Долгая Галина Альбертовна. Анна (Глава 20, Эпилог)

Глава 20

Спустя шесть лет

А функция заката такова:
Печаля нас, возвысить наши души,
Спокойствия природы не нарушив,
Переиначить мысли и слова
И выяснить при тлеющей звезде,
Зажатой между солнцем и луною,
Что жизнь могла быть в общем-то иною,
Да только вот не очень ясно где.

Ю.Визбор, А. Медведенко

Валя летала по дому, как ласточка. В распахнутые окна нет-нет заглядывал майский ветер, сквозняком пробегал по комнатам, пошуршав по пути газетой на столе, поиграв с тюлевыми накидками на подушках. Валя разобрала вещи в шифоньере, припрятав подальше старые и заплатанные, стопками сложила новые блузки, белье, летние платья. С радостью подумала о подарках, которые ей всегда привозила мама из Москвы.

Впереди еще оставалось полдня, но Валя торопилась: и на кухне работы - начать и кончить! - и мама к вечеру должна вернуться.

На этажерке, покрытой накрахмаленной салфеткой с прошвами, лежали три невскрытых письма, ожидая Анну. Одно из Лесосибирска*, где теперь на поселении жила сестра Надя, одно из Ленинграда от Саши - после службы в армии он женился, у них с женой Ниной уже росла дочка Лариса, а Саша работал и учился на вечернем в радиотехническом техникуме.

Третье письмо в простом конверте без марки, было от Вовы. В пятьдесят шестом его арестовали и обвинили в торговле и хранении анаши*. Тогда у Анны случился удар, но судьба миловала ее и, пролежав в больнице почти месяц, она оправилась. Но душевная боль за сына точила сердце. При свидании Вовка рассказал матери, как все было. Как стояли толпой на улице, как нагрянула милиция, как ему в карман один из парней положил пакет, сказав, что, если пикнет, то отзовется все на сестре и матери, а если возьмет все на себя, то волос с их головы не упадет, а самого по возвращении не забудут.

-----------------------

* Лесосибирск - поселение на берегу Енисея в 70-ти км от Енисейска

* Анаша - уличное название марихуаны (конопли), наркотическое средство, представляющее собой смесь коричневого, зеленого или серого цвета из высушенных стеблей, цветков, листьев и семян конопли. Используется для курения. Хранение и продажа уголовно наказуемы.

-----------------------

Дали Вовке семь лет, и мать каждый день считала до его возвращения. Как посадили сына, Анна ушла в себя, и с дочерью разговаривала мало, и с подругами почти перестала встречаться. Дома ей было тоскливо, и только в дороге она ощущала полноту жизни. Зная, что нужна людям, Анна старалась ради них: ухаживала так, словно все пассажиры - ее гости. Были среди них и особенно интересные, надолго запоминающиеся люди. То веселая компания бородатых альпинистов, развлекающих вагон песнями о суровых, но прекрасных горах, то молодая семья, успевающая за четыре дня и поругаться, и помириться, то целинники - полные комсомольского азарта ребята и девчата, спешащие осваивать степные просторы Казахстана.

Случались и душевные беседы у нее в купе за стаканом чая, а то и за рюмкой водки. В такие моменты Анна могла приоткрыть завесу к тайнам своей души, и потом не жалела об этом. Ведь случайная встреча мимолетна. И как-то так бывает в жизни, что чужому человеку проще рассказать о наболевшем, чем близкому. Тем более, что из близких кроме дочери рядом с ней никого не было. Анна очень любила Валю, и хоть хранила семейные тайны, не перекладывая груз времен на плечи дочери, все же нет-нет рассказывала ей эпизоды прошлой жизни, вспоминая и Николаев, и Дальний Восток, и счастливую довоенную жизнь в Ташкенте. Только о лагере молчала. Но Вовке, напутствуя его после суда, рассказала. Не пожаловалась, а поведала с горечью, остерегая сына, как когда-то ее по прибытию в лагерь учил Миша...

Валя почистила керосинку, занесла ее в дом. Скривила нос, глядя на свои руки. Взяла душистое мыло и пошла к колонке, очень надеясь, что студеная вода и цветочный аромат смоют вместе с грязью и запах керосина.

- Валя, - Анна окликнула дочь, нюхающую свои ладони.

- Ма, ты приехала! - Валя в который раз ополоснула руки, спешно вытерла их полотенцем и подбежала к матери.

Анна в прямой черной юбке и фирменном кителе, из кармана которого выглядывали два цветных флажка, стояла перед домом, в обеих руках держа по сумке. Валя подхватила их.

- Ну и тяжелые!

- Все руки оттянула, пока дотащила, - Аня пошла вслед за дочерью.

В доме пахло чистотой. Пол блестел лакированной поверхностью, плюшевая ткань скатерти мерцала приглаженным ворсом. Анна скинула туфли и с удовольствием прошлепала босиком по полосатой дорожке к дивану.

- Устала, мам? Есть будешь или чаю попьем?

- Давай чайку, я там конфет привезла, печенье, сумки разгрузи...

- Ух, ты! Туфли! - Валя достала бежевые лодочки на каблучке и закружилась от радости.

- Примерь, должны быть впору. В ГУМе очередь выстояла, чуть на поезд не опоздала. Кузьмич ругался... - Валя надела туфли, прошлась по комнате. - Хорошо?

- Хорошо, тютелька в тютельку! - дочка плюхнулась рядом с матерью. - И вовремя! Теперь только платье сшить!

- У тебя есть, еще совсем новые...

- Нет, ма, надо совсем-совсем новое, - Валя хитрюще улыбнулась.

- Что, что такое? А ну рассказывай! - Аня оживилась, и усталость, как рукой сняло. Дочь сияла, как зорька, да и дома такой порядок навела... Что-то подсказывало материнскому сердцу, что не только ради нее все это.

- Мы с Аликом женимся. Заявление в ЗАГС подали. Через две недели нас распишут. И свадьбу сыграем. Деньги у Алика есть. У него мама в своем доме живет на Завкомовской. Мы с ней уже познакомились, ее тетя Маша зовут, а отчима Алика, ее мужа - дядя Коля, вот у них во дворе столы поставим.

- Подожди, Валя, не тараторь, дай отдышаться! - Аня распахнула китель, вздохнула. Вот ведь, радость какая - дочка замуж выходит! - а ей грудь сдавило.

- Мам, ты чего? Плохо?

- Нет, Валюша, хорошо, от радости это. Только валидолу накапай, там в кармашке сахар кусочками.

Они проговорили почти всю ночь. Валя рассказала, как совсем недавно увидела Алика из трамвая, как выскочила, спрыгнув с подножки на ходу, как, вспомнив былые годы, стали встречаться в тот же вечер и через несколько дней Алик предложил пожениться.

- А зовут его вовсе не Алик, а Альберт!

- Немец что ли? - испугалась Анна.

- Нет, ма, никакой он не немец! Русский! Отец так назвал в честь Альберта Эйнштейна - ученый такой.

- Надо же! - только и нашлась, что ответить Анна.

- Отец у него тоже в начале войны без вести пропал. Работал на Авторемзаводе, ему бронь давали, но он ушел на фронт в первый же день. Тетя Маша тогда к его станку встала, о ней газеты писали, как мужа заменила, - голос Вали словно таял, растворялся в потоке времени, уносящем Анну назад в те страшные дни, когда началась война...

Анна помнила, как женщины, проводив мужей на фронт, по двенадцать часов стояли у станков всю войну, делая снаряды. Помнила Анна и Марусю Яцышину - на доске почета висела ее фотография и газета рядом, где рассказывали о трудовом подвиге молодой работницы, быстро освоившей токарный станок, и заменившей мужа на производстве. Там же висели приказы о награждении особо отличившихся работниц, и Маруси в том числе, то шерстяными юбками, то ботинками. В то время это был барский подарок. Аня тоже мечтала о юбке, но ее труд не награждался, никому и в голову прийти не могло награждать работников ОРСа.

- ... Алик недавно вернулся из армии и прямо на завод. Он служил в Венгрии, рассказывает столько... мам, ты спишь?

- Нет, Валя, не сплю, думаю. Ты говорила, что Алик в Кишлаке* живет. Брат у него есть, Леня, кажется?

- Да, Леня! И жил Алик в Кишлаке с сестрами отца. Он говорит, в войну мать его бы не прокормила, а там три тетки - тетя Зина, тетя Оля и тетя Тося. Тоже все на Кагановича работали. А тетя Зина всю войну в столовой. Как-то умудрялась то очистки домой передать, то кусок сахара вынести. Алик рассказывал, что под грудь прятала. А грудь у нее!.. - Валя руки перед собой двумя дугами выставила и захихикала.

Анна вспомнила Зину из столовой завода. Красивая баба, здоровая! Правильно Валька показывает - такая она пышная. И взгляд у Зинки был - так и тянулась рука перекреститься, если одарит недобро. Поваром была Зина. И сестру ее Ольгу Анна знает! Они с ней даже чем-то похожи: обе худощавые, с выразительными глазами, Но Оля - не Зина! Она мягче, покладистей. Аня не раз встречалась с Ольгой Яцышиной на железной дороге. Она тоже работала проводницей.

А вот Антонину Анна не могла вспомнить. Хотя потом, увидев ее, она вспомнит - Мосина Тося! Парторг завода! Строгая, нервная, идейная, сестры ее так и звали меж собой "коммунистка".

- У тети Зины муж - дядя Коля. Алик говорит, он ему, как отец! Он инженер, на заводе всю жизнь проработал, с самого начала, как и отец Алика. Фамилия у него такая звонкая... Чекалин! - продолжала рассказывать Валя. - А Леня у них не родной - они его взяли, когда из блокадного Ленинграда детей привезли*. Прямо с вокзала забрали. Лене тогда три года было. Он не помнит. Но с Аликом они братья.

-----------------------

* "Кишлак" - так называли в обиходе жилой квартал рядом с Авторемзаводом.

* Во время Великой Отечественной войны Ташкент принял 200 000 эвакуированных детей, многих из которых забрали в семьи.

-----------------------

- А Маруся что? Тоже все на заводе? - невпопад спросила Аня.

Валя пожала плечами.

- Вроде нет... Она замуж вышла за Николая Алексеевича, теперь у нее другая фамилия - Выборнова, - Валя зашептала: - Этот дядя Коля, мама, старый какой-то и приставучий.

- Как это? - Аня удивилась.

- Да все норовит то за руку взять, то по спине погладить, я от него за Алика пряталась. Не знаю, что в нем теть Маша нашла.

- Что-то нашла, значит, раз живет с ним.

"Она нашла, а я так и не смогла", - Анна снова задумалась.

Жизнь пролетела, ей уже сорок семь, а после Саши так никого и не смогла полюбить. Даже Валерку, что нашел ее в пятьдесят четвертом и снова пытался уговорить выйти за него замуж. "Насильно мил не будешь!" - так и ответила. Хотя и за него, и за себя обидно было. Сейчас она, может быть, и жалела, что отказала - так не хватает мужских рук, на которые можно положиться, надежной спины, за которой можно спрятаться от невзгод. Но не могла она ничего с собой поделать. Пытались они с Валеркой семьей зажить - не получилось! В сердце всегда жил Саша - живой, светлый, любимый.

- Мам, завтра к Алику сходим? Он после работы зайдет. Я тебе самого главного не сказала: у него квартира на Пролетарской! В трехэтажном доме с молочным магазином внизу, помнишь, рядом с Федоровича*?

--------------------------

* Федоровича - Физико-терапевтическая больница им. Федоровича М.М., открыта в 1926 году. Существует и поныне, как и дом N37 по улице Пролетарская, о котором идет речь выше.

--------------------------

Анна хорошо помнила тот дом. Его построили в 1939 году. Не раз, проезжая мимо на трамвае или пешком возвращаясь поздним вечером из летнего кинотеатра, они с Сашей наблюдали, как вырастают его стены. С главного фасада стена было ровной, два подъезда вели внутрь, из каждого можно было выйти в просторный двор, по бокам которого стояли старые одноэтажные домики, больше похожие на мазанки, сохранившиеся еще с царских времен. В них жили потомки русских рабочих и солдат, некогда пришедших в Ташкент и оставшихся здесь навсегда. Во двор дом выступал двумя квадратными частями, в каждой из которых находились двухкомнатные квартиры.

Как-то с Сашей они прошли на стройку посмотреть на почти законченный дом. Ане тогда понравились большие окна квартир и навесные балконы. "Как там летом хорошо будет, наверное, - подумала она тогда, - ветерок с трех сторон, можно посидеть на сквознячке, чайку попить..."

Саша, понимая, как жене хочется иметь свою крышу над головой, пообещал тогда, что будет у них квартира в таком доме, что он уже нашел ходы и скоро его поставят на очередь.

Не успели. Война поломала все планы, и так и скиталась Анна по чужим углам, и не мечтая о собственном жилье. И так вот нежданно-негаданно такое счастье свалилось на голову дочери.

- Его квартира? - переспросила Анна, прикидывая, откуда она у Алика.

- Да, мам, его собственная. До войны отец Алика - Александр Иванович - получил ее, как премию за высокие показатели в труде. Они все вместе совсем немного пожили там. Алик говорит, что плохо помнит, как они жили до войны. А потом его забрали к себе тетки, я тебе уже рассказывала. Тетя Маша прошлым летом расписалась с дядь Колей. Они купили дом. А квартира осталась Алику. Вот поженимся и будем там вместе жить! И ты с нами... - Валя с надеждой посмотрела на мать.

- Да я вам зачем? - Аня с улыбкой заглянула в глаза дочери.

- Ты же моя мама... будем вместе жить. Все туда перетащим, а то у Алика в комнате только кровать и ящик вместо стола. Куда я вещи складывать буду?..

Анна рассмеялась.

- Кому что, а вшивому баня! Ох, Валька, любишь ты тряпки!

- Да ладно, будто ты не любишь!

- Так я тебе нужна или шифоньер? - Аня шутила, но на самом деле что-то екнуло в сердце.

Валя, обычно сдержанная, обняла мать, прижалась ухом к ее груди, прислушалась.

- Стучит.

- Хорошо, что стучит... - сердце Анны замерло: вот так же ответил ей Саша, давно-давно далеко-далеко...

Валя вздохнула.

- Мам, я не хочу без тебя. Да и за эту квартиру платить не надо будет. И потом, ты по полмесяца в дороге.

- Ладно, не торопись. Посмотрим. У нас еще Вовка есть, не забыла? Вернется куда? Тоже к вам?

- Это не скоро еще, мам...

- Пять с половиной лет... Ладно, Валя, давай поспим немного. Завтра все решим. Что еще Алик скажет, да Маруся...

В июне отыграли свадьбу. Красивое платье из белого крепдешина с редкими салатовыми цветочками по всему полю сшила Вале Шура. Платье так шло Вале, и выглядела она в нем лучезарной феей, счастливой улыбкой радуя мать и ее подруг.

Анна еще до свадьбы благословила молодых маленькой иконой Владимирской Божьей Матери, пожелав им долгих счастливых лет жизни. На свадьбе она улыбалась, любуясь дочерью и зятем - нарядным, в белоснежной рубашке, с открытым веселым лицом, - но в глазах ее была печаль. Как и у Марии. Они легко сошлись - две матери, две вдовы, мужья которых остались без вести пропавшими на войне. И хоть Маруся вышла замуж, ее настоящей любовью оставался отец Алика. Обе матери вспоминали своих мужей, глядя на детей и сожалея, что отцы не дожили до этого счастливого дня.

Позже, обустраивая комнату молодым, они разговорились по душам. И та ниточка откровения связала женщин пониманием и особым уважением друг к другу.

- Саша каждый день ходил на работу мимо нашего дома, получалось, что часть пути мы шли вместе, - рассказывала Мария о том, как они познакомились. - Когда он позвал замуж, мне только минуло девятнадцать лет, ему было двадцать два. Саша снимал квартиру недалеко от Зины. Туда я и пришла к нему с подушкой и одеялом, что мне мама дала. Жили бедно. Я работала в мастерских* табельщицей, а Саша - где придется. Раз он сказал, что не может обеспечить мне хорошую жизнь, просил прощения, сказал, что мне лучше будет у мамы. Там и две сестры, все ж всем вместе легче прокормиться. Я ушла. Саша с тех пор старался на глаза не показываться. Сильно переживал. И мне горько было. Полюбила я его, по-настоящему. Вскоре я поняла, что беременна. Помню, когда сказала маме, она ответила: "Иди назад к мужу. Богу угодно, чтобы вы вместе были, раз он вам дитя послал". Саша обрадовался. Очень. Плакал, уткнувшись в мои колени. И потом работал так, что я его и не видела почти. Когда родился Алик, Зина нам помогала - и едой, и вещами. И Оля, И Тося тоже.

--------------------------

* Авторемонтные мастерские, на базе которых в 1939 году был основан Авторемонтный завод.

--------------------------

- А откуда они, Маруся, как в Ташкент попали?

- Откуда? С Украины. Саша родился в городе Корыстынь под Житомиром.

- Фамилия вроде не украинская...

- Яцышин? Не знаю, Нюра. Зина как-то обмолвилась, что в свое время деды с Польши бежали. А они уже сюда в начале тридцатых.

"Как и Сашин отец, - догадалась Анна, - от репрессий бежали".

- А ты откуда?

Маруся поджала губки, лицо ее приобрело скорбный вид. Какая-то необъяснимая покорность отражалась на нем - покорность судьбе, родителям.

- А мы с Поволжья, с села Дмитриевка, что в Чкаловской области. Когда голодно стало, тато ушел на заработки. Мамо ждала его, пока ничего в доме не осталось - ни одной крошки хлебной, - Маруся с почтением проговаривала на свой лад слова "мамо" и "тато", растягивая первый слог, что получалось так певуче. - Тогда мамо собрала нам с сестрами в узлы кое-какие вещи, дом заколотила и пошли мы.

- Куда?

- Куда глаза глядят! Мне тогда пятнадцать лет было. Я младшая в семье и только я грамоте была обучена. Сестры - Дуся и Катя - здоровее, сильнее меня, но безграмотные. Когда в Ташкент пришли, на работу только меня взяли. Тяжело даже вспоминать... - Маруся всплакнула. - Паспортов у нас не было, денег тоже, жить негде, есть нечего... как выжили?..

- Прости, Маруся... нелегко тебе пришлось.

- Да что уж там, всем трудно было...

Душевная доброта этой красивой статной женщины тронула Анино сердце. А Маруся, промокнув глаза платочком, рассказывала дальше:

- В тридцать девятом Саша начал хорошо зарабатывать. Как завод открыли, он туда токарем пошел. Хорошо работал, всегда премии давали и квартиру дали одному из первых, даже раньше, чем директору. Но недолго мы счастливо жили, война...

Анна слушала свояченицу и не переставала удивляться пересечению их судеб. И мужей Александрами звали, и без вести пропали они почти сразу, как ушли на фронт. Ее Саша - в мае сорок второго под Харьковом, Марусин Саша - в сентябре сорок первого в боях за освобождение города Ельни на Смоленщине. Как рассказывал позже его товарищ, вернувшийся домой, Александра трижды ранило, и видели его лежащим в окопе, но живым. Как и Сашу...

А женщины работали на одном заводе, да еще, как выяснилось, после ареста Анны на ее место взяли Марусю.

- Никто тебя не осуждал, Нюра, все понимали, что не ты виновата, так уж случилось, что кто-то украл, а все концы на тебе сошлись. Дед, что тогда дежурил, не справился с таким ударом, умер, а тебя сослали. Ты не думай, уважали тебя, и сейчас уважают. И Зина, и все, даже мой Николай. Они тебя сразу признали. Николай тогда по снабжению работал, там, - Мария пальцем в потолок показала. - У самого рыльце в пуху всегда было. Но в войну семью свою кормил, может, кто и судья ему, да не мы.

- Это почему? - в Ане шевельнулась злоба. - Мужики наши на поле боя головы сложили, женщины животы надрывали на непосильном труде, а Николай воровал и тем жил.

Маруся тяжко вздохнула.

- Кто ж тогда не воровал? На карточки разве прожить можно было? И кто-то должен был и в тылу хозяйством заниматься.

Помолчали.

- Моего Алика Зина выкормила и как? Тащила со столовки, что могла! А Ольга? Украла как-то кусок мыла, так ее поймали, год дали! Зина тогда ругалась: "Не умеешь, нечего было брать!" Но отсидела Ольга. Как и ты.

- Я не год сидела, Маруся, и не здесь, а в Сибири. И не за дело сидела. Сама сказала. А дети мои без меня росли.

Мария сочувственно посмотрела на Анну. Из ее синих глаз так и лилась теплота. Аня оттаяла. Что злиться на эту простую и покорную судьбе женщину?

- Ладно, Мария, кто прошлое помянет, тому глаз вон. Только не пойму я, с Николаем ты как сошлась? Не любишь ведь его, я вижу.

- Не люблю. Ходил он за мной долго. И семья у него - жена, три дочери. После войны тоже тяжело жилось, сама знаешь. На заводе у станка невмоготу стало. Одно дело в войну, другое - в мирное время. Николай предложил мне работу экспедитора, я согласилась. Он часто рядом околачивался. Потом к маме моей пошел. Не знаю, что он наговорил ей, но только мама сказала, чтоб я к нему шла. Ей так спокойно за меня будет. Вот я и согласилась.

- Да, Маруся, и что ж, совсем в тебе не бунтует ничто?

Маруся всплакнула.

- Бунтует. А только что с того? Сколько порывалась уйти от этого ирода, а куда идти?

- Как же, Маша, ведь вот - квартира есть! Даже снимать не надо! - Анна не могла понять, как можно так жить.

Мария утерла нос, посмотрела на свояченицу.

- Нет, квартира эта Алику! Это его отец заработал. Не имею я на нее права, понимаешь, Нюра? Не могу. Чувствую вину перед Сашей, и не могу. Пусть Алька с Валей живут здесь. Это сейчас у них одна комната. В войну к нам семью беженцев заселили, и монахиню. Монахине кухню отвели. Она ж как комната. Но обещали всех расселить. У нас ордер на всю квартиру. Потому Алику она и достанется.

- Видела я ваших поселенцев. Монахиня смурная очень. Я с ней здороваюсь, а она в ответ лишь кивнула и дверь перед носом закрыла. А наши меня к себе жить зовут...

- Ты иди, иди, - Маруся одобрительно махнула рукой, - обо мне не думай, а Вале поможешь. Дочка все-таки, - от улыбки лицо Маруси засветилось. - Хорошая она у тебя. Молчит все, слушает. На Алика смотрит как... любят они друг друга. Хоть они пусть счастливо живут.

- Дай бог, их жизнь только начинается, - Анна задумалась. - Мы с тобой, Маруся, жили по-разному, до войны. А потом она нас на одну черту поставила, уравняла горем. Да и судьбы наши детьми сплела. Теперь продолжение наше - в их детях. И я рада. Подождем, кого они нам родят, понянчимся. У меня уже есть внучка. Два годика ей скоро. Только я ее пока не видела. Далеко она, но, знаешь, я ее во снах вижу, и чувствую - есть, живет моя кровиночка на земле.

- А ты поезжай, у тебя и билет бесплатный.

Анна вздохнула.

- Поеду. С Валей все уладится и поеду. Сын меня звал, помочь просил. Только я никак не могу Валю оставить.

Анна будто оправдывалась, но и сама не могла понять, что ее удерживает от поездки к Шурику. Он обижается на нее. Ведь предлагал жить у них, с внучкой нянчиться, а Анна отказалась. Мало того, даже в гости не поехала. В глубине души сидело что-то гнетущее, что-то сжимающее ее даже при мысли о встрече с семьей сына. Маруся права, ей бы просто сесть в поезд и поехать, а никак не выходит. Все какие-то препятствия на пути встают. Она и Шурку не видела с сорок шестого. В пятьдесят пятом он прислал фотографию: высокий такой, в просторных брюках и светлой рубашке стоит перед фонтанами со скульптурами. Сбоку написано: "Фонтаны Петродворца". Анна вглядывалась в лицо Шурика, да мелко оно на карточке, только и видно очертания. А как хотелось бы посмотреть в родные глаза, провести рукой по вихрам, что уже и поредеть успели, обнять... Вместо этого Анна писала ему письма, писала в дороге под стук колес. Строчки порой "гуляли", буквы "прыгали", а в письмах начала проскальзывать обида.

"С Маруси надо брать пример! Ни на кого не обижается, живет, как плывет по течению".

Но Анна так не могла. В ней самой жила свобода! Не могла она "по течению". Как осталась одна без мужа, так и гребла против стремнины. И поняла это после короткого разговора с той монахиней.

Как-то ни Вали, ни Алика не было, Анна отдыхала после поездки. Вышла из комнаты чай поставить. Напротив их двери, рядом с туалетом, была небольшая кладовка. Алик снял с нее дверь, повесили занавеску, на ящики примостили керосинку, тумбочка старая, что во дворе нашли, под посуду сгодилась. И там они с Валей готовили. Хоть и не было в той каморке ни окна, ни какой-никакой вытяжки, а все же это не в комнате варить да жарить. В доме не было ни печки, ни отопления, не успели провести до войны, только котлы в подвале поставили, да так и осталось все. Потому жильцы сами приспосабливались к быту, кто как мог. В основном в комнатах ставили печки-буржуйки, которые топили углем или дровами, а вытяжную трубу выводили в форточку. Топлива та печка съедала немеряно, а нагревалась еле-еле. Потому и буржуйкой прозвали.

Анна шаг в кибитку - так они свою кухню называли, - а монахиня из туалета выходит. Столкнулись в коридорчике. Обычно эта странная женщина, всегда укутанная в черный платок, опустив глаза, проходила мимо, а тут остановилась и прямо в лицо глядит. Анна поздоровалась. Та молча кивнула, и не уходит. И вдруг говорит:

- Живешь обреченно, жизни не радуешься, точишь тоской свое сердце. А если бы вглубь себя заглянула, да вычистила тот омут в душе, что накопила за все годы, глядишь и свобода, которой в тайне дорожишь, темницей показалась бы.

Сказала и ушла. Анна камнем застыла - с места не сойти. Опомнилась, вернулась к себе - про чай и вовсе забыла! - да в подушку закопалась. Только плечи вздрагивали от рыданий. С тех пор монашку избегать стала, а сама в церковь пошла и долго там стояла то у одной иконы, то у другой. Слова монахини всплывали в голове, но из всех ее слов запало в душу о свободе. Тогда и призналась Анна в молитве - и Божьей Матери призналась, и себе самой, - что более всего она ценит свою свободу, свою независимость. Потому и дорогу любит. Там она хозяйка сама себе. Там весь вагон - ее, и вся дорога - ее, и никакие обязанности не тяготят только потому, что все она исполняет с радостью, как раньше дома, в своей семье, когда жили с Сашей.

Анна не могла ни дочери рассказать об этом, ни, тем более, сыну написать. Так и оставила все, продолжая жить в дороге и ожидать ее дома. Только когда у Вали родилась дочка, Анна изменилась. Теперь все ее мысли занимала Галочка - маленькая, совсем крохотная, теплым воробышком засопит у груди, от счастья аж мурашки по коже. Анна и имя внучке дала, вопреки желанию Вали. Назвала Галиной по святцам. Валя сначала расстроилась - она еще раньше придумала имена для ребенка: Анжелика - для девочки, Артур - для мальчика. Хотелось ей, чтоб у ее детей, как у отца, имена необычные были. Но Анна решила по своему, сама метрики оформила, а Вале потом объяснила, что имя для ребенка выбирать правильно надо, по нашему, по христианскому обычаю.

...Галочка хныкала всю ночь. Анна жалела дочь, которой утром надо было бежать на фабрику.

Валя совсем выдохлась за месяц, с тех пор, как вышла на работу. Ей, как молодой матери, давали два дополнительных перерыва, и она стремглав мчалась в ясли, чтобы покормить трехмесячную дочь. От обилия молока груди становились каменными, и Валя, после того, как дочка насытится, сцеживала молоко, насколько позволяло время. И потом снова бегом на работу.

Когда приезжала мать, Валя оставляла дочку бабушке - и до дому с фабрики идти ближе, да и Анне в радость повозиться с внучкой.

- Ну, что у нас случилось, что не спиться опять, - воркуя, как горлинка, Анна подняла внучку из кроватки.

В распахнутое окно струился теплый августовский ветерок. Покачивались головки герани, легко шелестели листьями старые дубы на улице. Анна поднесла Галочку к окну, хотела убаюкать, но та распахнула глазки и никак не желала лежать - встала столбиком.

- Вот, значит, как, все спят, а тебе и дела до того нет!

Гала потянулась к цветам, залитым лунным светом, засмеялась.

- Цветочки рвать нельзя, на тебе листик, - Анна сорвала лист герани и дала внучке. Прижала ее к себе, потерлась носом о ее маленький курносый носик. Галочка звонко рассмеялась. - Тихо, тихо, маму разбудишь.

Валя слышала, как мать ворковала с дочкой, и хоть очень хотелось спать, приоткрыла глаза и сама улыбнулась, увидев, как Анна с Галочкой на руках, вся освещенная лунным светом, словно парит в комнате.

Анна, почувствовав взгляд, повернулась. Лунная дорожка скользнула по подоконнику, опустилась на пол и, добежав до шифоньера, умчалась дальше в зеркало. Причудливые тени заиграли на стенах, собираясь в фигуры и создавая призрачные картины.

... Валя рассматривает себя в зеркале, примеряя сверкающую разноцветными камнями брошь в виде букета цветов. Улыбаясь, оборачивается, благодарит женщину, что стоит за ее спиной.

"Надя! - узнает Анна. - Сестренка... изменилась как, куда подевалась былая игривость, задор... Нелегко пришлось в ссылке, сколько лет!.."

...Тени качнулись.

В залитую солнцем комнату вошел высокий лысоватый парень. За ним следом Валя.

"Вова!" - догадалась Анна.

Валя показывает на кровать за столом. Там спит девочка: косички заплетены в корзинку, один бантик расплелся, и ленточки голубыми ручейками расползлись по белоснежной подушке.

"Галочка!" - Анна крепче прижала внучку, успокаивая волнение, опасаясь, чтобы видение не исчезло.

Галочка проснулась, смотрит на незнакомого дядьку с опаской, а тот взял да подмигнул. Племяшка тоже подмигнула. Так они и подружились, соревнуясь в подмигивании. Вовка поднял Галочку на руки, подкинул под самый потолок. Валя охнула, прослезилась от радости.

... Внучка склонила головку к бабушкиному плечу. Залетевший ветерок прошелся по комнате, покачала абажур над столом, смешал тени на стене.

За столом сидят двое мужчин, Валя и незнакомая женщина.

Одного мужчину Анна узнала сразу. "Вовка!" Сердце екнуло: "Не заболел ли?.."

Вова покашливает в кулак, отворачивается. Женщина подает ему стакан с чаем, заботливо поправляет воротник рубашки.

"Жена?.." - с надеждой подумала Анна.

Второй мужчина - в костюме, ростом не уступает Вовке, волосы назад зачесаны, как у Саши - сидит понурый, руки на столе, пальцы сцепил, головой качает, с чем-то не соглашаясь с братом...

"С братом?.. Шурик!.. Сынок... приехал!" - Анна вскрикнула.

Луна ушла за дом и тени в темной комнате исчезли. Галочка встрепенулась было, но Анна ее убаюкала, положила в кроватку, прикрыв покрывалом - к утру ветер стал свежее.

- Спит? - Валя приподнялась, вглядываясь в сумрак.

- Спит, и ты спи, еще рано, - Анна покачала кроватку. Едва различая очертания головки внучки, осторожно, чтобы не разбудить, погладила ее. - Спи, моя кысынька, спи, радость моя, - перекрестила Галочку и отошла к окну.

Долго стояла Анна, опершись о подоконник и устремив взгляд в светлеющее небо. О чем она думала? Удивлялась странным картинам, нарисованным луной на стенах комнаты, картинам, в которых не увидела себя. Вспоминала Анна прошедшую жизнь, загадывала о будущем, в которое уже мчалась на самом быстром поезде. Пронзительно гудел паровоз, ритмично стучали колеса! Стремительно пролетали облака над степью. А в безграничном небе высоко-высоко парил над миром свободный сокол...

Анна закрыла глаза, вдохнула свежий воздух всей грудью и тихонько запела:

- Дивлюсь я на нэбо,

- Тай думку гадаю...

- Чому я не сокил,
- Чому не литаю,

За окном послышался шелест камыша, потревоженного ветром, мелодичный перебор струн гитары, далекий почти забытый голос Саши:
- Чому мени, Боже,
- Ти крилець не дав?
- Я б землю покинув
- И в нэбо злитав!

Анна смахнула слезу со щеки. Шепотом повторила:

- Дивлюсь я на нэбо...

Новый день провожал ночь розовым рассветом. Пропев приветственную песню, замерли птицы, как и Анна, минутой молчания встречая солнце. Ночь уходила как прошлое, день волновал, как будущее. Ранним утром память встречалась с мечтами...

Эпилог

Человеку надо мало:
Чтоб тропинка вдаль вела,
Чтоб жила на свете
Мама.
Сколько нужно ей -
Жила...

Р.Рождественский

Тишина. Зной. Молодой куст сирени еще не вырос настолько, чтобы создавать тень. Но его веточки словно обняли крест, бережно прикасаясь к нему похожими на сердечки листьями. Трое - молодая, чуть полноватая женщина и два ее спутника спрятались от жгучего солнца в тени неизвестного дерева, росшего рядом с соседней могилкой. Женщина сидела на узкой скамейке, изредка всхлипывая, мужчина рядом - похожий на нее чертами лица, уголки губ на котором опустились в скорбном молчании, - обнимал ее. Другой мужчина - худощавый, с впалыми щеками - сидел на корточках рядом с могилкой, перебирая сухие комочки земли.

- Она так ждала тебя, - женщина вытерла слезы, - в последнее время все больше молчала, но я знаю - думала о тебе, да о Вовке.

- Эх, сестренка, - Вова встал, подошел к кресту, потер табличку, словно убирая с нее невидимую пыль.

- Ладно я - сидел! А ты, что ж ты не приехал?

Саша сжал губы. Тоже встал.

- Сложилось так. Работа, семья, не мог я все бросить.

- Эх, - Вова махнул рукой.

- Ладно вам, - Валя тихо урезонила братьев, - собрались ведь, - и снова заплакала. - Жалко ее, не думала я, что так получится, ей еще и сорока девяти не исполнилось - жить да жить! Как привезли ее, я все поверить не могла, - в который раз вспоминала Валя тот страшный день. - Гроб открывать не разрешали. Поп отговаривал: "Четыре дня в пути, не надо трогать прах". А Алик все же открыл. Она хорошая была, в платочке, с крестиком - московские железнодорожники постарались, все как положено сделали.

- Не плач, Валя, не надо, - сердце в груди Саши разрывалось от жалости - и к сестре, и к матери. - Как так случилось? Она ни разу не жаловалась в письме, не бывает так, чтоб ни с того, ни с сего...

- Болела она, Саша, и в больнице лежала, и скорую сколько раз вызывали, не писала просто, не хотела тебя расстраивать. И в пути не жаловалась. Перед самой Москвой белье собирала и упала. Сразу скончалась, ничего и сделать не успели. Удар, - Валя опять всхлипнула. - Говорила, вернется день рождения вместе отпразднуем: и мой, и ее... Какие теперь праздники?.. Мама... - Валя прижала кулак к губам.

- Тяжелая жизнь у нее была, вот и не выдержала. Одна только война сколько здоровья забрала, и лагерь, - Вовка помолчал. - Мужики не выдерживают. Это я вам говорю! Как она смогла... И ведь не жаловалась никогда, все молча. А ты на нее обиду держишь!

- Не знал я про лагерь, она говорила, что болела. Сестрам так сказала. Им врать зачем?

Вовка снова занервничал, заходил туда-сюда.

- Да не врала она, понимаешь? И нас тогда отправила не за тем, что ты думаешь! Она берегла нас всех и тебя в первую очередь!

В душе Саши боролись обида и вина. Все переплелось с тех пор, как он узнал о смерти матери - неожиданной, безвременной. Сестра с братом рассказывали то, о чем он и не думал. Всю жизнь он берег память отца и считал, что мать не сохранила ее, в том и винил. Никак не хотел принять, что у нее своя жизнь, не верил ей, и теперь мучился. Только она могла бы рассказать все о том, как было, ответить на все вопросы, шилом коловшие сердце.

- Хорошая она была, Саша, ты прости ее, - Валя говорила тихо, не сводя глаз с могилки, словно видела мать наяву - простоволосую, с грустным взглядом, - она на тебя обиды не держала. Скучала очень. Ждала. Прости ее, ни в чем она ни перед тобой, ни перед отцом не виновата.

Саша сглотнул комок, застрявший в горле. Как ни боролся с собой, а все же прорвало.

- Пойдемте, - позвала Валя, - сколько ни стой здесь, ее назад не вернешь. Пойдемте. Там наши ждут, посидим, помянем.

Вова подхватил Валину сумку, кинул прощальный взгляд на могилку и пошел вперед.

- Саша, - тихий голос Вали потонул в шелесте листьев.

Саша не слышал ее. Он прощался с матерью, склонив голову, безвольно опустив руки. Ему еще предстояло понять и простить, освободить сердце от обиды и вины, оставив в нем только любовь, которую всю жизнь дарили своим детям отец и мать - кто сколько успел, кому сколько позволила судьба.

- Валя, ты, когда будешь приходить к ней, ложи и от меня цветочки, - попросил Саша.

- Положу, она будет знать, что от тебя.

Тишина. Здесь всегда тихо. Здесь живет память. Память и скорбь.

...Озорной ветер залетел на кладбище, покружил меж оградками, поиграл с листьями сирени и, оставив погост, помчался в город, к людям - туда, где кипела жизнь, что продолжалась, несмотря ни на что, и неслась вперед стремительно и безвозвратно.

Анна Семеновна Войтковская [из семейного архива]

Ташкент, 2008 - 2011 гг.

Комментарии: 18, последний от 28/05/2011. © Copyright Долгая Галина Альбертовна (DolgayaGA@yandex.ru) Размещен: 28/04/2011, изменен: 30/01/2014. 39k. Статистика. Глава: Проза АННА Иллюстрации/приложения: 1 шт. Скачать FB2		Ваша оценка:
Аннотация: Спустя шесть лет

Долгая Галина Альбертовна Анна (Глава 20, Эпилог)

Долгая Галина Альбертовна
Анна (Глава 20, Эпилог)