# Птичка

Оксана Алайша Донченко

издан в сборнике

ПТИЧКА

Если любишь цветок - единственный,

какого больше нет ни на одной из

многих миллионов звезд, - этого

довольно, смотришь на небо и чувствуешь

себя счастливым. Но если цветок умрет -

это все равно, как если бы все звезды разом

погасли...

Экзюпери.

Над нашим окном, вот прямо над подоконником, под крышей, свила себе гнездо ласточка. И вывела птенцов. Подоконник, правда, от птичьего дерьма приходится отскребать и вымывать именно мне, но это все фигня. Я думаю о другом, глядя на ласточку. И все чаще удивляюсь тем, кто говорит, что люди не могут летать. Мол, не дано Богом, и все тут. Икар полетел и что? Солнце расплавило воск и несчастный мальчик упал. И разбился. Сам по себе человек не может летать. И баста. А вы не слушайте таких, вранье. Я знаю - могут. Я, например, могу. Хотите, расскажу? Ну, наберитесь терпения. Мне нравится слушать, но сейчас, сидя вот на этой раскаленной красной крыше и, болтая в воздухе ногами, мне очень хочется, чтобы послушали меня.

Я часто хожу на базар. Маленький такой базарчик, где в рядок сидят на перевернутых деревянных ящиках древние старушенции и продают всякую всячину со своего огорода, где есть два цивильных лотка, на которых - импортные яблоки, апельсины, лимоны, персики и тому подобное в любое время года.

Я хожу туда тогда, когда у моей ма очередной приступ или мигрени, или давления, или еще чего, когда срочно (а не то умру прямо у тебя на руках!) требуется супержелтый, именно круглый как воздушный шар лимон, или горсть отборной (сама выбери, эти торгаши все норовят испорченное сунуть!) кураги, или банку черной икры (нет, дорогая, в магазине она будет обязательно подпорченная!), хотя наш холодильник постоянно загружен снедью и фруктами, ма требует того, чего там именно в данную минуту нет. И тогда я топаю на базар.

Обычно, скупившись, я шляюсь по магазинам, останавливаюсь у каждой машины, у каждой бабки, у каждого лотка. Потому что (не дай Бог!) приду рано, так ма изведет меня упреками, что я слишком быстро купила и поленилась поторговаться подольше и повыбирать покрасивее и покачественнее. Таким образом, проявляя к ней мало внимания и совсем не заботясь о ее здоровье (что вы будете делать, если я умру от просроченного кефира?! - ее излюбленные причитания).

Вот я и гуляю где попало, чтобы время оттянуть.

С машин обычно продают хлеб, выпечку, куриные яйца и замученных синих цыплят. Мне нравится потолкаться в очереди и послушать никчемные досужие разговоры.

В тот день у ма был очередной психоз: соседка сказала, что "необходимо предотвращать сбой функциональной работы щитовидной железы", а посему, от меня требовалось сей же час отправиться на поиски черноплодной рябины. Я пожала плечами и потопала. Когда я уже обошла все, что можно было обойти, наслушалась сплетен и узнала все цены (эту чертову рябину я купила сразу, у толстой такой бабки, где она только бюстгальтеры берет такой величины?), к киоску с вывеской "У Никиты" подъехала "Газель", новенькая, незатасканная машинка. У раскрытых дверей сразу появилась толпа любопытствующих. Мне тоже стало любопытственно. Помните знаменитую Алису, любопытство которой переходило все грани дозволенного? Я такая же.

Потолкавшись с пять минут, я оказалась обладательницей полезных в жизни сведений: парнишки - водители привезли упаковки сигарет, оптовики, одним словом, бывают они тут раза два в неделю, именно в обед, и цены на сигареты намного ниже, чем во всем городе, и в областном городе Р. в том числе. Правда, продают только упаковками или, на крайний случай, блоками. Сначала парнишки выгрузили заказ в "У Никиты", потом стали обслуживать мелких сигаретных лоточников. А я стояла рядом и просто смотрела.

Одного, длинного и тощего, звали Петром, он был суетливым и додельным, другого, в светлой футболке и шортах - Виталиком. Его движения напомнили мне размеренность и сдержанность пантеры. Он одновременно подавал упаковки, принимал деньги, давал сдачу и успевал сделать отметку в накладной. Петруша только поставлял ценные советы, пересчитывал заново деньги и курил вонючую примину. Забавная такая парочка. Виталику некогда было глаз поднять, а этот только и делал, что зыркал по толпе, втянув голову в плечи: долговязый ведь, башкой - то стукаться приятного мало.

Кузов опустел, продали последний блок и, принимая оплату, Виталик впервые поднял глаза.

Таких глаз я еще не встречала. И стояла, глупо таращась на Виталика. Он улыбнулся и подмигнул:

-Привет, желаешь чего?

Его теплый, с хрипотцой голос полоснул меня. Французы называют подобные моменты "удар молнии", слыхали когда-нибудь?

-Да, - ответила я ему нахально, на язык я всегда была чересчур нахальной и развязной, - тебя.

Его улыбка стала пикантной.

-Меня? - уточнил Виталик и я поняла, что ситуация выходит из-под моего контроля, и...кроме того, она привычна для Виталика.

Я молча развернулась и потопала домой.

Самовлюбленный типчик.

Я тоже не лыком шита...

Ма на радостях начала проводить курс "незамедлительного предупреждения сбоя", усиленно пичкая (натощак, дорогая, натощак, необыкновенный мой, натощак, маленький котик!) всю семейку: и меня, и па, и моего братишку, которому исполнилось семь в прошлом месяце и который гордо именовал себя "скольником" (он чуть-чуть шепелявил и потому частым гостем нашего "скольника" стал логопед). Мы потакали ее капризам, чтобы оградить себя от нравоучений и длительных монологов типа "вы абсолютно не цените моих стараний, вы способствуете тем самым возникновению у меня бессонницы, головных болей" и т. д. Ма у нас нервная и больная, и виноваты в этом только мы все со своим к ней отношением.

Ночью в мой сон вихрем ворвался Виталик, он спросил: ты умеешь летать? Хочешь, я научу тебя?

И протянул мне руку ладонью вверх. Мы с ним стояли на островке из роз, шипы впивались нам в кожу, кололи ноги, а вокруг - черная бездонная пропасть голодно и жадно раскрыла свою пасть. Я прикоснулась к Виталику и сразу проснулась.

Ласточка с тихим писком выскользнула из своего гнезда, сорвалась вниз, в темноту. За чем она полетела? Ночью.

Мне подумалось в ту минуту, что от "удара молнии" мне не спастись и...что я хочу научиться летать.


Через несколько дней ма приспичило писать письмо своей ма, для чего надо купить писчую бумагу, потому что только на писчей бумаге дочь должна писать письмо ма. Я про себя ухмыльнулась: ма моей ма древняя-древняя старушенция, доживающая последние дни в глухой деревухе, она грамоте не обучена вовсе, так что ей будет абсолютно по фиг, на какой бумаге получить весточку от дочери и зятя. Главное - уговорить вредную почтальоншу прочитать...

Я пошла на базар.

Одна половинка моего существа (та, которой все любопытственней и любопытственней) втайне надеялась встретить Виталика. Другая половинка, надменная, гордая и "вся при делах" гневно выругалась. Мы шли, спорили и ругались между собой, когда центральное положение занял оклик:

-Привет!

У первой подружки захватило дыхание, другая удивленно примолкла.

-Тебя можно пригласить на прогулку?

Я медленно повернулась к нему. Долго молчала. Соединяла своих подружек в одно целое.

-Далеко?

-В славный город Р.

-Сейчас?!

-Завтра. Я буду ждать тебя вот на этом самом месте. Соглашайся, мы хорошо отдохнем.

По нахальству и развязности, честно говоря, он переплюнул даже мои представления. Я кивнула.

-В 14.00. Родители отпустят?

-Я скажу им, что хочу научиться быть птичкой, - вырвалось против моей воли, но я не пожалела, потому что в его зрачках промелькнуло ПОНИМАНИЕ.

-До встречи, увидимся завтра...

После его слов я уже не могла шататься, убивая время. Но время - во избежание нотаций - убить было просто необходимо. Едва ли я тогда давала отчет поступкам... Купила пачку дорогущих сигарет, неумело чиркнула зажигалкой, затянулась. У меня кружилась голова. От неожиданности, светлого чувства, обнявшего меня и чуть не придушившего, имя которому еще не дала, и от никотинового облака (капля, как известно, которого лошадь убивает наповал, суслика разрывает на части, а ма панически вопит над па о раке легких и о том, что она, некурящая, поглощает 80% этого отвратительного марева). Но у меня всего лишь закружилась голова...

Я высоты не боюсь, от того и сижу сейчас на раскаленной крыше, на краю, болтаю ногами в воздухе и, открыв, наконец, шкатулку воспоминаний, делюсь с вами своими драгоценностями. И поделюсь еще полетом ласточки. Но только после того, как придет мой любимый. Он сказал: встречаемся на самой высокой крыше этого городка, я научу тебя...я жду его, а пока буду рассказывать вам о том, что...люди вполне...

ласточки! Выпорхнули из-под крыши и расчертили пространство между домами. Откуда их столько? И моей ласточки среди них уже нет. Где она? Погибла при перелете? Я помню ее. Она была особенная. Самая прекрасная и изящная...

Время как песок морской серебристый - сыплется сквозь пальцы. И канул в небытие тот год, когда...

Я даже не спрашивала себя, стоит ли мне прыгать в омут любви. Я решила это сразу. В миг, пока собирала своих чертовых подружек воедино, делящих мой разум и душу. Я без колебаний решила все, едва прозвучало предложение. Навесив ма лапши на уши (якобы взбрело на ум поступить в университет и еду на разведку, а ночью останусь у Маринки), я бежала к нему без оглядки. Бежала по едва приметной тропинке, по камешкам, перепрыгивая ямки и бугорки и зеленые ветви низкорослых деревьев смыкались надо мной куполом, бежала под нежные звуки щебечущих весенних пташек и в груди полыхало пламя.

Трезвомыслящее, холодное существо шептало мне об обмане, ведь по законам всемирной диалектики, я обязательно должна быть кем-то обманута. Обычно это случается с тем, в кого беззаветно веришь. Но мне важен был он. Такой, какой есть. Полностью, целиком, с достоинствами и недостатками. И потому я бежала.

Я прилепилась к углу серого, потрепанного ветрами, дождем и солнцем дома, пытаясь отдышаться. И мне стало смешно, я расхохоталась...

Сначала это было полупридушенным хихиканьем, затем переросло в смех и, наконец, в громкий безудержный хохот. Сумасшедшая, так бежать к незнакомцу! Настоящая крейзи! Что бы сказала ма, услышь она правду?! Ее лекция, наверное, звучала бы бесконечно и вакуумно, с умными вкраплениями многозначительных бестолковых фраз. А па? Хочется верить - понял бы меня...

Виталик, опираясь на капот, курил, медленно затягивался, опустив коротко стриженую голову, словно погрузившись полностью в свои мысли. Мое необузданное любопытство неслось впереди меня:

-Что ты, Иван - царевич, буйну голову повесил, али беда какая стряслась? - прозвучало мое приветствие, а он вздрогнул, с минуту смотрел прямо в глаза, усмехнулся:

-Велели мне к утру сшить белый кафтан, да такой, какой только на свадебный пир надевать, а не в черной избе носить.

Горько сказал. Тоска вкралась в мое сердце, защемила, потом ударила в виски, вспыхнула на губах. Подняв взгляд на небо, пронзительно голубое, чистое, без единого облачка, я изо всех сил пнула мысленно свою тоску и печаль. И горькое понимание.

-У нас есть сегодня. Одно на двоих. Зачем думать о том, что еще не случилось?

Я хотела к нему прикоснуться, хлопнуть по-дружески по плечу, заставить сделать нос повыше: эй, не горюй! хорошенько потрясти, как, бывало, в классе, но не посмела. Я отчаянно хотела к нему прикоснуться - я рядом, слышишь, я рядом! - и отчаянно боялась этого.

Он не улыбнулся, лишь тень улыбки скользнула в словах:

-Привет, классный денек, поехали?

И открыл дверцу "форда".

Бешеная скорость при столпотворении машин на трассе не беспокоила меня и молчание, завладевшее пространством салона, не было тягостным и напряженным. Тихо работал кондиционер, приглушенно разговаривала волна областного радио, хорошо узнаваемый диалект ведущих даже придавал какую-то изюминку, а мы сидели и молчали. И казалось, что самое важное уже давно прозвучало. Прозвучало вспышкой молнии. Отдаленный, всегда отстающий от света, рокочущий бас грома придет к нам потом, после, докатится до нас все увеличивающейся и набирающей силу и мощность лавиной, но сейчас сверкало лишь зарево пожара, сейчас набирала силу лишь страсть. Дикая, пугающая этой своей силой и внезапностью, неразумное всепоглощающее чувство, соединяющее две половинки в неразделимое целое.

На стоп - сигнале светофора мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. И не было в наших взглядах недомолвок, стеснения, лицемерия или фальши. Все было открыто, ясно и понятно, как и этим ярким утром в бездонно прекрасном чистом небе. Небо звало в полет, пело неземную серенаду...

Никогда мне не забыть его пылкую нежность, ласковость и властность, робость и дерзость. Мы играли друг с другом как котята, мы сжимали друг друга в исступленном отчаянии, будто это наше единственное, первое и последнее объятие. Мы смеялись и плакали. Это было сумасшествие.

И тогда он назвал меня Птичкой. И тогда я впервые поняла, что умею летать.

Покинув гостиничный номер, мы отправились бродить по улицам города. Вскрикивали клаксоны, разноцветными огнями полыхали стеклянные витрины шикарных магазинов и бутиков, теплый свет фонарей мягко плыл в сгущающихся сумерках. То здесь, то там предлагали влюбленным волшебство ароматов цветочницы.

-Быстренько и шепотом назови свой любимый цветок, - шутливо потребовал Виталик и через секунду я стала обладательницей охапки оранжевых роз.

Ни один букет (а их было немало) еще не доставлял мне подобных ощущений. Я кричала от восторга на всю Большую Садовую, кричала о своей любви, кричала о своей боли. О своем бессилии перед судьбой. О том, что хочу остановить время.

Виталик смеялся, ловил меня, сжимал в объятиях. Будоражило кровь волнение от запаха его тела, от близости губ, его синие темные глаза завораживали, вызывая из глубин души мрачных демонов ада. За одну лишь, вот такую, как эта, улыбку, я отдала бы жизнь, не задумываясь.

Остаток ночи мы провели на яхте в ресторане, где оглушительно гремела музыка, под звон хрустальных бокалов с шампанским. Потом, утомленные и обессиленные впечатлениями, в обнимку спали в "форде".

Он не выпускал моей руки, будто заключая пари с судьбой: отпустит, - потеряет навсегда.

Мы вернулись в суетливый маленький городок, расстались, не прощаясь, обменявшись лишь улыбками. Одну из роз я поцеловала и оставила на сиденье "форда".

Прошла неделя. Я, утратив свою обычную веселость, беспечность, любопытство, медленно приходила в себя. У ма период депрессии сменился периодом подъема, когда она позабыла про все болячки и с утра до ночи носилась по гостям и подружкам.

Па по-прежнему проворачивал сделки в банке, а наш "скольник" сидел дома со мной, потому что ребята на улице называли его крутым задавакой (из зависти) и отказывались с ним дружить. Мы читали книжки, ходили гулять в парк, мастерили игрушки из плюшевых "клаптиков" - кусочков ткани.

Как-то под вечер раздался звонок. На пороге стоял Виталик. Сначала я его даже не узнала.

-Здравствуй, ласточка!

Я онемела. Потемнело в глазах. Поплыли мотыльки. Я ударилась лбом о стену. Он меня подхватил:

-Ты что?

-Здравствуй, дьявол, ты откуда?

Заколотилось сердце в висках, запульсировало ударами раскаленного молотка.

-Я с работы. Решил заехать. Как живешь?

Я его почти не слышала: смотрела на небритое лицо с черными пятнами вокруг глаз. Он сильно сдал. Он был похож на мечущуюся больную пантеру. Его движения утратили вальяжность, стали сдержанно - нервными. Живыми в его облике остались только неправдоподобно расширенные зрачки, как две мрачных бездны, где существовал их собственный, никому не подвластный мир.

Я предложила ему кофе. Глотая горький напиток, Виталик чересчур оживленно рассказывал о том, как великолепно прошла его свадьба, как много было всякого народа, как они веселились три дня и три ночи. Говорил о том, что поменял место работы и теперь редко появляется дома. По его словам выходило, что жизнь его - сущий рай, сплошной нектар и прочая, и прочая... Он усиленно лгал, старательно делал вид, что верит во все это, что обалденно счастлив, что мечтает иметь сына...И только две черные бездны зрачков исходили кровавыми слезами одиночества. Лишь две черные бездны говорили правду...

Потом он вспомнил, что ему необходимо сделать кое-что очень срочное, торопливо вышел в коридор, протянул мне руку как другу, я пожала ее, он припал губами к моим пальцам...Стиснул меня в жестких медвежьих объятиях, расцеловал лицо, затем оттолкнул и ушел, не оглянувшись.

Потом, потом...

Потом я провалилась в жуткое марево снов. Я почти не помню себя. Какой была, что говорила, куда ходила...Помню только, что его везде искала. Везде, всюду...И чувство, что он попал в беду, не покидало меня. Он звал меня ночью. В моих снах. В жутких кошмарах, от которых я просыпалась в холодном поту. Я слышала тогда первые раскаты грома. Все чаще и чаще звучало мое имя в его устах.

Птичка, где ты?!

И я вопила сквозь сон: душа моя!..

Вопила и плакала...

Наступило благодатное успокоение. Я смирилась. Почти умерла. Очнувшись от боли, но не избавившись от нее полностью, подумала о том, что людей незаменимых нет, и тогда...

Я отправилась на охоту. Искать замену. Я не хотела умирать. Я хотела вспомнить...

ласточка уже улетела. Опустел ее маленький уютный домик. И небо теперь постоянно грустило и печалилось. Солнце куталось в облака. И не было покоя...

После первого раза я спросила себя: что это было? И пожала плечами.

Второй вопрос недоуменно поднял бровь: зачем мне это нужно?

Игра была захватывающая, но результатом было...

"Что я делаю?

Кто он такой и почему здесь?..

Я падаю и с каждым разом все больше обрастаю грязью... она тянет в землю.

Где моя ласточка? Вновь покажи как можно летать... Я в аду. Помоги мне! Где я?!"

Я решила: все, хватит. Я устала от боли. Я устала от пустоты. Я буду свободна. Сегодня истек последний вечер погони за собственной тенью.

Глубоко вздохнула, на выдохе отправляя все тревоги и заботы в темноту ночи.

Улыбка. Значит, я еще могу улыбаться?..

Навстречу

какой-то шалопай разбил фонарь и теперь

мрак

улица не освещалась...

кто-то идет, приблизился.

-Здравствуй, ласточка! - тихий шепот.

-Ты?!

-Я выбрался...я скучал...

-Мы в клетке, но мы умеем...

-Да, умеем...

Его губы.

Его объятия, нежность, страсть, полет...

И вновь он надолго исчез. Но в памяти каленым железом его слова:

-Я ухожу, но я еще вернусь. И буду всегда возвращаться. И ты возвращайся ко мне, ласточка...


Ма, ты говорила...он упивается до бессознательного состояния в толпе смазливых девок в кабаках? Он разбрасывается огромными деньгами, сидя в долговой яме? Он торгует оружием и наркотиками? Он провис и его поставили на счетчик? Знаешь, мне кажутся смешными твои попытки очернить его. Он добрался до власти, стал гадким, грязным, наглым, желчным и черным?

Полная фигня. Не верю. Бред. Я знаю его лучше.

Ты говорила, ма, что в жуткой разборке его убили? Я вчера была на кладбище, искала могилу. Вчера лил мерзкий противный дождичек...нашла...квадратные буквы, рубленые, резкие, колючие...он не такой...я знаю лучше...а ты, ты просто собираешь грязь...так же, как и другие...сплошную грязь...

Странно, какие-то люди толпятся, что им всем...

Я болтаю ногами, ну и что?

Ма, зачем ты вмешиваешься, ма...

Я жду его, я обещала...

Это человек, который научил меня летать.

Летать человек не может?!

Бедняжки, жаль...вы в пустоте...вы мертвы...

А я, я живая, вот она я, смотрите! Растоптать меня невозможно, потому что...

Нет, оно не растопит мои крылья, уверяю вас! Оно согревает меня.

Я набираюсь сил и, распахивая крылья, парю в поднебесье.

Пришел, дождалась. Здравствуй! Где ты был так долго? Ты знаешь, без тебя меня нет... Помнишь, мы с тобой вместе... Аромат роз, остров роз и любви. Обними меня!

Теперь вы, вы все - расступитесь! Мы поделимся с вами полетом. Ладони от сердца распахиваем, будто обнимаем весь мир. Нет, конечно же нет! Взгляд только высоко в небо! Чистое бездонное пронзительно синее небо. Побольше свежего дыхания ветра в легкие. Теперь подставим лицо ласковым, властным и обжигающим, наполняющим соком любви поцелуям любимых губ... солнечных лучей... Вот так... А теперь... парим... и весь мир у нас под ногами!!!


6


9