет.
  
  Он рассказал, чего добился в Луцке. Адвокат сказал, что очень легко найдет арендатора. А пока хозяйством может заниматься управляющий. Что касается Варшавы, у Евы не было никаких пожеланий. Пусть всё будет так, как хочет Анджей.
  
  Они снова тщательно избегали обращаться друг к другу по имени и не отклонялись от практических тем. Это было чрезвычайно утомительно для обоих, тем более что темы быстро исчерпались, а расстаться было так трудно.
  
  - В любом случае, через две недели квартира будет готова, и вы сможете переехать - сказал Довмунт и одновременно подумал, что две недели - это очень долгий срок.
  
  Они обменялись ещё несколькими словами, и Анджей встал.
  
  Он молча поцеловал её руку... Маленькую узкую руку с атласной кожей...
  
  Даже сейчас, сидя в санях, он чувствовал на губах её прикосновение. Никогда в жизни он не видел рук, столь прекрасных и столь выразительных. Никогда не видел рук, которые бы так тонко отражали нрав, характер, увлечения и почти каждую мысль их обладательницы.
  
  Нахлынули сравнения. Лена?... Марта?... Ирка?... Другие?... Нет - ни одна из них. Ева - она как орхидея. Да, именно как орхидея. Лесная орхидея, стройная и скромная, пахнущая сильно, опьяняюще, но не так навязчиво, как тубероза... Да: если Ева - орхидея, то Лена - тубероза, а Марта - роза...
  
  Он улыбнулся:
  
  - Я занимаюсь гимназическими сравнениями.
  
  Поезд тащился ужасно медленно. На станциях он стоял так долго, что можно было подумать, будто он вообще не собирается ехать дальше. В вагоне было пусто. Лишь на каком-то маленьком полустанке в купе Довмунта сел толстый еврей, страдающий астмой.
  
  - Может, вам мешает дым от сигарет? - спросил Довмунт.
  
  - Ни в коем случае. Курите, пожалуйста. Я и сам курю. Просто моя астма не переносит запах ржи. Я вдохнул его и теперь у меня приступ.
  
  - Ржи? - удивился Довмунт.
  
  - Да, так и есть. Чего я только ни делал. И в Берлин ездил лечиться, и в Голландию, и в Швейцарию, и так и не смог избавиться от этой идиосинкразии моего организма ко ржи. И, что самое смешное, именно ко ржи.
  
  - Почему самое смешное?
  
  - Потому что я торговец зерном.
  
  - Ага!...
  
  - Я с детства работаю с зерном.
  
  - Ну и как дела?
  
  - Плохо - поморщился торговец - цены ниже плинтуса, а урожай обещает быть огромным.
  
  - Вы так думаете? И на чём основаны ваши выводы?
  
  - На разных признаках. У меня, знаете ли, есть опыт. За тридцать лет ведь можно получить опыт?...
  
  - А конкуренция не досаждает?
  
  - А откуда может быть конкуренция? Мы живем в согласии. У одного есть тот район, у другого - этот. Откуда конкуренция?
  
  - Я слышал - рискнул Анджей - что какая-то польская фирма строит элеваторы и собирается вести торговлю зерном в крупных масштабах.
  
  Еврей добродушно улыбнулся:
  
  - Ну конечно, я тоже слышал. Фирма "Адрол". И что?
  
  - Конкуренция.
  
  - Что я вам скажу? Понимаете, в любом деле, будь то государственное управление, политика или торговля, самое важное не то, что собираются делать, а кто собирается это делать? Личность! Человек! Понимаете? - Его методы, его психология.
  
  - Верно.
  
  - Итак, зададимся вопросом, что такое "Адрол"? "Адрол" - это такой шляхтич с окраин, который в Америке нажил денег, такой полуаристократ - полушляхтич, пан Довмунт. Правда, у него большие деньги, но шляхта всегда имела деньги, а скажите-ка, разве нашлось хоть пятеро таких шляхтичей, которые на торговле что-то заработали? Нет, потому что такая у них психология. Прошу прощения, пан, я вижу, вы тоже шляхтич, но вы человек разумный, а разумный человек никогда не обидится, когда ему скажут, что у него врожденное отсутствие способностей к тому или к этому...
  
  - Я тоже не обижаюсь. Ни в коем случае. Но почему вы считаете, что этот пан Довмунт не может сделать хороший бизнес, если вы сами говорите, что он заработал большие деньги в Америке?
  
  - Именно потому, что в Америке. Скажите мне, у нас такая же экономическая ситуация, что и в Америке? Есть ли у нас такие же дешёвые деньги, как в Америке? Нет, у нас всё совсем не так, как в Америке. А как начал этот господин Довмунт?... Он начал, как в Америке. Он открыл большие конторы, нанял массу служащих, он занимается и углем, и фабриками, и биржей, и зерном. Он сразу вложил деньги во множество дел. Позвольте мне сказать вам следующее: я, слава Богу, имею несколько миллионов годового оборота. Почему мне может хватить одного помощника бухгалтера, которому я плачу за пару вечерних часов сто пятьдесят злотых в месяц? Почему мне может хватить одной машинистки за сто злотых? Почему моей конторе, то есть одной комнате с входом через кухню, этого достаточно?
  
  - Старая система.
  
  - Что значит старая? Хорошая система, потому что хоть у меня нет ни контор, ни автомобилей, а говорю вам, что вы не найдете в Польше такого банка, который не дал бы мне полмиллиона по первому слову без всякого поручительства. И в Берлине не найдете, и в Гданьске, и в Вене. Хоть я и обычный Якуб Кляйнадель с улицы Смочей. Почему, спрашивается? - Потому что они знают, что я зарабатываю и что я буду зарабатывать. Потому что я должен заработать, потому что я должен иметь наибольшую прибыль, какую только можно выжать из дела. Мы, в Польше, не можем себе позволить американскую систему, мы ещё должны работать при свечах, а не при электричестве. И евреи это знают. А что губит лучшие дела поляков? - Губит то, что они этого не знают. Они половину капитала вкладывают в основание дела, вторую половину съедают административные расходы, а на оборот приходится занимать под ростовщические проценты. И, извините, оглянитесь, и увидите, что у нас все живут не по средствам. Может, скажете, почему я еду первым классом, когда дешевле было бы третьим? Это я вам скажу, это только расчёт. Если я поеду третьим, там будет давка и духота, и потом два дня я буду страдать от астмы и не смогу ничего делать. Будь я здоров, наверняка меня не было бы в первом. Потому что "быть в состоянии" - это не то, сколько кто может на что-то потратить. Может, вы знаете еврейскую поговорку, что если еврей ест курицу, то либо курица была больна, либо еврей болен. Потому что курица стоит шесть - семь злотых, а селёдка только пятьдесят грошей. И это наша психология.
  
  - Вы совершенно правы - пошутил Довмунт - но разве это хорошая система - учить меня, поляка, как нужно вести дела? А вдруг я воспользуюсь вашими советами?...
  
  Лицо торговца расплылось в улыбке:
  
  - Не воспользуетесь.
  
  - Почему нет?
  
  - Потому что такая у вас психология.
  
  - Природу можно преодолеть.
  
  - Да, иногда можно. Но что я вам скажу: один мой брат - раввин в Пинске, второй брат - директор банка в Копенгагене, третий брат - профессор университета в Иерусалиме. Они умные и очень образованные люди. А я простой человек и торгую зерном... Но когда мой брат из Иерусалима объяснил мне, что великий ученый Эйнштейн перевернул всю науку с ног на голову своей теорией, что он сказал и доказал, что всё не так, как до сих пор думали учёные, а может быть совсем иначе, то я спросил брата: а что может быть взамен? Что Эйнштейн предлагает вместо этого? ...Брат ответил, что ничего не предлагает. Когда мой брат из Копенгагена приехал в гости к этому раввину в Пинск, я рассказал им об этом. А мой брат, раввин, очень мудрый человек, подумал и сказал:
  
  - Ты, Якуб, прав. Мы, евреи, имеем такую психологию, что мы всегда найдем неправду, а новой правды дать не сумеем, потому что наш мозг критичен и отрицающ. Ни один настоящий еврей ничего нового не придумает, но зато еврей лучше всех всякую новую мысль разовьёт и использует.
  
  - Я человек неученый, я только гимназию закончил, но думаю, что у моего брата, раввина из Пинска, голова светлая.
  
  - Но какое это имеет отношение к торговле?
  
  - Какое оно имеет? Какое оно должно иметь? Всё! Торговля - это такая вещь, где нужно иметь критическую психологию и большую выдержку, а не нужно создавать нечто новое. Это значит, что торговля как раз подходит евреям. Другие народы, например славяне, могут хорошо заниматься промышленностью, сельским хозяйством, но в торговле они всегда проиграют, потому что такова их психология.
  
  - Словом, согласно вашей философии, каждый народ заранее к чему-то предназначен и в своей отрасли может достичь совершенства, а исключений быть не может?
  
  - Почему бы и нет. Бывают. Но только исключения.
  
  - Ну, а что вы скажете о ассимилированных, ополяченных евреях? Ведь у нас почти вся крупная финансовая элита происходит из евреев?
  
  - Что я скажу? Я скажу, что они всё ещё финансисты. Но их дети, их внуки уже не будут финансистами. Они, разбогатев до миллионов, начали стесняться сельди, а курица стоит шесть или семь злотых. Они начали пытаться превратиться в поляков. Некоторым это удалось, но они уже потеряли себя для торговли. И созидающей психологии пока не приобрели. Поэтому их дети уже не будут финансистами. Курица обходится в семь злотых ежедневно, а в году триста шестьдесят пять дней.
  
  - Хорошо, а вы не боитесь, что, например, ваши внуки захотят ассимилироваться?
  
  - Если таково положение вещей, то что я могу с этим поделать?
  
  Было уже поздно, и оба растянулись на диванах. Через минуту купе наполнилось громким храпом торговца.
  
  Довмунт не спал. Он обдумывал взгляды, которые только что услышал и которые поразили его своей точностью. Особенно его занимала мысль, что "нам по силам пока лишь немного", и что бывают исключения, а значит, "Адрол" должен стать таким исключением. В голове начали проноситься цифры, должности, проекты, начали пересекаться суждения и сомнения, начал появляться в ещё расплывчатых очертаниях план ревизии предприятия, его деятельности, ревизии с нуля.
  
  И спящий зерноторговец Якуб Кляйнадель ещё не знал, на какую опасную для себя почву он бросил зёрна своих наблюдений, что и в вагоне можно встретить человека, который сумеет переломить свою "психологию".
  
  Ритмичный, ленивый стук колёс на стыках рельсов вплёлся в размышления Довмунта, как размеренное тиканье метронома, разъединяя его мысли, разбивая их на мелкие частицы, дробя на бессмысленные кусочки...
  
  А из-под них проявилась томящая, мучительная и сладкая тоска.
  
  IV.
  
  Утро в Варшаве было наполнено туманом и дымом, стелющимся низко над землей.
  
  На тротуарах, вдоль проезжей части, покрытой тающим снегом и грязью, стояли грязно-белые сугробы снега, словно два ряда причудливых надгробий, более узкие внизу и более широкие вверху, как будто воткнутые острым концом в землю.
  
  Несмотря на оттепель, холод был пронизывающим, и Анджей быстро взбежал по лестнице. Дверь ему открыл Пётр, который не мог скрыть своей радости. Из кабинета выбежал Пан Пёс и, не церемонясь, положив свои огромные лапы на плечи хозяина, лизнул его по лицу, махая при этом мощным хвостом и скуля от радости. В соседних комнатах раздался возбуждённый топот ног и крик:
  
  - Госпожа, госпожа, его сиятельство прибыли!
  
  Дом.
  
  Его дом. Как же тепло его здесь встречали...
  
  Едва он успел снять шубу, как на пороге столовой появилась Марта. Она прибежала в халате, сияющая, розовая, со счастьем в глазах. Она протянула руки и вдруг отшатнулась:
  
  - Анджей!... Иисусе, Мария! Что с тобой случилось?!
  
  Прислуга, которая собралась, чтобы поприветствовать хозяина, лишь теперь заметила сильную перемену в его внешности.
  
  Землистое исхудалое лицо, лоб, изборождённый глубокой морщиной, и... поседевшие виски.
  
  - Боже правый!... - прошептала кухарка.
  
  Довмунт слабо улыбнулся, поцеловал Марту в лоб и повернулся к Петру:
  
  - Пожалуйста, приготовь мне ванну.
  
  Они прошли в кабинет. Здесь Марта расплакалась. Она не понимала, но знала, была уверена, что на этого человека обрушилось какое-то большое несчастье, а ведь она любила этого человека больше всего на свете, больше собственной жизни.
  
  Она прижала его голову к своей груди и мокрыми от слёз губами прижалась к его неподвижным губам.
  
  - Со мной всё в порядке. Марта, я совершенно здоров... Только очень устал и это... смерть друга.
  
  Боже мой! А ведь она хотела упрекнуть его за то, что за это долгое время он не написал ей ни слова. Теперь она не могла себе этого простить. Он, наверное, так страдал! Так сильно страдал! Она никогда не думала, что дружба может быть таким сильным чувством. У неё самой были подруги... но, видимо, только дружба между двумя мужчинами, возможно, идеальная дружба, создаёт такие крепкие узы, что только смерть может их разрушить...
  
  Она не могла этого понять, но знала, что ему пришлось пережить тяжелую, непосильную для человека боль. Ах, если бы она могла, она была готова искупить её самым тяжким собственным страданием, без колебаний, за каждый седой волос она отдала бы самый счастливый день своей жизни...
  
  - Я очень устал...
  
  Он пошёл в ванную. Марта стала лихорадочно готовить постель, пижаму, опустила шторы. Она не позволила прислуге ни к чему прикасаться. Сама занялась завтраком, накрыв столик на колёсиках столовыми приборами плотно до последней возможности. Сама заварила чай.
  
  Она была в отчаянии и не хотела ничего есть.
  
  - Может, выпьешь немного коньяка? - спросила она с мольбой в глазах. - Это согреет тебя и поможет заснуть.
  
  Он согласился. Он знал, что иначе не уснет, а ведь ему нужно было отдохнуть, потому что у него столько дел в "Адроле" и самое срочное - квартира для Евы и Янека.
  
  Марта, обрадовавшись, принесла бутылку и стакан, но испугалась, когда Анджей налил себе полный стакан.
  
  - Как бы тебе не стало хуже...
  
  - Нет - ответил он - у меня нервы на пределе. Иначе я не засну.
  
  Она нежно поцеловала его и вышла. Через минуту он действительно заснул. Она занялась распаковкой его чемодана. Она всегда так делала, когда он возвращался из поездки. И всегда находила там какой-нибудь небольшой подарок для себя.
  
  Теперь же, возможно подсознательно, она искала не подарок. Где-то в каких-то потаённых клетках её мозга затаилась искорка беспокойства. Может здесь, в его вещах, она найдёт какое-то объяснение этому ощущению? - Она старалась не думать об этом, но какая-то часть её думала сама по себе.
  
  В чемодане подарка не было. Зато на дне лежал чёрный незнакомый портфель. Её рука слегка дрогнула, когда она потянулась за ним. Однако, не раздумывая, она отнесла его в кабинет и положила на стол.
  
  Дело было сделано. Теперь оставалось только ждать, когда Анджей проснётся. Как же трудно ждать. Но пусть спит как можно дольше. Пусть отдохнёт. Любимый!...
  
  Она сидела за столом, и так получилось, что спустя некоторое время её рука сама потянулась к потрфелю. Это был большой, тяжёлый кожаный портфель. Внутри наверняка были какие-то бумаги, документы...
  
  Что же в нём может быть? А может быть?...
  
  Она не сформулировала вопрос и даже не смогла бы его сформулировать. Но пальцы потянулись к замку.
  
  Лёгкий нажим, сильнее, ещё сильнее...
  
  У портфеля были две защёлки, и обе были заперты на ключ.
  
  Это отрезвило Марту. Как она могла даже пытаться! Ей стало стыдно. Нельзя так сидеть. Бездействие - плохой советчик. Она встала и пошла на кухню. Отдала несколько распоряжений. Послала Петра за вином, попробовала на вкус блюда и объявила, что не будет обедать, пока муж не встанет. Потом позвонила Роману. В "Адроле" узнала, что он дома, а дома - что он уехал в Ратынец.
  
  Доктору Гжесяку она предпочла не говорить о возвращении мужа. Тот бы сразу приехал, и у неё не осталось бы ни минуты наедине с Анджеем. А ведь она так ужасно по нему соскучилась. Бедный, сколько же ему пришлось страдать!
  
  Анджей встал с мигренью. Поэтому он тоже не обедал, а лишь присутствовал за столом, где Марта тоже почти ничего не ела. Над ними повисло какое-то гнетущее беспокойство, какое-то ожидание.
  
  Наконец, он начал говорить. Короткими, лаконичными фразами.
  
  Жегота очень мучился. Он умирал и не мог умереть. Его он назначил исполнителем завещания и опекуном оставшейся... семьи. У Анджея с этим будет много работы, поскольку дела покойного не были в порядке.
  
  - Так тебе придётся ездить на Волынь?
  
  - Не знаю... Нет. Скорее всего, нет. Впрочем, увидим.
  
  Она задумалась.
  
  - Тот портфель из чемодана я положила на письменный стол.
  
  - Спасибо. Сейчас же запру его в сейф. Там важные документы.
  
  - Пойдём выпьем кофе в кабинет? - спросила она. - Кофе будешь пить?
  
  Он кивнул головой. Когда подали кофе и Пётр вышел, Марта положила руку мужу на лоб:
  
  - Так меньше болит?
  
  Её рука была холодной, и её прикосновение принесло облегчение. Он поднял на неё глаза. Какая она добрая... И любит меня... И снова его сердце пронзила боль. Какое он имеет право лгать этой женщине?
  
  - А имею ли я право не лгать ей? - Размышления нахлынули одно за другим, как волны, нахлынули и снова отхлынули, уступая место следующим. Они не оставляли после себя ничего, кроме какой-то пены, бесформенной и пустой, которая затуманивала сознание.
  
  - Может, я приму ещё одну порцию лекарственного порошка.
  
  Через минуту она прибежала с облаткой. Она осторожно высыпала её содержимое на ложечку.
  
  - Так быстрее подействует.
  
  Потом они сидели в тишине, и Марта всё ещё держала руку на его лбу. То одну, то другую. Она смотрела на его закрытые веки, на серые тени на лице, на то и дело сжимающиеся мышцы челюстей.
  
  - Как поживают господа Жецкие? - спросил он.
  
  - Родители уехали в Несчоту. Папа плохо себя чувствует, у него проблемы с печенью, и ему придётся пройти курс лечения в Мариенбаде. Он очень расстроился, потому что, знаешь, Стась прислал ужасное письмо с отвратительными словами и заявил, что презирает нас, что не хочет денег отца и уезжает в Россию.
  
  - Потерянный человек. Это было предсказуемо. Не о чём беспокоиться.
  
  - Ну, как бы то ни было, сын... Жаль мальчика.
  
  - А Роман в Варшаве?
  
  - Да. Сегодня он ездил в Ратынец. Чем он там занимается? Даже пан Гжесяк жалуется, что не может вызвать его в центральный офис, где много работы.
  
  Боль утихла. Анджей посмотрел на часы.
  
  - Восемь...
  
  - Я думаю, ты сегодня уже никуда не пойдёшь.
  
  - Я должен. Мне нужно пойти в контору.
  
  Он позвонил Гжесяку и просил подождать его в "Адроле", а также позвонить Роману Жецкому.
  
  Когда он надевал шубу, она спросила:
  
  - Во сколько вернёшься к ужину?
  
  - Не жди меня. Совещание продлится допоздна, и мы поужинаем в городе.
  
  Он действительно вернулся очень поздно. Марта не спала и ласково улыбалась ему. Он, однако, коротко пробормотал "спокойной ночи" и лёг в постель.
  
  В ту ночь Марта долго плакала. Она плакала тихо, чтобы, не дай Бог, он не услышал. Что случилось? Что случилось?... Ведь она знала, что он устал и измотан. Она ничего не хотела... Только прижаться к нему на мгновение, на секунду... Только почувствовать прикосновение его руки к своему лицу... Он всегда её так ласкал. А теперь даже не поцеловал... Какой же он жестокий! Нет, нет, его гнетёт какое-то несчастье...
  
  Марта долго плакала той ночью.
  
  А таких ночей предстояло много.
  
  Анджей вскакивал на рассвете, а возвращался всё позже. Лишь изредка он заскакивал домой на обед, и когда в четыре часа дня звонил телефон, Марта с трепетом поднимала трубку. Это опять звонил Анджей, что не придёт на обед. Сначала звонил он, а потом его секретарша.
  
  Марта ненавидела этот голос и в конце концов перестала подходить к телефону. Только Пётр появлялся на пороге будуара и повторял ежедневный доклад:
  
  - Его светлость просил меня передать вам, что его сегодня не будет на обеде.
  
  Марта кивала, а Пётр выходил и за дверь и вытирал кулаком глаза:
  
  - В этом доме начинает происходить что-то нехорошее.
  
  По вечерам он спускался вниз для долгих бесед с водителем, и тот рассказывал странные вещи. Он говорил, что хозяин ведёт себя странно, что, как только он отогнал машину, он, водитель, своими глазами видел, как хозяин тут же сел в такси и уехал в сторону улицы Маршалковской. Почему же он не поехал на своей машине?
  
  Они обсуждали разные возможности, но единственным выводом, к которому они пришли, было решение ни с кем обо всём этом не говорить - ни с кухаркой, ни с младшей горничной, ни звука, потому что тут же донесут пани, а та, бедняжка, измучается до смерти.
  
  А тем временем Довмунт работал. Он работал с энтузиазмом, не давая себе ни минуты отдыха. Он полностью переработал бюджет компании, спорил с доктором Гжесяком из-за каждых пяти злотых. Он отказался от целого ряда инвестиционных работ, сократил план расширения сети угольных станций на треть и, к отчаянию профессора Гущи, перечеркнул почти все его планы по Ратынцу.
  
  - Ратынец должен принести доход уже в этом году! - упорно повторял он.
  
  Позже он потребовал представить ему список сотрудников компании, провёл ряд совещаний с руководителями отдельных подразделений, в результате чего всех уволили. Вновь приняли только половину сотрудников, причем с сильно урезанными зарплатами. Это коснулось и доктора Гжесяка, на что тот согласился и позже сказал Роману:
  
  - Шеф помешался на экономии. Он постоянно повторяет, что мы не можем себе позволить электричество и должны работать при свете сальной свечи.
  
  А начальник же ходил по кабинетам мрачный, как туча, на вопросы отвечал ворчливо и по любому поводу делал резкие замечания. Его не узнавали. В "Адроле" воцарилась тяжёлая атмосфера лихорадочной работы, разговоры прекратились, а по вечерам часто горели окна. Это наиболее усердные приходили на работу, лишь бы только поспеть за всё растущими требованиями Довмунта.
  
  Сам он, кстати, подавал наилучший пример. Он не прекращал работать даже тогда, когда ему приносили обед из ресторана. Телефоны звонили без перерыва, и он по крайней мере несколько раз в день выезжал на биржу, в банки, в различные компании и учреждения.
  
  Он ездил туда на своей машине. Но часто, очень часто, он брал такси и мчался на Багатель, где купил для Евы квартиру. Он хотел, чтобы она жила как можно дальше от улицы Журавлей, но и в то же время в максимально удобном месте, и чтобы у неё и Янека был относительно чистый воздух. Квартира была удобной и очень солнечной. Второй этаж и с лифтом. Все комнаты, их было шесть, он обустроил с такой тщательностью, с такой заботой о каждой детали, в чём раньше и сам себя не мог подозревать.
  
  И действительно, она выглядела как игрушка. Особое внимание он уделил комнате Янека, примыкающей к спальне. В этой комнате он велел установить, помимо письменного стола и книжного шкафа с множеством книг для молодёжи, полный набор спортивных снарядов. Здесь было всё: от гантелей и гирь до снарядов для занятий боксом, лыж, футбольного мяча, теннисной ракетки и т. д. За всем этим он следил сам, сам обо всём заботился.
  
  А как трудно было найти время на всё это. Но Анджей, по сути, был этим доволен. Ибо в потоке работы он находил оправдание перед нависшей над ним необходимостью принятия решений. Он находил также и перед Мартой достаточное - как ему казалось - оправдание для своей холодности.
  
  Для Марты же оно не было достаточным. Она чувствовала, что что-то в её жизни надломилось, что надвигается какая-то угроза. Ей было стыдно признаться в своих опасениях родителям. Она не хотела, к тому же, их волновать. Однако через две недели она пошла к брату.
  
  Роман был так поглощён какими-то расчётами, над которыми как раз корпел, что даже не заметил глубокой печали сестры. Только когда она поведала ему о своих тревогах, он задумался:
  
  - И это, говоришь, с тех пор как он вернулся с Волыни?
  
  - Да.
  
  - Хм... С ним что-то не так. С ним определённо что-то не так. Он изменился до неузнаваемости. Чёрт побери, не седеют же из-за пустяков!.. Но что это?.. Женщина?..
  
  - Нет, нет, невозможно, не верю! - взволнованно запротестовала она.
  
  - Мне так не кажется. Хм... а скажи, Мартуся, вы с ним... живёте вместе?
  
  - Ромечек, как ты можешь... - смутилась она.
  
  - Мне очень жаль, но, понимашь, это важно.
  
  Она покраснела и сказала:
  
  - Анджей возвращается поздно ночью и встаёт, когда я ещё сплю.
  
  Роман помрачнел.
  
  - А может, ты просто поговоришь с ним?
  
  - Я не умею, не могу...
  
  - Тогда, может, я? А что? У меня есть право. Спрошу...
  
  - Нет, нет! Только не это.
  
  - Ну, тогда подождём ещё. Может, что-то изменится...
  
  Но ничего менялось. Роман начал наблюдать за поведением своего зятя и не мог разгадать эту загадку.
  
  Тем временем приехали Ева с Янеком. Довмунт встретил их на вокзале и отвез на Багатель.
  
  Они были в восторге. Особенно мальчик не мог сдержать своей радости. Он сразу же опробовал все спортивные снаряды, просмотрел названия книг и подбежал к Анджею:
  
  - Вы такой добрый! Огромное вам спасибо! Мне ещё нужно опробовать турник. Только перчатки немного малы. Но это ничего.
  
  - Я куплю тебе побольше, Янек - улыбнулся Довмунт.
  
  Ева была тронута:
  
  - Здесь чудесно - сказала она. - Это, должно быть, стоило много времени и труда.
  
  Довмунт посмотрел ей прямо в глаза:
  
  - Эти хлопоты были для меня лишь удовольствием. Единственным удовольствием... Ну а теперь, прошу, располагайтесь, а вечером я ещё заеду.
  
  Когда за ним закрылись двери, Ева крепко обняла сына. А он сказал:
  
  - Пан Анджей, должно быть, очень любил папу, раз так заботится о нас. Папа был прав, что пан Анджей очень добрый и благородный человек.
  
  - Да, сынок, да. Ты тоже должен его любить. Он наш единственный и большой друг. Я знала его ещё до того, как твой папа женился на мне. И тогда он был таким же добрым и благородным, как и сейчас.
  
  Мальчик широко раскрыл глаза:
  
  - Ты его знала? Ты мне об этом никогда не рассказывала.
  
  - Возможно... - смутилась она.
  
  - Ну конечно, мамочка.
  
  - Мы были знакомы, и даже тогда он был моим другом, как и папа, и сделал для меня много хорошего. О, очень много.
  
  Несмотря на приближающеся тридцатилетие и разнообразные переживания, Ева сохранила свежесть натуры, в некоторых проявлениях прямо-таки детскую. Что касается различных практических аспектов повседневной жизни, то они представляли для неё трудности, перед которыми она оказывалась беспомощной.
  
  В этих условиях Анджею приходилось заботиться обо всём: школе Янека, прислуге, налогах, аренде - словом, обо всех тех мелочах, которые он не хотел поручать ни одному из своих служащих. Впрочем, обязанности по отношению к Багатели были для него скорее передышкой.
  
  Каждый день он проводил там по несколько часов, то советуясь с Евой, то разговаривая с Янеком. Эти разговоры касались школьных отношений, новых друзей и новых учителей. Мальчик был необычайно развит и часто поражал Анджея прямотой мышления и точностью наблюдений. Он быстро привык к новым условиям и чувствовал себя в них вполне уверенно.
  
  Обычно, когда они беседовали, Ева сидела у лампы и вышивала какую-нибудь салфетку. Но когда однажды ей пришлось пойти дать указания служанке, Янек тихо сказал:
  
  - Прошу вас, я хотел бы спросить у вас совета, что мне делать?
  
  - Ну, что такое?
  
  - Только, пожалуйста, не говорите мамочке, потому что это её огорчит. Хорошо?
  
  - Хорошо, Янек, что у тебя?
  
  - Сегодня один из моих товарищей, Юзек Яроцкий, поссорился со мной по поводу того, был ли Маркони... Короче говоря, он утверждал, что Маркони передавал электричество из Генуи в Сидней, от которой горели лампы. Ведь это же чепуха? Правда? Он передал лишь столько тока, чтобы установить контакт с электростанцией в Сиднее. Правда?
  
  - Вы из-за таких тем ссоритесь?
  
  - Ах, из-за всяких. Яроцкий вообще невежда. Например, он не знает, кто от имени Польши подписал Версальский договор! Весь класс над ним смеялся. Но дело не в этом. Итак, когда я доказал ему, что он ничего не понимает, Яроцкий разозлился и сказал: "Ты мог бы не задирать нос, ведь твой отец был ренегатом и предателем..." Я бросился на него, чтобы поколотить, но одноклассники нас разняли, и в этот момент вошёл директор.
  
  Глаза мальчика горели, губы дрожали, а лоб покрылся румянцем. Анджей положил ему руку на плечо.
  
  - Ну и что было дальше?
  
  - После уроков ко мне подошли Владек Орчак и Стась Яхимецкий и сказали, что Яроцкий очень извиняется, что он не хотел меня обидеть, что он берёт свои слова обратно, потому что он лишь повторил то, что говорили у него дома, и что он спрашивает, прощаю ли я его.
  
  - И что ты им ответил?
  
  - Я сказал, что не могу, что Яроцкий не джентльмен, что моего отца нет в живых и что говорить такую клевету - подло. На это Владек сказал, что они со мной согласны, но просят меня помириться с Яроцким, потому что он говорил только то, что слышал, даже то, что было в газетах, и теперь раскаивается в этом и хочет извиниться передо мной лично. Тогда я сказал, что не могу сейчас и подумаю до завтра. Я хотел спросить у вас совета. Правда ли, что в газетах писали, что мой отец был...
  
  Мальчик осёкся и не закончил. Анджей не знал, как ему изложить дело. Наконец, он решил быть откровенным.
  
  - Янек - сказал он - ты поступил правильно. Всякую вещь всегда нужно исследовать и обдумывать со всех сторон. Если бы ты его сразу отколотил - у тебя тоже была бы своя правота. Но теперь, после размышления и после извинений, тебе этого делать нельзя. Видишь ли, о твоём отце и в самом деле и люди говорили, и газеты писали много нелестного. Но другие люди и другие газеты, напротив, отзывались о нём с большим уважением.
  
  - Как это? Я не понимаю. Значит... Ведь папа был депутатом, активистом, работал на благо родины, и все видели, что он делает. Так как же мнения могли быть такими разными?
  
  - Понимаешь, Янек, у каждого политика есть свои сторонники и свои противники. Одни считают, что счастье страны заключается в том, что, по мнению других, было бы для неё несчастьем.
  
  Мальчик расстроился:
  
  - Да, понимаю. Но ведь каждый политик делает это искренне, из убеждения. Так как же можно было назвать его перебежчиком и предателем, даже если он ошибался? Правда?
  
  Анджей грустно улыбнулся:
  
  - К сожалению, Янек, идеальных людей не бывает, у каждого свои грехи. Поэтому иногда мы встречаем и таких политиков, которые ради собственной карьеры, из-за болезненного честолюбия, словом, из других, нежели чем благо страны, побуждений черпают руководство для собственной деятельности. С другой же стороны, политические противники часто сознательно выдвигают неискренние обвинения и набрасываются друг на друга с ложными нападками.
  
  - Но это же нечестно!
  
  - Конечно. Поэтому некоторые газеты могли писать о твоём отце нелестно.
  
  - Погодите, но ведь они должны были на чем-то основываться. Разве мой отец кого-то предал, разве он был ренегатом?
  
  Довмунт заколебался. Имеет ли он право отнимать у этого мальчика веру в человека, которого тот считает своим отцом? Нет, категорически нет. Но и обманывать его тоже нельзя. Ещё не раз в школе и в жизни он столкнется с этим вопросом. Лучше, чтобы он сам сформировал своё мнение по этому вопросу.
  
  - В чём обвиняли моего отца? - спросил Янек. - Расскажите мне, пожалуйста.
  
  - Твой отец был депутатом. Он принадлежал к социалистической партии, которая находилась в оппозиции.
  
  - То есть была против правительства?
  
  - Да. Твой отец покинул свою партию и перешёл в правительственную. Он изменил свои убеждения. Видимо, пришёл к убеждению, что этот лагерь полезнее для страны, чем тот. Поэтому те и называли его предателем...
  
  - Но ведь каждый человек имеет право менять свои убеждения. Почему же он тогда предатель?
  
  - Конечно. Но они имели в виду то, что твой отец был избран в сейм социалистами, а после выборов перешёл во враждебный лагерь.
  
  - Как это? И боролся с ними?
  
  - Да, разумеется.
  
  Мальчик покраснел:
  
  - А было ли это честно?
  
  - Многие люди меняют свои убеждения. В течение всей жизни человек наблюдает, размышляет и приходит к новым взглядам...
  
  - Простите - спросил мальчик прерывающимся голосом - а вы бы... Вы бы поступили так же, как мой отец?
  
  Анджей опустил глаза:
  
  - Я, мой дорогой, не политик. Я не разбираюсь в этих вещах...
  
  Янек некоторое время сидел молча, затем вскочил и побежал в свою комнату.
  
  С того дня он стал странно серьёзным, а к матери был более ласковым, чем прежде. Он усердно учился. И когда Ева, через месяц после его поступления в новую гимназию, пошла к директору, чтобы узнать о успехах своего сына, директор сказал:
  
  - Мы не принимаем учеников в течение учебного года. Для вашего сына мы сделали исключение. Но, честно говоря, мы не жалеем об этом. Он ведёт себя безупречно, учится на отлично. Он будет вам в радость. Очень умный мальчик.
  
  Она со слёзами на глазах рассказала об этом Анджею, и он был искренне тронут. В тот день Янек отправился к другу, чтобы помочь ему собрать небольшой радиоприёмник для школьной выставки. Довмунт должен был вернуться в контору к семи, но теперь откладывал свой уход. Здесь было так тихо и приятно, а Ева с мольбой встречала каждый его взгляд на часы.
  
  Сначала они говорили о делах. Анджей подробно отчитывался об уже предпринятых шагах. Лежащие в банках наличные деньги он разместил в надёжных процентных бумагах, дом в Кракове намеревался продать.
  
  Ева со всем соглашалась и считала всё правильным. Боже мой, что могло её волновать, кроме того, что она видит его здесь, слышит его голос, который она не слышала столько лет, и который произносил столь приятные вещи - на фоне событий недавних дней.
  
  Она стала благодарить его за доброту:
  
  - Это потребовало столько работы... Спасибо большое.
  
  Она протянула ему руку. Ей так сильно нравилось ощущение этого прикосновения.
  
  Анджей поцеловал её, но рука не отстранилась.
  
  Они сидели друг напротив друга в гостиной, а высокая лампа наполняла комнату мягким цветным светом.
  
  Он снова наклонил голову... Поцелуй длился дольше обычного. Пульс колотился в висках... Невольно второй рукой он начал гладить тёплый атлас кожи её руки... Она протянула ему вторую руку. Их пальцы переплелись... Встретились глаза. В них было такое спокойствие, такая тихая радость, такое счастье... Головы наклонились друг к другу, губы приблизились к губам.
  
  А в углу комнаты стоял огромный старый стул из красного дерева. А мебель иногда поскрипывает. Вот и сейчас как раз из угла раздался сухой скрип. Он был не громче обычного, но тишина была такой тихой, что скрип прозвучал необычно резко.
  
  Оба вздрогнули. Внезапно им показалось, что кроме них здесь есть кто-то ещё. Анджей повернул голову, и по спине у него побежали мурашки.
  
  На кресле сидел Михал Жегота.
  
  Огромный, мертвенно худой, с пергаментным лицом.
  
  Он смеялся... Из разинутых синими полосами губ торчали длинные жёлтые зубы. С подлокотников поднимались руки, руки, похожие на когти... Медленно, неумолимо протягивались к Довмунту. Казалось, вот-вот сомкнутся удушающим захватом...
  
  Довмунт прижал обе руки к горлу и захрипел.
  
  Ева смотрела на него с ужасом и изумлением:
  
  - Что с тобой, милый, что с тобой?...
  
  Он пришёл в себя и протёр глаза рукой.
  
  - Ничего - прохрипел он - ничего, просто галлюцинация. Нервы на пределе...
  
  Мягко, но решительно он освободил руку из бережного объятия её рук.
  
  - Может быть, брома? - спросила она.
  
  - Спасибо. Я уже пойду...
  
  В прихожей раздался звонок. Янeк вернулся - оживленный, весёлый, разговорчивый.
  
  Анджей быстро сбежал с лестницы, на углу Маршалковской нашёл такси и по привычке назвал шофёру адрес конторы. По дороге, однако, передумал и велел ехать на улицу Журавлей.
  
  Звук ключа в замке подействовал на всех как электрическая искра. Было только десять часов вечера. Сердце Марты колотилось. Столько дней она тщетно ждала звука этих шагов. Она отложила книгу в сторону.
  
  Анджей встал на пороге и посмотрел. У него были добрые, полные печали глаза. Он сел рядом с ней и поцеловал её в лоб. Она робко прижалась к нему.
  
  Они оставались в молчании. Марта напрягла всю свою волю. Почувствовать, понять, узнать! Ах, если бы она знала эту жестокую тайну, если бы умела вырвать у него из груди эту занозу.
  
  - Не обижайся на меня, Марта... - его голос дрогнул. - Не обижайся... Жизнь сложнее, чем можно себе представить... Не обижайся...
  
  Снова воцарилась тишина, и они сидели молча.
  
  Из широкой позолоченной рамы на стене на них смотрел большими задумчивыми глазами мальчик в охотничьей куртке.
  
  Анджей тяжело поднялся и погладил её по волосам:
  
  - Иди уже спать, Марта, у меня ещё много работы.
  
  Она слышала, как закрылась дверь кабинета, а потом ещё долго ночью слышала его ровные шаги, приглушенные ковром.
  
  V.
  
  Фабрика Белявского внешне ничем не отличалась от сотен других фабрик в этом районе. Несколько десятков метров отвратительного красного кирпича, прорезанных симметричными решётками окон с чёрными задымленными стеклами. Большие железные ворота, покрытые ржавчиной, а рядом маленькая дверца.
  
  Двор, вымощенный неровной "булыжной мостовой", побеленная приёмная. На стенах фотографии машин, цехов, готовой продукции.
  
  - Пан председатель приглашает вас.
  
  Довмунт вошёл. Очень большая комната с холодными высокими окнами, модели приборов. Из-за письменного стола поднялся Белявский.
  
  В его вежливой улыбке и респектабельном, звучном голосе слышалась ирония.
  
  - Приветствую вас, дорогой друг. Как же я рад, что вы, наконец, соблаговолили навестить меня. Садитесь, прошу. Чему обязан вашему визиту?
  
  - Я являюсь опекуном семьи покойного депутата Жеготы и исполнителем его завещания.
  
  - А-а-а? Очень приятно, в таком случае мы с вами будем иметь общие интересы.
  
  - Гм...
  
  - Полагаю, что вы этим довольны? А?
  
  - Полагаю, что у меня не будет повода для недовольства. Но сначала я хотел бы ознакомиться с состоянием дел.
  
  Белявский с достоинством поклонился:
  
  - К вашим услугам. Сейчас отдам распоряжение, чтобы вам представили книги. К тому же, нынешний поверенный покойного Жеготы, адвокат Хохман, наверняка сможет должным образом вас проинформировать.
  
  - Я был у него - ответил Довмунт - но у меня сложилось впечатление, что он ориентируется очень слабо. Например, он утверждает, что в настоящее время стоимость одной акции колеблется около восьмидесяти злотых, что, должно быть, чепуха, учитывая начальную цену в тысячу.
  
  Белявский сделал печальную мину:
  
  - К сожалению - начал он - сегодняшняя цена...
  
  - Ну, об этом потом. Пока же я хотел бы ознакомиться с предприятием. Но мне хотелось бы, чтобы я занимался этим не один.
  
  - Конечно, конечно - расплылся Белявский - ведь я знаю, как сильно вы загружены работой. Слышал, слышал. Говорят, "Адрол" - настоящая жемчужина? Как идут дела?
  
  - Благодарю. Средне.
  
  - Средне? Средне в нынешних условиях - это значит прекрасно! Да, это точно. Люди с завистью смотрят на "Адрол". Честно скажу, я не ожидал от вас такого размаха.
  
  Довмунт хотел что-то сказать, но Белявский перебил его:
  
  - Погодите, погодите. Раз уж мы говорим друг с другом откровенно... я чувствую, что вы на меня в обиде. За что? - Ей-богу, не знаю. Я даже сам хотел первым нанести вам визит, несмотря на то, что это вы приехали в Варшаву и что я старше.
  
  Он ждал ответа и весь внутренне насторожился. Зная взрывной характер Анджея, он был уверен, что тот упомянет о равнодушии Белявских к своей матери. Однако Довмунт холодно сказал:
  
  - Простите, но я настолько поглощён работой, что буквально не поддерживаю никаких связей. Я живу вне светской жизни.
  
  Больше они эту тему не поднимали - ни в этот раз, ни во время следующих нескольких визитов Довмунта на фабрику. Для ревизии предприятия Анджей нанял молодого юриста Захаревича, дальнего родственника Ирены Жабянки. Это был стройный брюнет, всегда элегантно одетый и, несмотря на тяжелое материальное положение, в котором находился, выглядевший как щёголь. С домом тетки Жабины он не поддерживал никаких отношений. Анджей же познакомился с ним как-то через Романа, который отзывался о Захаревиче с большим одобрением. Довмунт же, глядя на ухоженную внешность молодого адвоката, не мог разделить мнения зятя.
  
  Однако его ждало приятное разочарование. Захаревич оказался довольно ценным сотрудником, быстро схватывающим задание, осторожным, предусмотрительным и внимательным.
  
  Уже через неделю он сказал Довмунту:
  
  - С Белявским всё плохо. Я не могу назвать его честным человеком, а вся администрация фабрики кажется мне вовлеченной в крупные махинации.
  
  - Возможно - сказал Довмунт - продолжайте исследования и не подавайте виду, что вы что-то подозреваете.
  
  - Пока что я наткнулся лишь на следы серьёзных налоговых махинаций. Доходы, на мой взгляд, в три раза превышают заявленные. У меня такое ощущение, что это закончится уголовным делом.
  
  - Серьёзно?
  
  - Ручаться за это ещё не могу, но в течение месяца постараюсь собрать неопровержимые доказательства. В любом случае, уже сейчас я гарантирую, что стоимость одной акции должна быть значительно выше номинальной цены. Покойный Жегота владел тридцатью процентами акций и, кроме того, одолжил компании сто тысяч наличными, что не отражено в бухгалтерских книгах.
  
  Где-то в глубине мозга Довмунта вспыхнула злая искорка. Перспектива посадить Белявского в тюрьму... Погоди, мерзавец!...
  
  Тем временем приближалась весна, и объём работы рос с угрожающей скоростью. Довмунт, Гжесяк и Роман почти не выходили из офиса. Для некоторых отделов пришлось ввести вечерние часы работы, что вызвало недовольство персонала, поскольку начальник категорически заявил, что о дополнительной оплате не может быть и речи, и лишь туманно упомянул о премии.
  
  Приближалась зерновая кампания, и нужно было срочно мобилизовать наличные, учитывая, что в Ратынце ждали их притока начатые инвестиции. После долгих колебаний Анджей предложил Еве вложить её деньги в "Адрол". Та немедленно согласилась. Её радовала мысль, что таким образом она станет ещё ближе к жизни Анджея.
  
  С момента потрясения, вызванного галлюцинациями Довмунта, их отношения вернулись к прежним, внешне обычным формам, к безразличным разговорам, к послушным, дисциплинированным словам. И только глаза не поддавались смирению. Они устремляли друг на друга взгляды, в сто раз красноречивее слов, пылая, сияя друг для друга желанием... Иногда они мрачнели от отчаяния, иногда гасли в тупой боли. Они погружались в эти таинства и жили ими.
  
  Но таких моментов было немного, и они вынужденно становились всё реже, поскольку Довмунт всё меньше мог уделять время себе.
  
  Он проводил дома всего несколько ночных часов. Его угнетала и трогала покорность Марты, Марты, которой он не мог предъявить ни единого упрека... Почему же он не мог его найти! О, как бы ему тогда стало легче на душе... Но Марта по-прежнему не меняла своего поведения. Тихая, заботливая, сдержанная, ненавязчивая. Она даже не звонила ему в контору.
  
  Он так к этому привык, что однажды вечером, подняв трубку и услышав голос жены, испугался. Он был уверен, что произошло что-то необычное. К тому же голос явно дрожал, а слова, казалось, подтверждали его опасения.
  
  - Анджей. Прошу тебя, приди сейчас же, немедленно.
  
  У него как раз было очень важное совещание:
  
  - Что случилось?
  
  - Я не могу говорить по телефону. Приходи немедленно. Обязательно.
  
  - Хорошо. Буду через пять минут.
  
  Он повесил трубку.
  
  - Господа, извините. Меня срочно вызывают домой. Через четверть часа вернусь. Впрочем, может, перенесём разговор на завтра?
  
  Они согласились, и Анджей быстро выбежал. В голове роились догадки. Сердце сжимала тревога. Ева?... А может, Захаревич проболтался... Нет... нет... Ирена?...
  
  Он забыл ключи и был вынужден позвонить. Дверь открыла Марта, но сняла цепочку только тогда, когда увидела мужа.
  
  - Что случилось?
  
  Бледная и взволнованная, она схватила его за плечо:
  
  - Станислав...
  
  - Твой брат? Что?
  
  - Он здесь.
  
  - Как это?
  
  - Я отослала прислугу... Боже! Боже!...
  
  - Откуда он здесь взялся?
  
  - Не знаю... Пришёл... Я также позвонила Роману.
  
  - И чего он хочет?
  
  - Хочет, чтобы я его спрятала! Боже! Что делать?...
  
  Анджей ничего не ответил. На лбу выступили узлы вен. Он снял шубу.
  
  - Где он?
  
  - В кабинете.
  
  - Кто его видел?
  
  - Никто.
  
  - Иди в свою комнату. И успокойся.
  
  В клубном кресле, развалясь, закинув ногу на ногу, сидел Станислав. Он отпустил бороду и усы, и, хотя ему было за тридцать, выглядел он на все сорок с лишним.
  
  - Чего изволите?
  
  Не торопясь, он встал и протянул руку.
  
  - Добрый день.
  
  Он подождал мгновение, потом хрустнул пальцами и спрятал руку в карман.
  
  Довмунт стоял над ним мрачный и грозный.
  
  - Чего изволите?
  
  - Что? Да сущие пустяки. Несколько дней гостеприимства. Меня преследуют...
  
  - Вон! Вон, негодяй!
  
  - Полегче, пан зять, полегче! Ещё может оказаться, что...
  
  - Вон!
  
  - Может оказаться, что вы сами попросите меня, чтобы я соблаговолил остаться.
  
  - Вон из моего дома!
  
  - Та-аак? А почему же других предателей вы могли здесь укрывать?...
  
  Вытянутая рука Довмунта застыла в воздухе. Станислав непринужденно рассмеялся:
  
  - Именно, именно... Вы не ошибаетесь, пан зять, я говорю об агенте Г.П.У., о вашей любовнице, о пани Лене, о божественной пани Лене...
  
  - Молчи, негодяй!
  
  - К чему эти оскорбления? Поговорим как мужчины. Пожалуйста, присядьте.
  
  Он устроился поудобнее.
  
  - Понимаете, если меня поймают, я буду вынужден "сдать" вас и вашу подругу. Признаю, она очаровательна, но что я могу поделать? Жизнь - это не роман. Правда же?...
  
  Анджей судорожно сжимал кулаки.
  
  - Подумайте - продолжал Станислав - что и для всей вашей семьи это будет не слишком приятная популярность.
  
  - Это гнусный шантаж!
  
  - Возможно. Однако всё так и есть, и вам придётся с этим считаться.
  
  - Ты дал слово чести, негодяй, что в страну...
  
  - С вашего позволения! У негодяев нет чести.
  
  - Тебе нужны деньги? Сколько?...
  
  - О, деньги тоже пригодятся. Деньги, дорогой зять...
  
  - Сколько?...
  
  В прихожей раздался звонок. Анджей вздрогнул и пошёл к двери. Его догнал шипящий угрожающий голос:
  
  - Только без шуток, дорогой зять!...
  
  Пришел Роман.
  
  - Что случилось?
  
  Анджей осторожно закрыл дверь.
  
  - Тише. Твой брат здесь.
  
  - Станислав?
  
  - Да. Он хочет, чтобы мы спрятали его на несколько дней.
  
  Лицо Романа налилось кровью. Его черты исказились от ярости, рот внезапно сжался, словно челюсти волка, готового к прыжку:
  
  - Звони в полицию, Анджей! - выдохнул он хриплым шёпотом.
  
  - Невозможно. Этот негодяй угрожает скандалом.
  
  - Не важно.
  
  - Может, он возьмет деньги?... Может, он уйдёт?...
  
  - Как это? Ты хочешь отпустить шпиона на свободу?! Ни за какие сокровища!!! Звони в полицию!
  
  - Я не могу... Давай подумаем. Скандал... Может, найдётся какой-нибудь компромисс...
  
  - Что?... Что?... Позор! Я лучше пущу себе в лоб пулю!
  
  Он схватил телефонную трубку.
  
  Анджей стоял мрачный. Каждый треск телефонной вилки, ударяемой нетерпеливой рукой Романа, он ощущал как удар молотком по черепу. Слова, бросаемые им в трубку, улетали далеко и складывались в перспективу скандала, компрометации...
  
  Внезапно дверь в кабинет резко распахнулась. Станислав одним взглядом оценил ситуацию и рванулся к выходной двери. Однако, прежде чем он успел открыть задвижку, он почувствовал на своей шее крепкие руки.
  
  Роман рванул его к себе изо всех сил и повалил навзничь с грохотом, преградив собой путь к двери.
  
  - Отпусти, гад!
  
  Станислав вскочил и бросился на брата. Он был больше и сильнее его, и поэтому опрокинул его одним движением, но Роман вцепился ему в ноги и повалил его на себя. Они сцепились в судорожной схватке. Два сплетённых тела покатились, опрокинули столик, на котором стояла хрустальная ваза, и всю прихожую засыпало осколками стекла, которые впивались в руки, ранили лица и шеи катающихся по полу.
  
  - Отпусти! - раз за разом хрипел Станислав.
  
  Кровь стала брызгать по стенам. На белой дорожке она размазывалась широкими кляксами.
  
  Роман не отпускал. Внезапно он почувствовал зубы у себя на шее. Они впились злобно, с ненавистью. Он нечеловеческим усилием напряг мышцы и перевернул брата на спину. Брат на мгновение отпустил руки, чтобы удержать равновесие, и Роману удалось схватить его за горло. Он рванулся из последних сил и ударил Станислава головой об пол... Ещё раз... И ещё...
  
  Кругом летели брызги крови и крошки стекла.
  
  Анджей стоял мрачный, скрестив руки на груди, и смотрел.
  
  Наконец, Роман поднялся, тяжело дыша. Его мертвенно-бледное лицо было покрыто кровью, одежда была изорвана... Из разорванного воротника на смятую манишку стекали густые капли крови.
  
  На лестнице раздался громкий топот ног и чьи-то плечи вдавились в дверь так, что она затрещала.
  
  Анджей открыл. Прихожая заполнилась полицией. Комисар склонил козлиную физиономию над лежащим:
  
  - Да, это он...
  
  Он проверил его пульс.
  
  - Жив, тварь! Что, хотел сбежать? - он окинул взглядом Романа. - Ну и отделал же он вас. Галяс, звони в скорую!
  
  Комиссар кратко допросил Анджея и Романа. Он пожал им руки:
  
  - Благодарю вас, господа. Очень благородно с вашей стороны, что вы не дали шпиону уйти, хотя и, к сожалению, он ваш родственник.
  
  - Скажите, комиссар, можно ли избежать огласки? - спросил Довмунт.
  
  - Пока что, конечно, да. Но потом дело дойдет до суда - вы понимаете, господа?...
  
  - Я прошу вас, пан комиссар, только о конфиденциальности со стороны вас и ваших подчиненных.
  
  - За это я могу поручиться.
  
  - Спасибо.
  
  Приехала скорая помощь. Врач перевязал раны Романа, к счастью, поверхностные, и осмотрел Станислава, который так и не пришёл в сознание:
  
  - Гм... Странно - сказал он. - Серьёзных повреждений нет, а обморок такой долгий.
  
  - Нужно ли отправить его в больницу? - спросил комиссар.
  
  - Не думаю.
  
  - Ну, тогда поехали. На носилки его.
  
  Марта сидела в ванной и плакала.
  
  - Переночуешь у нас, Роман - сказал Довмунт - ты ведь не можешь уйти в таком состоянии. К тому же, мне сейчас нужно в город, и я не хотел бы оставить Марту одну...
  
  Он согласился.
  
  Анджей быстро надел шубу, сбежал по лестнице, на углу поймал такси и через пять минут уже звонил в дверь дома семьи Кульч. Удивлённый столь поздним визитом дворецкий заявил, что хозяев нет дома. Хозяин ещё не вернулся из клуба, а хозяйка - из театра.
  
  - Я подожду - сказал Довмунт и начал мерить широкое пространство холла нервными шагами.
  
  Его мысли постепенно возвращались в привычное русло. Эмоции остывали, логика формировала выводы. Только теперь он с полной ясностью осознал импульс, заставивший его приехать сюда.
  
  Да, времени оставалось слишком мало. Завтра этот негодяй даст показания, и Лену арестуют. И только ли Лену? Ведь, по крайней мере, пока дело не прояснится, в тюрьму могут посадить и его. План действий был прост. Лена должна немедленно уехать. Лучше всего за границу...
  
  Он взглянул на часы: было почти полночь.
  
  Наконец пришёл Кульч. Присутствие Довмунта привёло его в изумление. Тот же изо всех сил старался затянуть разговор, чтобы выиграть ещё несколько минут. Может, вернется Лена. Но Лена не возвращалась, и ситуация становилась неловкой.
  
  Другого выхода не было. Пришлось посвятить Кульча во внешние подробности дела.
  
  Довмунт начал говорить. Он знал, что говорит с человеком выдержанным, осторожным и хитрым. Лицо председателя наливалось апоплексическим цветом, короткие, усеянные рыжими волосками пальцы не прекращали нервного движения.
  
  Через четверть часа, когда Довмунт замолчал, Кульч процедил:
  
  - Я не буду спрашивать, были ли вы любовником Лены или нет... Мы оба солидные люди и знаем законы жизни. В любом случае, благодарю вас, что предупредили меня.
  
  - Так вы отправите жену за границу?
  
  - Конечно. Но это не решит проблему. Если этот шпион даст показания, что Лена...
  
  Он замолчал и устремил взгляд на Довмунта:
  
  - Единственным спасением для меня и моего дома от позора и скандала было бы, если бы он не дал никаких показаний...
  
  - Он не захочет - возразил Довмунт - я предлагал ему деньги, и он не захотел...
  
  - Вы меня не понимаете... Я говорю о другом. Я знаю, что он не захочет. Но ведь могут возникнуть обстоятельства, что он будет... не в состоянии. Вы говорите, что его увезли в бессознательном состоянии...
  
  Он наклонился так, что его куполообразный череп навис над Довмунтом:
  
  - Понимаете? Ведь он мог получить, например, сотрясение мозга! А сотрясение мозга бывает смертельным... Часто, чёрт возьми, бывает смертельным!
  
  Довмунт молча опустил голову. Он понял, и всё его существо содрогнулось в протесте, но губы молчали. Впрочем... может, он неправильно понял.
  
  Когда он выходил из кабинета Кульча, он всё ещё слышал его спокойный и твердый голос, называвший какие-то цифры.
  
  Кульч звонил по телефону.
  
  Когда дворецкий закрывал за Довмунтом массивную дверь, к воротам подъехал большой лимузин, полный весёлой компании. Анджей сквозь решетку увидел, как выходила Лена, ещё какая-то дама и трое мужчин.
  
  Его приветствовали пьяными криками, и только Лена с беспокойством искала его взгляд.
  
  - Знаете что, господа? Раз этот гость сбежал от меня из дома именно тогда, когда я вернулась, я ему этого не прощу, и он должен будет со мной поболтать. Мы немного пройдёмся, такой чудесный воздух.
  
  Все согласились, а она, не раздумывая, взяла Довмунта под руку и пошла вперёд.
  
  - Боже, что случилось? - спросила она, судорожно сжимая его локоть.
  
  Обрывистыми фразами, почти шёпотом, он рассказал ей о случившихся событиях и повторил свой разговор с Кульчем.
  
  Лена дрожала всем телом, у неё подкашивались ноги, в её раскосых глазах застыл панический страх. Однако шедшие за ними видели лишь то, что идущая впереди них пара весело и беззаботно смеётся.
  
  - Энди - говорила Лена - прости меня, прости... Какой же ты добрый. Боже, Боже...
  
  - Тише. Уезжай сегодня же. И надолго. Лучше всего было бы, если бы ты уговорила мужа переехать, хоть в Швейцарию, или в Монте-Карло... Словом, туда, где вы были бы бесполезны для них...
  
  - Да, да, да... - повторяла она - в Швейцарию, как можно скорее... Боже, я в полуобморочном состоянии...
  
  Их догнал развеселившийся ротмистр, чью фамилию Анджей не мог вспомнить.
  
  - Я должен рассказать вам анекдот! Он превосходный! А может, вы знаете историю про еврея? Итак, знаете, в чем разница между евреем и иудеем? Ну?
  
  - Нет, не знаю - с улыбкой ответил Довмунт.
  
  - Так вот, иудей - это скромный еврей, а еврей - это наглый иудей. Великолепно! Правда?...
  
  Он разразился смехом, и вся компания, которое только что подошла, стала хохотать вместе с ним.
  
  Довмунт попрощался и пошёл домой.
  
  Марта и Роман не спали. Роман с забинтованной головой лежал на тахте в кабинете, Марта, бледная и заплаканная, сидела рядом. Когда Анджей непреднамеренно подошёл к ней, она схватила его руку и прильнула к ней губами:
  
  - Прости меня, мне очень жаль что так вышло со Станиславом...
  
  У Анджея тоже навернулись слёзы на глаза. Он прижал её к себе и начал целовать:
  
  - Успокойся, дорогая, успокойся... За что же ты просишь у меня прощения... Успокойся, Мартусь, все будет хорошо...
  
  Она рыдала в его объятиях и крепко прижималась к его широкой груди, в которой всё же отозвалось для неё сердце... Сердце, которое, казалось, уже остыло навсегда...
  
  Они сидели в тишине, когда вдруг раздался звонок в дверь. На лбу у Довмунта вновь вздулись вены. Он с трудом поднялся. В прихожей было уже убрано, и только на обоях кое-где виднелись рыжие пятна.
  
  - Простите, что беспокою вас в столь поздний час - сказал маленький кривобокий человечек с заячьей губой - но дело касается вас и оно очень срочное. Пан Довмунт? Не так ли?
  
  - Да. Чему обязан?
  
  - Я сотрудник "Столичного Гонца". Час назад мы получили сообщение о... Dпрочем, вы сами можете это прочитать.
  
  Он вынул из кармана большой квадратный лист серой бумаги. Одна сторона листа была пустой, на другой виднелось название газеты, а под ним красным шрифтом по всей ширине страницы шло:
  
  "Шпионская драма в аристократическом доме. - Владелец "Адрола" пан Анджей Довмунт задержал своего зятя, графа Станислава Жецкого, шпиона Г.П.У.... Кровавая схватка и арест потерявшего сознание агента".
  
  Дальше было подробное и сенсационное описание событий вечера, информация о семье Жецких, Довмунте, "Адроле"...
  
  - Видите ли - заговорил пришелец, когда Анджей закончил чтение - это пробный оттиск. Через час он пойдёт в печать. Понимаете, такая крупная сенсация принесёт газете массу выгоды. Тем более, что никакая другая газета её не получит. Поэтому мы и пустили её в печать. Но, когда колонка была уже готова, пришёл наш главный редактор, пан Трыльский, и сказал, что это невозможно, поскольку вы его знакомый, и он не хотел бы это публиковать, так как это наверняка доставит вам неприятности.
  
  - А ещё можно это отменить?
  
  - Это будет непросто, но возможно. Лучше всего позвоните редактору.
  
  Он позвонил. Трыльский отозвался немедленно:
  
  - Пан Довмунт? Как же я вам сочувствую, такие неприятности.
  
  - Пан редактор. Для меня очень важно, чтобы пресса не сообщала об этом ни слова. Я даже удивлён, потому что и комиссар, и врач скорой помощи обещали мне сохранить конфиденциальность.
  
  - Можете быть уверены, что ни одна газета не получила эту новость, но мы должны были её получить. Наши читатели любят сенсации, а я хороший бизнесмен и умею устроить так, чтобы получить от полиции даже самую секретную информацию. Что ж, каждый должен зарабатывать на жизнь.
  
  - Но, пан редактор, разве нельзя сейчас же это отозвать?
  
  - Это было бы возможно. Но такая сенсация - это огромная прибыль для журнала. К тому же придётся ломать колонку, размещать на её месте новые материалы, а это всё дорого стоит... Пресса сейчас в тяжёлом положении, а тут такие расходы...
  
  - Сколько? - перебил его Довмунт.
  
  - Гм... Ну, для вас, предположим, десять тысяч...
  
  - Могу ли я вручить чек вашему сотруднику?
  
  - Само собой, разумеется. Видите ли, я всегда готов пойти вам навстречу. Хотя "Адрол" систематически нас игнорирует. Вы до сих пор не дали нам ни одного объявления... И, признаюсь, я рассчитывал на "Адрол", и не так уж на многое. Скажем, раз в полгода рекламная кампания за три тысячи... Человек должен помогать ближнему.
  
  Довмунт согласился. Он выписал чек и вручил его кривобокому господину.
  
  - Грязь, грязь!... - повторял Роман, слушая отчет Анджея о только что заключённой сделке.
  
  - Ну, хорошо - сказал он в конце концов - но какая у тебя гарантия, что эта каналья сдержит слово?
  
  - Он дал мне честное слово порядочного человека - улыбнулся Довмунт.
  
  VI.
  
  Наступил солнечный и теплый день. Где-то, на уже освободившихся от снега вершинах холмов, зародились первые весенние порывы ветра, они поднимались, проносились над полями, врывались в коридоры городских улиц.
  
  Анджей повернул направо и пошёл в сторону Белведера. После бессонной ночи и вчерашних событий у него болела голова, и он хотел подышать свежим воздухом перед работой в конторе.
  
  Он уже прочитал газеты. Нигде не было ни малейшего упоминания о задержании Станислава. Это значительно успокоило Анджея, и его разум начал приходить в равновесие. Он проанализировал события прошедшего дня и пришёл к выводу, что у него нет ни малейшей обязанности тревожиться по поводу слов Кульча, которые в равной степени могли содержать и обычные рассуждения о сотрясении мозга. А даже если бы всё было иначе, разве он, Анджей, должен брать на себя хотя бы часть ответственности за намерения и замыслы Кульча?
  
  - Это меня не касается и не может касаться - сказал он себе громко и повернул к конторе.
  
  Там его ждал Захаревич. С присущей ему систематичностью он уже написал отчёт о своей работе. Он был кратким и разделённым на пункты, а заканчивался выводами, предлагающими обратиться в суд с ходатайством об обеспечении иска к фабрике наследников покойного Михала Жеготы, предъявить гражданский иск и, наконец, направить в прокуратуру заявление о злонамеренном сокрытии доходов и о махинациях с налогами, длящихся постоянно вот уже пять лет и совершаемых с ведома Белявского.
  
  В глазах Анджея после прочтения последней строки доклада загорелся мрачный отсвет.
  
  - Вы в этом уверены? - спросил он.
  
  - Полностью.
  
  - А доказательства?
  
  - Я держу их в руках. И вот самое лучшее из них.
  
  Он подал Довмунту жёлтый листик бумаги. Это был вексель на оплату, подписанный Белявским, с указанием выплатить пану Марьяну Захаревичу пять тысяч злотых за "специальные работы".
  
  - Взятка?
  
  - Да. Обратите внимание на дату. Срок - один месяц. Пан Белявский предполагал, что к тому времени вы примете его точку зрения относительно стоимости доли Жеготы в фабрике.
  
  - Что он вам об этом сказал?
  
  - Это очень хитрый человек. Он пригласил меня в свой кабинет и произнёс длинную речь. В ней он говорил о тяжелом положении промышленности, о несовершенной налоговой системе, о неясных источниках богатства Жеготы и о жизненном опыте, который зачастую заставляет отходить от упрощённых принципов, которые, кстати, в современной жизни уже являются чем-то вроде предрассудков и анахронизмов.
  
  - Негодяй! - вырвалось у Довмунта.
  
  - Не буду отрицать - улыбнулся Захаревич - а в заключение пан Белявский удостоил меня весьма лестной оценкой и выразил уверенность, что моя работа пойдёт на пользу фабрике и даже принесёт много пользы. Поэтому от своего имени и, слушайте внимательно, от вашего имени, он позволил себе приготовить это скромное вознаграждение.
  
  - И что же вы ему ответили?
  
  - Я? А, ну да, я сказал, что услышал от него много умных вещей, что действительно часто примитивный человек бьёт кого-либо по лицу, руководствуясь устаревшими "упрощёнными принципами", но опыт и здравый смысл велят ему заботиться о благе промышленности и о собственном благе тоже. Я тогда спрятал его чек в карман. Советую сразу ехать к прокурору.
  
  Довмунт окинул взглядом, полным восхищения, ухоженные руки, чрезмерно элегантный покрой пиджака, безупречно завязанный галстук, смешно щегольские усики - и не смог постичь той химической формулы, на основании которой всё это могло сочетаться с таким стальным характером и несомненным умом.
  
  - Вы правы - сказал он - но мы должны отложить это до завтра. Сегодня я очень занят... Приходите завтра, скажем, в десять. Хорошо?
  
  - Я буду вовремя.
  
  Действительно, объём работы был огромным, тем более что отсутствие больного Романа переложило его обязанности на плечи Довмунта и Гжесяка. Они как раз решали какой-то вопрос, когда вахтёр подал визитную карточку Белявского.
  
  Анджей нахмурил брови.
  
  - Прошу сказать, что у меня заседание, и я очень сожалею, но принять сегодня не могу.
  
  Однако через мгновение служащий вернулся и доложил, что "этот пан говорит, что должен повидаться, потому что через час будет уже слишком поздно".
  
  - Гм. Что поделаешь. Извините, доктор, на пару минут.
  
  Гжесяк бросил взгляд на визитку и сказал, выходя:
  
  - Будьте осторожны, шеф, он негодяй.
  
  - Я знаю - ответил Довмунт - это мой двоюродный брат.
  
  Доктор смутился:
  
  - Приношу извинения...
  
  - О, не за что, поверьте мне.
  
  Белявский уже с порога весело воскликнул:
  
  - Какой у вас замечательный кабинет.
  
  - Прошу меня извинить - пробормотал Довмунт - но сегодня я чрезвычайно занят.
  
  - Не сомневаюсь. Но это очень важный вопрос.
  
  - Итак?
  
  - Итак, будем говорить кратко. Ваш Захаревич закончил свою инспекцию, и я знаю, что он настроил вас против меня.
  
  - Что значит настроил?
  
  - Это значит, что он уговаривал вас подорвать мой бизнес, устроить скандал и так далее... Подождите, брат, подождите. Мы не дети и знаем, что такое борьба за существование. Мы знаем, что в этой борьбе хорошо любое оружие. У вас есть своё, но и у меня тоже есть своё. И поэтому я пришёл сюда, чтобы удержать вас от неверного шага.
  
  - Что значит от неверного шага?
  
  - Неверный шаг - это всякое действие себе во вред. Позвольте мне, брат мой, говорить откровенно. Я прокурора не боюсь. Не боюсь потому, что - как вы, вероятно, знаете - я дружу со многими высокопоставленными лицами, а с министром юстиции у меня общие дела. Но я не хочу скандала, не хочу суда, не хочу лишнего шума. Это понятно. А вам-то, брат мой, что нужно? Какие-то там неточности в налогах или в доле Жеготы?... Естественно, последнее. В какую сумму вы их оцениваете?
  
  - Двести двадцать тысяч плюс сто тысяч в виде займа.
  
  - Как это? - возмутился Белявский. - Вы шутите?
  
  - Двести двадцать плюс сто, итого триста двадцать тысяч.
  
  - Подождите. Официально вся сумма претензии может составить всего семьдесят четыре тысячи. Ну, допустим, кое-что ещё набежит. Пусть будет сто двадцать.
  
  - Я не привык торговаться - холодно ответил Довмунт. - Я заявляю, что не уступлю от этой суммы. Если наши мнения расходятся, то пусть суд решает этот вопрос.
  
  Белявский посмотрел на него с ненавистью.
  
  - Хорошо - произнёс он сквозь зубы - значит, чтобы избежать скандала, экспертиз и так далее, я согласен на эту сумму. Вы меня разоряете, и я назвал бы это обычным вымогательством, которое...
  
  Довмунт побледнел и наклонился к нему:
  
  - Рекомендую всё-таки не озвучивать - грозно сказал он.
  
  Белявский махнул рукой.
  
  - Оставим это. Мы же не дети. Вы хотите получить эти триста тысяч?
  
  - Триста двадцать. Да, хочу получить их как можно скорее. Я попросил бы также подписать обязательство.
  
  - Хорошо.
  
  Анджей быстро написал несколько десятков слов и подал бумагу Белявскому. Тот просмотрел и, подписывая, сказал с ядовитой улыбкой:
  
  - Ну вы и печётесь об интересах наследников.
  
  - Я думаю - ответил Довмунт, пряча документ - что это никого не должно удивлять.
  
  - Само собой. Ну, вот, брат мой, мы все уладили без скандалов, без суда, без прокурора. Так что, мы договорились?!
  
  - Простите. Похоже, здесь произошло некоторое недоразумение. Как исполнитель завещания покойного Жеготы, я, конечно, больше не имею никаких претензий, но это не имеет никакого отношения к упомянутым "налоговым неточностям".
  
  - Не понимаю - глаза Белявского злобно сверкнули, и кровь прилила к его лицу.
  
  - Жаль, потому что всё очень просто.
  
  - Как - вспылил Белявский - так мой двоюродный брат всё равно хочет на меня донести!?
  
  - Пожалуйста, следите за словами. Да. Я не только намерен уведомить прокурора, я уже принял решение это сделать.
  
  - На каком основании?!
  
  - Во-первых, как гражданин страны, а во-вторых, как доверенное лицо прежних владельцев фабрики.
  
  - Так?... - прохрипел Белявский. - Вот как? Хорошо. Прошу вернуть моё обязательство!
  
  - И не подумаю! Об этом не может быть и речи!
  
  Довмунт со всей ясностью вспомнил нищету последних дней своей матери и бесчеловечное равнодушие Белявского.
  
  - Ни за что! Понимаете?
  
  Насмешка охладила Белявского. Он опустился на стул и пристально посмотрел Анджею в глаза:
  
  - Не будем горячиться - сказал он - не будем горячиться. Все дела следует решать спокойно. Вы хотите меня заложить. Хорошо. Но каковы будут последствия? Итак, предположим, что мне не удастся замять дело. Что тогда?
  
  - Вас посадят в тюрьму.
  
  - Дело не в этом. Для вас важно лишь то, что штрафы, которые казначейство наложит на фабрику за налоговые недочёты, будут больше, чем сама фабрика стоит, и ваши наследники получат не триста двадцать тысяч, которые вы выбили из меня, а шиш с маслом.
  
  - Что поделаешь.
  
  - Да?... Минуту назад я сказал, что вы печётесь об интересах наследников. Теперь я вижу, что превыше них вы ставите желание личной мести.
  
  - О, господи!...
  
  - Да. Мести! И я удивлён. Согласно сведениям, которые я регулярно получаю, вдова депутата Жеготы - молодая и очень красивая женщина. Очень. Судя же по столь частым вашим визитам на Багатель, я полагаю, что и вы должным образом это оцениваете...
  
  Анджей вскочил:
  
  - Вы шпионили за мной?!...
  
  - Разумеется. В борьбе за существование, брат мой, всякое оружие хорошо. Человек же, предугадывающий замыслы врага, должен позаботиться о нём заранее. У вас есть ваш донос, а у меня есть записочка, не анонимка, упаси Боже, записочка совершенно ясно подписанная, и адресованная вашей очаровательной супруге. Думаю, её заинтересовало бы ваше умение утешать бедную вдову, которая...
  
  - Довольно! - Довмунт ударил кулаком по столу. - Вы - негодяй.
  
  - Это не относится к делу и ничего не меняет - пожал плечами Белявский.
  
  Анджей нервно ходил по кабинету, чувствуя на себе ироничный взгляд Белявского. С каким бы наслаждением он схватил бы его за шиворот и вышвырнул за дверь... Ему что, теперь объяснять, что с Евой у него ничего нет?... Унижаться перед этой скотиной, которая всё равно не поверит... А впрочем, даже если поверит, всё равно сделает эту подлость... В конце концов, пусть! Можно поговорить с Мартой... Нет, нет...
  
  - Ну что, брат мой? Война или мир?...
  
  Довмунт остановился перед ним.
  
  - Если я не подам заявление, это сделает Захаревич.
  
  - Этот щёголь? Э-э... Дайте ему хорошую должность, пошлите в провинцию, и дело с концом.
  
  На следующий день ровно в десять пан Марьян Захаревич получил назначение на должность директора отделения "Адрола" во Львове и в тот же вечер выехал на новое место службы.
  
  ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
  
  I.
  
  Шли дни тяжёлой, изнурительной работы, сменялись недели упорного труда, недели, в которых было лишь по семь дней, тогда как и четырнадцать заполнились бы без остатка цифрами, договорами, совещаниями и всем тем, что с раннего утра до поздней ночи обрушивалось нескончаемой лавиной.
  
  Анджей был словно одурманен работой. Его восприимчивость к явлениям, не имевшим с ней прямой связи, притупилась настолько, что он равнодушно выслушал известие о смерти Станислава, который скончался, как гласил протокол тюремного врача, от сотрясения мозга, не приходя в сознание.
  
  Даже отъезд в Америку семьи Кульч не произвёл на него никакого впечатления. С Леной он попрощался по телефону, почти не воспринимая её нежных и сердечных слов. Они казались исходящими из столь далёкого прошлого, что не могли задеть ни одной из струн, которые чуть менее года назад выдавали полновесные мелодии. А теперь только работа.
  
  Работа! Могучий молох с ненасытно развёрстой пастью, вечно голодный, неутомимо жадный, этот спрут с постоянно растущими щупальцами, который всё глубже проникает в волю человека, впитывает её, отравляет наркозом, поглощает...
  
  Когда Анджею указали, что он изнуряет свой организм и что он слишком увлёкся, он ответил:
  
  - Это такая же страсть, как и любая другая, и трудно отрицать, что она приносит больше пользы, чем азартные игры, пьянство, бокс или коллекционирование почтовых марок.
  
  Роман с восторгом рассказывал сестре, чем занимается Анджей! И Марта, почти не видевшая мужа, находила в этом единственное утешение. Её печаль росла, боль усиливалась, а последние искорки надежды угасли. Злилась ли она на него? Нет, ни капли, она чувствовала, что между ними стоит какая-то трагическая тайна, и страдала. И страдала больше, чем Анджей мог себе представить, потому что у неё были и другие, неизвестные ему причины.
  
  Впрочем, что он вообще знал о её внутренней жизни? В лучшем случае, когда она ещё не спала, он целовал обе её руки и, опустив глаза, уходил.
  
  И Марта казалась ему с каждым днём всё более далекой, всё более чуждой и достойной самого глубокого сочувствия, самого нежного утешения, если бы только...
  
  Он боролся с совестью, которая мучила его беспрестанно и требовала окончательного решения, более того, осмеливалась диктовать ему это решение!
  
  Тогда он впадал в бессмысленную ярость, стучал кулаками по столу, ругал сотрудников или, запершись в кабинете, бил себя кулаками по вискам.
  
  Если бы только совесть не играла с ним, как кошка с мышкой! Но нет - она подсовывала ему то одно, то другое решение.
  
  - Ты христианин - говорила она - ты клялся, что не оставишь её до самой смерти. Это женщина, с которой тебя связала и твоя собственная воля. Ты должен отстраниться от Евы. Это твой долг. Тебе нельзя попрать твои принципы, на которых ты построил свою жизнь, тебе нельзя попрать чувства твоей жены!
  
  - Да - подтверждал Анджей - да. Иначе я не могу, иначе не могу...
  
  И тут в нём поднималась буря.
  
  - Как же так! Отречься от Евы, любимой, единственной, самой дорогой на свете! Отречься от её любви!? Нет, нет, это выше моих сил!
  
  - И всё же... - убеждала совесть.
  
  Он рвал на себе волосы и закусывал губы до крови.
  
  И тогда снова подавала голос совесть.
  
  - Ты прав. Тебе нельзя отрекаться от любви, которая длилась столько лет. Ты не вправе во второй раз бросить Еву, которая тебя любит, тебе нельзя отречься от собственного сына! Что значат чисто формальные узы, связывающие тебя с Мартой? Что они значат перед моральным долгом искупления, перед истинно человеческой моралью, требующей, чтобы ты возместил обиду женщине, которая имеет на тебя право первенства.
  
  Так он внутренне метался и так же тщетно искал ответа в собственной душе.
  
  И лишь в те вечерние часы, которые он раз в несколько дней мог проводить на Багатели, в нём прекращалась борьба, и он наслаждался покоем, спокойной радостью, сладостностью самого дорогого уголка в мире.
  
  Они сидели все вместе втроём, вели тихие беседы, улыбались друг другу, и все трое наслаждались обществом друг друга.
  
  Анджей вёл с Янеком дискуссии, во время которых он часто изумлялся простоте и меткости суждений мальчика, и особенно поразительным отсутствием каких бы то ни было сомнений в вопросах этики. У Янека на каждый вопрос был готов ответ, и Анджей редко мог отказать ему в правоте. Тогда он обменивался с Евой взглядами, в которых читалась гордость.
  
  Мальчик буквально поглощал каждую мысль и каждую новость. И без колебаний отказывался от игр с друзьями и от занятий спортом, если знал, что придёт пан Анджей, с которым так интересно разговаривать. Он искренне привязался к нему и, хотя сентиментальность не была в его характере, он соперничал с матерью в заботе о малейших удобствах Анджея.
  
  - Это очень плохо, мама - сказал он однажды - что пан Анджей пьёт столько кофе. Я слышал, что есть кофе без кофеина. Нам нужно купить такой.
  
  - Пан Анджей плохо выглядит - сказал он в другой раз. - Ему нужно отдохнуть. Уговори его, мама, чтобы он не работал так много.
  
  Как-то раз он торжествующе принёс янтарный мундштук в изящном футлярчике. Когда пришёл Анджей, он положил его перед ним.
  
  - Что это такое?
  
  - Это для вас. Я купил за свои деньги. Из сбережений... И прошу вас, всегда курите сигареты через него. Там внутри есть специальный фильтр, который задерживает никотин.
  
  На внутренней стороне футлярчика было выгравировано:
  
  "Дорогому пану Анджею - Янек".
  
  Довмунт обнял мальчика и долго сжимал его в объятиях. В его глазах были слёзы.
  
  - Ах, почему, право - воскликнул Янек - пан Анджей не живёт с нами?! Нам всем было бы так хорошо. Потому что...
  
  Он запнулся, потому что заметил, что мать вдруг побледнела, а лоб пана Анджея нахмурился.
  
  Воцарилось молчание.
  
  - Видишь ли, Янек - наконец заговорил Довмунт - и я... так думаю. Может, Бог даст, нам всем ещё будет хорошо...
  
  - Правда?! Вот здорово! Замечательно! Только бы поскорее! Дорогой пан Анджей! О, в зелёной комнате будет кабинет для вас, а в серой - спальня, потому что она рядом с ванной. Правда, мама? А утром мы выходили бы вместе, ведь пан Анджей тоже рано встаёт. О, мама, как я рад!
  
  Он посмотрел на часы:
  
  - А сейчас мне совсем не хочется идти на эту лекцию о польском море... Но, наверное, мне нужно пойти? Это очень интересно. К тому же, раз уж мы летом будем проводить время на Хеле, мне всё-таки нужно знать о море хоть что-нибудь. Верно?
  
  Он ждал одобрения, но они оба как-то странно молчали.
  
  - Правда?... И мне обязательно нужна моторная лодка. Мама сказала, что купит, если пан Анджей согласится. Но вы наверняка согласитесь, потому что я ведь уже большой. Правда?
  
  - Конечно - улыбнулся Анджей - конечно. Только чтобы ты один на ней никогда не катался.
  
  - Видишь, мама? Я же говорил, что пан Анджей не откажет. Ну, я пошёл. До свидания!
  
  Он обнял их и выбежал, прыгая вприпрыжку на ходу.
  
  Они остались одни.
  
  Ева наклонила голову, закрыв обемии ладонями лицо, и между её длинными, узкими пальцами заблестели капельки слёз.
  
  Анджей подошёл ближе. Своей широкой ладонью он погладил её плечо, вздрагивающее от рыданий.
  
  - Евочка... дорогая... Единственная моя...
  
  Она обняла его за шею, прижалась мокрым от слёз лицом к его лицу, и их губы встретились... Они встретились в каком-то невинном поцелуе, таком же невинном, как сама любовь.
  
  Он посмотрел ей в глаза и вдруг понял, что такое счастье. Он тщетно искал слова, чтобы описать это чувство.
  
  Оно темнело глубиной и сияло солнцем, оно светилось радостью, оно переливалась радугой всего человеческого и всего божественного, оно смирялось и властвовало, оно охватывало его, и всю его жизнь, и весь мир...
  
  Это было счастье.
  
  Что теперь значат все эти годы страданий? Что теперь значат все эти неудачи и падения, что значат отчаяние и сама смерть?
  
  Вот пришло счастье и за одну секунду щедро вознаградило за все, с лихвой компенсировало все самые большие обиды, погасило все самые страшные трагедии...
  
  За окном бирюза и розовый цвет сливались в огромном бокале неба, наполненном тёплым весенним вечером.
  
  - Как же Господь добр! - сказала Ева, и они снова сидели в тишине, пока в комнату не заглянул сумрак заката.
  
  Анджей встал.
  
  - Мне уже пора идти, Евуня. Я должен. Пусть тебе снятся сладкие сны, Евуня. Теперь мы начнём новую жизнь.
  
  Он прижал её к груди:
  
  - До завтра, Анджей, до завтра.
  
  Перед воротами он на мгновение остановился и развёл руками:
  
  - Свершилось - громко сказал он.
  
  Какой-то прохожий бросил на него любопытный взгляд.
  
  Анджей только на Пенкной улице встретил первую свободную машину. Он назвал адрес своей квартиры. И погрузился в размышления о принятом решении, после которого в его сердце воцарились такое спокойствие и такая ясность.
  
  Прямо же перед ним находилось стекло, отделявшее салон автомобиля от места шофёра. Совершенно обычное стекло. И всё же... на нём происходило что-то странное... Начали смутно проступать какие-то очертания.
  
  Лицо.
  
  Да, лицо, мрачное, искаженное гримасой ухмылки, полное презрения и муки.
  
  Он вздрогнул. Какое страшное лицо.
  
  И это было его собственное лицо, лицо Анджея Довмунта.
  
  II.
  
  В квартире на улице Журавлей тоже была своя тишина, но как же она отличалась от тишины в квартире на Багатели.
  
  Анджей, оказавшись в тишине своего дома, хоть и сразу почувствовал, что она какая-то другая, не стал разбираться - какова она именно - потому что принёс с собой слишком большой груз, груз решения, которое должен был сбросить с измученного сердца.
  
  Он не подготовил ни слов, ни оправданий. Он даже не представлял, с чего начать. Он знал, что там, за приоткрытой дверью будуара, откуда слабый луч света проникал в темноту столовой, находится Марта, его жена, знал, что через мгновение он войдёт туда для того, чтобы уйти отсюда навсегда.
  
  Его не удивило, что она не вышла, как обычно, ему навстречу, хотя она, безусловно, слышала шаги в прихожей. Он знал её интуицию и понимал, что она почувствовала приближающуюся опасность, и у неё не хватило сил выйти ей навстречу и что, затаившись в страхе, она ждёт удара.
  
  Неправильно... Нечестно... Но почему же нечестно? Что именно плохого он ей сделает? Ведь она молода и вполне хороша собой. Даже красива. Она только начала свой путь, и вся жизнь у неё впереди... Она, несомненно, встретит много мужчин, в которых влюбится... Она, несомненно, найдёт достойного мужа, более достойного, чем он, и не такого несчастного...
  
  А что же правильного - думал он - в том, что она меня любит?... Время всё лечит, и вообще - столько ведь браков распадается. Тысячи, десятки тысяч!..
  
  Он провёл рукой по лбу - он был влажным.
  
  В полоске света что-то происходило, что-то жило, трепетало, шло к нему, протягивались какие-то руки, заломленные в безмолвной мольбе, какие-то беззвучные звуки, какая-то знакомая мелодия...
  
  - Ах, как это мучительно... что это, что это за мелодия... Сейчас, сейчас... Он заткнул уши, но не переставал её слышать...
  
  ...Сказал Господь Господу моему...
  
  Вечерня! Да, вечерня в деревенском белом костёле, полном солнца, запаха ладана... И голос, ясный, твердый голос: ...И что не покину тебя до самой смерти...
  
  - Ты помнишь? - спросила совесть.
  
  - Ха, ха, ха - рассмеялась тишина.
  
  - Чего вы от меня хотите! - Анджей сжал кулаки. - Я всего лишь человек!
  
  - Ты всего лишь человек - ответила совесть. - Слабый, жалкий человек... Там моё счастье...
  
  Он до крови закусил губу и сделал шаг вперёд.
  
  - Я должен, я должен... Я всего лишь человек...
  
  Он вошёл в полосу света. Она была плотной и оказывала такое сопротивление, что он с трудом двигался вперёд. Крупные капли пота стекали с его лба, когда он остановился на пороге.
  
  Его встретили глаза, полные страха.
  
  Марта сидела, вжавшись в угол дивана, и у неё были судорожно сцеплены руки. Рядом лежала какая-то рукодельная работа.
  
  - Добрый вечер, Марта.
  
  Её губы беззвучно шевельнулись.
  
  - Я пришёл поговорить с тобой... О нас...
  
  Он тяжело опустился рядом с ней и уставился глазами в пол.
  
  - Я пришёл поговорить с тобой...
  
  Он не мог найти слов. Полез в карман, вынул портсигар. Он был пуст.
  
  - Я сейчас принесу - вскочила Марта.
  
  - Но... - он поднял на неё глаза, и слова замерли у него на губах.
  
  Марта стояла у дверей. Она задержалась на одно мгновение, но и его было достаточно, чтобы он заметил большую перемену в её фигуре.
  
  Она исчезла за дверью.
  
  - Нет, невозможно! Это иллюзия! - он сжался в комок и ждал. - Боже, Боже! А если это действительно так?... Наверняка иллюзия! Мысли закружились в безумном ритме, в лёгких зашумело болезненным дыханием. Если бы это было так, он бы заметил раньше, она бы ему сказала...
  
  Внезапно он осознал, что, по сути, не видел жену и совсем с ней не разговаривал.
  
  - И всё же невозможно! - он цеплялся за надежду. Однако надежда лопнула, как мыльный пузырь.
  
  Вот и она, идёт к нему, со слабой улыбкой на лице, с глазами, обведёнными синими кругами, идёт, и каждое её движение развеивает все сомнения.
  
  - Марта! Марта! Ты ждёшь... ребёнка?!
  
  Она посмотрела на него глазами, полными печали.
  
  - Да.
  
  Он закрыл лицо ладонями, упёрся локтями в колени. Он с полной ясностью осознал своё поражение. Ведь теперь он уже не мог её покинуть. Теперь, когда она должна дать жизнь его ребёнку. Отчаяние заглядывало ему в глаза сквозь сжатые пальцы. А ведь раньше он так жаждал этого мгновения, так ждал дня, когда узнает...
  
  - Марта, почему ты раньше мне об этом не сказала? - воскликнул он с упрёком.
  
  Она подняла на него свои голубые глаза, и его вдруг охватила нежность. Он понял, как несправедлив, как холоден и суров был к этой бедной девушке, которая отплатила ему за обиду таким добрым пониманием, таким нечеловеческим прощением. Он вспомнил поездку в Несчоту, когда он сделал ей предложение, её страхи, свои мужские слова уверения и насмешливое "Medice cura te ipsum - Врач, исцели себя сам!", которое Михал бросил ему в лицо, ему... Катону.
  
  - Ты должен быть мужчиной - сказала совесть.
  
  - А Ева, а Янек?.. - заныло в груди.
  
  Он поднял глаза и вздрогнул.
  
  Со стены на него смотрел строгими глазами Янек.
  
  - Конечно - оправдывался он - он наверняка хотел бы заполучить меня для себя и для своей матери! Наверняка...
  
  - Лжёшь - усмехнулась совесть - намеренно лжёшь!
  
  Он снова испуганным взглядом искал соответствующее выражение в лице мальчика, заклинал его, но выражение глаз на портрете не менялось:
  
  - Посмотрим, поступишь ли ты честно - казалось, говорили они. - Посмотрим, выполнишь ли ты свой долг.
  
  И Анджей склонился под этим взглядом, склонился до самой глубины своего естества.
  
  Где-то в глубине него шевельнулись рыдания, вырвались в широкую грудь, отозвались глухим звуком, сдавили горло и разорвали слова в клочья:
  
  - Не осуж...дай меня, Марта, пощади... меня... не осуждай... я очень... несчастен...
  
  - Но, Анджей, я тебя никогда, никогда, ни на одно мгновение не осуждала! - её голос дрожал от волнения, почти материнского, с которым каждая женщина воспринимает страдание дорогого ей мужчины.
  
  Легонько платком вытерла ему глаза:
  
  - Понимаешь - начала она снова - понимаешь, я... мне кажется, что я являюсь причиной твоих страданий... Скажи мне честно, Анджей. Я много думала об этом и... Если это действительно так, то я... я... тогда... сама...
  
  Внезапно его охватило искушение: сказать ей, сказать!
  
  Но с портрета неумолимо, сурово смотрели глаза Янека.
  
  - Нет, Марта, нет. Давай больше не будем об этом говорить. И прости меня, если можешь. Жизнь - сложная штука, и порой завязывает такие невероятные узлы...
  
  Где-то вдалеке зазвонил телефон.
  
  - Дай Бог - прошептала Марта - чтобы Провидение вознаградило тебя за все беды.
  
  Телефон не переставал звонить.
  
  - Нет, Марта, это не беды, это кара, это расплата. Ничто не проходит бесследно. Нет наказания без вины. Здесь только с тобой происходит несправедливость, но что я могу сделать, если у меня нет сил...
  
  Телефон продолжал настойчиво звонить.
  
  Наконец он умолк, и через мгновение в дверях появился Петр:
  
  - Доктор Гжесяк спрашивает ваше сиятельство.
  
  Он подошёл к аппарату:
  
  - Алло!
  
  - Шеф, вы сегодня ещё будете в конторе?
  
  - Нет, а что такое?
  
  - Я бы предпочёл не обсуждать это по телефону.
  
  - Что-то важное?
  
  - Очень.
  
  - Тогда приходите ко мне.
  
  - Хорошо, буду через пять минут.
  
  Марта была встревожена.
  
  - Что-то случилось?
  
  - Не знаю! - ответил Анджей. - У Гжесяка был взволнованный голос.
  
  - Может, произоизошло что-то непредвиденное?
  
  - Сомневаюсь. Хотя жизнь в основном состоит из событий, которые невозможно предугадать.
  
  Снова пришёл Пётр и обратился к Марте с вопросом, на сколько человек накрывать на ужин. Она вопросительно посмотрела на мужа, но тот этого не заметил.
  
  - Анджей, ты оставишь доктора на ужин?
  
  - Что? Доктора? Конечно.
  
  Он бросил взгляд на Петра и заметил, что тот смотрит только на Марту и избегает его взгляда. В последнее время его поражала явная холодность в поведении слуги. Пётр, конечно, относился к своему хозяину безупречно и с неизменным уважением, однако не было сомнений, что в глубине души он испытывал к нему негативное отношение.
  
  - Может быть, это из-за Марты? - подумал Довмунт.
  
  Пришел Гжесяк.
  
  - Какие-то плохие новости?
  
  - Да, пан шеф. Плохие. Мы... не наскучим госпоже этими вопросами?
  
  Марта не знала, захочет ли муж, чтобы она осталась, но он сказал:
  
  - Прошу вас, доктор. Итак?
  
  - Элеваторы в Ровно подожгли - вырвалось у него.
  
  Анджей вскочил на ноги:
  
  - Как так?
  
  - Подожгли. Возле складов нашли бутылку с бензином и немного пакли.
  
  - Они сгорели?
  
  - Не знаю. Телеграмма пришла с опозданием.
  
  Довмунт начал ходить по комнате.
  
  - У вас есть эта телеграмма?
  
  - К вашим услугам - он подал телеграмму Довмунту.
  
  - Чёрт возьми! Но там же есть всё необходимое противопожарное оборудование! И в городе есть пожарная охрана... Свяжитесь с Ровно.
  
  - Я пытался. В управлении элеваторов телефоны не работают.
  
  - Нет, а на почте вам ничего не сказали?
  
  - Сказали, что горит с раннего утра.
  
  - Когда вы разговаривали?
  
  - Полчаса назад.
  
  - Гм, из телеграммы следует, что это точно был поджог... Конкуренты?
  
  - Я тоже так думаю.
  
  - Чёрт возьми! Негодяи! Но я им этого так не оставлю. Доктор, в котором часу у нас ближайший поезд на Ровно?
  
  - К сожалению, в восемь утра.
  
  Довмунт нажал кнопку звонка:
  
  - Пётр, спуститесь в гараж и скажите Зигмунту, чтобы он немедленно подготовил машину к дальней поездке.
  
  - Его сиятельство даёт распоряжение установить верх?
  
  - Всё равно.
  
  - Но ты ведь поужинаешь перед дорогой, правда? - засуетилась Марта.
  
  - Спасибо. Но я действительно не могу.
  
  - Поешь, дорогой.
  
  Он посмотрел на неё и согласился.
  
  Они ели торопливо, обмениваясь с Гжесяком отрывистыми фразами. Марта не села за стол - она собирала Анджею чемодан.
  
  Через несколько минут после десяти вечера перед домом трижды прозвучал автомобильный гудок.
  
  Она помогла мужу надеть дорожное пальто, тщательно закутав его шею шарфом. Он рассеянно наблюдал за её большими, изящными руками, заботливо застёгивающими пуговицы.
  
  - Сигареты у тебя в правом кармане - сказала она и опустила руки.
  
  - Спасибо. До свидания, Марта.
  
  Он на мгновение заколебался, прижал её к себе и поцеловал в губы.
  
  - До свидания. Я вернусь через несколько дней.
  
  Она стояла у окна и видела, как Анджей в машине укутывал ноги пледом, как он достал ручку и подписывал какие-то бумаги, которые ему торопливо подавал доктор Гжесяк.
  
  Затем машина тронулась.
  
  Только сейчас Марта почувствовала, как сильно бьется её сердце, какой сладкий след остался на её губах, след губ, которые так давно её не целовали, самых дорогих губ на свете.
  
  Эту ночь она также провела без сна, но как же она отличалась от предыдущих.
  
  Тем временем автомобиль промчался через весь город и остановился у заставы.
  
  - Господин полицейский, где здесь ближайший телефон?
  
  - Вон в том кафе.
  
  Шофёр ждал недолго, так как Анджей в переполненной рабочими кофейне не мог свободно говорить с Евой. Не мог и был рад этому. Он сказал только, что горят элеваторы в Ровно, что он должен ехать, что на обратном пути заедет в Остаповку, что, вероятно, приедет через несколько дней.
  
  - А из Ровно напишу. И пока до свидания. Передай привет Янеку.
  
  Ева тоже не спала той ночью. Внезапный отъезд Анджея после того чудесного вечера показался ей зловещим предзнаменованием, каким-то предвестником несчастья, предчувствием грядущих чёрных дней.
  
  III.
  
  Врач велел Марте совершать длительные прогулки, поэтому каждый день после завтрака она ходила в Лазенковский парк и возвращалась только к обеду.
  
  Июнь раскрылся во всем великолепии зелени, расцвел тысячами свежих красок, наполнился жужжанием насекомых и щебетанием птиц.
  
  Блуждая часами в тени тщательно ухоженных аллей, Марта вспомнила заброшенный парк в Несчоте.
  
  Там остались только местные жители. Родители с некоторых пор находились за границей, так как пана Жецкого при известии о возвращении Станислава хватил приступ желчнокаменной болезни, и ему пришлось снова вернуться в Мариенбад.
  
  Марта была совершенно одна. Замужество отдалило её от прежних друзей и знакомых. Роман был в Ратынце, а муж уже две недели как застрял в Ровно. Он лишь прислал ей открытку с приветом и жалобой на чрезмерные трудности. От Гжесяка она узнала подробности расследования.
  
  Оказалось, что элеваторы были подожжены полоумным крестьянином, который получил за это двадцать пять злотых от какого-то еврея, которого не может назвать, несмотря на энергичные "уговоры" полиции. Материального ущерба пожар не причинил, так как постройки были застрахованы. Зато он спутал планы Довмунта, затруднив начатую им зерновую кампанию.
  
  - Это дело рук торговцев зерном - сказал доктор Гжесяк - большая игра началась, и к осени станет ясно, удастся ли им удержать монополию в своих руках или нет.
  
  - А мой муж всё ещё верит в победу?
  
  - Хм... Кажется, верит. Во всяком случае, он решил бороться до последнего. Когда вчера он позвонил в "Адрол" и узнал, что на биржах искусственно взвинчивают цены на пшеницу, он тем не менее велел продолжать закупать. Это сильный человек. Только бы хватило денег, только бы хватило...
  
  - А их нехватка действительно представляет угрозу?
  
  Гжесяк сделал неопределённое лицо.
  
  С того дня Марта занялась пересмотром домашних расходов и пришла к убеждению, что четыре тысячи в месяц, которые она тратила на дом и на собственные нужды - это расточительство. Она урезала бюджет, особенно свой личный, до возможного минимума. Даже сократила число визитов врача, тем более что её состояние, казалось, не вызывало никаких опасений, а беременность развивалась нормально.
  
  Она ждала родов со сладостной тревогой. Она так жаждала ребёнка. Её охватывала мысль, что наконец-то на свет появится крошечное существо, улыбке которого она сможет радоваться и из-за слёз которого плакать. С того памятного вечера, когда Анджей, заметив её материнство, сблизился к ней, мысль о том, что она даст ему ребёнка, наполняла её счастьем в особенной мере. Она верила, что это маленькое невинное создание, рождённое из их чувств, одним своим появлением развеет злые тучи в жизни Анджея, что его сжатые губы улыбнутся, как прежде, и под этим покровом вернётся былое спокойствие.
  
  Часы прогулок в Лазенках она проводила в этих размышлениях.
  
  Однажды она пришла домой раньше обычного. Она подошла к теневой стороне аллеи Уяздовских и вдруг остановилась как вкопанная.
  
  Прямо навстречу ей быстрым шагом шёл мальчик, размахивая портфелем, мальчик, как две капли воды похожий на портрет маленького Анджея из её будуара. Нет, не похожий, а прямо он! Те же полные мысли глаза, губы, рост...
  
  Мальчик прошёл мимо неё, свернул на Багатель и исчез.
  
  Она не могла объяснить это явление, которое, должно быть, было иллюзией.
  
  Однако на следующий день ровно в тот же час она уже была на углу Багатели. Она ждала недолго. Увидела его издалека. Он шёл с двумя другими мальчиками, тоже в ученических фуражках, и о чём-то увлечённо рассуждал.
  
  Да, да... Сердце Марты застучало в груди. Это он, мальчик с портрета, Боже! Что же это может означать?!
  
  Они остановились на углу и начали прощаться. Потом он, как и вчера, свернул на Багатель. Марта постояла некоторое время ошеломлённая и, не зная, зачем она это делает, начала идти за ним. В мозгу рождались самые странные догадки. Ей захотелось догнать его и она уже ускорила шаг, когда мальчик вошёл в ворота. Она остановилась.
  
  Что же ей теперь делать?.. Она заглянула: за воротами и во дворе никого не было.
  
  Лучше всего спросить у сторожа.
  
  Она вошла и уже хотела постучать в квадратное окошко, когда её взгляд упал на стеклянную доску с именами жильцов. Как зовут этого мальчика? Может быть, Яскольский? "Эразм Яскольский - промышленник" - прочитала она. "No 2, граф Доминик Паецкий" - нет, его она знает. Это старый холостяк, у него нет детей... "No 3... Ева Жегота".
  
  - Ева Жегота? Кровь бросилась ей в лицо. Жегота! Друга Анджея звали Михал Жегота...
  
  И этот мальчик...
  
  Но что это может означать? Ева...
  
  Внезапно острая боль пронзила её сердце.
  
  Она ничего не знала, ничего не понимала, она видела лишь какой-то загадочный клубок тайн, полных невероятного, и почувствовала под ногами пропасть.
  
  Она не могла привести свои мысли в порядок, но была уверена, что стоит на пороге трагедии Анджея и на пороге собственного отчаяния.
  
  А ведь всё началось с поездки на Волынь, со смерти того друга... Ева Жегота...
  
  Она шла домой как во сне.
  
  Даже записка от Анджея не смогла отвлечь её от этих мыслей. Она прочитала её несколько раз, прежде чем смогла сосредоточиться и осознать её рядовое содержание. Из множества самых разных идей, размышлений и предположений начало вырисовываться решение.
  
  Да, она должна пойти туда. Она должна увидеть её... Должна распутать эту тайну.
  
  Она не могла дождаться утра.
  
  Как её примут? Каким унижениям она подвергнется? Что она узнает? И наконец - что ей самой следует сказать?
  
  Ее рука дрожала, когда она нажимала на кнопку дверного звонка.
  
  - Пани Жегота дома?
  
  - Да. - Горничная одобрительно посмотрела на Марту и спросила.
  
  - Как вас представить?
  
  - Пожалуйста, скажите, что... одна дама по личному делу.
  
  - Хорошо.
  
  Она проводила Марту в гостиную и исчезла в глубине квартиры. Марта осмотрелась:
  
  - Это должна быть культурная женщина.
  
  Гостиная была меблирована с большим вкусом, с той спокойной элегантностью, которая была присуща культурным домам. На столике рядом с кушеткой лежала раскрытая книга. Она взглянула на титульный лист: "Ян Каспрович. Книга бедняков".
  
  - Ева... Молодая? Красивая?... Как она может выглядеть? Вдруг её взгляд упал на консоль камина: в тяжёлой бронзовой раме - фотография Анджея...
  
  Перед глазами заплясали цветные пятна. Значит, да, значит, она не ошиблась... Через мгновение сюда войдет... любовница Анджея.
  
  Дверь слегка приоткрылась, и на пороге появилась Ева.
  
  - Чем могу служить?
  
  Марта с трудом вымолвила:
  
  - Я хотела бы попросить вас поговорить со мной несколько минут.
  
  Она была бледна и так неуверенно держалась на ногах, что Ева поспешно пододвинула ей стул. Она сразу заметила, что эта дама беременна и что она чрезвычайно взволнована:
  
  - Прошу вас, садитесь. Вам нехорошо? Может быть, воды?
  
  - Нет, благодарю. Это пройдёт.
  
  Она разглядывала Еву и невольно начала сравнивать её с собой... Может, она и красивее, но точно старше... хотя выглядит очень молодо... Так эту женщину любит Анджей? Не такой она представляла себе мать того мальчика.
  
  Ева тем временем терялась в догадках. Сначала ей показалось, что эта незнакомка - какая-то барышня из хорошего дома, которую бросил жених, злоупотребив её доверием, и которая пришла просить о помощи в сокрытии её положения. Ева была готова на всё. Она ведь хорошо помнила своё прошлое. Но через мгновение она заметила обручальное кольцо, и теперь уже совершенно не знала, какой может быть цель этого визита.
  
  - Вам лучше? - спросила она.
  
  - Спасибо.
  
  - Чем могу служить?
  
  Марта посмотрела ей прямо в глаза:
  
  - Я жена Анджея Довмунта.
  
  У Евы задрожал каждый нерв. Жена Анджея! Так вот эта женщина, которая забрала её счастье, встала на её тернистом пути, чтобы теперь, когда она снова встретила его... И чего она хочет, зачем пришла сюда?... Она беременна... Вдруг она поняла письмо Анджея из Ровно, это отчаянное письмо, полное мучительного признания собственного бессилия перед новой ловушкой судьбы.
  
  - Я пришла к вам не с какими-либо претензиями - начала Марта - я пришла не о чём-либо просить...
  
  Ева молчала.
  
  - Я пришла просто для того, чтобы узнать, в чём заключается несчастье Анджея.
  
  - В чём?... В чём?... - Глаза Евы вспыхнули. - Оно заключается в том, что вы существуете, что своим существованием закрываете ему дорогу к счастью!
  
  - Да, да - сердце Марты колотилось молотком - я это и предполагала... Боже, какая же вы жестокая!..
  
  Да в чём же я виновата? Я ничего не знала и до сих пор ничего не знаю. Анджей мне ни единого слова не сказал, а я не могу смотреть, как он ужасно страдает...
  
  - Он страдает из-за вас. Разве вы этого не видите?
  
  - Нет, я не знала. Только вчера я встретила этого мальчика на улице. Это ваш сын, правда?
  
  - Это сын Анджея.
  
  - Я знаю. Иначе и быть не могло. Я его сразу узнала. У меня дома есть портрет Анджея, когда он был в этом возрасте. Я не могла не узнать его. Они похожи до мельчайшей черточки... Я ничего не знала и пошла за ним. Здесь, в подъезде, я прочитала на табличке ваше имя... Покойный Михал Жегота был вашим мужем или братом? Я знаю, что со дня его смерти несчастье вошло в наш дом... в мою жизнь...
  
  - С момента смерти Жеготы впервые за тринадцать лет, вы слышите, за тринадцать лет!... в мою жизнь вошла надежда на счастье, надежда на возвращение человека...
  
  Эмоции сдавили ей горло.
  
  - Вы его любите? - тихо спросила Марта.
  
  - Боже! Люблю ли я его! Я всю кровь отдала бы за секунду его улыбки, за секунду его радости... На край света пошла бы за ним... О, разве вы думаете, что я смогла бы вынести эти тринадцать страшных лет, если бы не его сын? Знаете ли вы, что значит любить? Поймёте ли вы, что значит быть женой, тринадцать лет женой человека, к которому не чувствуешь ничего, буквально ничего, кроме сожаления, женой человека, за которого выходишь замуж лишь потому, что он был другом того, другого, любимого. Что вы можете об этом знать!?
  
  - Это была ваша первая любовь?
  
  - Не бывает первой и второй любви. Это была моя единственная любовь и останется моей единственной любовью. Как же иначе? Я была почти ребёнком, когда влюбилась в него, и когда он влюбился в меня. Я отдалась ему целиком, без малейшего колебания. И я ни разу об этом не пожалела. Никогда! Я вам больше скажу: если бы мне пришлось родиться во второй раз, начать жизнь во второй раз, я бы не желала ничего, кроме повторения той чудесной весны, той самой чудесной весны... Даже если бы это означало тринадцать лет мучений. Пусть!
  
  - А как же так вышло - глаза Марты расширились - что Анджей бросил вас с ребенком?
  
  - Нет, о нет! Он никогда бы этого не сделал, как вы можете его подозревать!? Анджей не знал, потому что тогда, когда он внезапно уехал к умирающему отцу, я ещё не знала, не понимала. Я ведь была почти ребёнком. А позже... позже пришла война, разлучила нас, и он уже не мог вернуться... Мы даже не попрощались... Когда Михал вызвал его в Остаповку, когда я увидела его после тринадцати лет, я думала, что сердце моё разорвётся от счастья, а когда увидела, что и он любит меня, что и в нём не умерло прежнее чувство - я благословляла судьбу и целовала следы его ног на полу, понимаете?
  
  Её глаза горели, а губы дрожали.
  
  - Вы понимаете, что такое любовь? Любовь - это всё, это мир, это жизнь! Это в сто раз больше, чем жизнь, потому что любить - значит уметь отказаться и от счастья, и от жизни ради счастья любимого человека. Вы понимаете?
  
  Марта склонила голову:
  
  - Я понимаю... я понимаю, потому что... потому что я тоже его так люблю.
  
  Воцарилось молчание. Они смотрели друг другу в глаза.
  
  - И я его так же люблю - снова заговорила Марта - но теперь я знаю, что он любит вас, и я знаю, что я стою на пути его счастья... Тяжело, очень тяжело... но вы правы, любить значит уметь отказаться от любимого человека... Пожалуйста - слёзы наполняли её горло - я... я... уйду с его пути. Пусть... пусть...
  
  Каждый нерв в ней дрожал, глаза наполнились слёзами. Было трудно говорить. И всё же, это нужно было сказать. Какой же обузой она была для Анджея. Их общий дом стал для него тюрьмой, её присутствие - постоянным беспокойством, её любовь - диссонансом в его жизни...
  
  Марта впилась ногтями в ладони, пока не почувствовала острую боль:
  
  - Пожалуйста - сказала она с явной мукой - я уйду с его пути. Я знаю, что он любит вас... - из её груди вырвался стон. - Но я так сильно, так сильно его люблю...
  
  В глазах Евы заблестели слёзы. Её сердце сжалось от сострадания.
  
  - Ничего, ничего - говорила Марта сквозь рыдания - я знаю, что должна сделать... Ведь у меня будет его ребёнок... Пусть это будет мне утешением... Лишь бы Анджей был счастлив, лишь бы он перестал страдать... Пусть, пусть. Я его так сильно люблю! Боже... Боже...
  
  Ева рванулась к ней. Её стройные, как орхидеи, ладони прижались к судорожно сжатым рукам Марты. Она села рядом с ней и обняла её. Она почувствовала отчаянный стук её сердца, терзаемого так же сильно, как её собственное.
  
  По щекам Марты начали катиться новые горячие слёзы, одна сливалась с другой, образуя крупные капли, скатываясь вместе, нанизываясь на невидимую нить, тонкую как паутина, и такую же бесконечно длинную...
  
  Две женщины, прижавшись друг к другу, плакали. Они плакали над своей судьбой, над своим счастьем, над безжалостным роком, который в этом сестринском объятии заключил трагедию двух сердец, бьющихся в одном ритме, боль двух чувств, двух надежд, одна из которых должна была умереть.
  
  Две женщины плакали, обняв друг друга.
  
  Через открытые окна врывался июнь, дрожащий от тепла волнами, неся с собой далёкий, монотонный шум жизни большого города.
  
  Ева, ошеломлённая столь неожиданным отречением Марты, а затем глубоко тронутая её отчаянием и силой чувств, заставивших её пойти на такое самопожертвование, только теперь начала осознавать ценность своей победы.
  
  Можно ли назвать победой отречение этой бедной, несчастной девушки? Она уходит ради счастья Анджея... Но будет ли Анджей счастлив, когда её не станет? Сможет ли он растоптать её жизнь, равнодушно переступить через неё?
  
  Анджей с его благородством, с его презрением к эгоизму, с его этикой, чувством долга... Сможет ли он принять жертву этой беременной женщины, которой он клялся перед Богом и перед собой?...
  
  Может быть. Может быть, сможет. Даже наверняка, особенно если она, Ева, приложит все силы, чтобы его завоевать... Наверняка.
  
  Но будет ли он счастлив?
  
  Не станет ли его жизнь чередой унижений перед самим собой, не лишит ли его покоя мука отвращения к себе, угрызения совести?...
  
  Она хорошо его знала. Он ведь всегда был мужчиной... А что говорил Михал, когда пересказывал ей разговор с Анджеем?... А он сам, в конце концов, она ведь слышала, как, разговаривая с Янеком, он сказал: "Самое главное - это чтобы ты сам всегда мог уважать себя, и неважно, что скажут товарищи, лишь бы тебе не приходилось стыдиться своих поступков перед самим собой".
  
  Да, да, это Анджей.
  
  Ей вдруг стало страшно. Вот она держит в руках его судьбу и судьбу своих давних мечтаний. Она может забрать его себе, может наконец насладиться долгожданным счастьем, может насытиться обладанием, исключительным обладанием своим самым любимым, единственным... Может!
  
  И тут она вспомнила последнее письмо Анджея:
  
  "...счастье не должно быть оплачено низостью..."
  
  Она поняла. Она поняла со всей жестокой ясностью ничтожность своей победы, увидела перед собой чёрную бездну, для заполнения которой не хватит всех слёз, всех лет, всех страданий, не хватит даже любви, что запала ей в сердце, что так срослась с ним, что только вместе с этим сердцем может быть вырвана из груди.
  
  Нет, нет, мне нельзя!
  
  Вся кровь отлила от её головы, лёгкие сдавило пронзительной болью, когда она сказала:
  
  - Вы ошибаетесь... Вы должны остаться с ним. Я не смогу дать ему счастья... Я знаю, я точно знаю... Боже мой, я же так хорошо знаю Анджея...
  
  Она подняла на неё полные боли глаза:
  
  - Я не смогу дать ему счастья... и он его со мной не найдёт...
  
  Слова были тяжёлы, как свинец. Каждый их отзвук она ощущала как нож, вонзающийся в грудь.
  
  - Я уйду, я удалюсь... всё же тринадцать лет я жила без него....
  
  - Нет, нет... - рыдала Марта.
  
  - Я уйду, потому что знаю, что так будет лучше, потому что так нужно. Он... забудет.
  
  - Нет, нет... я не могу принять от вас такую жертву.
  
  В голосе Евы зазвучала печаль:
  
  - Я ведь не для вас это делаю, не из жалости к вашим чувствам. На такое великодушие я не смогла бы решиться. Ни одна женщина не смогла бы... Я ухожу, потому что знаю, что так будет лучше для Анджея... Он забудет, со временем забудет... Сейчас я поеду на море, потом перееду на Волынь... Он не будет меня видеть... Он забудет. Забудет... Забудет...
  
  Она повторяла это страшное слово сквозь рыдания, которые, казалось, разрывали саму жизнь, оставляя глубокие раны.
  
  - Так нужно, так нужно...
  
  Две женщины обнимались и плакали, а через открытые окна тёплый июнь вливал далёкий шум города, залитого солнцем.
  
  IV.
  
  Анджей нервно паковал чемодан. Точнее говоря, он беспорядочно кидал в него различные предметы, разбросанные по убогой мебели гостиничного номера. Наконец, он защёлкнул замок и ещё раз взял в руки смятую телеграмму:
  
  "Сегодня утром неизвестные злоумышленники проникли в зерновой склад, облили керосином часть мешков, точка - спугнутые, не успели поджечь, точка - убытки около шести тысяч. - Захаревич."
  
  Мрачное лицо Анджея приняло ожесточённое выражение. Он спустился в конторку, где висел ободранный телефонный аппарат. У окна сидела старуха-еврейка.
  
  - Мне не звонили из Варшавы? - спросил он.
  
  - Ещё не звонили. Может, сейчас позвонят.
  
  Он выглянул в окно. К крыльцу как раз подъезжал "Паккард". Он начал прикидывать, к которому часу доберётся до Львова, когда зазвонил телефон.
  
  - Алло, это доктор Гжесяк?
  
  - Добрый день.
  
  - Добрый день. Вы уже получили известия из Львова?
  
  - Да. Это похоже на массовую акцию.
  
  - Я тоже так думаю. Я прямо сейчас туда поеду. Немедленно отправьте телеграммы с предупреждениями во все отделения. Усилить бдительность, выставить дополнительных сторожей. Постараться найти надёжных людей.
  
  - Хорошо.
  
  - И будьте добры, доктор, пойдите к начальнику полиции, и расскажите ему всю историю. Может быть, он захочет принять предупредительные меры.
  
  - Я сегодня к нему ещё загляну. А вы когда возвращаетесь?
  
  - Не знаю. Думаю, через пару дней. В любом случае постараюсь как можно скорей. А администрация Йорданово указала причины расторжения зернового контракта?
  
  - Нет. Но сегодня администрация поместья Лашковского снова прислала уведомление. Они прямо пишут, что из-за колебаний рыночных цен окажутся в убытке...
  
  - Как так? Ведь в контракте сказано, что мы платим по рыночным ценам?...
  
  - Видимо, кто-то пообещал им более высокие.
  
  - Неслыханно. Всё это дело рук одних и тех же людей. Ну, посмотрим! До свидания.
  
  - До свидания... но, может, мне что-нибудь передать супруге?...
  
  - Что? Ах, да. Скажите, что я передаю привет.
  
  Он оплатил счёт и уже садился в машину, когда прибежал сторож с элеваторов.
  
  - Что там?
  
  - Письмо пану директору.
  
  - Спасибо. Поехали.
  
  Машина тронулась по неровной брусчатке.
  
  Письмо было от Янека. Он открыл конверт и начал читать:
  
  "Дорогой пан Анджей!
  
  Мы очень скучаем по Вам, и больше всего меня огорчает то, что мы не скоро увидимся. Мамочка плохо выглядит и хочет как можно скорее поехать на море. Через несколько дней мы уезжаем. Мама была у моего директора, и он сказал, что согласен отпустить меня раньше на каникулы, и что я точно перешёл в пятый класс. Завтра я уже не пойду на уроки.
  
  Я был сегодня с мамочкой в "Спортполе" (в том большом магазине на Мазовецкой) и мы выбрали чудесную моторную лодку. Правда, она небольшая и всего 12-сильная, но зато очень экономичная. Расходует только восемь литров бензина на сто километров. Правда, это немного? Но мы осмотрели модель, а нашу (такую же) привезёт нам в Хель гданьский представитель "Спортполя", и он же научит нас управлять лодкой, потому что он механик.
  
  Когда Вы к нам приедете, я уже буду уметь обращаться с лодкой. Мамочка говорит, Вы очень заняты и в Хель не приедете. Но я знаю, что Вы приедете, потому что мы очень по Вам скучаем. Да и Вы должны отдохнуть. Я никогда не видел моря и мне ужасно интересно, действительно ли оно производит такое сильное впечатление, как пишут в книгах?
  
  Из Хеля нам прислали открытку с фотографией той виллы, где мы будем жить. Она называется "Незабудка" и довольно симпатичная, хотя и деревянная.
  
  Приезжайте, пожалуйста, обязательно, потому что нам будет очень грустно. Ведь мы с мамочкой, кроме Вас, никого близкого на свете не имеем. Я так радуюсь, что осенью Вы поселитесь с нами. Это будет чудесно.
  
  А теперь целую Вас очень крепко и обнимаю
  
  любящий Вас
  
  Янек.
  
  P. S. - Мамочка передаёт сердечный привет. Сама не пишет, потому что устала."
  
  Анджей дважды пробежал глазами исписанный листок, и каждое слово терзало его сердце, каждое звало к себе знакомым звонким голосом сына. Сколько бы он отдал за то, чтобы сейчас же крикнуть шофёру: "Возвращайся в Варшаву!" - Но не мог. И не столько потому, что он был озабочен "Адролом" и борьбой с зерновыми гиенами, сколько потому, что он не имел права возвращаться к Еве, не имел права возобновлять её надежды, не имел права...
  
  Он сошёл бы с ума от этих мучений, если бы не умел заставить себя работать, думать о начатой против него войне, в которой должен победить, иначе проиграет всё дело не только в ущерб себе, но и во вред стране.
  
  Его ждали тяжёлые испытания, моменты, когда нужно было объединить все усилия ума с максимальным напряжением воли, чтобы не дать застать себя врасплох, чтобы суметь обойти ловушки, чтобы навязать другим своё мнение, чтобы заставить слабых людей выстоять.
  
  Борьба требовала абсолютной выдержки, стойкой твёрдости характера и концентрации всех имеющихся сил.
  
  Анджею вспомнились его первые годы борьбы с трудностями на Чёрном континенте, где он сражался за каждую новую добычу не только зубами и когтями, но и постоянно должен был защищать землю у себя под ногами.
  
  В нём проснулась азартная жилка игрока, для которого обычная ставка - собственная жизнь.
  
  Правда, тогда, в Африке, смыслом той жизни, единственным смыслом, была борьба и только борьба. Сегодня его душу терзали чувства, мысли, желания, которых он раньше не знал. Сегодня они пожирали его силы, ослабляли решительность, подавляли остроту восприятия, наносили свежие раны, жгучие раны, от которых он не знал лекарства.
  
  И всё же мощным усилием воли он отгородился от осознания своих внутренних переживаний и весь сосредоточился на борьбе.
  
  И только поздними вечерами, когда он, измученный, без сил падал на кровать, шептал печальные слова... Пока его не одолевала тёмная немота сна.
  
  Утром он снова поднимался на борьбу. Суровый, мрачный и решительный.
  
  Так дни шли за днями.
  
  Он не давал себе передышки. Плохие новости сыпались как из ведра, и коллеги беспомощно опускали руки. Многолетние контракты массово разрывались, клиенты не выполняли свои обязательства, и, несмотря на тщательные меры безопасности, не прекращались акты преступного саботажа, включая поджоги складов, кражу корреспонденции и избиения сотрудников.
  
  Не было буквально ни дня, чтобы "Адрол" не терял в этой борьбе по несколько, а иногда и по несколько десятков тысяч.
  
  Довмунт превратился в какого-то "Летучего голландца", без перерыва разъезжая по провинциальным отделениям, с одного конца страны в другой. Везде сам давал указания. Совещался с выходящими из дела по неизвестным причинам помещиками, хлопотал у местных властей.
  
  Несколько раз в своих стремительных поездках он заезжал в Варшаву.
  
  Тогда он проводил с Мартой час или два за разговором о Ратынце, об "Адроле" и о её здоровье.
  
  Марта ни словом не обмолвилась Анджею о своей встрече с Янеком и о знакомстве с Евой. Она не собиралась это от него скрывать, но всё откладывала на потом. Впрочем, в их разговорах просто не было места для обсуждения этой темы.
  
  Анджей приезжал совсем ненадолго, охваченный борьбой. В Варшаву он наведывался в основном для того, чтобы добиться у властей контроля над зерновой биржей, где котировки менялись изо дня в день, как хамелеон, резкими и непонятными скачками цен, вызывая панику среди производителей.
  
  Он скрежетал зубами, выходя из кабинетов различных чиновников, не осознававших ущерба, который отсутствие контроля над зерновыми спекуляциями наносило национальной экономике. Некоторые выказывали полное невежество в этом вопросе, другие же равнодушно указывали Довмунту на "официальный путь", начинавшийся с подачи надлежащим образом заверенного заявления.
  
  Тем временем дно кассы начало постепенно проступать, и постоянно растущие расходы наконец вынудили Довмунта начать искать деньги. Он знал, что у банков их предостаточно, и что в условиях застоя в экономике они тщетно ищут надёжные вложения. Однако после нескольких безрезультатных визитов к директорам крупных банков он понял, что его окружает заговор молчания.
  
  Он как раз говорил об этом с Романом, когда пришла телеграмма из Торуни. Тарнович сообщал, что чья-то преступная рука, бросив железный ломик в шестерни паровой мельницы, разрушила весь её механизм.
  
  Довмунт выругался.
  
  - Надо ехать.
  
  - Может, я поеду? - предложил Роман.
  
  - Нет. Я должен сам.
  
  Он попрощался с Мартой по телефону и через час был уже на вокзале.
  
  В Торуни его встретил Тарнович.
  
  - Уже две недели какие-то подозрительные типы шляются около мельницы - рассказывал он по дороге. - Я расставил сторожей и каждую ночь сам проверял по нескольку раз, хорошо ли они охраняют...
  
  - Очевидно, плохо проверяли! - ответил Довмунт.
  
  Он осмотрел поврежденное оборудование, допросил сторожей и поехал в полицейский участок. Комиссар разводил руками и уверял Довмунта, что сдвинет землю и небо, лишь бы только поймать преступников.
  
  - Однако было бы лучше, если бы вы назначили награду.
  
  - Вы думаете, что это поможет?
  
  - Ручаться не могу. Во всяком случае, для полицейского, зарабатывающего лишь половину того, что мы называем прожиточным минимумом...
  
  - Тысячи злотых хватит?
  
  - Давайте будем откровенны - комиссар прикрыл дверь. - Если вы сами говорите, что это запланированная акция конкурентов, то подумайте, что у этих людей есть деньги. И они всегда будут готовы дать не тысячу, а пять, понимаете? Поэтому, на мой взгляд, нужно либо назначить более крупное вознаграждение, либо просто махнуть рукой.
  
  Однако финансовое положение "Адрола" не позволяло назначить более крупное вознаграждение, и Анджей отправился в отель, заранее готовый к провалу расследования.
  
  Не успел он ещё вымыть руки, как в дверь постучал слуга:
  
  - Какой-то господин хочет вас видеть.
  
  - Кто?
  
  - Похож на еврея, а фамилию не захотел назвать.
  
  - Хорошо, просите.
  
  Через мгновение в комнату вошёл маленький, пухлый брюнет с такой густой растительностью на лице, что после бритья его подбородок и половина лица должны были быть почти фиолетового цвета.
  
  - Вы - пан Довмунт?
  
  - Да.
  
  - Я адвокат Семятицкий.
  
  - Очень приятно. Чем могу служить?
  
  - Мне лично ничем. Позволите, я присяду?
  
  - Пожалуйста.
  
  - Я пришёл сюда не от своего имени.
  
  - А от чьего? - спросил Довмунт.
  
  - На этот вопрос, если позволите, я отвечу позже. Прежде всего, я хотел бы пояснить, что я пришёл по очень деликатному вопросу и принес с собой некоторые предложения. Однако дело имеет такой характер, что я должен получить от вас гарантию конфиденциальности. Вы можете принять или отклонить мои предложения, но я должен быть уверен, что в любом случае это останется между нами.
  
  - И как именно я могу дать вам эту гарантию?
  
  - Очень простая вещь: одно ваше слово.
  
  - Ну что ж, хорошо.
  
  - Только об этом и речь. Итак, я знаю, что ваши предприятия в последнее время испытывают определённые трудности, что вы понесли некоторые убытки, и что вы не можете найти кредиты.
  
  - Ага! Так вы здесь от имени...
  
  - Подождите, пожалуйста, подождите. Я от имени солидных, серьёзных людей, которые предпочитают мир войне...
  
  - Вы говорите о торговцах зерном, этих негодяях, поджигателях и...
  
  - Нет. Я говорю о зерновых торговцах, которые должны зарабатывать на жизнь, должны торговать и которые, занимаясь этим делом из поколения в поколение, не могут спокойно сидеть сложа руки и смотреть, как кто-то отнимает у них кусок хлеба. Вы человек дела, пан Довмунт, и я думаю, что вам не интересно пускаться здесь в пустые разговоры.
  
  - Чего они хотят?
  
  - Они хотят согласия.
  
  - И поэтому уничтожают меня!
  
  - Поэтому. Разве иначе вы согласились бы с ними разговаривать? Нет. Вы захватили бы их отрасль и плевали бы на них.
  
  - У меня больше миллиона убытков!
  
  - Обо всём можно договориться.
  
  - Если они хотят согласия, пусть прежде всего перестанут мне вредить.
  
  - Перестанут, почему бы им не перестать? Вы думаете, пан Довмунт, что эта война им ничего не стоит? Вам она стоит, но и им тоже. А это порядочные торговцы, и войны они не хотят. Если и вы не хотите, то всё в порядке.
  
  - И какую же цену они хотят за это?
  
  - Никакой цены! Просто они не будут вмешиваться в индустриализацию сельского хозяйства, а вы оставите в покое зерно.
  
  - Как это, оставлю в покое?
  
  - Довольно просто. Вы перестанете торговать зерном.
  
  Довмунт встал:
  
  - До свидания.
  
  - Пан Довмунт. Я ещё не сказал последнего слова. Почему вы так горячитесь?
  
  - По этой теме нам вообще не о чём говорить.
  
  - Значит, вы хотите войны?
  
  - Нет - пожал плечами Довмунт - войны я не хочу, но платить за мир контрибуцией не собираюсь.
  
  - Вы человек деловой. Пан Довмут, я вам скажу: вы немного уступите, мои клиенты немного уступят... Было бы лучше, если бы вы захотели поговорить с ними лично. Если вы согласитесь, они приедут сюда завтра утром.
  
  Анджей согласился. Он отдавал себе отчёт, что другого выхода нет, однако решил до конца быть твёрдым.
  
  На следующий день адвокат Семятицкий появился в сопровождении трёх пожилых евреев. Довмунт с удовольствием узнал среди них старого знакомого из поездки в Луцк, Якуба Кляйнаделя. Тот, в свою очередь, немного растерялся.
  
  - Ну, пан Кляйнадель - почти весело спросил Довмунт - разве я не был прав, когда предупреждал вас о возможностях моей "психологии"?
  
  - Разве я не говорил, что могут быть исключения? - ответил торговец.
  
  Переговоры шли туго, и Довмунту пришлось продлить своё пребывание в Торуни ещё на один день, хотя доктор Гжесяк звал его в Варшаву.
  
  Наконец, сделка была заключена. Было достигнуто негласное соглашение, которое Анджей, к сожалению, не мог назвать своим успехом.
  
  Делегаты зерновых дельцов согласились лишь на право "Адрола" выкупать зерно с тех имений, где проводятся инвестиционные работы. А Довмуту пришлось отказаться на десять лет от всех попыток торговли зерном, а имеющееся он обязался продавать торговцам по их округам, при этом, однако, получая самую высокую цену сезона.
  
  Дельцы со своей стороны обязались постоянно арендовать зерновые склады "Адрола" и выплатить Довмунту триста тысяч злотых в качестве компенсации за убытки, с тем, однако, что будут отозваны все жалобы по этому поводу, и что Довмунт позаботится о прекращении следствия там, где оно было начато.
  
  Такой исход борьбы не был, конечно, полным поражением, но означал отказ от широких планов по ликвидации зерновой монополии и созданию за счёт зерна крупной базы оборотного капитала.
  
  В силу обстоятельств "Адрол" сходил тем самым с арены экономической жизни страны, если не побеждённый, то во всяком случае ослабленный и вынужденный умерить свои амбиции и устремления.
  
  Дельцы без обсуждения согласились на десятилетний период воздержания от торговли зерном. Они знали, что и через двадцать лет "Адрол" не замахнётся на зерновую торговлю, знали это не хуже, чем сам Довмунт. И прикрыть поражение стереотипным "отступлением на заранее намеченные позиции" было лишь вопросом престижа.
  
  Единственным неоспоримым выигрышем Довмунта было обретение спокойствия, а также сужение сферы деятельности компании, благодаря чему можно было больше не опасаться нехватки капитала.
  
  Поезд на Варшаву отходил в двадцать два двадцать. Анджей до десяти был уже на вокзале. Купил билет и прогуливался по перрону. Он был недоволен собой.
  
  Он не был из тех, кто легко мирится с компромиссами в борьбе. Он оправдывал себя только тем, что у него действительно не осталось сил. Внутренняя борьба пожирала их в сто раз больше. Тоска по Эве и Янеку жгла мозг, словно разъедающая ржавчина, и застряла в сердце, как огромный тромб.
  
  Ева ему совсем не писала. И он ей не писал. Он знал о ней всё из частых писем Янека.
  
  Каждое из них было для Анджея источником огромной радости и одновременно мучительной боли. Янек постоянно настаивал, чтобы "дорогой пан Анджей непременно приехать в Хель, где июль так прекрасен".
  
  - Ах, Янек, Янек - думал Довмунт - если бы ты знал, как сильно я хочу быть с вами! Но нельзя мне, нельзя.
  
  Он снова вспомнил Марту и его охватило чувство досады на себя. Когда-то он боялся, что в нём вырастет ненависть к этой несчастной, которую он сам вырвал из, возможно, бесцветной, но всё же ясной и безмятежной жизни, в которой он сам пробудил любовь... Раньше он думал, не лучше ли сказать ей всю правду прямо в лицо...
  
  Бедная Марта... Чем же она провинилась?
  
  Да, он сейчас поедет в Варшаву, и снова увидит Марту... Его долг - хотя бы попытаться создать видимость тепла...
  
  Он ходил по длинному, узкому перрону между двумя поездами. Посмотрел на часы: четверть десятого - поезд отходит через пять минут.
  
  Но что это? Поезд уже тронулся! Не может быть?.. Ах, нет, это же другой, это мой поезд идёт до Варшавы. А этот?..
  
  Медленно, величественно проезжали набирающие скорость вагоны. Он бросил взгляд на белую табличку, висящую на одном из них:
  
  "ТОРУНЬ - ХЕЛЬ".
  
  Сердце забилось, как молот, и замерло... Хель... Хель... Хель... Ева... Янек...
  
  Вагоны один за другим проносились всё быстрее... В тусклом свете фонарей неясно мелькали таблички с этим магнетическим словом - Хель...
  
  Вот уже кончается поезд, подъезжает последний вагон... всё быстрее... уходит...
  
  Довмунт вдруг бросился за ним. Бежать пришлось быстро. Вот уже заканчивается платформа...
  
  Он прыгнул.
  
  Ухватился правой рукой за поручень, и силой инерции его втянуло на ступеньку. Он открыл дверь и вошёл в купе. Там сидела какая-то старушка.
  
  Он бросил чемодан на сетку и начал растирать руку.
  
  Вошел кондуктор. Анджей машинально протянул свой билет.
  
  - Прошу прощения - сказал кондуктор - это билет до Варшавы, а этот поезд идёт в Хель.
  
  Анджей дал ему деньги на покупку билета. Когда железнодорожник вышел, старушка сказала:
  
  - Вы, наверное, ошиблись и вместо варшавского поезда сели на этот. Не правда ли?
  
  - Нет, пани, я ошибся в том, что купил билет до Варшавы.
  
  Он оперся локтями на колени и спрятал лицо в руках.
  
  - А говорят, что это мы, женщины, рассеянные - заметила старушка.
  
  Поезд уже шёл полным ходом.
  
  V.
  
  Море ласкало раскинувшийся на солнце жёлтый песок побережья.
  
  Анджей стоял на берегу и вдыхал полной грудью просоленный воздух.
  
  Он приехал в семь утра, прогулялся перед ещё задернутыми шторами "Незабудки" и снял себе комнату в соседней вилле. Переоделся и пошёл на прогулку с намерением вернуться около десяти, когда, наверное, Ева и Янек будут уже одеты.
  
  Однако его ждало разочарование. Вернувшись, он узнал от румяной хозяйки пансионата, что пани Жегота с сыном встают очень рано и уже час как вышли на прогулку. В какую сторону - неизвестно, но с одиннадцати они обычно на пляже.
  
  - Только не ищите на общем - крикнула она ему вдогонку - пани Жегота всегда ходит на "дикий пляж", потому что там меньше людей.
  
  Он искал их уже добрый час и даже начал злиться на себя, когда заметил вынырнувшего из воды Янека.
  
  - Янек! - крикнул он.
  
  Мальчик выскочил на берег и огляделся. Он узнал голос Анджея, но был уверен, что ошибся.
  
  - Привет, Янек!
  
  - Ура! Пан Анджей! - Он помчался стремглав и, подбежав к Довмунту, бросился ему на шею.
  
  - Чудесно! Замечательно! Я знал, что вы приедете!
  
  Он был весь мокрый, но был настолько взволнован, что только сейчас заметил мокрые пятна на одежде Анджея.
  
  - Ой, простите...
  
  - Пустяки, Янек. Как ты загорел!
  
  - Правда?!
  
  - А где мама?
  
  - Там! Видите?.. В синем купальнике. Вот она обрадуется! Пойдёмте!
  
  Они шли рядом. Мальчик что-то оживленно рассказывл, но Анджей ничего не слышал. Слишком громко стучал пульс у него в висках.
  
  Ева лежала на песке, устремив взгляд на горизонт. Он узнал её издалека... мальчишеская головка, чёткий, как на камее, профиль лица, стройное тело цвета старинного золота...
  
  Вдруг Янек крепко схватил его за руку:
  
  - Тише! Пан Анджей, давайте сделаем маме сюрприз. Хорошо?
  
  - Что?
  
  - Мы сделаем маме сюрприз. Обойдите её и встаньте позади неё.
  
  У него заблестели глаза.
  
  - Хорошо?
  
  Он вынужден был согласиться с планом Янека и пошёл обходным полукругом. Тем временем мальчик набрал скорость и в несколько прыжков добежал до матери.
  
  - Превосходная вода! - крикнул он, запыхавшись, и подмигнул Анджею, занимавшему указанную ему позицию.
  
  - Янечек - сказала Ева - я так просила тебя, чтобы ты не заплывал далеко.
  
  - Но, мамочка, я только вдоль берега... правда, там так мелко, что и курица не утонула бы... Мамочка, почему этот пан так на нас смотрит?
  
  - Какой пан?
  
  - Он стоит сзади тебя и смотрит.
  
  - Пусть смотрит. Наверное, кто-то невоспитанный.
  
  - Ну посмотри, мамочка! Этот пан так странно на нас смотрит.
  
  Ева повернула голову.
  
  - Анджей!
  
  Она вскочила с песка, и кровь бросилась ей в лицо.
  
  Анджей уже шёл к ней, тоже радостный и тоже смущённый. Если бы не громкие возгласы прыгающего Янека, блестяще срежиссировавшего сцену, они чувствовали бы себя совсем неловко.
  
  - Вот видишь! Я же говорил, что он приедет! Я же говорил! - торжествующе воскликнул мальчик.
  
  - Я приехал сегодня.
  
  Она протянула ему руку. Рука её дрожала. Ах, что бы она дала за то, чтобы иметь возможность обеими руками обвить его шею!
  
  - Приехал... приехал... - повторяла она почти шёпотом, и в её голосе звучали тоска, радость и боль.
  
  - Здорово! Здорово! - восклицал Янек - теперь всё будет просто замечательно!
  
  - Я приехал навестить вас... всего на один день...
  
  - Что? - возмутился мальчик. - Об этом не может быть и речи! Мы не отпустим пана Анджея, и всё! Правда, мамочка?
  
  Они сели на песок, и Довмунт начал расспрашивать, как они себя чувствуют, довольны ли они своим гостевым домом и много ли новых знакомств они завели.
  
  Ева, наконец, вышла из транса. Да, они чувствуют себя прекрасно, в гостевом доме очень мило, но они питаются в своих комнатах и ни с кем близкого знакомства не завели.
  
  - Мы весь день проводим у моря. До обеда здесь, а потом на "Русалке".
  
  - Ну да, это ж наша лодка. Янек её так назвал.
  
  - Красиво придумал название, правда? - спросил мальчик.
  
  - Очень красиво. А ты уже умеешь обращаться с мотором?
  
  - О, отлично. И мама тоже. Мы по очереди управляем лодкой.
  
  - По очереди - рассмеялась Ева - это значит, что я управляю, когда мимо проплывает какой-нибудь корабль, и Янек смотрит на него в бинокль.
  
  - Мамочка!
  
  - Ах ты, неугомонный спортсмен! - улыбнулся Довмунт. - А лодочных гонок ещё не устраивал?
  
  - Нет - вздохнул мальчик - мама не разрешает. А жаль, потому что здесь есть один инженер из Сосновца, у которого "Альбатрос", и ещё два пана на "Камбале" и на "Головастике". Они почти каждый день устраивают гонки. Но всегда побеждает "Альбатрос", потому что это большая моторная лодка. Сорок лошадиных сил и мотор "Испано-Сюиза". Чудесная!
  
  Однако в тот день Янек не смог продемонстрировать пану Анджею ни достоинства своей "Русалки", ни свои собственные мореходные навыки. Они поужинали вместе, а затем Ева настояла, чтобы Анджей немного поспал:
  
  - Тебе нужно отдохнуть.
  
  И действительно, ночной переезд и солёное дыхание моря способствовали этому, и Анджей проспал до заката. Бодрый и отдохнувший, он пришёл в "Незабудку" под вечер.
  
  - Пан Анджей - решил Янек - сейчас мы пойдём покупать вам купальный костюм. Вы же не будете ходить на пляж в одежде.
  
  В магазине он выбрал для Анджея чёрный костюм с темно-синей окантовкой:
  
  - Здорово. Такой же, как у меня. А теперь пойдёмте гулять!
  
  - Что? Гулять?
  
  - Гулять - засмеялась Ева - это на нашем языке означает пойти за мороженым в "Львиное логово".
  
  - Мама, мне нужно показать тут всё пану Анджею.
  
  В "Львином логове" было полно народу. Пробираясь между столиками, Довмунт заметил нескольких знакомых из Варшавы, в том числе редактора Трыльского. Это немного испортило ему настроение.
  
  Оркестр был хорошим и с энтузиазмом радовал публику новейшими "шлягерами". Они заняли столик рядом со сценой. Первый скрипач, заметив Довмунта, галантно поклонился ему.
  
  - Вы знаете этого скрипача? - удивился Янек.
  
  - Да. Зимой этот ансамбль играет в одном из варшавских ресторанов.
  
  Он действительно вспомнил его. Скрипач хорошо знал его по тем неприятным временам, когда Довмунт бывал завсегдатаем ночного танцевального клуба "Недотрога" вместе с коммандором Бжехвой, а иногда с Леной.
  
  Он вздрогнул. В последнее время его всё реже посещали воспоминания о той бессмысленной жизни, которую он начал вести в стране сразу после возвращения из Африки. И всё же, как беззаботны были те дни...
  
  Он посмотрел на Еву. Она смотрела на него непередаваемым взглядом, в котором были и спокойствие, и радость, и улыбка от счастья.
  
  - Ну что ж, давайте развлекаться - сказал он подошедшему официанту.
  
  - Что закажете?
  
  - Два мороженых, а мне чёрный кофе.
  
  - О, прошу прощения - запротестовал Янек - в Хеле вам не нужно пить кофе. Съешьте, пожалуйста, мороженое.
  
  - Но, Янек - уговаривала Ева - пан Анджей не любит мороженое.
  
  Она помнила... ещё из Дерпта помнила... Теплая волна нежности захлестнула грудь Анджея.
  
  - Ну, тогда выпейте лимонад. А может, простоквашу? Мамочка, пусть пан Анджей не пьёт кофе!
  
  Кончилось тем, что он выпил чай, "только что б не крепкий".
  
  Вечером, когда Янек уже лёг спать, они сидели на веранде. Анджей рассказывал Еве о тяжёлых трудах последних недель, о кознях зерновых торговцев, о поджогах, о саботаже, о нерасторопности сотрудников, наконец, о своей капитуляции, которой он стыдился.
  
  - Возможно, лет через десять я вернусь к тем планам, которые были сегодня разрушены. А пока есть один плюс: "Адрол" теперь стоит на более прочной основе. Меня беспокоит...
  
  - Анджей - перебила Ева - послушай меня. Ты приехал ненадолго. Давай ты действительно отдохнёшь, забудешь обо всём - о проблемах, о неприятностях, о печалях. Пусть весь мир не существует. Пусть существует только маленький его кусочек, а в нём - мы...
  
  Довмунт грустно улыбнулся.
  
  - Ну, пожалуйста, послушай меня - сказала она прочувственным голосом - пусть действительно ничто не существует. Только песок, море, солнце и мы трое. Хорошо?
  
  Воцарилось молчание. Лишь издалека доносился гулкий шум моря.
  
  - И я обо всём забуду... Ни о чём не буду думать. Это будет так чудесно и нам будет так хорошо вместе. Только мы и всё. Правда? Анджей, правда? И нет ничего, кроме нас...
  
  В её голосе была какая-то странная, гипнотическая сила, какая-то непреодолимая властность, которой он не мог противостоять.
  
  - Ведь каждый человек - говорила она - даже самый плохой, даже самый несчастный, имеет право на несколько солнечных дней в жизни. А я... я... их никогда... Анджей, хорошо? Эти несколько дней для тебя, для меня и для твоего сына...
  
  Он заключил её ладони в свои.
  
  - Ладно, ладно, Евушка... Представим, что мир исчез! Нет ни вчера, ни завтра, есть только сегодня. Видишь, я сделаю, как ты хочешь. Остались только мы, море, и радость...
  
  Они сидели совсем рядом, почти прижавшись друг к другу. Над ними с тёмно-сапфирового свода мигали звёзды.
  
  Часы били полночь, когда Анджей попрощался с Евой. Они не обменялись ни словом. Зачем? Ведь они знали всё, что могли бы сказать друг другу.
  
  Свет в окне Довмунта горел ещё долго. Ему пришлось написать длинное письмо с распоряжениями для Гжесяка. Письмо он завершил просьбой к доктору самому решить все оставшиеся вопросы по своему усмотрению.
  
  "Я устал и мне нужно отдохнуть, и я ни о чём не хочу ни знать, ни думать".
  
  Он также написал короткое послание жене на почтовой открытке и, гася свет, повторил:
  
  - Мир исчез.
  
  Начались дни, полные солнца и радости.
  
  Каждый день с раннего утра они были уже на пляже. Они перебрались ещё дальше от шумного и застроенного ларьками главного пляжа. Здесь никого не было.
  
  Наравне с разыгравшимся Янеком они гонялись друг за другом по сыпучему песку, обрызгивали друг друга водой. Потом растягивались на горячем пляже и смеялись с друг друга, запыхавшись. Когда Анджей с Янеком отплывали далеко от берега, Ева, которая не умела плавать, кричала им вслед: "ко-ко-ко-ко" и, притворяясь встревоженной курицей, от которой сбежали цыплята, смеясь, плескалась на мелководье, пока они не возвращались.
  
  Янек обожал плавать и действительно чувствовал себя в воде совершенно свободно. Его проворное тело с мускулистыми руками вытягивалось, как струна, и сворачивалось в клубок без малейшего всплеска. И всё же он был впечатлен Анджеем, который плавал как рекордсмен.
  
  - Это возмутительно, что мама не умеет плавать! - воскликнул он однажды - вы должны научить маму плавать.
  
  - Согласен.
  
  Он начал объяснять Еве базовые правила удержания на плаву. Ева со смехом, лежа на песке, ловко выполняла указанные движения, но как только оказывалась в море, ни в какую не могла их повторить и сразу же искала ногами дно, выплёвывая воду.
  
  - Так ничего не выйдет! - решил Янек. - Отнесите маму подальше от берега и положите её на воду.
  
  - О нет - запротестовала она - я боюсь.
  
  - Но, мамочка, ведь пан Анджей будет стоять рядом, и если ты начнёшь погружаться, он удержит тебя на поверхности. Пан Анджей очень сильный и точно не даст тебе утонуть.
  
  Он так настаивал, что Ева была вынуждена согласиться.
  
  Анджей без труда поднял её на руки. Он не задумывался над тем, что будет держать её на руках в тонком купальнике, что своими руками почувствует прикосновение её нагретого солнцем тела. Его пронзила дрожь. Мышцы челюсти сжались до боли. Они не смотрели друг на друга, но он знал, что Ева так же сильно чувствует его непосредственную близость.
  
  Он ускорил шаг.
  
  Когда вода дошла ему до плеч, плывший рядом Янек заявил, что здесь будет лучше всего.
  
  - Ну, смелее - рассмеялся изменившимся голосом Анджей.
  
  Он слегка опустил её так, чтобы она наполовину погрузилась в воду.
  
  - Ой, только не отпускай меня пожалуйста, я так боюсь - попросила она.
  
  - Пан Анджей - фыркнул рядом Янек - нужно подставить руки. Да, отлично!
  
  Он вытянул руки под водой и почувствовал на них тяжесть её тела.
  
  Ева, опираясь грудью и бёдрами на его ладони, перестала бояться и даже спросила:
  
  - Что мне теперь делать?
  
  Довмунт объяснил, какие движения ей нужно выполнять, и начал постепенно идти вдоль берега. Каждое её движение проникало в его нервы как электрический ток.
  
  Вода была необычайно прозрачной, и стройный силуэт Евы отчётливо вырисовывался на фоне жёлтого дна. Он стискивал зубы, чтобы не схватить её в объятия.
  
  - Теперь правой рукой - говорил он - не так глубоко, у самой поверхности.
  
  - Ещё несколько таких уроков, и мамочка будет плавать как рыба - вынес вердикт Янек, когда они уже были на берегу.
  
  И Ева, и Анджей подумали, что этот урок не следует повторять, но на следующий день и в последующие дни повторилось то же самое. Они оба убедили себя, что это были всего лишь уроки плавания, и оба жаждали их.
  
  После обеда они обычно отправлялись в бухту, где у причала было пришвартовано несколько десятков парусников и моторных лодок, а между ними и "Русалкой" стояла небольшая белая лодка с красивой никелированной надписью.
  
  Им очень нравились прогулки на "Русалке". Янек в капитанской фуражке и с видом старого морского волка принимал лодку от присматривавшего за ней старого рыбака, сам отпирал замок, а когда мать и Анджей занимали места, отчаливал с таким шиком, что по обоим бортам вырастали два высоких буруна и опадали за лодкой, отмечая пеной широкий след её пути.
  
  Однажды Довмунт отвез их в Гдыню. Янек с восхищением рассматривал доки, подъёмники огромного размера, колоссальные грузы, поднимаемые как пёрышко электрическими кранами, и непрерывное движение красных поездов, длинными гусеницами покрывающих бесчисленные рельсы.
  
  Он всё время молчал и только когда они возвращались, коротко сказал:
  
  - Море - великая вещь.
  
  По вечерам они больше не ходили в "Львиное логово". Анджей не хотел встречаться с варшавскими знакомыми. Они гуляли по редкому лесу или сидели на берегу, наблюдая за кораблями, спешащими до наступления темноты в Гданьск, Гдыню или в открытое море.
  
  В десять часов Янек ложился спать, и тогда они вдвоём сидели на веранде, разговаривая вполголоса. Они расставались поздней ночью, чтобы снова встретиться рано утром и пойти на пляж.
  
  Так прошли две недели. Две недели, пронизанные солнцем, омытые морем, улыбающиеся беззаботной радостью.
  
  Как раз заканчивался урок плавания, когда на берегу появился мальчик из гостевого дома:
  
  - Телеграмма для пана Довмунта!
  
  Анджей сразу помрачнел.
  
  Доктор Гжесяк телеграфировал, что дворец в Ратынце достроен и что они ждут приезда Довмунта на освящение.
  
  - Тебя вызывают? - дрожащим голосом спросила Ева.
  
  - Да. Завтра вечером я должен уехать - мрачно ответил он.
  
  Внезапно иллюзия рассеялась, и жизнь заговорила нетерпеливым голосом.
  
  Они шли гуськом по узкой полосе упругого мокрого песка, утрамбованного ударами волн. Шедший впереди Янек вдруг остановился:
  
  - Я не хочу, чтобы пан Анджей уезжал. Не хочу!
  
  - Я должен, Янек, у меня есть свои обязательства.
  
  Мальчик сделал хитрое выражение лица:
  
  - А если кто-то кому-то что-то пообещает, это будет тоже обязательство?
  
  - Само собой, разумеется.
  
  - Ага, а вы обещали отвезти меня в Гданьск! Мы должны были посмотреть порт и разные достопримечательности, а теперь вы хотите уехать.
  
  Анджей рассмеялся:
  
  - Ах, ты мой золотой мальчик! Ну ладно, ладно. Поедем завтра утром, а вечером вернёмся, и я ещё успею на поезд в Варшаву.
  
  - Маме будет скучно без нас.
  
  - Почему? - возразил Анджей. - Мама может поехать с нами.
  
  - Нет, нет - ответила Ева - у меня нет желания. Поезжайте сами. Я уже знаю Гданьск, и он меня совсем не интересует. К тому же у меня есть немного работы. И наконец - она слабо улыбнулась - я с удовольствием поуправляю "Русалкой".
  
  На следующее утро она проводила их до порта.
  
  И Анджей, и Янек были в прекрасном настроении. Они шутили по поводу первого "океанского" путешествия мальчика, который тем временем с интересом наблюдал за судном весом не более полутысячи тонн, поддерживавшем сообщение в заливе.
  
  Пронзительный рёв сирены наконец подал сигнал прощания. Ева с волнением крепко обняла Янека, а когда мальчик вбежал на трап, соединявший палубу судна со ступенями мола, быстро подала руку Анджею и неожиданно, поднявшись на цыпочки, поцеловала его прямо в губы.
  
  Они оба смутились.
  
  Трап уже собрались убирать, и Анджей быстро поднялся на борт. Винт загрохотал. Узкая полоска воды между причалом и кораблем начала расширяться. Внезапно Ева сделала шаг вперёд, как будто хотела запрыгнуть на борт, но сдержалась.
  
  Судно медленно развернулось на корме, как на пятке, и стало всё больше удаляться. У борта Анджей и Янек махали платочками.
  
  Ева осталась на пирсе, и они ещё долго видели её ладони, посылающие им поцелуи. Однако расстояние было уже так велико, что они не могли разглядеть слёз, стекающих по её лицу.
  
  Море лежало неподвижным как огромная свинцовая плита.
  
  VI.
  
  Ева не пошла на пляж. Тяжёлыми шагами она добрела до дома и заперлась в своей комнате.
  
  Она легла на кровать и так пролежала без движения несколько часов, пока руки, подложенные под голову, не начали неметь.
  
  Тогда она встала и подошла к письменному столу. Достала лист бумаги. Сначала слова медленно появлялись из-под пера, потом пошли всё быстрее. Одна строка мелких буковок тянулась под другой, одна за другой перелистывались страницы.
  
  В два часа в дверь постучали. Служанка принесла обед.
  
  - Спасибо... Я не буду есть.
  
  Горничная ободряюще улыбнулась:
  
  - Покушайте, сегодня хороший обед, цыплята.
  
  - Нет, спасибо, пожалуйста, унесите его обратно.
  
  Она снова взялась за письмо, но через мгновение ей снова помешали. Вбежала румяная, как сорт яблок ренет, хозяйка гостевого дома:
  
  - О, как же можно, пани Ева, не причиняйте мне такого огорчения. А может быть, вы плохо себя чувствуете?
  
  - Да, я не очень хорошо себя чувствую и у меня нет аппетита. Спасибо, пани.
  
  - Но, пани Ева, цыплята вам не повредят, это белое мясо. Вы должны их съесть. О, у меня такой режим. Я считаю внешний вид моих постояльцев рекламой для "Незабудки".
  
  Она не хотела уступать, и Еве пришлось притвориться, что она ест. Она с трудом проглатывала маленькие кусочки под непрекращающийся аккомпанемент вежливой болтовни.
  
  Наконец она осталась одна.
  
  Она писала ещё несколько минут, потом всё прочитала и вложила в конверт. Пальцы не слушались её, когда она писала адрес. Она заклеила письмо и положила его на стол, прислонив к пресс-папье.
  
  Она стала лихорадочно искать ключи. Наконец нашла их и открыла сундук. На самом дне лежала старая картонная папка. Она вынула её, аккуратно положила все вещи на место и закрыла сундук.
  
  Надев берет, она машинально подошла к зеркалу. И отшатнулась: с мертвенно-бледного лица смотрели жутко расширенные глаза. Она поспешно схватила папку и встала на пороге. Окинула взглядом всю комнату и уже нажала на ручку, когда её взгляд остановился на оставленном письме.
  
  Она заколебалась.
  
  Вернулась к письменному столу.
  
  - Нет, нельзя, нельзя...
  
  Она разорвала письмо пополам, ещё раз пополам и ещё, пока сукно не покрылось мельчайшими клочками бумаги.
  
  Огляделась.
  
  Дверца печи была заржавевшей, и ей с трудом удалось её открыть.
  
  Белые обрывки едва горели маленькими язычками пламени.
  
  Она закрыла дверцу, схватила папку и быстро вышла.
  
  Уже на веранде её обдало теплым движением ветра. Она шла быстро, заслоняя глаза от туч чёрной пыли, вздымаемой с улицы внезапными порывами.
  
  У причала беспокойно покачивались лодки, скрипя цепями. Море ожило, разгулялось серыми волнами, то тут то там сверкая белыми гребнями пены.
  
  Здесь никого не было, только старый рыбак, свесив босые корявые ноги над водой, курил свою трубку, из которой ветер то и дело выдувал пепел.
  
  Ева спрыгнула в "Русалку".
  
  - Не отплывайте - флегматично сказал старик - надвигается буря. Это опасно.
  
  - Э, ничего - ответила она - я далеко не поеду и сразу вернусь.
  
  - Большая волна. Не для такой скорлупки. А будет ещё больше. Не отплывайте, пожалуйста.
  
  - О, со мной ничего не случится. Мне как раз нравится такая волна. К тому же, я скоро вернусь.
  
  Она открыла замок, бросила сумку на дно лодки и нажала на кнопку стартера.
  
  Заурчал мотор.
  
  Лодка ловко обогнула пирс и ударила носом в первую водяную гряду, во вторую, в третью, десятую. Она подпрыгивала на волнах, как белый мяч.
  
  Старик следил за ней взглядом, но, увидев, что лодка описывает круг вокруг мыса и поворачивает в открытое море, вынул трубку изо рта и сплюнул.
  
  - Вот, глупая баба!
  
  А открытое море уже катилось такими волнами, что белая точка то и дело исчезала за пенящимися гребнями, все дальше и дальше, пока не скрылась за чернеющим горизонтом.
  
  Ветер крепчал и дул всё сильнее.
  
  - - - - - - - - - - -
  
  - - - - - - - - - - -
  
  - - - - - - - - - - -
  
  - - - - - - - - - - -
  
  - - - - - - - - - - -
  
  - То есть тебе Гданьск не нравится?
  
  - Не очень. А вам?
  
  Они сидели в буфете на вокзале и пили кофе. До отправления поезда оставалось ещё полчаса. Сначала они собирались вернуться на корабле, но в порту узнали, что из-за приближающейся бури корабль не отплывёт.
  
  Они устали от целого дня блужданий по городу и с удовольствием думали о мягких сиденьях вагона.
  
  - Знаешь что, Янек, у меня есть одно предложение. Почему ты называешь меня "пан"?
  
  - Ну, а как?
  
  - Мы ведь друзья?
  
  - Конечно.
  
  - Ну вот, видишь. А друзья обращаются друг к другу на "ты".
  
  Янек покраснел.
  
  - Я не могу.
  
  - Ты сможешь. Ты знаешь, что такое "брудершафт"?
  
  - Знаю.
  
  - Отлично. Выпьем это кофе на "брудершафт".
  
  Смеясь, они взяли стаканы и, скрестив руки, выпили. Какой-то толстый немец, сидевший с другой стороны стола, с удивлённым лицом и вспотевшим лбом, наблюдал за этой сценой.
  
  - Заметь, Янек, теперь тебе нельзя забывать, что я для тебя тоже "ты".
  
  Анджей был доволен. Его давно коробило от слова "пан" в устах своего сына.
  
  - Это будет сюрприз для мамочки - сказал Янек. - И уж точно приятнее любого подарка.
  
  Поезд шёл быстро. Остановился только в Гдыне и Пуцке. Однако, когда они добрались до Хеля, уже стемнело.
  
  - Мамочка, наверное, ужинает - сказал Янек, когда они приближались к "Незабудке".
  
  - Нет. Посмотри, в ваших окнах темно. Наверное, она на веранде. Какая волна. Слышишь, как шумит море?
  
  Янек побежал вперёд. Вбежал на веранду.
  
  - Мамы нет - воскликнул он разочарованным голосом.
  
  И в комнате Евы тоже не было.
  
  В приоткрытых дверях столовой показалось румяное лицо хозяйки.
  
  - Добрый вечер - сказал Анджей - пани Жегота давно вышла?
  
  - О да, сразу после обеда. И на полднике не была, и на ужине. Сама не знаю, оставлять ли простоквашу, потому что она отстоится сывороткой и испортится.
  
  - А вы не знаете, куда пошла пани Жегота?
  
  - Наверное, на прогулку.
  
  - Странно - сказал Янек.
  
  - Пойдём, Янек, заглянем в "Львиное логово".
  
  Янек вдруг задумался:
  
  - А не поехала ли мама на "Русалке"?
  
  У Анджея остановилось сердце.
  
  - Где ключ от лодки?!
  
  - В письменном столе, сейчас посмотрю.
  
  В столе ключа не было.
  
  У Анджея на лбу выступили крупные капли пота.
  
  - Нет, нет. Это невозможно!
  
  Он выбежал из комнаты и огромными шагами побежал к пристани. Пульсация в висках потеряла свой ритм и стучала в мозгу безумным грохотом, в лёгкие ворвался насыщенный солью морской ветер и вонзился в них тысячами острых игл. Он бежал всё быстрее. Тщетно пытался осмыслить ситуацию. Мысли спутались в клубок, из которого нельзя было вытянуть ни единой нити. Вдруг его охватил страх.
  
  - Спокойно, спокойно - повторял он - нужно взять себя в руки, я должен взять себя в руки...
  
  Он добежал до пристани. Даже здесь, под защитой пирса, вздымались чёрные волны. Под тяжёлым свинцовым небом ревело море.
  
  - Сюда, сюда - крикнул Янек.
  
  Было уже так темно, что едва можно было различить очертания лодок.
  
  Вдруг мальчик радостно крикнул:
  
  - Есть! Есть "Русалка"!
  
  Анджей наклонился над водой. Надежда сжала ему горло...
  
  Нет. Это не была "Русалка".
  
  На её месте, под железным кольцом, булькали неровные конусообразные волны.
  
  Он поднял голову и сказал хриплым голосом:
  
  - Её нет.
  
  - А может, вода разорвала цепь?...
  
  - Где живёт этот рыбак?
  
  Теперь вперёд побежал Янек. В хижине светилось окно. Они вбежали в низкую комнату. Старик сидел за столом, покрытым клетчатой скатертью.
  
  - Где "Русалка"?
  
  - Ну, прости Господи, ваша пани уехала...
  
  Он говорил что-то ещё, но Анджей не слышал его слова. Его вдруг поразила мысль, что этот старик позволил Еве выйти в море перед самой бурей.
  
  Кровь бросилась ему в лицо. Он схватил старика за плечи так, что тот аж согнулся на скамейке.
  
  - Негодяй! Как ты мог позволить! Негодяй!...
  
  Старик застонал от боли.
  
  Янек схватил Анджея за руку.
  
  - Спасать, Анджей, нужно скорее спасать!
  
  Внезапно Довмунт пришёл в себя. Действовать! Да! Нужно немедленно организовать спасательную экспедицию!
  
  Они забрали старика и начали бегать от хижины к хижине. На узкой улочке собралось несколько рыбаков.
  
  По всему посёлку разнеслась страшная весть. Перепуганные курортники собирались кучками. Вокруг совещавшихся рыбаков росла толпа.
  
  В центре Довмунт, задыхаясь, бледный как мертвец, просил, умолял, заклинал, угрожал, его надрывающийся голос пронзал, как нож, мрачный гул моря...
  
  - Люди! Ради Бога! Спасите! Будьте же милосердны! Мы ещё успеем. Четыре, три, хотя бы три катера!... Помогите!
  
  Кашубы мрачно качали головами.
  
  - Господа - сказал один - я стар и мне жизнь не дорога, но идти на верную смерть - это грех. Ни один катер не справится. Это верная смерть.
  
  - Люди, я заплачу! Много заплачу! Миллион! Два миллиона! Я богат! Я отдам всё своё состояние! Только спасите!
  
  Рыбаки молчали. Сумма большая, очень большая, но ведь жизнь не купишь за деньги.
  
  - Помогите! Молодая женщина! Мать этого мальчика. Он останется сиротой!
  
  Из толпы протиснулся молодой рыбак. Медленным движением подтянул штаны из парусины:
  
  - Я пойду - просто сказал он.
  
  Довмунт судорожно схватил его за плечо:
  
  - Пойдёте со мной?! У вас есть катер?
  
  - Есть. Но нужен кто-нибудь ещё. Вдвоем не справимся.
  
  - Люди, я заплачу. Я отдам всё, что у меня есть!
  
  Вновь наступила тишина. Молодой человек сплюнул сквозь зубы.
  
  - Мне там деньги не нужны.
  
  Вдруг из толпы выбежала старуха-кашубка. Схватила его за руку и начала тянуть. Она не отдаст сына на верную смерть и катер не даст, потому что он её, а не его. Она уже потеряла мужа и двоих сыновей, и последнего не отдаст. Толпа молчаливо одобряла старуху, и Анджей с отчаянием понял, что ничего не сможет сделать. Он бы сам взял катер, но ведь не справится с ним... Но - внезапно его осенила мысль - моторная лодка!
  
  На пристани же стоит та большая моторная лодка - "Альбатрос".
  
  - Кто является владельцем моторной лодки "Альбатрос"?
  
  Кто-то из отдыхающих сообщил, что это инженер Орчаковский из Сосновца. Он живёт в "Гоплане".
  
  До "Гоплана" было всего лишь несколько десятков шагов. Инженер Орчаковский собирался спать. Он уже знал обо всём и стал отговаривать Довмунта:
  
  - Послушайте, это безумие. Лодка, конечно, большая, но не для такой же бури. Это верная смерть, и к тому же бессмысленная, ведь ваша "Русалка" наверняка уже давно на дне.
  
  Довмунт, однако, и слушать не хотел.
  
  - Вы продадите мне "Альбатрос"?
  
  Инженер неохотно, но согласился.
  
  - Сколько?
  
  - Три тысячи долларов.
  
  Лодка стоила максимум половину этой суммы, но Анджей даже не заметил этого. Он быстро выписал чек и взял ключи.
  
  - "Альбатрос" оснащен мощным прожектором. Это облегчит вам поиски - сообщил инженер.
  
  На пристани собиралась толпа. Она угрюмо наблюдала, как этот безумец снимает пиджак, как возится с мотором. На панели зажглась маленькая лампочка. При её свете мертвенно-бледное лицо Довмунта ужасало выражением дикого отчаяния.
  
  Янек стоял на пирсе и широко раскрытыми глазами смотрел на раскачивающуюся под ним лодку.
  
  Заурчал стартер, и через мгновение мотор ответил ему басовитым гудением. Лодка тронулась.
  
  Внезапно из множества глоток вырвался крик.
  
  Мальчик, стоявший на пирсе, прыгнул в лодку.
  
  Анджей попытался развернуться, что-то кричал мальчику на ухо, но обратная волна быстро подхватила лодку и понесла её к мысу полуострова.
  
  Оставшиеся на берегу слышали ворчание мотора, тонувшее в мощном шуме моря, как голос кузнечика в канонаде орудий.
  
  Они видели, как зажёгся прожектор, ярким кинжалом разрезая тьму, видели, как лодка обогнула мыс и исчезла в хаосе волн.
  
  Какая-то молодая женщина судорожно прижала к себе свою маленькую дочку. Над водой раздался рыдающий звук, кто-то громко сказал:
  
  - Вечный покой даруй им, Господи...
  
  Рыбаки сняли шапки.
  
  - Мама - сказала девочка - этот мужчина - герой, правда?
  
  Стояла толпа на берегу, стояла с непокрытыми головами, вслушиваясь в яростный рёв разъярённой стихии.
  
  - - - - - - - - - - -
  
  Но "Альбатрос" был крепкой лодкой. На него обрушивались целые водяные горы. Могучие валы поднимали его и швыряли вниз с головокружительной скоростью, в развёрстые пасти бездн, чтобы через мгновение снова поднять - казалось - прямо под чёрный небесный свод и бросить в пропасть.
  
  Было даже странно, с какой неукротимой страстью могучая стихия набрасывалась на эту маленькую, затерявшуюся в ней скорлупку, с какой яростью била в её хрупкие борта, как неистово трепала хлипкое судёнышко, брошенное отчаянием на растерзание морю.
  
  С рёвом перекатывались фигуры чёрных чудовищ, нагоняя друг друга, сталкиваясь с грохотом, ударяясь грудью о грудь, и погружались в глубину, оставляя после себя страшную бездонную воронку.
  
  Лодка танцевала над бездной в каком-то танце смерти, безумия и отчаяния, уже казалось, что вот-вот погружается, но потом снова появлялась на крутом гребне и снова ослепительным клином прожектора прорезала темноту.
  
  Привязанные к спинкам сидений кожаными ремнями, Анджей и Янек в изорванной одежде, с онемевшими от ударов воды членами, не прекращали своих усилий. Янек большим ковшом вычерпывал воду со дна, чтобы при каждой следующей волне почувствовать её снова до колен. Анджей, держа одну руку на штурвале, другой направлял рукоять прожектора. Время от времени, когда боковые волны заливали лодку, он помогал Янеку.
  
  Он не понимал, не чувствовал угрожавшей ему опасности. Даже не думал о ней. Всё своё существо он сосредоточил во взгляде. Его глаза следили за яркой полосой света, скользящей по зелёно-стеклянным склонам, по изрезанным хребтам, по чёрным расщелинам.
  
  Ветер хлестал им по лицам густыми брызгами с гребней волн, отчего у них перехватывало дыхание.
  
  Со всех сторон их окружала одинаковая пустота хаоса, полная обезумевшего рёва моря.
  
  Балтийское море ревело во всю мощь своих истерзанных лёгких, корчилось в судорожных конвульсиях, разрываясь до самых глубоких пучин.
  
  С первым проблеском зари ветер утих. Но волны не только не уменьшились, а стали ещё больше.
  
  В мутном свете наступающего дня они могли различить контуры чудовищных фигур, окружавших лодку.
  
  Анджей вдруг осознал всю бесплодность их поисков. Он почувствовал, что теряет сознание, что его охватывает безумие.
  
  Он начал кричать.
  
  Отчаянно, дико, безумно.
  
  - Ева!... Ева!... Ева!... Где ты! Ева! Ты жива! Ты жива! Ева!...
  
  Спустя несколько мгновений к безумному голосу мужчины присоединился пронзительный крик мальчика.
  
  - Мамочка, мамочка! Где ты!...
  
  И так они плыли вперёд, безумные в безумии моря.
  
  На востоке зарозовела заря. Узкая полоска цвета морской волны начала расширяться. Тучи медленно расступались, и на склонах волн засияла лазурь.
  
  Измождённые до предела, полубессознательные, истерзанные ударами волн, исцарапанные ремнями, которые впивались им в тело, угрюмым взглядом встречали они восход солнца, этого солнца, что пришло лишь затем, чтобы добить последние остатки надежды, чтобы безжалостным светом осветить пустоту бушующей стихии.
  
  Анджей из последних сил сжимал штурвал. Он знал, что лишь один миг невнимательности, одно небольшое отклонение лодки, одно смещение носа - и волна ударит в борт - и тогда конец.
  
  - А почему бы и нет?... - подумал он.
  
  Конец... значит, конец мучений, конец страданий, конец отчаяния... Почему бы и нет?...
  
  Руки сами стали медленно поворачивать руль... ещё немного, ещё два сантиметра влево... Вдруг он почувствовал присутствие Янека и дёрнул руль. Лодка послушно сделала полный поворот, и надвигающаяся волна ударила по корме, выталкивая моторную лодку вперёд.
  
  Вдали, на далеком горизонте, виднелись прибрежные туманы.
  
  Оба молчали, но когда ясно увидели берег, Янек вдруг схватил Анджея за руку:
  
  - Смотри!!!
  
  Рядом, на гребне волны, мелькнул белый корпус перевернутой лодки.
  
  Они сразу её узнали.
  
  Через секунду волна снова вынесла его на поверхность. На мгновение лодка закружилась в глубине воронки и исчезла. Тщетно они напрягали зрение. Унесла ли волна её дальше, или пучина поглотила этот последний след Евы - они не знали. А может, просто глаза отказывались повиноваться, так же, как и смертельно уставшие мышцы.
  
  Анджей последними остатками сознания понимал, что волны несут их к берегу, что удар лодки о песок будет катастрофой, что необходимо обогнуть мыс и провести лодку через гораздо более спокойную бухту к пирсу, где причаливание будет безопасным.
  
  Однако от понимания этой необходимости до реализации плана было далеко.
  
  Во-первых, задача была чрезвычайно сложной, учитывая высоту волн и расстояние до мыса. Во-вторых, Анджей был настолько измотан борьбой, что в тот момент, когда он перестал чувствовать внутренний импульс искать Еву, силы начали быстро покидать его, в глазах заплясали разноцветные пятна... Будто сквозь туман он ещё видел берег, усеянный чёрными фигурками людей, слышал усиливающийся шум волн, разбивающихся о песок, чувствовал на плече безжизненные удары головы Янека, который, потеряв сознание, свисал на ремнях...
  
  Вдруг он увидел где-то внизу песчаный берег. Раздался чей-то крик, и его окутала холодная, чёрная тьма.
  
  VII.
  
  "Вспомни меня,
  
  Просто вспомни меня,
  
  Сквозь всю боль и печаль
  
  И толпу чужих лиц..."
  
  Через открытое окно столовой со двора доносился визгливый сопрано какой-то Каськи или Фрузи.
  
  Марта задержала руку с чашкой у самых губ и подумала:
  
  - Боже мой, как же это женственно. В самом деле, нет никакой разницы между этой служанкой и мной... Вспомни меня... только вспомни. Мы ли, женщины, сами способствовали этой пассивной роли по отношению к мужчине, или он навязал нам эту роль? Мог ли мужчина так глубоко внушить нам эту пассивность, что без неё мы чувствуем себя несчастными?... А с ней?...
  
  Пётр хлопотал около стола.
  
  - Пётр, не было ли писем?
  
  - Нет, дорогая госпожа.
  
  Она бросила на него взгляд:
  
  - Что с тобой, Пётр? Ты болен?
  
  - Я?... Нет. Боже упаси, что вы, госпожа.
  
  - Почему ты такой бледный?
  
  - Всё в порядке - пробормотал он.
  
  - Может, у тебя случилось какое-то несчастье?
  
  - Нет, ничего, не беспокойтесь, госпожа.
  
  Марта пожала плечами и встала:
  
  - Пожалуйста, принеси мне газеты из будуара.
  
  Каждое утро она читала газеты, хотя на самом деле не любила их. Но, поскольку Анджей однажды сказал, что каждый гражданин должен интересоваться общественной жизнью и политикой, Марта, соглашаясь с ним, начала читать ежедневную прессу всех направлений.
  
  Поэтому, когда среди принесенных Петром газет она не нашла "Столичный вестник", она нажала на кнопку звонка:
  
  - Пётр, почему ты не принес "Вестник"?
  
  Пётр побледнел ещё больше.
  
  - Его не принесли, госпожа.
  
  - Тогда, пожалуйста, спустись и купи его.
  
  - Но...
  
  Марта вдруг почувствовала укол в сердце.
  
  - Прошу немедленно дать мне "Вестник"! Немедленно!
  
  Через минуту Пётр вернулся с газетой в руках.
  
  Марта взглянула на первую страницу, и кровь бросилась ей в лицо.
  
  По всей ширине страницы шёл жирный красный заголовок:
  
  СТРАШНАЯ ТРАГЕДИЯ В ХЕЛЕ!
  
  Буквы закружились перед глазами.
  
  - Иисус Мария!!!
  
  Она в прострации прочла заголовки:
  
  "Смерть вдовы депутата Жеготы" - "Сверхчеловеческий героизм выдающегося промышленника" "Отчаянные поиски среди бушующей бури в открытом море"... Четырнадцатилетний Янек Жегота в смертельной спасательной экспедиции" - "Промышленник Анджей Довмунт борется со смертью в больнице в Гдыне"...
  
  Вся прислуга бросилась приводить хозяйку в чувство. Пётр кричал в телефонную трубку:
  
  - Ради Бога, скорее, пан доктор, скорее, а то может случиться беда...
  
  Не успел он отойти от аппарата, как влетел бледный как привидение Роман, а за ним показалось взволнованное лицо директора Гжесяка.
  
  - Она уже знает?! - воскликнул Роман.
  
  - Знает. Пани в обмороке. Врач сейчас...
  
  Роман влетел в будуар. Боже, она же беременна!
  
  Марта лежала неподвижно. Горничная натирала ей виски одеколоном. Рядом на коленях стояла старая кухарка и громко молилась сквозь слёзы.
  
  - Нашатырь! Есть нашатырь? - крикнул Роман.
  
  Пётр быстро принёс пузырёк.
  
  - Пан Роман - остановил его Гжесяк - если доктор скоро будет, то, пожалуйста, воздержитесь. Может быть, нашатырь в таком состоянии не рекомендуется?...
  
  - Правильно, верно... Пётр, подушку...
  
  Они не знали, что делать.
  
  К счастью, через несколько минут приехал врач, доктор Валицкий. Ни с кем не здороваясь, он велел всем выйти из комнаты и закрыл дверь.
  
  Они прождали там добрых полчаса, прежде чем до них донёсся спокойный ровный голос старого доктора:
  
  - Ну, всё в порядке. Вы напрасно так испугались. Ваш муж жив и с ним всё в порядке. Через неделю он будет здоров.
  
  Наступила тишина, и через некоторое время они услышали, как он снова сказал:
  
  - Успокойтесь, успокойтесь. Даю вам честное слово, что пану Довмунту ничего не угрожает. Вы мне верите... Ну, а теперь выпейте эти капли... Отлично. Кто бы мог подумать, что вы так испугаетесь.
  
  Роман открыл дверь и вошёл:
  
  - Ну как, доктор?
  
  - Можете не беспокоиться за сестру. Слава Богу, с таким крепким здоровьем, как у пани Марты, можно позволить себе даже сильные нервные потрясения. Но я не говорю, что такие потрясения, хе-хе, особенно рекомендованы.
  
  - Где он? - прошептала Марта.
  
  - В Гдыне - ответил врач - отдыхает после тяжёлого испытания.
  
  - Я должна сейчас же туда поехать. Немедленно.
  
  - А это ещё зачем? - возразил доктор Валицкий. - Хотите, чтобы у вас случился выкидыш? Даже слышать об этом не хочу. Полежите дня три в постели...
  
  - Нет, нет, я поеду. Я должна, должна!... - рыдания заглушили слова.
  
  - Ну, успокойтесь, пожалуйста. Пани Марта! Мы поговорим об этом позже.
  
  Он снова налил каких-то капель, и когда она их проглотила, сказал:
  
  - Мы можем поговорить о чём угодно, лишь бы только спокойно.
  
  Через несколько минут Марта сказала:
  
  - Пожалуйста, дайте мне эту газету!
  
  - Вам будет неудобно читать. Э-э, пан Роман... - он заметил взволнованное выражение лица Романа и передумал. - Впрочем, я сам вам прочту.
  
  - Только всё, пожалуйста!
  
  - Естественно. Ох уж эти сенсационные газеты! Какие заголовки!.. Ну, прошу слушать. Только внимательно, без волнений...
  
  "Хель - собственная телеграмма. - Находящийся здесь главный редактор нашего издания сообщает: вчера Хель стал ареной ужасной трагедии. Проживающая здесь вместе со своим четырнадцатилетним сыном вдова известного политика, депутата Михала Жеготы, пани Ева Жегота, не зная о приближающейся буре, самостоятельно вышла около 4 часов дня в открытое море на собственной моторной лодке под названием "Русалка".
  
  "По всей видимости, когда она заметила опасность, она была уже слишком далеко от берега и не смогла вернуться. Разразился шторм, и огромные волны захлестнули лодку".
  
  - Боже, Боже... - Марта закрыла глаза.
  
  - Успокойтесь, пани Марта, иначе нам придётся прервать чтение.
  
  Он сделал небольшую паузу и стал снова читать о том, как друг покойного мужа пани Жеготы, известный промышленник пан Анджей Довмунт, вернулся вместе с "вверенным его опеке мальчиком", как заметил отсутствие его матери и отсутствие лодки, как стал пытался уговорить рыбаков устроить спасательную экспедицию, и, наконец, как в отчаянии, не слушая уговоров, сам отправился на верную смерть с Янеком, который неожиданно прыгнул ему в лодку.
  
  Марта слушала, как заворожённая, и когда врач замолчал, сказала:
  
  - Пожалуйста, продолжайте. Я уже совершенно спокойна.
  
  "Всю ночь в посёлке почти никто не спал, а буря бушевала с необычайной силой. Многие молились за тех, кто мог утонуть. Под утро население высыпало на берег, на котором обычно находятся обломки разбитых бурей катеров. В молчании мы вглядывались в огромные валы, разбивавщиеся с ужасающей силой о пляж. Те, у кого были бинокли, около восьми часов утра первыми разглядели на расстоянии примерно трёх километров белую точку среди вспененных волн".
  
  "Это был "Альбатрос", который бросало между гребнями волн как мячик. Когда мы заметили, что он направляется не в залив, а плывёт прямо на берег, мы поняли, что пассажиры либо мёртвы, либо без сознания, потому что плывут навстречу неминуемой смерти. Удивляло лишь то, что лодка до конца держалась линии, перпендикулярной волнам".
  
  "Наконец, ровно в 8 часов 35 минут гигантский вал с неописуемой силой швырнул лодку о берег. Несколько десятков человек с риском для собственной жизни бросились, чтобы удержать лодку. Но было уже поздно. Набежала следующая волна и смыла её обратно в море. Три раза море ударяло несчастной лодкой о берег. Мы видели безжизненно сидящих внутри мужчину и мальчика, видели, как ужасно издевается над ними разъярённая стихия, но были бессильны. Женщины бились в истерике, и их крик разрывал воздух. Наконец, в четвёртый раз четверо рыбаков, сами привязанные к верёвкам, которые все остальные мужчины держали в руках, сумели ухватиться за борт и вытащить лодку на сухой песок за пределы прибоя".
  
  "Это были уже обломки лодки. Немедленно приступили к спасению обоих её пассажиров, чем занялись два врача: доктор Лёрек из Львова и доктор Зайончковский из Познани. Прежде всего откачали воду из желудков, затем перевязали многочисленные раны. Мальчик не получил серьёзных повреждений. Зато у пана Довмунта двойной перелом левой руки и сломано одно ребро. По мнению врачей, эти переломы будет несложно вылечить".
  
  "Ближайшим поездом обоих отправили в городскую больницу в Гдыне. Всё население Хеля вместе с отдыхающими овациями провожало носилки с ещё лежащими без сознания героями трагической ночи на вокзал. Вагон был буквально засыпан цветами".
  
  Доктор прервал чтение и вытер тыльной стороной ладони глаза.
  
  - Мои глаза быстро устают - пояснил он. - А теперь второе сообщение:
  
  "Гдыня - собственный источник. - Местные и гданьские газеты выпустили специальные приложения, в которых единодушно восхваляют героизм экспедиции и выражают восхищение мужеством польского промышленника. В то же время они отмечают, что в морской хронике не зафиксировано подобных счастливых случаев спасения относительно небольшой моторной лодки и её выживания в открытом море во время шторма".
  
  "Встречать поезд с ранеными собралась такая толпа, что большая площадь перед вокзалом была заполнена до отказа. Пришли также местные власти и многочисленные кинооператоры".
  
  "Как информирует нас главный врач гдыньской больницы, доктор Чакевич, состояние обеих жертв моря не вызывает серьёзных опасений. В момент отправки этих строк в операционной проходит наложение шины на сломанную руку пана Довмунта. Всё побережье глубоко потрясёно трагическими событиями в Хеле. - Трыльский".
  
  Доктор сложил газету и взял руку Марты, чтобы проверить пульс:
  
  - Ну, вот видите пани. Слава Богу, всё закончится благополучно.
  
  - Доктор, мне сегодня же нужно выехать в Гдыню. Делайте, что вам только угодно, но поехать я должна.
  
  - Ну хорошо, но без медицинского сопровождения я вас не отпущу. В таком случае вы поедете с моим ассистентом, доктором Завадой.
  
  Вечером они втроем уехали на поезде в Гдыню.
  
  Если ужасные хельские события для всех были трагедией, чем же они должны были быть для неё, для Марты, которая знала тайну Анджея и Евы, которая знала, какое отчаяние пережил Анджей, которая теперь дрожала от мысли, сумеет ли он после этих страшных событий вернуться к жизни... И вернуться к ней...
  
  Какая-то могущественная воля, какой-то непостижимый поворот судьбы устранил с её пути угрозу потери любимого человека. Несчастный случай, так ужасно оборвавший жизнь Евы, так жестоко заплативший за право Марты на мужа, ужаснул её.
  
  - Боже, Боже! Почему ты был так немилосерден! К этой милой, доброй женщине с сердцем из чистого золота! К этой кристальной душе, полной такой великой любви и такой великой обиды!
  
  К этой благороднейшей из благородных, отрекавшейся от собственного счастья...
  
  - Боже, Боже! Почему же ты был так немилосерден! Почему не взял меня, меня никому не нужную, никем не любимую...
  
  Марта молилась, и слёзы текли по её лицу.
  
  Она вспомнила разговор с Евой и её тёплое сестринское объятие. Она вспомнила стройную фигуру мальчика с умными глазами, сына Анджея.
  
  - Боже, Боже! - жаловалась она в рыданиях. - Почему же ты забрал у него мать! Если даже мы все были так виновны, чем провинилось это дитя!...
  
  А Анджей?... Боже, дай ему силы, позволь ему жить, позволи затянуться этой жестокой ране, позволь! Боже... Боже... И чтобы он не оттолкнул меня от себя, и чтобы сумел простить мне, что я живу, когда она умерла...
  
  В Гдыне они были в девять утра. Отдохнувшая и выспавшаяся Марта выглядела значительно лучше. Поэтому, несмотря на возражения врача, прямо с вокзала она поехала в больницу вместе с Романом.
  
  Её сердце стучало как молот, когда перед ней открыли дверь комнаты Анджея.
  
  Он лежал на спине. Исхудалый, без капли крови на лице. Вокруг его закрытых век растянулась серая сетка морщин. Пересохшие губы, приоткрытые в частом, неровном дыхании, небритые борода и усы, обильно выступающий на лбу пот - всё это создавало картину, слишком тяжелую для глаз Марты.
  
  Буквально зашатавшись на ногах, она чуть не упала, и Роман вместе с медсестрой поспешили пододвинуть ей кресло. Она попросила оставить её наедине с больным.
  
  Анджей был без сознания.
  
  Даже глядя на Марту широко раскрытыми глазами, он не узнавал её. Должно быть, у него был сильный жар. Она коснулась холодной ладонью его горячего лба и, видя, что это приносит ему облегчение, стала поочерёдно менять руку.
  
  Она смотрела на эту любимую голову...
  
  Сможет ли она когда-нибудь снова прижать её к груди, как раньше, как прежде?...
  
  Сумеет ли Анджей переступить через тень, которую бросила между ними смерть той другой?
  
  Вошла медсестра. Не дожидаясь вопросов, начала рассказывать о состоянии больного, о лекарствах и часах, в которые следует их давать, о мнении врачей.
  
  - А мальчик - добавила она - слава Богу, через три-четыре дня уже сможет встать.
  
  Марта вздрогнула. Мальчик... сын Анджея, сын той...
  
  - Где лежит мальчик?
  
  - Вы хотели бы пойти к нему?
  
  - Да, да.
  
  Медсестра провела её в конец коридора и приоткрыла дверь маленькой комнатки. Здесь было бело и солнечно. Она узнала его сразу, хотя вся голова у него была забинтована.
  
  - Пожалуйста, медсестра - обратился он к медсестре - как чувствует себя пан Довмунт?
  
  - Лучше, дорогой, а вот я привёла к тебе пани Довмунт, которая приехала сегодня утром.
  
  - А, это вы!... Как хорошо, что вы приехали!... Анджей...
  
  На губах Марты погасла грустная улыбка.
  
  - Прошу прощения, пани - сказала медсестра - но я должна идти к своему больному.
  
  Когда она вышла, мальчик спросил:
  
  - Прошу вас пани, они здесь все считают меня ребёнком и не хотят ничего говорить. Прошу сказать мне, нашли ли мою мамочку? Нашли ли тело моей мамочки?..
  
  - Нет, мой дорогой мальчик, нет...
  
  Она села на кровать и поцеловала его в лоб. В её глазах заблестели слёзы.
  
  - Вы знали мою маму?...
  
  Она заколебалась:
  
  - Нет, к сожалению, не знала.
  
  - Моя мамочка была такая добрая, такая красивая, самая красивая на свете. Все её любили и... она умерла.
  
  По лицу Янека текли слёзы.
  
  - Я не знала её, но и я её... любила.
  
  - Почему она умерла? Ведь столько плохих людей живёт?... Правда?
  
  Марта расплакалась и, нежно прижавшись лицом к лицу мальчика, прошептала срывающимся голосом:
  
  - Не знаю, не знаю... Мы будем молиться за неё... Бедный... мой... дорогой... Янек... Скажи мне... скажи... смогу ли я хоть немного быть для тебя... хорошей?...
  
  - Да. Конечно да. Ведь вы - жена Анджея, а Анджея я очень люблю... Мамочку больше... но теперь больше всего пана Анджея...
  
  Воцарилось молчание.
  
  - Знаете пани, я теперь сирота... Я никогда не понимал, как плохо сиротам.
  
  - Нет, Янек, нет, тебе никогда не будет плохо. И Анджей, и я сделаем всё, всё, чтобы ты чувствовал себя счастливым!
  
  Она очень растрогалась. Она ещё долго сидела рядом с ним, осыпая его самыми нежными словами. Позже Янек подробно рассказывал историю того страшного дня, когда мамочка осталась в Хеле одна и была так неосторожна, что вышла в открытое море, не спросив, не надвигается ли буря.
  
  Вытирая слёзы, Марта вышла в коридор, где её ждал Роман. Она попросила его обсудить с руководством больницы вопрос об аренде для неё одной комнаты.
  
  - Я останусь здесь. Я чувствую себя совершенно нормально и прошу тебя, чтобы ты забрал доктора Заваду и уехал в Варшаву.
  
  Он возражал, но она убедила его тем аргументом, что в "Адроле" он нужнее, чем в Гдыне.
  
  С этого момента она проводила дни, а часто и ночи с Анджеем и Янеком.
  
  На следующую ночь температура Анджея поднялась до сорока градусов с лишним. Марта, бодрствуя у его постели, то и дело давала ему охлаждающий напиток. Около трёх часов ночи он начал бредить.
  
  В хаосе бессвязных слов постоянно повторялось имя Евы, иногда он звал Янека, а иногда Марту.
  
  Начинало уже светать, когда он внезапно пришёл в себя.
  
  Он окинул взглядом внутренность чужой комнаты, на мгновение задержал глаза на лице Марты и закрыл веки. Когда он поднял их снова, то встретил взгляд Марты.
  
  - Это ты, Марта? - спросил он полушёпотом.
  
  - Я... Анджей.
  
  - Где я?
  
  - В Гдыне...
  
  Вдруг страшная мысль стала обретать форму реальности. Значит, это не был кошмарный сон... Эта буря, эта пустая лодка на гребне волны... Так значит...
  
  - Где Янек?...
  
  - Он здесь, Анджей. Не беспокойся. Уже завтра он встанет с постели и сможет прийти к тебе.
  
  Наступила тишина.
  
  - Марта... ты знаешь?
  
  - Знаю, Анджей.
  
  - Она умерла...
  
  Лицо Анджея исказила болезненная судорога.
  
  - Успокойся, Анджей, успокойся. Поспи сейчас. Тебя вымотала высокая температура. У тебя сломана рука...
  
  Снова наступила тишина.
  
  - И жизнь, Марта, и жизнь...
  
  Она взяла его исхудавшую руку и прижала к губам.
  
  - Имей надежду в Боге...
  
  Он хотел ещё что-то сказать, губы беззвучно шевельнулись, и веки сомкнулись. Слабость взяла верх. Через мгновение его грудь начала подниматься ровным дыханием.
  
  VIII.
  
  Это была золотая, пахнущая зрелостью осень. Самое прекрасное время года, погруженное в безмятежную задумчивость понимания и тишины, великолепное в мудрой улыбке к падающим с деревьев золотым и пурпурным листьям, улыбающееся мимолетному порыву весенней юности и цветению лета. Самое мудрое из времен года, вглядывающееся в глубины тайн природы, безмятежное в ожидании того, что весеннее цветение снова вернётся, и пышная радость лета снова подготовит её вечное возвращение, возвращение осени, обременённой новым плодом, чтобы вновь подарить его миру, а само, свободное от забот, погрузится в безмятежность созерцания.
  
  С бледно-голубого небосвода уже давно исчезли клинья журавлей. Улетели и стаи перелётных птиц, а в высоких кронах деревьев воробьи проводили свои шумные сборища, будто совещаясь, оставаться ли им или улететь вслед за остальными.
  
  От Бжеского шоссе шла узкая грунтовая дорога, обсаженная дикими грушами. Она извилисто петляла среди полян и свежевспаханных полей, заканчиваясь широкой липовой аллеей.
  
  Гружёные зерном подводы выбили на дороге глубокие колеи. Потому и гнедой верховой с осторожностью ставил рвущиеся в бег копыта и лишь в аллее, на плотно укатанной дороге, пустился размашистым галопом.
  
  Он бодро фыркал, втягивая ноздрями наполненный запахами воздух и ощущая близость конюшни.
  
  Хотя он и недавно познакомился со своим новым хозяином, он с удовольствием перебирал ногами, когда этот славный мальчик сам взнуздывал и седлал его, аккуратно подтягивая подпруги.
  
  Он не повернул сразу от ворот к конюшне. Он уже знал, что через мгновение почувствует лёгкое натяжение уздечки слева и что они пронесутся вокруг газона полным галопом прямо перед верандой дворца, откуда за ними будут наблюдать и дамы и господа.
  
  Уже несколько недель как сложилась такая традиция.
  
  И вот Янек дважды обогнул газон, салютуя сидящим на террасе, и шагом направился к конюшням.
  
  Они смотрели ему вслед с искренним удовлетворением.
  
  - Он сидит в седле как ковбой - заметила пани Жецкая.
  
  - Нет, мама - возразил Роман - это неудачное сравнение. У Янека нет ничего от ковбойской или казачьей бесцеремонности... Правда, Анджей?...
  
  Анджей очнулся от задумчивости:
  
  - Что ты говоришь?
  
  - Роман утверждает - с иронией сказал пан Жецкий - что Янек ездит верхом с английской чопорностью.
  
  - Ну что вы, упаси Господи, я всего лишь сказал, что это не стиль ковбоя или казака.
  
  - Я вас не понимаю - вмешалась Марта - зачем искать такие далёкие сравнения ? Он просто ездит как настоящий поляк. Разве нет? Он сочетает в себе аристократическую элегантность с чистокровной удалью.
  
  - Да, да - с энтузиазмом подхватил Роман - именно так. Кирхольм, Самосьерра!...
  
  Анджей кивнул головой в знак согласия.
  
  Вообще с момента приезда в Ратынец он почти совсем не разговаривал. Хотя он и не избегал общества Марты и её семьи, которая приехала сюда по случаю рождения дочери Довмунтов, он часто погружался в долгие размышления, а улыбка, казалось, навсегда исчезла с его лица.
  
  Лишь тогда, когда из спальни жены он впервые услышал плач нового существа, когда вошёл и рядом с Мартой увидел своего ребёнка, которому она дала жизнь - его лицо на мгновение просветлело.
  
  Трагедия, которую он пережил, прошла через его душу, как ураган, и теперь в ней царили тишина и печаль. Он знал, что возвращается к жизни, что жизнь имеет свои законы, перед которыми он должен склониться, что она налагает обязанности, которые он будет выполнять, что она приносит предписания, которым невозможно противостоять.
  
  В нём угас бунт, онемело отчаяние, затих стон скорби. Осталась только печаль, тяжёлая как свинец, неподвижная серая печаль.
  
  Его трогала преданная, ненавязчивая любовь Марты, он чувствовал к ней огромную благодарность за её сердечную, полную нежности заботу о Янеке, который со своей стороны очень её полюбил.
  
  Анджей, приговоренный врачами к безделью, большую часть времени в течение долгих недель выздоровления проводил, праздно сидя на террасе.
  
  Он не скучал по работе и "Адролу". Впрочем его организм был настолько истощён, что работать он ещё не смог бы. Он не смог бы сейчас заставить себя заниматься материальными вопросами. Даже тогда, когда Янек, который сразу же после обустройства в Ратыньце, взялся за хозяйство, рассказывал ему о своих наблюдениях и проектах, он не мог этим заняться. Его радовало то, что его сын сразу почувствовал себя здесь как дома, что порядок вещей как-то сам собой устроился, что прислуга стала считать "панича" вправе вмешиваться во всё и всем распоряжаться.
  
  Но то, что происходило вокруг Анджея, было как бы отделено от его сознания, как будто омертвело, приглушилось, затихло.
  
  - Кирхольм, Самосьерра - повторил Роман - этот извечно польский, неистребимо польский порыв благородной удали, смелой и простой отваги, как атака гусар или улан, гордость свободы.
  
  Старый граф Жецкий скривился и махнул рукой:
  
  - Слова, слова, слова, мой дорогой. Кирхольм, Самосьерра!... Было. Всё это было. Давно. Где нынче та "благородная удаль", где та отвага, где аристократическая гордость?... Мы оподлились, измельчали. Вместо полков гусар - имеем нынче эти "бригады". Жаждущие власти и утех... "Первая бригада", "четвёртая бригада" и чёрт знает сколько ещё прочих. Дорвались до кормушки и правят. Где твоя "гордость свободы", это уже звучит как шутка!
  
  - Почему же народ это позволяет? - спросила пани Жецкая.
  
  Анджей посмотрел на неё и ответил:
  
  - Не народ, не народ, а только наше поколение, деморализованное рабством, развращённое войной. Наше поколение, поколение разрушенных алтарей, попранных традиций, лишённое убеждений. Поколение, которому, когда исчез идеал борьбы за независимость, не хватило руля и компаса. Живущее одним днём. Мы говорим: "первая бригада", "четвёртая бригада"... Всё наше поколение - это последняя бригада рабства, последняя бригада великой войны... И пока это поколение не вымрет, пока смерть не настигнет последнюю бригаду, не начнётся новая жизнь.
  
  На террасу вышел Янек и остановился, внимательно слушая.
  
  Из-под высокого лба смотрели большие задумчивые глаза, губы сжались твёрдой линией. Стройный, как молодой дубок, он стоял крепко на слегка расставленных ногах, уперев руки в бока.
  
  За ветвями старых лип угасало красное, налитое кровью солнце.
  
  КОНЕЦ.
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"