Дорн Алиса: другие произведения.

Сыщик и канарейка

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


Оценка: 8.71*42  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    У всего есть две стороны. У города. У дара. У человека. Тихий провинциальный Гетценбург преображается под покровом ночи. Дар оборачивается самым страшным проклятием. А люди...
    Блестящий хирург. Детектив полиции. Взбалмошная аристократка.
    Бездушник. Дитя Ворона. Убийца.
    Иногда темная грань остается сокрытой. Но не в этот раз.

    Обновление по будням каждый день. Если не будет напечатано, будет выложено бесплатно и полностью.
    ОБНОВЛЕНИЕ ОТ 22.01. ИСТОРИЯ 2, ГЛАВА 15


СЛОВО АВТОРА :)

   Друзья!
  
   Спасибо, что решили отправиться со мной в это путешествие. :)
   Для тех, кто запутался: черновик этой книги раньше выкладывался под названием "Гетценбургские истории-1. Тихие воды". С тех пор был подправлен язык, добавлены сцены от лица других персонажей, но основные сюжетные вехи остались прежними.
   (Я говорю, что "подправлен", но прошу учесть, что это все еще черновик)
  
   Для тех, кто уже читал ГИ1: с возвращением!
   Для тех, кто тут впервые: добро пожаловать и рада вас видеть в Гетценбурге!
  
   Если вам понравился текст, буду очень рада комментариям, оценкам и репостам. Потому что считаю, что книга получилась хорошей и стоит того, чтобы о ней узнало больше людей. Надеюсь, вы со мной согласитесь)
  

СЫЩИК И КАНАРЕЙКА

ИСТОРИЯ 1. ТИХИЕ ВОДЫ

в которой доктору напоминают, что провинциальные города, равно как и тихие воды, таят в себе множество опасностей

ГЛАВА 1

ДОКТОР

  
   Чтобы получить представление о семье, достаточно посмотреть, кто приходит к ним на ужин. В доме моего отца огромный, способный уместить сорок едоков, стол накрывался на три персоны - и только гулкое эхо разносилось под каменными сводами Эльмсбери-холла. В доме леди Эйзенхарт разговоры никогда не умолкали. Особняк на набережной кишел людьми. За столом встречались гости самых различных профессий и сословий: подруги ее дочери и бывшие однокурсники зятя, сослуживцы ее супруга, с которыми сэр Эйзенхарт проводил совещания во время званых вечеров, и приехавшие с визитом родственники, дамы из благотворительного общества, совершенные незнакомцы, которых притаскивал ее сын... И, собственно, сам Виктор, вечно опаздывавший к назначенному часу:
   - Прости, задержался. Убийство.
   Эйзенхарт-младший влетел в обеденную залу, чмокнул мать в щеку и уселся слева от нее, заталкивая салфетку за воротник. Леди Эйзенхарт улыбнулась сыну и укоризненно покачала головой. По мнению супруги начальника городской полиции, убийство не являлось достаточной причиной, чтобы пропустить прием пищи.
   - Где Шон? - кротко поинтересовалась леди.
   - Пришлось оставить Брэма там. Кто-то должен сопроводить тело в морг. Не переживай, - успокоил Виктор мать, пока слуга наливал вино. - Захвачу ему что-нибудь из дома. Голодным ребенок не останется.
   "Ребенок" был еще одним родственником Эйзенхартов, рыжим детиной с вечно виноватым выражением лица и - со счастливого момента, как Шону Брэмли исполнилось восемнадцать, и он получил право сдать экзамен - сержантом полиции. Что не мешало леди Эйзенхарт его всячески опекать. Как, впрочем, и меня. Стремление окружить заботой всех обездоленных мира было у отмеченных Мэри-Голубкой в крови.
   - Что произошло? - поинтересовался сэр Эйзенхарт, разрезая стейк.
   - Барона Фрейбурга выловили из реки. Мой начальник отправит кого-нибудь к тебе, как только Шон ему доложит. Хотя, может решить, что это необязательно, все равно я тебе расскажу. Алистер, да отдайте мне поднос, я способен положить себе картофель! - отвоевав у слуги гарнир, Виктор продолжил. - Строго говоря, выловили его утром. Но это случилось у Кладбища висельников, вне нашей юрисдикции. Пока доставили его в местный участок, пока выяснили, кто он, пока решались позвонить ... Но он довольно свежий. Рыбы даже обглодать толком не успели.
   Я машинально перевел взгляд на сестру Виктора. Леди Луиза, периодически оглаживавшая большой живот, слушала рассказ брата с искренним интересом. Непохоже, чтобы ей становилось дурно от подробностей.
   - Не самоубийство?
   - Точно нет. Увидишь, - Виктор предвкушающе ухмыльнулся, поднимая бокал.
   Единственным, кому за столом было не по себе, казался барон Истон, супруг леди Луизы. Мы обменялись понимающими взглядами - два чужака в этой странной семье...
   Я познакомился с Эйзенхартами на похоронах моих родителей. До четырнадцати лет я даже не подозревал о существовании тетки и ее семьи: отец не разрешал матери поддерживать контакт с ее бывшей семьей.
   Родители погибли внезапно. Поместье охватил пожар, никто не выжил. Меня спасло, что неделей ранее я вернулся с каникул в интернат. Тогда я даже не сразу понял, что хотела от меня подошедшая к могилам женщина. Их было много таких, замотанных в черное и просящих ради старой дружбы и доброй памяти об услуге. Но леди Эйзенхарт не стала просить. Вместо этого она обняла меня и пообещала, что больше "бедный мальчик" не останется один.
   Добросердечная леди была готова забрать меня, но ее супруг напомнил, что, получив при рождении благословение Змея, я имел право на обучение в любом медицинском учебном заведении империи. Дал выбор: отправиться с ними в Гетценбург или поступить в Королевскую и Императорскую военно-медицинскую академию. Выбор, за который, несмотря на все случившееся после, я был ему благодарен.
   Долгие годы Эйзенхарты оставались для меня именами на поздравительных открытках. После учебы я направился по распределению в Альсизар. Четвертая колониальная война длилась к тому времени уже восемь лет и постоянно требовала свежей крови. Затем были назначения в Шакрем и Южную Веспасию, и другие... Пока моя карьера не оборвалась. Ранение и связанная с ним нестабильность дара не позволяли мне больше работать. Меня отправили на пенсию. Впервые я оказался свободен от службы и дара - и не знал, что с этим делать.
   Тогда леди Эйзенхарт объявилась вновь. Я как раз задумывался о переезде и решил не отказываться от приглашения. А спустя неделю пребывания в гостях наткнулся в "Гетценбургских новостях" на объявление о вакансии ассистента профессора на медицинском факультете с жалованием в тысячу шиллингов в год и бесплатной garconniere в университетском кампусе - и решил откликнуться. Я уже ничего не терял, а это была сама близкая работа к моему бывшему роду деятельности.
   - Кстати, Роберт! - Виктор будто услышал мои мысли. - Как успехи на кафедре танатологии?
   - Боюсь, это сложно назвать успехами.
   Танатология занималась человеческими воскрешениями. Ведь, если духи способны вернуть человека, почему этого не может наука? Увы, смерть, как всегда, была поразительно упряма. До сих пор ресуррекции, произведенные по воле ученых, редко длились более нескольких минут. И вечная нехватка материала: родственники погибших даже в наш просвещенный век были достаточно суеверны, чтобы отказывать нам.
   - По сути, до конца месяца мне нечего делать в лаборатории, - признал я.
   - Но вы не откажетесь помочь полиции?
   В его просьбе не было ничего удивительного. Даже в мире, где половина жертв убийства имеет свойство воскресать, у полиции оставались нераскрытые дела. И тогда управление могло обратиться на кафедру танатологии. Созданная на основе исследований Эшенбаха методика позволяла на краткий промежуток времени вернуть душу в мертвое тело - хотя эксперименты не всегда заканчивались удачно. В большинстве случаев умерший едва успевал назвать свое имя. И все же случались прорывы...
   На следующее утро я отправился в университетский морг, где хранились тела, прежде чем попадали к нам на лабораторный стол. У дверей меня ждал сержант Брэмли, нетерпеливо шмыгая веснушчатым носом. При виде меня он вытянулся по стойке смирно:
   - Детектив Эйзенхарт велел мне дождаться вас, сэр.
   Я рассеянно кивнул.
   Несмотря на то, что мы постоянно виделись с Брэмли в доме Эйзенхартов, мне никогда не приходило в голову заговорить с ним: наша разница в возрасте не способствовала общению. Как и его странная привычка робеть при виде меня.
   - У меня должны быть вопросы? - поэтому коротко поинтересовался я.
   - Никак нет, сэр.
   Лицо Брэмли приняло страдальческое выражение, которое я понял, как только откинул простыню с трупа.
   - Это шутка?
   - Никак нет, сэр, - повторил сержант, старательно не смотря на обезглавленное тело.
   В нашем мире, где люди обладают не большей волей, чем марионетки в руках кукловода, духи решают, кому и когда умереть. И хотя это не означает, что человек не может лишить жизни подобного себе, это приводит к тому, что убить кого-то окончательно весьма трудно. Если духи посчитают, что чья-то судьба оборвалась слишком рано, они не погнушаются с помощью своих слуг-дроздов вернуть этого человека - столько раз, сколько потребуется. На войне я знал корреспондента, которому повезло вернуться с того света четырежды. Это не мешало ему каждый раз кидаться в гущу событий...
   Разумеется, воскрешение, как по воле духов, так и стараниями танатологов, было возможно, только если повреждения, нанесенные телу, это позволяли. Двумя верными способами упокоить человека навсегда было сжечь его заживо или обезглавить. Как лежавшего на столе мужчину.
   - Я не могу оживить человека без головы, - сухо проинформировал я Брэмли. - Даже духи не в состоянии дать ему второй шанс. Как Эйзенхарт это себе представлял?
   Молчание было мне ответом.
   - Сержант?
   Брэмли с мученическим видом поднял глаза к лампочке под потолком.
   - Боюсь, никак, сэр. Детектив Эйзенхарт просит вас сделать повторное вскрытие, - по его тону я понял, что слово "просит" вряд ли входило в оригинальную формулировку. Помявшись, он протянул мне картонную папку. - А это отчет по первичке и медицинская карта барона.
   Я не спешил принимать папку.
   - Эйзенхарту была нужна моя помощь как танатолога.
   - О, сэр... - сержант тяжело вздохнул и сделал попытку объяснить мне само собой разумеющееся. - Но ведь этого он не говорил, верно?
   Не говорил. Я вспомнил вчерашний вечер.
   Но он знал причину, вынудившую меня покинуть фронт. И понимал последствия. Ни один хирург не запрет себя на забытой духами кафедре, если у него есть выбор.
   - Детектив Эйзенхарт просил передать, что просит вашей помощи как человека, участвовавшего в саллийском расследовании.
   Я прищурил глаза. Похоже, нам с Виктором ожидал разговор.
   - Давай папку.
   Не поверивший своим ушам Брэмли поспешил сунуть мне ее в руку, пока я не передумал.
   - Еще велел сказать, что смотрел ваше расписание на сегодня, - обрадованно протараторил он уже в дверях. - И ждет вас в два часа в кафе "Вест".
  

ГЛАВА 2

ДОКТОР

  
   Кафе "Вест" встретило меня мраморными колоннами и латунной вязью каштановых листьев под потолком. Осмотревшись, я обнаружил Виктора на полукруглом диванчике в углу зала. Перед ним уже стояла тарелка с мясом, которое он поспешно приканчивал. Рядом лежала папка с делом барона. Уплетая обед, детектив рассматривал фотографии трупа.
   - Нет-нет, вы как раз вовремя, это я пришел раньше, - Эйзенхарт перехватил мой взгляд, брошенный на часы. - Простите, что заказал без вас, но такова моя работа: никогда не знаешь, удастся ли поесть.
   Проигнорировав протянутую для рукопожатия ладонь, я сел напротив. Тотчас к нам подлетел официант.
   - Возьмите мароновый суп и оленину, - посоветовал мне детектив, заказывая себе еще кофе. - Они сегодня отменны.
   - "Мароновый" - это из каштанов?
   Местный диалект - странная смесь имперского и ганзеатского наречий - сбивал с толку любого приезжего.
   - Из чего же еще? Вечно забываю, что вы не отсюда. Ладно, - Виктор отодвинул тарелку. - кажется, сейчас наступит момент, когда мне придется вас уговаривать. Напомнить, что, хотя вам пока нельзя работать с живыми, на мертвых ограничения не распространяются. Если вы способны работать на кафедре, значит, ваши руки в достаточном порядке, чтобы вскрыть мертвеца. Воззвать к вашему профессионализму. Да вы видели больше насильственных смертей, чем кто-либо в этом городе! И, что главное, у вас есть дар. Чутье Северина-Змея...
   Не дар. Знаменитое змеиное чутье, талант к медицине, являлся не даром, уникальным для каждого человека, а склонностью (инклинацией, ее как называют ученые), свойственной всем родившимся под звездой Змея. Но я понимал, к чему клонил Эйзенхарт.
   - Лесть вам не поможет, - сухо предупредил я.
   - Это не лесть. Заодно мне, кажется, стоит надавить на вашу совесть. Знали бы вы. На что бы я пошел, чтобы заполучить хорошего эксперта. Старик Гоф, наш патолог, хорош, но в силу возраста не может работать как прежде. А Ретт -- это его помощник... Вы наблюдали студентов на вашем факультете, можете представить себе его уровень...
   Мысленно я ему посочувствовал. Все, кто находился под покровительством Змея либо обладал достаточным умом, чтобы сдать вступительные экзамены, обучались в специализированных медицинских учреждениях. На врачебные факультеты университетов шли остальные: ленивые, глупые, интересовавшиеся жалованием врача больше, чем профессией. То, что Гетценбург, несмотря на статус одного из промышленных центров империи, оставался провинциальным городом, лишь усугубляло ситуацию.
   - Еще я мог бы воззвать к вашему гражданскому долгу...
   - Нет.
   - Нет? - переспросил Эйзенхарт. - В смысле, бесполезно, вскрытие не проведете?
   - Уже провел.
   Виктор недоверчиво уставился на меня.
   - Я многим обязан вашим родителям.
   Так же недоверчиво он хмыкнул:
   - Только поэтому?
   - Не берите на себя больше, чем сможете взять, - посоветовал я. - И в следующий раз, если вам нужна моя помощь, не присылайте вместо себя Шона в надежде, что я из жалости не смогу ему отказать. Приходите сами. В открытую. Не пытайтесь использовать меня вслепую. Я так не работаю.
   - Разумеется, - заверил меня Эйзенхарт.
   Мне кажется, мы оба в тот момент понимали, что он врет.
   Я достал из кармана записную книжку.
   - Процессы мацерации только начались, когда барона выловили: на ладонях уже появилась характерная окраска, но разбухание не слишком заметно. Температура воды сейчас должна быть около десяти, максимум двенадцати градусов. Исходя из этого я полагаю, что он пробыл в воде не менее восьми, но не более десяти часов. Я бы сказал, его убили между десятью часами вечера среды и полуночью.
   Эйзенхарт кивнул и достал из кармана пальто блокнот:
   - Совпадает с мнением нашего патолога. Как он умер?
   Я с сомнением посмотрел на детектива.
   - Если вы не заметили, ему отпилили голову.
   - Да, но каким образом? Фрейбург был здоровым мужчиной, он бы сопротивлялся. Но следов борьбы Ретт не нашел. Его могли обезглавить посмертно?
   - Исключено.
   Виктор вновь кивнул, сверяясь с записями.
   - Значит, его чем-то накачали. Наркотиком или снотворным, чтобы он не мог оказать сопротивление. Но Ретт не нашел ничего в крови. И следа от укола на теле не было.
   - Это так, - подтвердил я. - След от инъекции могли повредить, когда тело вытаскивали из воды багром, но я в этом сомневаюсь.
   - Тогда что? Чем-то надышался?
   - Думаю, препарат попал в организм с едой. Или, скорее, с питьем. При осмотре я обнаружил, что слизистая оболочка пищевода раздражена.
   - Ретт ничего не нашел ни там, ни в желудке. Предположил, что причиной раздражения был алкоголь.
   - Погибший много пил? - поинтересовался я. В медицинских записях не было ничего, что указывало бы на злоупотребление.
   - Немало. В определенных кругах он был известен своим образом жизни, - Эйзенхарт внимательно посмотрел на меня. - Ладно, доктор, колитесь. Я вижу, у вас есть версия.
   - Хлороформ.
   - Вы можете это доказать?
   - Содержимое желудка указывает на то, что барон умер спустя час-два после последнего приема пищи. Хлороформ быстро выводится из организма, и его концентрация в крови или на слизистых могла к тому времени быть слишком низкой, чтобы его обнаружить. Вероятно, поэтому ваш специалист ничего не нашел. Но анализ жировых тканей печени показал другие результаты.
   Я хотел сказать, что удивлен, почему полицейский патолог не провел анализ сам, но после замечания Эйзенхарта о местных студентах многое стало понятно.
   - Значит, кто-то подлил лорду Фрейбургу хлороформ в вечерний чай...
   - В спиртное, которое тот выпил за ужином, - поправил я Эйзенхарта. - Хлороформ бесследно растворяется в этаноле, но не в воде. Вероятно, это был сладкий бренди или гайст, чтобы скрыть привкус.
   Детектив кинул на меня странный взгляд:
   - Вечно забываю, что змеи все воспринимают буквально. Значит, кто-то подлил барону хлороформ в бренди, после чего оттащил на лесопилку, где лишил его головы... В чем я теперь не прав, доктор? - заметил он выражение моего лица.
   Я вынул одну из фотографий из-под руки детектива и указал на нее.
   - Посмотрите на срез. Для дерева обычно используют пилы с крупными зубьями. Ими получается пилить гораздо быстрее, но они оставляют после себя грубый пропил с рваными краями. В вашем случае срез почти идеален. Даже ножовка для металла оставила бы более заметные следы зубьев. Это сделали не на лесопилке. В больнице, морге... На скотобойне.
   - На скотобойне, говорите, - Эйзенхарт вздохнул. - Дело понятнее не становится.
   К тому времени мне как раз принесли суп, и я отвлекся на еду. Однако не настолько, чтобы пропустить, как мой собеседник нервно тарабанит пальцами по столу.
   - Рассказывайте, - велел я. - Ваша очередь.
   Он будто только и ждал моего сигнала:
   - Барон Ульрих Эдуард Фрейбург - последний из своего рода...
   - Кстати говоря, как его опознали? - перебил я детектива. Этот вопрос интересовал меня с тех пор, как я откинул простыню с лабораторного стола. Голову ведь так и не нашли.
   - При нем остались все его вещи кроме фамильного перстня. Письма и визитные карточки размокли, но на визитнице была гравировка. На одежде именные метки. Так что в личности погибшего у нас сомнений нет, - пояснил Эйзенхарт и вернулся к рассказу. - Как я упомянул, барон - последний из Фрейбургов. Братьев и сестер у него нет, отец погиб вскоре после его рождения, мать умерла около двух лет назад. Родился и вырос в Гетценбурге. Последние пять лет, то есть с наступления совершеннолетия, провел в кабаках, опиумных денах, борделях, подпольных казино и на скачках. Назовите любой порок и попадете в точку. Само собой, с таким образом жизни обзавелся бородой из долгов, еще немного, и ему пришлось бы заложить родовое поместье. Хотя, поверьте на слово, это его не спасло бы. Пусть он из старого рода, но богатство ушло из их семьи еще до его рождения, - Эйзенхарт задумчиво поболтал остатками кофе в чашке. - В общем, положение его было крайне неблагополучным, пока он не решил остепениться. Около полугода назад он объявил о своей помолвке с леди Эвелин Гринберг.
   - Знакомое имя, - отметил я.
   - В каком банке вы держите деньги, доктор? Лично я, как и большинство жителей нашего славного герцогства, в "Гринберг и сыновья", которым владеет отец леди Эвелин, барон Гринберг.
   - Из новой крови, полагаю?
   Баронские роды, как правило, делились на два вида: старые и бедные либо же богатые и купившие титул при последнем императоре.
   - Как ни странно, из старой. Но недавно разбогатевшей. Вы наверняка слышали ту жуткую историю о дедушке леди Эвелин, - заметив мое непонимание, он пояснил: - Дед нашей подозреваемой - а на данный момент она является единственной подозреваемой в этом деле - по молодости влюбился в ее бабушку, первую красавицу Гетценбурга. Но, увы, был беден как мышь, поэтому ее отец Гринбергу отказал. Тогда предыдущий барон поступил несвойственным для аристократии образом: продал имение, городской дворец, все, что осталось от благородных предков, и отправился торговать. Не знаю, было ли дело в удаче, хватке или даре, но меньше чем за десяток лет его торговая компания превратилась финансовую империю, а он сам - в одного из богатейших людей страны.
   - Вы детектив отдела по раскрытию убийств. Вы называете это жуткой историей? - сухо спросил я.
   Не знаю, кого он пытался провести, но на меня шутки детектива, как и его намеренно простая манера речи, не действовали.
   - Конечно, - откликнулся Виктор с самым серьезным выражением лица. - Поставить все на кон ради любви? Как по мне, до опасного глупая затея. Но вернемся к нашему делу. Леди Эвелин - младшая дочь нынешнего барона Гринберга и, как вы уже догадались, завидная невеста. На свадьбу своей старшей дочери барон потратил порядка двадцати тысяч шиллингов. Размер приданого никому не известен кроме ее мужа, но, учитывая, что у алтаря старшую из дочерей Гринберга встретил граф Ройтен, приданое должно быть колоссальным. Леди Эвелин же, вопреки логике, обручается с нищим бароном Фрейбургом. Конечно, она и ее брат-близнец считаются enfant terribles в чинном и благополучном семействе Гринбергов, но эта выходка настолько ошеломила всех, что леди повезло в очередной раз избежать попадания на восемнадцатую страницу и... Кстати, вот и она!
   Виктор подался вперед на своем месте. Проследив за его взглядом, я увидел девушку, разговаривавшую с метрдотелем у входа в зал.
   - Надеюсь, вы не против, если я приглашу ее присоединиться к нам? - поинтересовался Эйзенхарт и, не дожидаясь моего ответа, встал из-за стола.
  

ГЛАВА 3

ДОКТОР

  
   Не знаю, кого я ожидал увидеть после рассказа Эйзенхарта. Вместе с Виктором к столу приблизилась совершенно непримечательного вида молодая женщина. Ее типаж оценил бы выходец с Королевского острова: только там человеческая внешность настолько лишена красок, а бледную, почти прозрачную кожу и светлые серые глаза считают признаком неразбавленной крови. В Гетценбурге, который до девятнадцатого столетия принадлежал синеглазым и золотоволосым ганзеатам, и куда в последние десятилетия стекались иммигранты со всего мира, леди Гринберг терялась. Она была модно и дорого одета: расшитый зелеными маками костюм дикого шелка, подбитый ханским мехом жакет. Охотничья шляпка замысловатого фасона. Но наряд только подчеркивал ее собственную невзрачность.
   Самым ярким пятном в ее внешности были запутавшиеся в темных волосах желтые перья, знак Элайзы-Канарейки. Самым ярким и самым говорящим. Канарейки часто встречались в высшем свете. В отличие от других людей они не получали от своей покровительницы чрезмерную силу или исключительный ум, но от рождения обладали не менее ценной инклинацией: обаянием. В их хрупкости и беззащитности было нечто донельзя очаровательное, вызывавшее немедленное желание оберегать их от тягот этого мира. Неудивительно, что, подобно пернатым канарейкам, они чаще всего оказывались в положении комнатной птички, украшавшей салон очередного богача.
   Виктор отодвинул стул и поспешил закрыть папку с фотографиями тела.
   - Прошу вас, леди.
   - Впервые вижу полицейского, - проговорила она, принимая приглашение. Голос оказался у нее на удивление глубоким и хриплым, мало подобающим леди. Впрочем, черты ее лица тоже выглядели слишком грубыми для аристократки. Огромные раскосые глаза, резкие скулы, большой подвижный рот. Они скорее подошли бы дочери мясника. - И...
   - Доктор Роберт Альтманн, - поспешил представить меня Эйзенхарт. - Помогает мне в расследовании.
   Стоило ей сесть, как метрдотель принес еще один стул, чтобы леди положила на него свертки с покупками.
   - Кофе. Черный, - бросила ему вслед леди Эвелин. - Чем я могу вам помочь, господа?
   - Для начала расскажите, что делали в среду вечером, - попросил Эйзенхарт.
   - Неужели я стала свидетелем преступления? - из сумочки леди достала серебряный портсигар. Задумчиво покрутила в руках, но не открыла. - В среду вечером, вы сказали? Дайте подумать... После обеда я зашла на чай к леди Харден, мы с ней поболтали. Потом решила пройтись по магазинам, тем более, что Сара живет в начале Биржевой улицы...
   - Простите, - перебил ее детектив, - в каком часу это было?
   - Около трех. Почему?
   - Не могли бы вы перейти в своем рассказе к, скажем, часам шести?
   Леди Гринберг задумалась.
   - Право, не знаю, где я была. Когда гуляешь, не слишком следишь за временем. Помню, что была на Биржевой, но где именно... Подождите!
   Она надорвала упаковку на одном из свертков. Под ней обнаружилась стопка сентиментальных романов.
   - Как раз в среду я зашла в книжную лавку Хубера. Нескольких книг из моего списка там не было, пришлось оформлять заказ. Сегодня я их получила, - пояснила она. - На квитанции должно быть прописано время, - леди Гринберг передала чек Эйзенхарту и, словно защищаясь, добавила. - Не смотрите на меня так, детектив. Жанр женской литературы может считаться сомнительным, но без него у нас вовсе не было бы никакой прозы. Если бы не первые романы сестер...
   - Четверть седьмого, - прочел Эйзенхарт на квитанции и перевел разговор с литературы на более важную тему. - Куда вы отправились после этого?
   - К мистеру Кинну на Охотничьей улице. Хотела заказать у него новый парфюм, и мы разговорились. Вспомнили о времени, только когда зазвонили часы на ратуше.
   - То есть без пяти восемь.
   Эйзенхарт сделал пару пометок в блокноте и спросил:
   - Что было потом, леди Гринберг?
   - Можете звать меня Эвелин, прошу вас. Что было потом, вам вряд ли будет интересно, я отправилась домой и по дороге ничего не видела.
   - И все же, расскажите мне.
   Леди Гринберг пожала плечами.
   - Я села на трамвай. Четвертый маршрут идет как раз от перекрестка Охотничьей с Башенным переулком до Каменного моста. Оттуда я прошла пешком до дома. Пришла около девяти вечера. У меня не было аппетита, поэтому я поднялась к себе в комнату и сразу же легла спать.
   - После этого вы не выходили из дома?
   - В среду? Нет.
   - Кто-нибудь может подтвердить ваш рассказ?
   Она нахмурилась.
   - Мистер Кинн охотно подтвердит мои слова, я уверена. Моя горничная может сказать вам точно, когда я вернулась домой и легла в постель, но вряд ли вы примете ее показания. Вы меня в чем-то подозреваете, детектив?
   - Больше никого, кто может сказать, что вы не выходили ночью из дома?
   - Я имею обыкновение спать в одиночестве, детектив Эйзенхарт, - с кривой улыбкой парировала она. - И требую, чтобы вы ответили на мой вопрос. В чем дело?
   Эйзенхарт не стал ходить кругами, щадя чувства леди:
   - Боюсь, ваш жених, барон Фрейбург, умер.
   Я ожидал от леди Гринберг иной реакции. Я был готов к слезам и лихорадочному отрицанию, к обмороку и требованиям вызвать врача, но леди Гринберг меня удивила.
   - Вы хотите сказать, его убили, - педантично поправила она. На ее лице не отразилось никаких чувств. - Иначе у полиции не было бы интереса к его смерти.
   - Боюсь, что так. Вам что-нибудь об этом известно?
   - Ничего.
   - Вы не знаете, кто мог желать его смерти?
   Леди Гринберг не ответила, в глубокой задумчивости глядя на стол перед собой. Эйзенхарт повторил вопрос. Крышка портсигара, который его собеседница продолжала вертеть в руках, громко щелкнула, и леди Эвелин вздрогнула.
   - Прошу прощения, - извинилась она. - Видимо, известие оказалось для меня большим ударом, чем я думала. Вы не возражаете, если я на минуту отлучусь в дамскую комнату? Мне нужно немного прийти в себя.
   - Разумеется.
   Виктор проследил взглядом, как леди Гринберг скрылась за ширмой на другом конце зала, прежде чем обернулся ко мне.
   - Что вы о ней думаете?
   - Канарейка. Хотя и несколько обделенная их очарованием.
   Инклинация леди Гринберг была под стать ей самой: блеклой. Хотя не лишенной своей изюминки. Эйзенхарт смерил меня внимательным взглядом.
   - Значит, вы из тех людей, кто судит о человеке по его покровителю, доктор?
   - Мой опыт показывает, что этот метод не хуже других, - не поддался я на провокацию. - Вы считаете иначе?
   - Да, - подтвердил Эйзенхарт. - Считаю.
   - Почему же?
   - Потому что из того, что я узнал о леди Гринберг, ничего не сходится с портретом типичной канарейки.
   - Например?
   - Она упряма. И откровенно пренебрегает мнением общества.
   - И как вы это выяснили?
   Эйзенхарт весело посмотрел на меня.
   - Ну же, доктор, оглянитесь вокруг!
   Я последовал его совету и понял, что он имел в виду. За исключением пожилой дамы, обедавшей в обществе седого офицера, похожего как две капли воды на нее молодого мужчины и двух мальчишек лет десяти, публика в кафе была исключительно мужской. Брокеры и служащие министерств, военные и молодые аристократы. Черные котелки и кепи, белые накрахмаленные рубашки, синие мундиры и твид. Прийти в подобную компанию в одиночестве? Скандал для молодой леди.
   Тот же скандал, что слышался за коротким "Кофе. Черный".
   За время последней войны мир сильно изменился. Когда я отбывал в Альсизар, ужасным конфузом было случайно увидеть щиколотку дамы. Правила приличия исключали любой контакт кроме танцев, незамужние девушки не могли выйти из дома без дуэньи. Замужние женщины имели больше свободы, но даже им запрещалось посещать кафе и рестораны. Прием пищи считался для женщин слишком личным занятием. Исключения совершались только для званых вечеров, на которые они вынуждены были сопровождать супруга. Табак? Упаси духи. Кофе? Помилуйте, не для столь нежных и хрупких натур. Разве что самую каплю, разбавленную до белизны молоком и густыми сладкими сливками. Прочее оставьте тем, кто выдержит горечь и крепость. Мужчинам.
   Тысяча восемьсот девяносто восьмой, двенадцать лет войны, двенадцать лет без надзора мужчин, и все перевернулось. Современная мода поощряла оголять ноги настолько, насколько это было возможно, сигареты и янтарно блестящий мундштук стали модным женским аксессуаром. Никого не удивляла спешащая по улице девушка. Откровенный флирт уже никем не осуждался. Зашла даже речь о предоставлении женщинам прав. Но все же...
   - Это не комильфо, особенно для незамужней девушки, - подтвердил мои мысли Эйзенхарт. - С принятия закона прошло пять лет, и они обязаны впускать дам, но все же кафе "Вест" позиционирует себя как заведение для джентльменов. Если обойти здание, можно попасть в отдельный дамский салон. Насколько я знаю, метрдотель каждый раз пытается объяснить это леди Гринберг, - Виктор широко улыбнулся. - Но она отказывается. Говорит, здешние повара нравятся ей больше. Обедает тут минимум раз в неделю. Иногда со своим братом, иногда с другими спутниками, но чаще одна, игнорируя бедных владельцев заведения, чью репутацию, по их мнению, рушит вместе со своей. А теперь скажите мне, доктор, сколько вы знаете канареек, которых не беспокоило бы чужое мнение?
   Я был вынужден ответить, что ни одной. Эйзенхарт кивнул:
   - Это им не свойственно. Канарейки жаждут любви, одобрения, обожания. А одобрение - последнее, что леди Гринберг найдет здесь. Не говоря уже об их легкомысленном щебете... "Легкомыслие" - пожалуй, последнее определение, которое я использовал бы для описания леди Гринберг. Вы заметили, как тщательно она выбирала слова для ответа?
   На мой взгляд, Эйзенхарт преувеличивал. Ответы леди были на удивление четкими, но вряд ли это являлось поводом подозревать ее в злом умысле.
   - Какие же определения вы бы в таком случае использовали? - поинтересовался я.
   - Ум. Расчетливость. Хладнокровие.
   - Это вы тоже поняли по десятиминутному знакомству? - не скрывая недоверия, спросил я. - Вас послушать, так под маской скрывается чудовище.
   Эйзенхарт рассмеялся.
   - Вряд ли. Но согласитесь, ее реакция на смерть барона была не самой обычной.
   Я покачал головой.
   - Склонен считать, что это шок, и сейчас она рыдает в уборной.
   - Не думаю, что леди Гринберг из тех людей, кого можно шокировать. Впрочем, - детектив засек время, - дам ей несколько минут на слезы, а вам - на оленину. Я смотрю, у вас еще не было шанса приступить к обеду.
   Спустя пять минут Эйзенхарт начал нервничать.
   - Успокойтесь, - посоветовал я. - Времени прошло всего ничего, а ей еще нужно привести себя в порядок. Скоро она к нам присоединится.
   Несмотря на мои обещания, леди Гринберг так и не появилась. Спустя четверть часа после ее ухода забеспокоился и я: с ней могло что-то случиться. Эйзенхарт отошел попросить, чтобы кто-нибудь из обслуги проверил дамскую комнату, и вернулся мрачнее тучи.
   - Дерьмо! - выругался он. - Одна из дверей за ширмой ведет на кухню. Леди Гринберг воспользовалась ей и попросила выпустить ее через черный ход. Она не первый раз так делает, поэтому ее провели без вопросов, - он подхватил пальто и направился к выходу. - Собирайтесь, доктор, нам надо ехать!
   - Куда?
   - На квартиру к барону!
  

ГЛАВА 4

ДОКТОР

  
   Пока Эйзенхарт препирался с портье, утверждавшим, будто потерял ключ к квартире лорда Фрейбурга, я осмотрелся. Барон снимал жилье недалеко от городского рынка, в районе, который еще несколько лет назад считался пристойным. В отличие от других частей города, доходные дома содержались здесь в порядке и радовали глаз недавно окрашенными стенами, мостовые не были скрыты под слоем гниющих листьев, а фонари не щерились на прохожих осколками ламп. Но история оставила свой отпечаток и здесь: последние годы все больше беженцев с материка оседало в империи. Гетценбург не избежал этой участи. По краю рыночной площади ютились деревянные постройки, в которых ночевали продавцы и грузчики с непривычными для местного уха именами, а нижние этажи домов были украшены вывесками на чужих языках. С ностальгией читая колониальную вязь, я не услышал, как Эйзенхарт окликнул меня.
   - Пойдемте, - потянул он меня за рукав, умудряясь при этом выглядеть одновременно хмурым и довольным. - Я был прав: из кафе она направилась сюда.
   Еще одно пари, заключенное с самим собой? Но в прозорливости (или удачливости?) Эйзенхарту было не отказать.
   - Что портье?
   - Признался, что отдал ключи леди Гринберг. Он знал о помолвке, не раз беседовал с леди, когда та сюда приходила, и не увидел ничего необычного в том, что она попросила впустить ее в квартиру и никому об этом не говорить. Несчастный кретин считал, что поступает благородно! Нам на второй этаж. Она еще там, есть шанс узнать, что ей хотелось скрыть от полиции.
   К счастью, леди Гринберг не стала запирать дверь с обратной стороны. Поднявшись, мы дошли до дверей с табличкой "У. Э. Фрейбург" и вошли в квартиру. Из небольшой прихожей вели три двери: на кухню, в ванную и в жилые комнаты. Оттуда и доносился шум.
   Первая комната при жизни барона служила ему кабинетом и гостиной одновременно. В настоящий момент ее пол был усыпан листами бумаги: кто-то не поленился вывернуть наружу ящики стоявшего у окна секретера, разбросать по полу корреспонденцию покойного и даже вывалить наружу содержимое его книжных шкафов.
   - Ну и работу вы успели провернуть, - присвистнул Эйзенхарт.
   Леди Гринберг, которую наше появление застало врасплох, вздрогнула и выронила пачку бумаг.
   - Это не я, - огрызнулась она и бросилась их собирать, но детектив ее опередил.
   - А кто? Духи? Дайте-ка посмотреть, - Эйзенхарт поднял с пола листок и прищурился. - Обналиченный банковский чек на предъявителя, выписанный леди Эвелин Гринберг на сумму в сто шиллингов. А это, - выхватил он из рук леди Гринберг следующий, - еще один чек, выписанный той же леди Гринберг на ту же сумму. И еще один... Поздравляю, леди, кажется, мы узнали ваш мотив для убийства лорда Фрейбурга.
   - Это не я, - повторила леди Гринберг.
   - Он вас шантажировал? Потому вы ему платили? Он заставил вас с ним обручиться?
   - Да нет же! - она тяжело вздохнула. - Верните чеки, детектив, я все объясню.
   - Объясните. В управлении. Незаконного проникновения в квартиру покойного и этих документов будет достаточно, чтобы я задержал вас как подозреваемую.
   - Нет.
   Голос леди Гринберг прозвучал твердо, холодно и совершенно спокойно.
   - Не я убила Ульриха и не я устроила здесь погром. Когда я пришла сюда, нашла квартиру в том же состоянии, что и вы. Проверьте записи портье, там должно быть указано, кто заходил к Ульриху до меня. Барон Фрейбург меня не шантажировал, и, более того, наша с ним помолвка была моей идеей. Но если вы, - она вперила свой взгляд в Эйзенхарта, - отвезете меня в управление, я ничего не расскажу. А вам придется иметь дело с мистером Норбертом.
   Судя по лицу детектива, перспектива встретиться с лучшим адвокатом герцогства его не вдохновляла.
   - Ставите мне ультиматум? - тихо поинтересовался он.
   - Вы меня вынудили.
   - Хорошо, - Эйзенхарт поднял опрокинутое кресло и уселся в него, - начинайте рассказывать.
   Леди Эвелин растерялась:
   - Здесь?
   - Вы же отказались ехать в управление.
   - Но здесь не топили по меньшей мере два дня, - леди Гринберг поежилась. - В доме напротив есть небольшое заведение, где варят отличный кофе, мы не могли бы пройти туда? По дороге заодно спросите у портье, кто еще сюда приходил, убедитесь, что я не вру. Ради всех духов, детектив! - леди закатила глаза. - Я не собираюсь снова от вас убегать, но это не значит, что я хочу простудиться.
   Я был склонен с ней согласиться. Даже мне, человеку, проводившему долгие часы в прохладе морга, было зябко. Что в таком случае говорить о леди, которая была вынуждена бросить свой жакет в кафе? Эйзенхарт сдался.
   - Так и быть. Доктор, вы не могли бы присмотреть за леди, чтобы нам не пришлось опять гнаться за ней через полгорода? Я пока поговорю с мистером Симмонсом внизу.
   Я осторожно встретился взглядом с леди Гринберг, но та, казалось, не имела ничего против меня в роли своего тюремщика. С невозмутимым видом продев свою руку в мой локоть, леди потащила меня вниз по лестнице, задержавшись только у выхода, чтобы Эйзенхарт догнал нас.
   - Надеюсь, Симмонс рассказал, кто успел побывать в квартире до меня? - спросила она у детектива, переходя площадь.
   - Никто, леди. До вас в квартиру никто не заходил.
   Она нахмурилась:
   - Это невозможно.
   - Это правда.
   Леди Гринберг остановилась и повернулась к Эйзенхарту.
   - А в дом? Кто-то мог сказать, что идет в другую квартиру, а потом спуститься к Ульриху.
   - Ни сегодня, ни вчера в доме не было никаких посетителей кроме обслуживающего персонала. Доставка продуктов, белья из прачечной, приходящая уборщица... Все они приезжают постоянно и находятся вне подозрений. Вы - первая кроме жильцов, кого портье впустил через парадный вход. Надеюсь, - он смерил леди Гринберг полным подозрения взглядом, - у вас есть очень хорошее объяснение всему.
  

ГЛАВА 5

ДОКТОР

  
   - Я не знаю, как объяснить разгром в квартире Ульриха, - призналась она, открывая дверь с табличкой на одном из материковых наречий.
   Помещение за ней пропиталось запахами пива и кухонного масла. Леди Гринберг, нисколько не смущаясь обстановки, кивнула хозяину за барной стойкой и, показав три пальца, устроилась за ближайшим столом.
   - Садитесь, - похлопала она по скамье рядом с собой, - сейчас нам принесут самый лучший и крепкий кофе в городе. Здесь удобно разговаривать: пан Блажей не поймет ни слова, что мы скажем. Мы с Ульрихом часто заходили сюда, чтобы обсудить дела.
   - Вам было что скрывать?
   Детектив Эйзенхарт выбрал место напротив леди и теперь сверлил ее взглядом.
   - Всем нам есть что скрывать, детектив. Разве я не права? - она почему-то оглянулась на меня.
   Ответить Эйзенхарт не успел: принесли кофе. Я сделал глоток и едва не закашлялся: малинового гайста в кружку добавили от души.
   - Крепкий во всех смыслах, не так ли, леди Гринберг? - спросил я, переводя дух.
   - Я же сказала, можете звать меня Эвелин. И, да, обычно я так всем и говорю, - подмигнула она мне. - Согласитесь, вкусно.
   - Мы можем наконец перейти от светской беседы к разъяснениям? - раздраженно потребовал Эйзенхарт. - Или нам все-таки придется поехать в управление?
   Со вздохом леди отставила кружку.
   - Я не знаю, кто был в квартире Ульриха и что он там искал, но знаю, что означали эти чеки. Ульрих не шантажировал меня. Это я платила ему жалование, - нехотя призналась она.
   - Жалование? За что?
   - За то, что он изображал моего жениха.
   - Простите? - удивленно переспросил Эйзенхарт.
   - Наша помолвка с бароном Фрейбургом была фиктивной, - повторила леди. - Мне нужен был жених, и я предложила Ульриху исполнять его роль за деньги.
   Мы с Эйзенхартом переглянулись.
   - Но, ради всех духов, зачем? Вы богатая, молодая, даже в определенной степени привлекательная особа...
   - "Даже"... - пробормотала леди Эвелин. - А вы умеете делать комплименты, детектив.
   - Вы легко нашли бы себе мужа, не прибегая к таким уловкам!
   - Но я вовсе не искала мужа! - возразила она. - Лишь жениха, и то на время.
   На миг за столом повисло молчание.
   - Возможно, вам стоит попробовать начать с начала, - предложил Эйзенхарт.
   Леди Гринберг достала из сумочки портсигар.
   - Моя зажигалка осталась в жакете. Не поможете?.. Благодарю, - она вернула мне зажигалку и попросила. - Раз уж вы так добры, доктор, не могли бы вы снять очки? Ужасно отвлекает, знаете ли, когда не видишь глаза собеседника.
   Просьба застала меня врасплох. Каждый из духов, благословляя при рождении, оставляет нам не только склонность и дар, но и частицу себя. Кому-то везет: перья, растущие на голове вместе с волосами, выглядят оригинально и придают определенную изюминку внешности; я также знал не одну танцовщицу, чьей карьере помог пушистый хвостик, доставшийся от Лайлы-Кошки. Другим меньше: мало кто хочет жить с оленьими рогами на голове или, в моем случае, со змеиными глазами на человеческом лице. Это не называется уродством - было бы оскорблением духов даже думать о проявлении их воли в подобном ключе, - но, зная реакцию окружающих, я предпочитал скрывать глаза за синими стеклами.
   - Не думаю, что это хорошая идея.
   - Я же не прошу вас снять перчатки, - резонно заметила она.
   Было это случайностью или леди умела бить по самым больным точкам? Я решил отделаться малой кровью и уступить.
   - Это не самое приятное зрелище, - предупредил я.
   - Уверена, вы преувеличиваете... Я же говорила: так гораздо лучше.
   Леди Эвелин улыбнулась, и я не сумел удержаться от ответной улыбки. Затянувшись сигаретой, она начала свой рассказ:
   - Мы живем в крайне прогрессивной стране...
   - Когда я сказал "с начала", леди, я не имел в виду сотворение мира, - перебил ее детектив. Леди Гринберг демонстративно его проигнорировала.
   - Возможно, вы все же хотите поговорить с мистером Норбертом? Нет? Почему-то так и думала. Как я уже сказала, империя идет на гребне прогресса: мы вторые в мире по объему промышленности, на тридцать лошадиных повозок в Гетценбурге уже приходится два автомобиля, а в столице и все пять, электричество проведено во все дома в крупных городах. Но в то же время женщины не могут голосовать, учиться в университете и даже иметь свой капитал. Если она замужем, все ее деньги принадлежат мужу, если нет, то откуда ей взять деньги! Она не может заключать контракты на суммы, превышающие карманные расходы, не может пойти работать без разрешения отца, который будет получать за нее жалование, а в большинство завещаний вставлена клаузула о семейном положении, - она передернула плечами. - Право, какая дикость!
   - Да вы феминистка!
   - Я женщина, - ответила леди Эвелин таким тоном, будто это все объясняло.
   - Считаете, что сами распорядились бы деньгами лучше?
   - Конечно. Или вы из тех мужчин, которые считают, что женщина все деньги в мгновение ока спустит на тряпки? В любом случае я распорядилась бы ими эффективнее, чем мой шурин, вложивший приданое моей сестры в бриквайтские алмазные копи. Он бы еще купил акции Южно-Роденийских железных дорог!
   - "Экономический вестник империи" давал им самый положительный прогноз, - заметил я. - Их директора принимал у себя даже его высочество.
   Леди фыркнула:
   - Верьте больше газетам! Вместо того, чтобы включить мозги, сходить в торговую палату и заплатить шиллинг за просмотр их отчетности. Один только процент представительских расходов делает все очевидным. Они даже никого не обманывают: люди сами с удовольствием делают это за них, - леди Гринберг покачала головой и продолжила. - Я возвращаюсь к делу, детектив, успокойтесь. Моя бабушка оставила мне небольшое наследство. Но она выросла и жила в то время, когда считалось, что женщина не приспособлена для ведения серьезных дел, поэтому поставила условие: если к двадцати одному году я не выйду замуж или хотя бы не буду обручена, деньги перейдут под контроль моего отца, пока он не решит, что я достаточно взрослый и, - леди Эвелин скорчила гримаску, - почтенный человек, чтобы распорядиться ими самостоятельно. А он так не решит никогда.
   - Поэтому вам пришло в голову нанять барона Фрейбурга на роль жениха?
   Леди Эвелин виновато улыбнулась:
   - Если вкратце, то да.
   - А еще говорят, что правильное воспитание позволит укротить преступные наклонности! - проворчал детектив.
   - Не забывайте, я выросла в семье банкиров. Вряд ли это можно назвать правильным воспитанием. Пока вы учились ловить убийц и спасать людей, мои родственники изучали тысячу и один способ уйти от налогов.
   Увидев, что кофе за столом кончился, хозяин принес нам еще поднос. Пробормотав слова благодарности, леди Гринберг продолжила:
   - До меня доходили слухи о его долгах, а у меня были деньги. Полгода назад я решила спросить Фрейбурга, не согласится ли он оказать мне небольшую услугу, и мы обо всем договорились. Каждый месяц я платила ему определенную сумму, а он в обмен на это выходил время от времени со мной в свет. Мы договорились, что наша помолвка продлится до февраля, чтобы я успела получить наследство. После этого он должен был завести с кем-нибудь интрижку, чтобы скомпрометировать меня в обществе, и мы оба расстались бы, крайне довольные друг другом. Как видите, детектив, у меня не было никакого резона убивать Ульриха. Более того, - с тоской произнесла она, - его смерть мне крайне невыгодна. Если бы его убили хоть месяцем позже!.. Теперь моим планам не суждено сбыться.
   - Вам так нужно это наследство, леди Гринберг? Зачем? Насколько я понимаю, вы не стеснены в средствах.
   - Это личное.
   Эйзенхарт усмехнулся.
   - Сколько, вы сказали, вам оставили?
   - Немного, - леди Эвелин не выдержала и отвела взгляд. - Возможно, триста...
   - Не сходится. Вы уже заплатили лорду Фрейбургу больше этой суммы., - перебил ее детектив.
   - Тысяч. Триста тысяч шиллингов.
   - Это вы называете "немного"?!
   У его возмущения были причины: сумма казалась немыслимой. Я посчитал в уме. Мое жалование в университете составляло порядка восьмидесяти шиллингов в месяц, не считая налогов. Такое количество денег я не скопил бы и за пять жизней.
   - По сравнению с тем, что получила моя сестра, да, это немного, - спокойно сообщила леди Гринберг. - Надеюсь, теперь вы верите, детектив, что у меня не было причин убивать Ульриха?
   - Нет.
   - Нет?
   - Вы слишком много не договариваете, - пояснил ей Эйзенхарт. - Поэтому: нет, я вам не верю. Но у вас есть возможность меня переубедить. Почему вам так нужны эти деньги?
   Леди Эвелин окинула его недовольным взглядом.
   - Я хотела уехать в колонии, - отчеканила она.
   - Почему? У вас какие-то проблемы в империи?
   - Никаких. Просто мою семью легче любить на расстоянии.
   - Для этого необязательно переселяться на другой конец света.
   Леди Эвелин пожала плечами:
   - Возможно, переезд на другой континент - не самое рациональное решение этой проблемы, но едва ли оно квалифицируется как преступление.
   Черканув что-то неразборчивое в блокноте, Эйзенхарт задал следующий вопрос:
   - Почему вы выбрали именно барона Фрейбурга?
   - Я не выбирала, - возразила леди Эвелин. - Или вы думаете, что у меня была целая очередь из претендентов?
   - Но все же вашим женихом стал именно он.
   - Я вам объяснила. Всему свету известно, что барон на грани банкротства и пойдет на все, лишь бы не продавать поместье. Я решила попытать удачи. Надеюсь, - сузила она глаза, - вы не думаете, будто я питала к нему чувства и решила таким образом завлечь под венец?
   Детектив отреагировал без всякого смущения:
   - Это одна из версий. Но, раз мы об этом заговорили: почему вы не завлекли под венец, по вашему же выражению, кого-то, кому не пришлось бы платить?
   - А почему вы не женаты? - парировала леди Эвелин. - Брак - это сделка. Способ получить социальный статус или финансовую безопасность. К счастью, у меня есть и то, и другое. И никакой необходимости вступать в подобные отношения.
   - Некоторые люди женятся по любви, - заметил Эйзенхарт.
   Вместо ответа леди Эвелин затянулась сигаретой.
   - Вы могли так же разорвать помолвку после получения наследства.
   - И оплачивать бедняге бальзам на сердце? Я потеряла бы на этом больше, чем выиграла бы. К тому же, что бы вы обо мне ни думали, мне не доставляло бы удовольствия обманывать безвинного человека.
   Возможно, это заявление произвело бы большее впечатление, если бы леди не упомянула в первую очередь о финансовой стороне дела.
   Наблюдая со стороны, я видел, что Эйзенхарт выдохся. Он получил от леди Гринберг все ответы, которые она была готова дать. Я сомневался, что имеющихся у него сведений хватило бы, чтобы доказать ее вину. Однако, не иначе как из непонятного мне упрямства, он не хотел признавать ее невиновность.
   - Хорошо, - все же сдался он, - допустим, вы тут ни при чем. Вы знаете, кто мог желать барону Фрейбургу смерти?
   - Мы не были близки с Ульрихом. Разумеется, нам приходилось разговаривать, но у нас не имелось причин затрагивать подобные темы. Вам лучше спросить Андрэ... Андрэ Коппинга, сына текстильного магната. Они с Ульрихом были друзьями с детства. Если кто-то сможет вам рассказать об Ульрихе, так это он. Я знаю только... - она колебалась. Но все же решила продолжить. - Я знаю, что некоторые из его кредиторов проявляли нетерпение. Около недели назад мне довелось услышать, как один человек кричал на Ульриха, требуя вернуть ему долг. Он был весьма рассержен.
   - Где это было? Вы можете описать того человека?
   - Он работает в одном казино здесь неподалеку. Могу вас туда провести.
   Виктор одарил ее тяжелым взглядом.
   - Вы ведь знаете, что подобные заведения запрещены законом? Что вы вообще там делали?
   Леди Эвелин знала.
   - Но у моего брата наступила темная полоса, и он попросил меня помочь ему отыграться. Не могла же я ему отказать, - ее губы снова тронула усмешка.
   - Почему он попросил именно вас?
   - Мне везет, - невинно взмахнула она ресницами. - Больше, чем другим.
   Эйзенхарт вздохнул:
   - И почему вы еще не за решеткой? - поинтересовался он у леди Эвелин.
   - Потому что у моей семьи много денег и хорошие адвокаты, - получил он ответ. - Бросьте, детектив! Половина мужчин в этом городе играет в азартные игры. Но только я признаюсь в этом, чтобы помочь вам в расследовании.
  

ГЛАВА 6

ДОКТОР

  
   Как леди Гринберг обещала, она привела нас к игорному дому. Тот располагался всего в трех кварталах от квартиры барона, но обстановка вокруг не могла отличаться сильнее. Улочка настолько узка, что на натянутой между домами веревке едва помещались две рубашки. От мостовой шел запах нечистот. Газовые фонари сменили красные бумажные, колониальный символ кварталов удовольствий.
   - Это место не из тех, что я обычно посещаю, - бросила она Эйзенхарту. - Поэтому я не назову вам его имени. Но если увижу, покажу.
   На стук в дверях покосившегося здания показался мужчина восточной наружности. В его глазах мелькнуло узнавание, когда он заметил леди Эвелин.
   - Со мной еще двое, - просунула она в ладонь охраннику несколько купюр. - Надеюсь, это не проблема?
   Все так же молча инец посторонился, пропуская нас внутрь.
   Зал был заставлен оттоманками в черно-красных тонах и бронзовыми статуями Рейнара-Лиса, покровителя мошенников и игроков. Курительницы наполняли помещение запахом олибанума и дымовой завесой. В алькове хозяин посадил музыканта с кемендже. Китч как он есть. Прожив много лет в колониях, я не был впечатлен, но представлял, как все это виделось жителю холодного Лемман-Клива. Чуждо. Роскошно. Волнующе. Я же отметил тяжелый аромат, доносившийся из-за завешенного шелком прохода, и татуировку на шее подавальщицы. Это заведение было не только игорным домом.
   Леди Эвелин присела за стол, где играли в кости. Эйзенхарт, встав у нее за спиной, следил за игрой.
   - Ставка пять пенсов, - предупредила меня леди Гринберг.
   Вскоре я был вынужден выйти из игры: мой бумажник был не бездонным, а леди раз за разом выпадало двенадцать очков.
   - Я же говорила, - потянулась она за очередным выигрышем. - Мне везет.
   Еще один игрок покинул наш стол; осталось трое. Мне пришлось наклониться к ее уху, чтобы меня было слышно за окружавшим нас гамом.
   - Другие назвали бы такую удачу шулерством.
   Она повернулась, и серые глаза оказались неожиданно близко от моих.
   - Разве такое возможно? - невинно взмахнула она ресницами. - Кости бросает крупье.
   - И все же должен предупредить, если вы продолжите в таком духе, это привлечет внимание.
   Она рассмеялась низким грудным смехом.
   - Поверьте, доктор, я на это рассчитываю.
   Ее тактика быстро принесла плоды. Не прошло и десяти минут, как к нашему столу подошел пожилой выходец из Иня. Бросил пару слов крупье, и тот объявил об окончании игры. Через несколько мгновений мы остались одни.
   - Леди, - косоглазый старик поклонился леди Эвелин. - Вам всегда рады на той половине дома, но играть вам запрещено. Мне казалось, я ясно дал это понять в прошлый ваш визит.
   Леди Эвелин улыбнулась ему.
   - Но я хотела вас видеть.
   - Зачем очаровательной леди компания старика? И вам, детектив? - инец повернулся к Виктору. - Добрый вечер, мистер Эйзенхарт. Давно не видел вас у себя. Пришли снова закрывать мое заведение?
   - Мистер Ченг, - Эйзенхарт кивнул. - Как вам известно, я больше не работаю в патруле. Я пришел из-за убийства.
   - Чьего?
   - Не притворяйтесь, что не знаете. Вам наверняка доложили, что тело барона Фрейбурга нашли в Талле вчера утром.
   - Я не имею к этому отношения.
   - Мне это сегодня уже говорили.
   Слушавшая их разговор леди Эвелин потупилась.
   - Я знаю, что барон задолжал вам денег. Ваш человек угрожал ему. Тоже будете отрицать?
   В голос старика, тягучий и сладкий, словно подсыпали яда.
   - Почему я должен отвечать на ваши вопросы, когда могу убить вас, Виктор?
   Подобравшись, я прикинул расстояние до мистера Ченга. Безусловно, вокруг было достаточно его людей, но если успеть... Повисшее над столом напряжение разорвал смех Эйзенхарта.
   - Не ломайте комедию, мистер Ченг. - улыбаясь, посоветовал он. - Мне уже не шестнадцать лет, и я не поведусь на ваши шутки.
   - Я должен был проверить, - осклабился в ответ Ченг. Акцент из его речи исчез. Присев на одну из подушек, инец подобрал под себя ноги. - Барон был мне должен, факт. Обычная практика: мы часто даем в долг нашим клиентам и забираем потом от них вдвое, а то и втрое больше. Фрейбург часто опаздывал с выплатами. Последние полгода ему удавалось возвращать деньги вовремя, как я понимаю, благодаря вам, леди, - поклонился он леди Гринберг. - Но в этом месяце он опять сорвался. Пришлось его припугнуть. Но я не убивал его. С мертвеца денег не возьмешь. Когда я видел его в последний раз, он клялся, что принесет деньги тридцатого.
   Это заинтересовало Эйзенхарта.
   - Он объяснил, почему произошла задержка?
   - Уверял, что женился, и храмовые сборы съели все его наличные, но скоро ему снова должны заплатить. Интересная история, не так ли? - он склонил голову набок, рассматривая леди Эвелин. - Потому что я не вижу на вас венчального кольца, леди.
   Втроем мы вышли из казино и вернулись к дому барона. Поймав там экипаж для леди Эвелин, Эйзенхарт настоял на том, чтобы мы взяли следующий. По дороге домой я не удержался и спросил:
   - О чем вы так задумались?
   - Заметили выражение лица леди Гринберг, когда она услышала о женитьбе барона? Для нее это стало новостью.
   И неприятной. Когда старик обратился к леди Гринберг, на ее лице промелькнула досада. Только вот отчего? Оттого, что Эйзенхарт узнал об этом обстоятельстве? Или оттого, что барон нарушил их договор?
   - Похоже, никому нельзя доверять, - быстро вернула она тогда на лицо улыбку. - Даже тем, кому платишь.
   Вопрос заключался в том, можно ли было доверять ей.
  

ГЛАВА 7

ЭЙЗЕНХАРТ

  
   Виктор постучал еще раз и отхлебнул из стаканчика кофе. Либо в квартире никого не было, либо... Дверь распахнулась.
   - Что вы тут делаете? И который час?
   Оценив шлафрок, Виктор сверился с часами.
   - Половина одиннадцатого. Похоже, вы не из жаворонков, доктор.
   Ответом послужил хмурый взгляд змеиных глаз. Виктора едва не передернуло. Нет, все-таки леди Эвелин была не права: с очками лучше...
   - Я тут проходил мимо и вспомнил, - преувеличенно бодро начал он, - а ведь за время вашего пребывания в Гетценбурге я так и не удосужился устроить вам экскурсию по городу! Мое поведение непростительно, но надеюсь, вы проявите великодушие и позволите исправить оплошность.
   - Полагаю, список местных достопримечательностей совпадет с адресами людей, которых вам нужно допросить по делу барона Фрейбурга?
   Очевидно.
   - Вот значит, какого вы мнения обо мне, - Виктор широко улыбнулся. - Но вы правы. Сегодня меня ждет опрос свидетелей, чай с мистером Коппингом и осмотр возможного места преступления. Не желаете присоединиться?
   - Я думал, для этого у вас есть сержант.
   - У старины Брэма другое задание. Так вы идете?
   В ответе Виктор не сомневался. В чем бы его кузен ни пытался убедить других, в Гетценбурге ему было смертельно скучно. Ничего удивительного: после колоний Гетценбург наверняка казался уснувшим королевством, а университет и вовсе никогда не просыпался. Чего Виктор понять не мог, так это почему Роберт, даже отказываясь работать с живыми, не выбрал себе более подходящее место работы. И не он один: представитель военного министерства, заходя на чай к викторовой матушке, так же удивлялся, почему доктор не обратился в их ведомство...
   - Дайте мне десять минут на сборы.
   Кузен управился за две - должно быть, сказалась армейская привычка. С поправкой на пальцы, само собой.
   - Куда мы направляемся сейчас? - жадно потребовал он.
   И этот человек еще пытался сделать вид, будто помогает против своего желания?
   - В бистро на углу Биржевой. Я захватил вам кофе, но выпил его, пока вы открывали, так что угощаю. К тому же, вы еще не завтракали. Потом в парфюмерное ателье Кинна. Я проверил книжный магазин мистера Хубера, время с квитанции совпадает с тем, когда леди Гринберг видели там. Хочу узнать, что скажут у мистера Кинна.
   - Вы все еще думаете, что она могла отпилить барону голову и сбросить труп в реку? Мне леди не показалась силачкой.
   - У нее мог быть подельник. Она могла нанять кого-то, кто убил лорда Фрейбурга для нее.
   - В таком случае проверка алиби вам ничего не даст, - разумно заметил кузен.
   Виктор поморщился и поставил пустую чашку на стол.
   - Не портите мне дело, Роберт! У меня нет никаких зацепок. Никто не знал барона. До совершеннолетия он жил в поместье. Приехав сюда, проводил время в основном в местах, о посещении которых люди стараются не упоминать в разговоре с полицией. Барон посещал пару-тройку приемов в месяц, раз или два в неделю появлялся в клубе, близких знакомств не завел. В его переписке мы не нашли ничего кроме счетов. Да, у него были долги, но даже если бы мы знали, кому кроме мистера Ченга он задолжал, нам бы с наибольшей вероятностью ответили то же самое: с мертвого нечего взять! - Виктор всплеснул руками. - Никто даже не видел барона в последний вечер его жизни. Поэтому да, я буду проверять слова леди Гринберг, пусть это ничего и не даст. На данный момент она - единственная, кого мы можем связать с Фрейбургом.
   - Она и мистер Коппинг.
   Виктор согласился:
   - Надеюсь, хоть он сможет помочь, - получив счет, Виктор поспешил перетянуть его к себе. - Пойдемте, доктор.
   Виктор всегда любил магазинчик Кинна. Любил за странную смесь запахов, навевавшую мысль о волшебных зельях. За обстановку аптеки: не новомодной, где все поверхности были выкрашены в болезненно-белый цвет, а готовые лекарства доставлялись на кассу по пневмопочте, а старую, с деревянными шкафами от пола до потолка, поблескивающим темным стеклом пузырьков и открытой дверью в рабочие помещения, где происходило таинство. Когда они поднялись в ателье, пожилой парфюмер как раз выходил оттуда. Услышав звон висевшего на двери колокольчика, он повернул голову, но взгляд как всегда скользнул мимо.
   - Добрый день, мистер Кинн, - поздоровался Виктор, подходя ближе. - Детектив Эйзенхарт из полиции.
   - Земля, порох и можжевельник, - узнал слепой парфюмер. - Я помню вас, молодой человек. Вы сделали у меня три заказа на Канун года. Эх, молодежь...
   Виктор улыбнулся шутке.
   - Вы прекрасно знаете, что третий подарок был для Луизы.
   - Но для кого тогда предназначался второй?
   Для Лидии. Которая наверняка выбросила флакон, уезжая.
   - А вашего спутника я не знаю, - заметил парфюмер.
   - Мистер Кинн - это доктор Альтманн, он помогает мне в расследовании. Доктор Альтманн - мистер Кинн, лучший парфюмер во всем герцогстве Лемман-Клив, если не во всей империи. Запомните его адрес, перед праздниками он просто незаменим, - поспешил представить их Виктор. - Мистер Кинн, мы могли бы поговорить с вашим сыном?
   - С Теодором? Он уехал в Фельс. Мы открываем там еще один магазин, - не без гордости сообщил парфюмер.
   - Надолго?
   - Десять дней. Тео уехал во вторник, так что должен вернуться в... Дайте подумать... Следующий четверг.
   - Во вторник? Значит, в среду вы были в магазине одни?
   - Если не считать Салли, нашей уборщицы. Она приходит по утрам перед открытием.
   Плохо. Присяжные не слишком поверят, что старик никогда не спутает по запаху человека. Но делать нечего.
   - Мистер Кинн, в среду вечером к вам заходила леди Эвелин Гринберг?
   - Ко мне постоянно заходят леди. Я плохо запоминаю их имена. Если бы вы могли сказать, чем от нее пахнет...
   Она проскользнула рядом, пока он держал для нее дверь кэба. Под табаком леди Эвелин пахла летом: ягодами, сорванными украдкой в саду, и серебристыми охапками полыни. Ее срезали под конец июля, сушили, раскладывали по холщовым мешочкам и развешивали в гардеробных. И каждый раз, доставая пальто, Виктор вспоминал детство и залитую солнцем веранду.
   - Полынь, розовый перец и что-то из красных ягод. Смородина. Или малина, - заметив написанное на лице его кузена изумление, Виктор рассмеялся. - Не удивляйтесь, Роберт. Запоминать детали - моя работа.
   Мистер Кинн открывал ящики в высоком комоде. Виктор знал, что в каждом из них хранится бесчисленное собрание стеклянных колб: все ароматы, которые когда-либо создавал слепой парфюмер. Для каждого клиента свой. Никогда не повторяющийся. Доставая то одну, то другую колбу, Кинн открывал каждую и вдыхал хранившийся в ней запах, подолгу прислушиваясь к себе.
   - Полагаю, вы имели в виду эту леди, - найдя нужный аромат, мистер Кинн продемонстрировал его. Память не обманула Виктора: на этикетке значилось "Э. Гринберг". - Помню ее. Интересная молодая девушка. Пришла с одним оригинальным вопросом... Боюсь, я немного увлекся разъяснениями, если бы не часы на ратуше, задержал бы ее дольше приличного.
   - Хотите сказать, она ушла от вас около восьми? - уточнил Виктор.
   - Может, даже немного позже.
   - И вы уверены, что это была именно она? - не удержался от вопроса кузен.
   Мистер Кинн не обиделся. Многие сомневались в его даре.
   - Никаких сомнений. Глаза, уши... Все это может подвести. Но нюх, - парфюмер слегка постучал себя по носу, - не обмануть никогда.
   За время в магазине на улице начал накрапывать холодный ноябрьский дождь. Виктор остановился на крыльце и полез в карман за сигаретами. Кузен встал рядом, с жадностью глотая свежий воздух.
   - Должен признать, алиби леди Эвелин выглядит довольно достоверным, - издалека начал он.
   - Похоже на то, - откликнулся Виктор.
   - Вы не выглядите разочарованным.
   - Потому что я не разочарован. На что вы пытаетесь намекнуть?
   - Я думал, вы были бы рады, появись у вас возможность арестовать леди Гринберг. И, соответственно, не рады, не найдя для этого повод.
   Виктор улыбнулся.
   - Вы делаете из меня какого-то изверга. Я хочу узнать, какие секреты она утаивает, а не мечтаю бросить ее за решетку. И я говорю не про дело барона, - предупредил он вопрос. - Скорее про то, что заставляет ее раз за разом делать странный для нормального человека выбор.
   - Если вы про фальшивую помолвку, то мне ее аргументация показалась вполне адекватной, - не удержавшись, Роберт тоже достал портсигар. - Некоторые люди не мечтают о семейном счастье. На мой взгляд, в таком случае фиктивные отношения лучше созданных со скрытыми намерениями.
   - Такие люди являются отклонением от нормы. А любое отклонение имеет причину.
   - Вы преувеличиваете, - решил поспорить кузен. - Я, к примеру, не имею никакого желания вступать в брак, и никаких причин у меня нет.
   В самом деле? Виктор с интересом на него покосился.
   - Вы убеждаете себя в этом, потому что боитесь после женитьбы выяснить, что такой же тиран, как ваш покойный отец. Не обижайтесь, Роберт, об этом может догадаться любой, кто хотя бы слышал о Вильяме Альтманне, - ответом Виктору послужило оскорбленное молчание. - Но, поскольку леди Гринберг не является вашей сестрой, у нее должна быть другая причина.
   Уличные часы пробили двенадцать. Затоптав окурок, Виктор повернулся к кузену:
   - У нас есть полчаса до времени, назначенного нам мистером Коппингом. Заглянем кое-куда по дороге к нему?
   - Куда?
   - В городской храм. Мистер Ченг сказал, что барон жаловался на размер храмовых сборов. Посмотрим, не скажут ли там, кому лорд Фрейбург поклялся в вечной любви и верности.
  

ГЛАВА 8

ЭЙЗЕНХАРТ

  
   В первую очередь главный городской храм предназначался для тех, чьи Духи-покровители жили на земле. Тем, кто парил в небесах, на самом высоком месте Гетценбурга город построил Птичий павильон, для остальных - пресмыкающихся, амфибий и прочих холоднокровных оставили место у воды. Впрочем, Виктор не видел в святилищах разницы.
   Говорят, когда в зал входит отмеченное духом дитя, вырезанные из обсидиана на стенах храма тотемы оживают. За Виктором они лишь следили с неодобрением и затаенной враждебностью.
   - Что вы здесь делаете? - раздался под сводом купола возмущенный крик.
   Виктор дернул плечом: мало ему давящей атмосферы. Второй причиной, по которой он избегал храмов, были дрозды. Вечные служители духов, как вороны, стоявшие одной ногой на мосту между мирами. Считавшие само существование Виктора оскорблением.
   - Вы! - подошедший жрец практически ткнул Виктора в грудь костлявым пальцем. - Что вы здесь делаете?
   - Пришел помолиться, понтифик. Что же еще?
   Неприязнь была обоюдной. Краем глаза Виктор заметил взгляд кузена: удивленный, изучающий. Наверняка бедный Роберт гадал, чем вызвано такое отношение.
   - Убирайтесь отсюда, - прошипел жрец.
   - Это общественный храм, в котором может находиться любой желающий. Особенно, - Виктор скучающе продемонстрировал прикрепленный ко внутреннему карману пиджака значок, - если этот желающий из полиции.
   - Вы не имеете права!
   - Я имею полное право, - заверил его Виктор. - Барон Фрейбург убит. Мне нужно знать, был ли он женат, и, если был, кто является его вдовой.
   - Я ничего вам не скажу.
   В самом деле? Казалось бы, даже у религиозных фанатиков должны оставаться зачатки благоразумия...
   - В таком случае завтра я приду сюда снова и принесу ордер на просмотр храмовых книг и обыск всех помещений. Который проведу собственноручно.
   Судя по кислому выражению лица, угроза возымела действие. Меньше всего дрозд хотел пускать Виктора в святая святых.
   - Мне нужно время на проверку документов.
   Виктор сомневался, что открыть книгу и пролистать последние месяцы может занять дольше, чем десять минут. Но не мог же многоуважаемый понтифик сдаться без боя.
   - У вас оно будет, - пошел Виктор на уступку. - Надеюсь, выходных вам для этого хватит? Пришлете копии до понедельника. И еще кое-что, - Виктор склонился к уху жреца, игнорируя, как дрозд дернулся. - Я хочу также увидеть метрику леди Эвелин Гринберг.
   - Ее отцу это не понравится, - пробормотал жрец, подтверждая подозрения Виктора.
   - Все-таки ордер? А мне казалось, мы договорились. Жду посыльного от вас в понедельник. А теперь позвольте избавить вас от моего присутствия. Пойдемте, Роберт.
   Он ожидал, что кузен задаст вопрос сразу, как только они выйдут из храма. Но змей молчал. Пришлось Виктору самому начинать разговор:
   - Гадаете, что я натворил?
   - Скорее, пытаюсь понять, кто является вашим покровителем.
   Кузен был проницательнее, чем могло показаться на первый взгляд. Во всяком случае, формулировку он сразу подобрал верную.
   - Никто. Я - бездушник.
   - Простите?
   - Бездушник, - повторил Виктор. - У меня нет покровителя. Нет души. Нет судьбы.
   Он посмотрел на выбитую над входом надпись. "Габе и Лос". Дар и судьба, две основы жизни каждого в этом мире. Кроме него. У нормальных людей дар составлял самую суть их "я", отражая темные уголки их душ, а бесчувственная Судьба определяла, что с ними случится. Сплетала их путь еще до рождения, и духи, глядя на него, выбирали, кого одарить, кого взять под свою защиту. Выбирали подобных себе: отсюда появилось понятие инклинации, позволявшее по духу-покровителю определить склонности человека. Выбирали и подтверждали свой выбор на церемонии имянаречения в храме, входя тогда в жизнь каждого человека и оставаясь с ним до конца.
   Судьбу Виктора Лос сплести забыла.
   - В день моего имянаречения ни один из духов не признал меня, - продолжил Виктор. - У меня нет дара. Нет защиты. Когда я умру, я не воскресну и не попаду в мир духов. Я исчезну. Родись я пару веков назад, меня бы убили как ворона: помните то поверье, что Лос не любит бездушников, и потому они притягивают несчастье? Но мне повезло, так что всего-то нужно перетерпеть их крики, когда приходится сюда зайти. У дроздов я как бельмо на глазу.
   - И вы в этом так легко признаетесь? - вырвалось у Роберта.
   От веселой улыбки Виктора кузен смущенно потупился. Сам был не рад, что задал вопрос.
   - Все в курсе. На церемонию тогда собралась вся местная пресса. Только вы не знали, вы же не местный, - не удержавшись от соблазна, Виктор похлопал его по плечу. - Выше нос, Роберт! Я не болен и не умираю. Взгляните на это с другой стороны: что бы вы ни сделали, ваша жизнь уже написана Лос. Я свою судьбу пишу сам.
  

ГЛАВА 9

ЭЙЗЕНХАРТ

  
   В особняке на Парковой аллее их встретил сам мистер Коппинг. Высокий статный мужчина проводил их в модно обставленную гостиную и теперь ходил кругами по комнате. Кончики его пшеничных усов горестно повисли, и всем своим видом он выражал страдание.
   - Это такая трагедия... Я узнал о смерти Ульриха только вчера, когда вы прислали записку... Газеты почему-то не написали об этом...
   - Из-за расследования мы пока не хотим афишировать обстоятельства его смерти, - подтвердил Виктор.
   Он знал этот тип людей. Знал и не любил. Под утонченной, капризной даже красотой скрывались житейская сметливость и нюх на выгоду. Мистер Коппинг мог нервно заламывать руки, но смерть барона волновала его только с той позиции, могла ли она нанести урон его репутации.
   - Подумать только, в тот день мы ужинали вместе... Если бы я только знал!.. Я бы ни за что не отпустил его...
   - Хотите сказать, что видели лорда Фрейбурга в среду?
   - Он заглянул ко мне домой около шести, - рассеянно сообщил мистер Коппинг, вертевший в руках каминные часы. - Миссис Рождерс! Велите подать господам чаю!
   Неслышно появившаяся в дверях гостиной домоправительница так же тихо удалилась.
   - Вы договаривались с ним о встрече?
   - Да, мы собирались обсудить скачки. На следующей неделе начинается новый сезон... Если бы я только знал!..
   Мистер Коппинг упал в кресло и в отчаянии обхватил голову руками. Виктор молча ждал, отказываясь участвовать в представлении.
   - Простите, никак не соберусь... Ульрих был для меня как брат, которого у меня никогда не было, и потерять его...
   - Это большая утрата, - повторил заученную фразу детектив. - но все же, если вы сумеете ответить на несколько вопросов, вы поможете найти его убийцу.
   - Разумеется, разумеется, - мистер Коппинг потер покрасневшие глаза и крикнул. - Миссис Роджерс, да когда же будет этот проклятый чай?!
   Он снова встал и подошел к камину.
   - Что вы хотели узнать?
   - Вы сказали, что барон Фрейбург был у вас в среду. Во сколько он ушел от вас? - начал Эйзенхарт.
   - Не помню... Может быть, около восьми? К тому времени уже стемнело и начался ливень, если это вам поможет.
   - Дождь пошел в половине девятого, - подал реплику молчавший до того Роберт. Виктор кивнул.
   - Он говорил, куда собирается направиться после этого?
   - Нет. Я предложил ему остаться на ужин и постелить ему в гостевой спальне, но он сказал, что у него еще назначена встреча на девять.
   - Вы часто предлагали ему подобное?
   - Да. Ульрих... - мистер Коппинг замялся. - У него были некоторые проблемы финансового плана... Иногда у него случались недоразумения с его домовладельцами... И не только.
   - И вы таким образом помогали ему?
   - Да.
   - Но вы не предлагали ему деньги напрямую, верно?
   Мистер Коппинг отвлекся от статуэтки пастушки и поднял глаза на Виктора.
   - Вы намекаете, что Ульриха убили из-за его долгов, и в случившемся есть и моя вина? Потому что я не помог другу, когда тот во мне нуждался? - его взгляд потемнел. - Возможно, так оно и есть. Мы дружили с Ульрихом, но я ничем больше не мог ему помочь. Мой отец способен вытерпеть сына-бездельника, развлекающего себя мыслями о том, что его стихи когда-нибудь оценят по достоинству. Но если бы я начал давать Ульриху в долг, который, как мы все знаем, он бы никогда не вернул, отец прекратил бы меня содержать.
   В комнате воцарилось молчание. Атмосфера в гостиной изменилась, мистер Коппинг, теперь остановившийся у кресла, отстранился, и весь его вид говорил о неприязни и недоверии.
   - Барон Фрейбург говорил, с кем он собирается встретиться после разговора с вами?
   - Нет.
   Холодный тон мистера Коппинга указывал, что тот не собирается больше откровенничать с полицией. И был бы не против получить извинения. Что ж, не от Виктора. Постучав карандашом по листу с записями, он сменил тактику:
   - Мистер Коппинг, мне очень неприятно говорить об этом, но кто-то подмешал в питье вашему другу снотворное и, пока тот находился без сознания, отпилил ему голову. Еще живому, - не обращая внимания на то, как меняется от его слов цвет лица мистера Коппинга, Виктор продолжил. - После этого кто-то сбросил тело барона в реку. Мы до сих пор не знаем, каким образом он избавился от головы: ее не нашли. Возможно, она все еще в реке, и лицо барона служит теперь кормом для рыб. Поэтому как бы вы ни относились ко мне и к моим вопросам, если вы считаете барона Фрейбурга своим другом, ваш долг помочь нам найти его убийцу.
   Тактика - правильное соотношение пафоса и тошнотворных для нежных творческих натур деталей - сработала. Несмотря на сквозившее в его голосе презрение, мистер Коппинг соизволил ответить.
   - Когда Ульрих упомянул о встрече, мне показалось, - неудачливый поэт помедлил, - что здесь была замешана дама, если вы понимаете, о чем я...
   Еще бы она не была замешана. Виктор мрачно подумал об одной конкретной даме, сероглазой и насквозь лживой.
   - Леди Гринберг? - спросил Эйзенхарт.
   Мистер Копинг снова замкнулся в себе.
   - Как вы знаете, Ульрих с ней обручился, - сообщил он.
   - Мы также знаем, что барон Фрейбург не был большим поклонником моногамных отношений, - отозвался Виктор. - Если вы скрываете что-то в попытке сохранить его репутацию, то делаете только хуже.
   - Я ничего не скрываю.
   - Но не думаете, что барон планировал встретиться в среду вечером с леди Гринберг.
   Выражение лица мистера Коппинга подтвердило предположение Виктора.
   - Мне неизвестно, с кем собирался встретиться Ульрих тем вечером. Возможно, и с леди Гринберг. В конце концов, нет ничего странного в свиданиях между людьми, которые собирались пожениться...
   - Но вы сомневаетесь в этом.
   - Да, сомневаюсь. Леди Гринберг, безусловно, очаровательна, - судя по виду, мистер Коппинг сомневался в этом так же, как и Виктор, - но я всегда думал, что для Ульриха она была только кошельком. Способом оплатить долги.
   Коппинг прервал свой рассказ, когда в гостиную вошла служанка с нагруженным подносом.
   - Почему вы так считали?
   - Когда Ульрих рассказал о помолвке, я очень удивился. Эвелин не в его вкусе, он всегда предпочитал женщин другого типажа. Но, полагаю, деньги остаются деньгами независимо от того, как выглядит их обладатель.
   - Какие женщины нравились барону?
   Хозяин дома пожал плечами.
   - Блондинки. Такие, знаете... - он провел в воздухе волнистую линию, напоминающую очертания женской фигуры, - где есть на что посмотреть. Сколько себя помню, его привлекали именно такие.
   Звон разбившейся посуды, и Виктор отвлекся от рассказа свидетеля. За время беседы горничная успела расставить на кофейном столике чашки. Одна из них теперь лежала неровной горкой фарфора на оттоманском ковре.
   - Миссис Роджерс!
   Покраснев от злости, Коппинг позвал домоправительницу. Виктор же продолжал смотреть на девушку, опустившую глаза в пол и вздрагивавшую от страха. Светлые волосы закрывали лицо, а форменная одежда не льстила фигуре, но даже так она была красавицей. И внешность ее была того самого, описанного Коппингом типа.
   "Пресвятые заступники, - с тоской подумал Виктор, - что же вы так хреново защищаете своих детей?"
   Неудивительно, что никто ему не ответил. Духи вообще предпочитали не замечать его существования.
   Разговор прервался, пока домохозяйка распекала служанку, а с ковра сметали осколки. Когда беспорядок был ликвидирован, мистер Коппинг вновь повернулся к ним.
   - Прошу прощения за этот конфуз. - В голосе его слышалось раздражение. Все-таки Виктор не ошибся в оценке. - В наше время так сложно найти нормальных слуг! Последняя приличная, если в наши дни еще можно сказать так о прислуге, горничная уволилась пару месяцев назад, и с тех пор агентство присылает таких... - он взмахнул руками. - Боюсь, скоро придется убрать всю мало-мальски ценную посуду, иначе все равно ее лишусь. Понятия не имею, где их обучают...
   Заметив, что третью чашку взамен разбитой так и не принесли, мистер Коппинг опять позвал домоправительницу, в раздражении нажимая на висевшую у камина сонетку.
   - Миссис Роджерс! Ради духов, разлейте хоть вы этот проклятый чай! И позвоните в агентство, скажите, чтобы прислали новую горничную!
   - Вы говорили о том, что сомневаетесь, будто у барона была назначена встреча с леди Гринберг в вечер среды, - напомнил ему Виктор.
   - Ах да. Но это только мои подозрения. И все равно я не знаю, кто это мог быть кроме нее.
   - Вы не разговаривали с ним на эту тему? Многие любят обсуждать с приятелями свои связи.
   - После его помолвки это было бы неловко, как вы понимаете.
   Последняя часть фразы должна была указать на то, что мистер Коппинг сомневался, способен ли Виктор уловить подобные тонкости этикета. Куда ему.
   - Тем не менее, он не упоминал в последнее время никаких имен? Женских имен.
   Впрочем, учитывая манеры мистера Коппинга, мужские имена Виктор не стал бы исключать.
   Коппинг ни на секунду не задумался.
   - Только одно, Мари.
   - Когда вы впервые его услышали?
   - В последний месяц, пожалуй. Не помню точно.
   - И вы не спрашивали его, кто это?
   - Зачем? - он удивленно посмотрел на Виктора. - Ведь ясно, что речь шла о леди Гринберг.
   - Прошу прощения, - встрял в разговор доктор. - Разве леди Гринберг зовут не Эвелин?
   - Ее полное имя - Мария Доротея Эвелин Гринберг. - пришлось Виктору пояснить. - Я не слышал, чтобы ее так называли, но барон Фрейбург вполне мог сократить ее имя подобным образом.
   - Я могу рассказать вам еще что-то о том вечере, детектив? - поняв, что неловкая тема осталась позади, Коппинг повеселел.
   Вряд ли. Что там могло быть еще? Быстрая встреча, стакан виски, поданный слугой плащ.
   - Расскажите лучше о самом бароне. Насколько я понимаю, вы хорошо его знали? - снова увидев на лице, что он лезет не в свое дело, Виктор добавил. - Это не праздное любопытство. Иногда знание личности жертвы становится ключом к разгадке. А вы очень проницательны...
   Грубая лесть подействовала.
   - Мы с Ульрихом выросли вместе... - нехотя начал Коппинг. - Мой отец купил в свое время земли по соседству с замком Фрейбург. Он до сих пор живет там, когда дела не зовут его в город. Мать Ульриха не была рада продаже этих земель, и тем более тому, что их купили люди без титула, но у нее не было выбора: баронат не приносил денег. Со временем она свыклась с нашим присутствием по соседству. Стала даже наносить нам визиты. Держалась, будто не баронесса, а герцогиня!..
   - Тогда вы подружились.
   - Да. В Фрейбурге Ульрих был единственным ребенком, полагаю, поэтому баронесса разрешила наше общение. К концу первого лета я стал проводить в замке больше времени, чем у нас дома. Мы тогда облазили его сверху донизу, - усмехнулся воспоминаниям Коппинг. - Все искали на чердаках привидений... Фрейбург, знаете ли, был ужасно заброшен. Такой простор для воображения! Нам казалось, что в каждом углу, за каждым гобеленом прячется если не сундук с потерянными сокровищами, то какой-нибудь призрак, пылающий жаждой мести. Глупо, конечно... Но для детей это было удивительное место. Потом наступила осень, и нас разослали по школам. А на зимние каникулы мой отец пошел на ответную услугу и пригласил Ульриха к нам в городской дом. С тех пор мы были неразлучны.
   - Каким он тогда был?
   - А какими бывают дети? - ответил вопросом на вопрос Коппинг. - Непоседливым. Любопытным. Совершенно задавленным своей матерью, но я его не виню, леди Фрейбург была совершенно ужасным существом, да упокоится она в мире духов. Постоянно несла что-то о титуле и долге, который он с собой несет. О том, как должен вести себя барон, о предках, чье имя Ульрих ни в коем случае не должен посрамить, о том, как Фрейбурги правили этой землей какое-то несметное количество веков, и прочий архаичный бред. Как будто там было чем править! - Коппинг издал сухой смешок. - Не говоря о том, что времена феодалов, которые обязательно должны наплодить побольше сыночков для поддержания династии, давно миновали.
   - Значит, барон Фрейбург мало походил в детстве на себя, каким он был незадолго до своей смерти?
   Мистер Коппинг незаинтересованно пожал плечами.
   - Все мы взрослеем, детектив.
   - Некоторые из нас не меняются настолько сильно, - возразил Виктор. Про себя он был уверен. Хотя Луиза на это сказала бы, что он просто не повзрослел... - Когда это случилось? Была какая-то особая причина?
   - Боюсь, не смогу вам сказать. После школы я отправился в саббатикал и провел около двух лет на материке. Когда вернулся... Скажем так, к тому времени Ульрих стал тем человеком, который вам известен.
   - Вас это не удивило? Вы никогда не спрашивали, что с ним случилось за эти два года?
   - Нет и нет, детектив. Я могу быть вам еще чем-то полезен?
   Коппинг явно давал понять, что разговор окончен.
   - Сколько слуг работает в вашем доме?
   Вопрос заставил хозяина в удивление остановиться.
   - Я хотел бы с ними поговорить, - пояснил Виктор. - Если вы часто приглашали барона Фрейбурга переночевать у вас, они могли что-то знать о нем. Возможно, кто-то из них владеет информацией, которая помогла бы расследованию.
   - Сильно в этом сомневаюсь, но... - Коппинг махнул рукой. - У меня работают миссис Роджерс, она домоправительница, кухарка, горничная и мой камердинер. К сожалению, вам не удастся опросить их всех. Кухарка недавно сломала ногу, агентство как раз подбирает замену, - он потемнел лицом. - Право, с этими слугами такая морока!
   А уж с хозяевами... Виктор выдавил из себя положенные в этом случае слова сочувствия. Кивнув, Коппинг дернул за шнур сонетки и велел миссис Роджерс помочь. Вскоре Виктор оказался за кухонным столом. Напротив сидели миссис Роджерс, мистер Малкольм Тейт, тот самый камердинер, которого Виктору не довелось увидеть раньше, и горничная с все еще покрасневшими щеками.
   - Что бы вы могли сказать о бароне Фрейбурге? - переписав их имена в блокнот, Виктор начал с простого.
   Ответила за всех экономка, занимавшая благодаря должности и характеру, главенствующую позицию:
   - Он был другом хозяина.
   Сухопарая дама неодобрительно посмотрела на Виктора, всем своим видом показывая, что больше ей нечего сказать. Несмотря на приказ хозяина ответить на вопросы полиции, она явно не собиралась раскрывать секретов.
   - Кто-нибудь из вас говорил когда-либо с ним?
   - Барон Фрейбург был из другого класса, мистер...
   - Эйзенхарт, - подсказал ей Виктор.
   - У него не было никакого резона общаться со слугами, если только ему что-то не требовалось. Но это едва ли можно назвать разговором.
   Горничная попыталась заикнуться о чем-то, но миссис Роджерс смерила ее суровым взглядом.
   - При всем моем уважении, нам совершенно нечего сказать о бароне полиции. Кроме того, что барон был настоящим джентльменом.
   Разумеется. Эйзенхарт задумчиво посмотрел на нее и согласился. Иного она сказать не могла. Повезло Коппингу с домоправительницей...
   - Что насчет вашей кухарки?
   - Миссис Симм? Она сейчас у родных в деревне, мистер Коппинг был настолько добр, что не стал ее увольнять. Там она сможет получить достойный уход и лечение.
   - Я бы хотел допросить ее тоже.
   - Уверяю, она ничем не сможет вам помочь, - оскорбленно произнесла домоправительница.
   - Верю, - Виктор обезоруживающе улыбнулся пожилой женщине, - но мое начальство должно знать, что расследование проводилось добросовестно.
   - Я дам вам ее адрес, - отозвался камердинер. Покопавшись в кухонном шкафу, он достал адресную книгу и переписал из нее данные.
   Хорошо. Иначе пришлось бы писать запрос в агентство, а это время. Попрощавшись со слугами, Виктор предпочел выйти через черный ход. Завернул за угол, не просматривавшийся из окон, и остановился, закуривая.
   - В чем дело? - снова не удержался от вопроса его кузен. - Разве нам не нужно никуда дальше?
   Виктор хитро улыбнулся.
   - Терпение! Не думал, что вы так увлеклись.
   За спиной раздался цокот каблучков, и девичий голос похвал Виктора:
   - Сэр! Подождите!
   - Я хотел поговорить с ней без миссис Роджерс под боком, - объяснил Эйзенхарт кузену. - Потому забыл у Коппинга шляпу. А она, умница, вызвалась меня догнать, - он обернулся к настороженно остановившейся девушке. - Лиза, не так ли?
   - Да, сэр, - она сделала неловкий книксен.
   - Вы хотели что-то сказать там, на кухне. Что?
   - Он ведь все равно меня уволит, да? - девушка смотрела прямо, ожидая ответа.
   - Мне очень жаль.
   Она вздохнула.
   - Так и думала. Никто после Этты у него долго не задерживался. А я мало того, что перед гостями опозорила, так еще вторую чашку за день разбила.
   Ее кончик носа покраснел, словно она собиралась заплакать.
   - Друг хозяина, барон Фрейбург, он... не был джентльменом, - она с трудом подбирала слова, будто ей было неловко говорить на эту тему. - Он... хотел от горничных большего.
   Вечная, но от того не менее грязная история.
   - Он приставал к вам?
   - Да, - еле слышно прошептала Лиза, сжимаясь от страха. Румянец на ее щеках проступил еще сильнее. - И не только ко мне. Предыдущая служанка рассказывала. Она из-за этого сама ушла, не стала дожидаться, пока хозяин уволит.
   - Как ее звали?
   Не Мари. А жаль, было бы проще.
   - Мистер Коппинг часто увольняет горничных? - задумчиво спросил Виктор.
   - В последние месяцы да, сэр. В агентстве уже ходят слухи, что чуть ли не шестеро с Этты сменилось. Это включая меня, сэр.
   - Кого-нибудь из них звали Марией?
   - Не знаю, сэр, правда. Вам нужно спросить в агентстве, - предвещая вопрос, она продолжила. - "Эдвардс и Харпер", сэр. Это у Семи лестниц.
   - А Этта? Откуда вы о ней знаете?
   - Миссис Симм рассказывала о ней. Она ее порекомендовала хозяину, все жалела, что та ушла. Они с ней сработались, как-никак не один год вместе прослужили.
   - Миссис Симм не рассказывала, из-за чего она уволилась? Возможно, что тоже из-за барона?
   - Нет, сэр! Этта собиралась замуж, то ли за какого-то бакалейщика, то ли за зеленщика. Миссис Симм все переживала, что из господского дома, да в жены торговца, вот я и запомнила, - Лиза горько улыбнулась.
   Ну да, после жизни бесправной служанки едва ли это было хуже.
   - Спасибо, - искренне поблагодарил ее Эйзенхарт и, покопавшись в карманах, выудил оттуда свою визитную карточку. Написал на обратной стороне адрес. - Возьмите. Если будут проблемы с поиском работы, обращайтесь, - протянул он ее девушке, но наткнулся на недоверчивый взгляд исподлобья. - Это моя мать. Она леди и мухе не причинит вреда, не то что человеку. Если она не сможет принять вас на работу, найдет хорошее место.
   Проследив, как Лиза вошла в дом, Виктор втоптал очередной окурок в лужу и запрокинул руки за голову.
   - И ни одной зацепки до сих пор! Если не считать еще нескольких фактов, которые можно трактовать против вашей дражайшей леди Гринберг.
   - Вы все еще думаете, что это она убила барона? - откликнулся кузен.
   Рыцарь в змеиной шкуре, готовый броситься на защиту дамы в беде. Виктор рассмеялся.
   - Нет, хотя не отрицаю такой вероятности. На самом деле я бы сказал, что рассказ Коппинга скорее в ее пользу. Во-первых, имя Мари. Коппингу было неизвестно о соглашении между леди Эвелин и бароном, но, если леди Эвелин нас не обманула, и оно существует, то сомневаюсь, что барон стал бы называть ее ласковыми именами. Во-вторых, время свидания. Женщине круга леди Эвелин гораздо удобнее назначить тайное свидание с пяти до семи, когда ей положено наносить визиты или прогуливаться по магазинам, и ее отсутствие пройдет незамеченным. В девять обычно назначают свидания женщины, которые не будут против, если кавалер останется у них на ночь.
   - Поэтому вы собираетесь искать таинственную Мари среди уволившихся служанок? - с сомнением поинтересовался Роберт.
   - Должен же я с чего-то начинать. Я не могу спросить каждую Марию в Гетценбурге, спала ли она с бароном, и не с ней ли он собирался встретиться перед смертью.
   - Знаете, что меня беспокоит? - спросил кузен, выходя за Виктором на Парковую аллею. - Все следы до сих пор вели к женщинам: сначала к леди Гринберг, теперь к этой Марии. Женщина могла обезглавить барона, особенно если тот находился под действием наркотика, но мне трудно представить, что бы она стала делать с ним дальше. Дотащить труп до реки, а тем более довезти - как бы она это провернула?
   Только с помощью сообщника. Которого требовалось отыскать.
   - Верно, выглядит пока не слишком правдоподобно. - согласился Виктор. - Но, возможно, ей не пришлось его никуда везти. Помните, что у нас сегодня осмотр достопримечательностей? Продолжим нашу экскурсию на пленэре?
   Виктор выступил на проезжую часть и замахал извозчику.
  

ГЛАВА 10

ЭЙЗЕНХАРТ

  
   Реддингтон-парк располагался на границе старого города и района, находившего свое место в разговорах приличных людей только как "тот берег". Берег трущоб и работных домов, бездомных и наркоманов, коптящих фабрик и мусорных свалок. И все это благолепие отделяли от остального Гетценбурга лишь река и узкая полоса болотистой почвы, названная в честь генерала Реддингтона. Виктор бы и не вспомнил сейчас, за какие подвиги беднягу так ославили. Городские власти делали все, что могли, пытаясь облагородить парк, но бесполезно. Из-за почвы мощеные тропинки проседали, из фонарей кто-то опять выкрутил лампы, а в воздухе висел неповторимый фабричный аромат.
   - Специфическая обстановка, правда? - спросил Эйзенхарт, ковыряя набережную носком ботинка. Один из камней в брусчатке зашатался, поддаваясь.
   В одном месте заросли камышей кто-то зверски поломал, земля была испещрена следами ботинок.
   - Здесь нашли тело барона? - угадал кузен.
   Виктор кивнул.
   - Вы сейчас не увидите, но за деревьями находится мост. В народе его давно прозвали Мостом утопленников. В центре в воду не спрыгнешь - решетки, высокие ограды, да и полицейские патрули часто ходят. Здесь ничего и никого нет. Потому идут сюда, что с этого берега, что с того. Проигравшиеся картежники, нищие, понимающие, что еще одну зиму не протянут, страдающие из-за несчастной любви романтичные особы, постаревшие проститутки, которых сводник выкинул из борделя, неизлечимо больные, наркоманы... Все надеются, что обретут покой на дне реки, а вместо этого мы вылавливаем их в камышах. У Таллы темперамент коровы на выпасе, все к берегу пристают. Но не хотелось бы, чтобы вы обольщались, Роберт, - предупредил он. - Как говорится, тихие воды глубоки и полны опасностей. С тихими провинциальными городами так же.
   - Не понимаю, о чем вы.
   Разумеется. Виктор бы удивился, признайся кузен, что прекрасно знает, о чем речь.
   - Просто подумал, что Гетценбург должен сильно отличаться от вашего обычного места жительства. Было бы жаль, если бы вы попали в неприятности только из-за того, что неправильно оценили его, - Виктор улыбнулся, разряжая атмосферу. - Тело барона вытащили из реки здесь, но я привел вас сюда не за этим. Тут все осмотрели, нам искать нечего. Но я обещал вам место преступления, помните? Благодаря вам я его, кажется, нашел.
   К парапету как всегда жались стеклянные футляры с зажженными свечами. К одному из них кто-то прислонил фотографию молодой девушки с перьями в волосах. Под ногами хрустели зерна овса: дань дроздам, чтобы облегчить умершему переход в мир духов. Мечущиеся под стеклом огоньки постепенно терялись в окутывавшем вторую половину моста смоге, все отчетливее среди дыма и химикатов чувствовался другой, тошнотворно-сладковатый запах.
   - Сигарету, доктор? - предложил Виктор, доставая из кармана пачку.
   Приправленный вишней табак на некоторое время заглушил вонь. Кузен, впрочем, все равно старался не вдыхать полной грудью. А ведь, казалось бы, война должна была его приучить...
   - Что находится за мостом? - спросил он в перерывах между вдохами.
   - Большие шлахтгаусы. Последняя скотобойня, оставшаяся в черте города. К сожалению, она же самая старая. Держитесь, скоро станет легче.
   Обогнув стену из старых, кое-как нагроможденных камней, Виктор двинулся по набережной к подъездным воротам.
   - Полиция, - постучал он в небольшую дверь рядом с ними. - Открывайте.
   Привратник, худой лупоглазый парень лет двадцати, посторонился и пропустил их внутрь. Вид у него был настороженный, как и у рабочего-синду, стоявшего рядом с ним.
   - Мне нужно видеть управляющего, - потребовал Виктор, показывая им полицейский значок. - Скажите ему, что это срочно.
   Во внутреннем дворе дышалось легче, видимо, теперь они находились не с подветренной стороны. К вечеру людей оставалось немного, только пара рабочих в запачканных фартуках курила на крыльце одного из зданий, и синду, отошедший к машине-холодильнику, изредка посматривал на посетителей из-под густых ресниц.
   - Мистер Глет примет вас.
   Сбегавший доложить сторож вернулся. Испуганный - должно быть, влетело от начальства. Просто за то, что принес дурные вести. Стараясь ничего не касаться, Виктор последовал за ним.
   В кабинете управляющего было душно и сильно пахло мужским одеколоном. Виктор поморщился: похоже, чтобы избавиться от вони, тот выливал на себя не меньше пузырька в день. Хотя мало кто мог его за это винить: любой предпочел бы духи стоявшему на скотобойне смраду.
   - Вы, - с ходу накинулся на них толстяк в дешевом костюме-тройке, - как вы смеете!
   Жаль, на Виктора это не действовало. Слишком многие за десять лет его службы пытались требовать чего-то от полиции.
   - В чем, собственно, дело? - спокойно поинтересовался он. - У вас какие-то претензии?
   - Претензии?! Мы сообщаем вам о краже, а что делает наша доблестная полиция?
   - Что? - Виктору даже стало интересно.
   - Ничего! Проходит три дня, и наконец полиция заваливается ко мне и спрашивает, какие у меня претензии! - круглый человечек кипел от возмущения.
   Три дня? А вот это уже было интересно.
   - В ночь со среды на четверг, - подтвердил управляющий и тут же вновь взорвался. - Как будто вы это сами не знаете!
   - Не знаем. Мы из другого отдела, - Виктору снова пришлось продемонстрировать значок. - Есть основания полагать, что на вашей территории произошло убийство.
   - Убийство?! - управляющий поперхнулся. - Ничего подобного! Такого у нас не происходило! Почему вы...
   - Мы считаем, что жертву обезглавили одной из ваших пил, - перебил его Виктор.
   Мистер Глет спал с лица.
   - В среду... Нас обокрали... Вскрыли шкаф с инструментами... - запинаясь, он достал из нагрудного кармана платок и начал промокать лицо.
   - У вас есть список украденного?
   - Сейчас... Мы напечатали три экземпляра... Один в полицию... Один в страховую компанию... Один остался у нас...
   Виктор забрал протянутый управляющим список, неровно отпечатанный на машинке. Четыре пилы, два тесака, ножи... Баранья туша и касса с дневной выручкой. За последним пунктом все выглядело довольно случайным, будто взяли для отвода глаз.
   - Сколько денег было в кассе?
   - Немного, десять шиллингов с мелочью, - уверившись, что в убийстве его больше не обвиняют, управляющий почти пришел в себя. - Все деньги, поступившие до пяти часов, я завожу в банк по дороге домой. Если водитель не успевает развезти все заказы и вернуться до этого времени, он оставляет полученную плату и квитанции в моем кабинете.
   Виктор кинул еще один взгляд на список.
   - Значит, кража произошла ночью, и вы обнаружили пропажу всего этого в четверг утром?
   - Так точно, детектив.
   - Разве территория по ночам никак не охраняется?
   Мистер Глет смутился.
   - Боюсь, на это нам не хватило бы денег. Да и не надо это, - горячо заверил он Виктора, - за всю мою работу здесь не было ни одного происшествия кроме этого. У нас есть привратник, он приходит к шести утра и уходит в полночь.
   - Он ничего не видел?
   - Только развороченные замки утром, и сразу же вызвал меня.
   Странно. Что там говорил Роберт о времени смерти?
   - Мне понадобится допросить его, - сообщил Виктор управляющему.
   - Разумеется, - подобострастно согласился мистер Глет. - Это тот самый человек, что привел вас. В ту ночь была его смена. Что-нибудь еще?
   Виктор повернулся к кузену.
   - Скорее всего, барона убили прямо в шлахтгаусе, где лишнее пятно крови не обратит на себя внимание, - тихо сказал он. - Мы можем как-то доказать это?
   - Нет, - казалось, у его собеседника это действительно вызывало сожаление. - Современная наука способна дифференцировать человеческую кровь и кровь животных по размеру кровяных телец, но этот метод работает только на свежих, еще не высохших, образцах.
   Жаль. Но иначе было бы слишком просто, правда?
   - В таком случае больше ничего, мистер Глет. Но если вы вспомните что-то еще, буду вам крайне признателен.
   Виктор отдал управляющему визитную карточку, прежде чем выйти во двор.
   - Эй, - позвал он сторожа, - как тебя зовут?
   Парень подошел, испуганно поглядывая то на Виктора, то на прячущегося за стеклами очков кузена
   - Джек Нолби, сэр.
   - В ночь со среды на четверг была твоя смена?
   - Да, сэр.
   - И ты первым увидел следы взлома?
   - Да, сэр, ответы его не отличались оригинальностью. - Ворота были открыты, я сразу побежал в "Три метлы", это кабак рядом, и позвонил оттуда господину Глету.
   - Что сделал мистер Глет по прибытии?
   - Наорал на меня, сэр, - Джек неуверенно улыбнулся. - Потом вместе со мной прошелся по бойне, проверял, что пропало.
   - И отправил кого-то за полицией, верно?
   - Да, сэр. Меня и Сэма, он как раз приехал.
   - Сэма?
   Сторож подозвал синду, все еще копавшегося в грузовике.
   - Тебя действительно зовут Сэмюелем? - уточнил Виктор, оглядывая его с ног до головы. - Странное имя для чистокровного синду.
   Тот только белозубо улыбнулся.
   - Саиб привез моих родителей из колоний. Я родился уже здесь, - сообщил он. В его речи причудливо смешивались местный акцент и по-синдийски растянутые гласные. - Можно сказать, что я больше имперец, чем синду.
   - Что случилось с твоим хозяином, что ты оказался на скотобойне?
   - Разорился, - синду равнодушно пожал плечами. - Хвала духам, что предки до этого не дожили. Но здесь даже лучше, еще пара лет и накоплю денег на гражданство.
   - Ты работаешь здесь водителем?
   Синду кивнул.
   - И это тебя управляющий послал за полицией в четверг?
   В темных глазах появилась настороженность.
   - Послал он Джека, а мне велел его отвезти. Чтоб быстрее обернулись.
   Виктор посмотрел на обоих свидетелей.
   - И кому из вас пришла в голову идея не сообщать в полицию о краже? - медленно поинтересовался он.
   Джек Нолби побледнел как мел.
   - Мы сообщили в полицию. Нам сказали, что пришлют кого-нибудь, если у них будет время, - заявил Сэмюель, смерив Виктора насмешливым взглядом. - И вот вы приехали. Разве нет?
   - Нет, - ответил ему детектив. - Я думаю, все было иначе. Кто-то из вас решил по дороге, что будет лучше развернуться, не доезжая до участка, и отбрехаться тем, что полиция у нас окончательно загнила, на жалобы жителей не реагирует, работать не работает. В конце концов, все на это жалуются, верно? А второй согласился. И я очень хочу знать почему.
   - У вас есть какие-нибудь доказательства? - в почти безмятежном тоне синду с трудом угадывалось напряжение.
   - Пока нет. Но когда я съезжу в районное отделение полиции, узнаю, что в книге посетителей ни один из вас не записан. И тогда у меня будут доказательства, а у вас - статья за соучастие в убийстве.
   - Убийстве?! - прокудахтал вконец перепуганный Нолби. - Каком убийстве?!
   - Украденные у вас инструменты использовались при убийстве, совершенном той же ночью, - вежливо пояснил Виктор. - Так как, будете стоять на своем?
   Недолго думая, привратник вышел вперед.
   - Вы правы, сэр. Мы не были в полиции. Сэм, - он сглотнул, - прикрывает меня.
   - Джек... - предостерегающе обратился к нему синду.
   - Это я попросил его солгать про полицию, сэр, - храбро доложился Нолби.
   - Почему же?
   - В ту ночь... Сэм вернулся часов в восемь, да, Сэм? - синду кивнул. - Мы были на бойне одни, смена заканчивается в шесть, господин Глет уходит еще раньше... Я предложил Сэму сходить пропустить по паре кружек в "Метлах".
   - Вы ведь уже не первый раз так делаете?
   - Да, сэр. Я думал обернуться за час-другой, никто бы и не заметил, но...
   - Но что? - спросил Виктор после паузы.
   - Но он напился, - хмуро закончил Сэмюель. - Ради духов, Джек, если уж начал говорить, рассказывай все! - он повернулся к Эйзенхарту и продолжил. От раздражения его речь ускорилась, и теперь по голосу его было не отличить от коренного лемманца. - Какая-то дура его бросила, и он решил, что это достойный повод. Через час его так развезло, что мне пришлось тащить его наверх...
   - Я снимаю комнату над "Метлами", - вставил пунцовый от стыда Нолби.
   - Ну, я бросил его на кровать и поехал к себе. Думал, проспится, утром завтра отопрет бойню, никто не узнает. А на утро - на тебе!
   И все же свои проделки им удалось от управляющего скрыть.
   - Это все? - поинтересовался Виктор.
   Парни утвердительно кивнули.
   - Я побоялся, что купы копать начнут, узнают, что меня той ночью на бойне не было, - признался привратник. - И не видать мне тут работы как своих ушей. Вот и уговорил Сэма подыграть мне, дескать купы нас отшили. Ну кто же мог подумать, что именно в эту ночь такое случится!
   Виктор задумчиво согласился.
   Действительно, кто...
  

ГЛАВА 11

ДОКТОР

  
   В понедельник дела забросили меня в городской морг. Проведя первую половину дня за осмотром невостребованных тел и отбирая среди них подходящие для танатологических экспериментов, чтобы отправить их в университет, в обед я понял, что нахожусь в непосредственной близости от главного полицейского управления Гетценбурга. И решил воспользоваться представившейся мне возможностью заглянуть к Эйзенхарту.
   Без проблем получив пропуск и найдя его кабинет, я с удивлением посмотрел на детектива. На Эйзенхарте был все тот же костюм, в котором я видел его в субботу, лицо заросло двухдневной щетиной. В кабинете царил разгром: на всех горизонтальных поверхностях лежали архивные папки, на стул для посетителя почему-то поставили кружку с ободком от кофе, а по полу приходилось идти крайне осторожно, чтобы не наступить на разложенные бумаги.
   - Выглядите так, словно не покидали участок с тех пор, как мы виделись в последний раз, - поприветствовал я его. - Разве у вас вчера был не выходной?
   - Выходной? - рассмеялся Эйзенхарт. - Что это такое?
   Он устало потер глаза и продолжил:
   - В поселении беженцев случилась небольшая потасовка. Шестеро убитых, сорок человек в больнице, включая нашего присяжного переводчика. Бедняга словил нож в спину, все еще без сознания. И полсотни зачинщиков мы распихали по камерам. Держать их там дольше двух суток без допроса мы не имеем права, а переводчика из столицы пришлют только в среду. Так и живем, - Эйзенхарт хлебнул кофе из второй кружки и взглянул на меня более осмысленным взором. - А вы с чем ко мне пожаловали, Роберт?
   - Думал пригласить вас на обед, - с сомнением протянул я. - Но, как вижу, я немного не вовремя...
   Резкий скрип стула по паркетным доскам заставил меня поморщиться.
   - Ни в коем случае! - заверил меня Эйзенхарт, поспешно натягивая пиджак, - Обед - это именно то, что нужно. Только... - он с сомнением ощупал свой подбородок. - Вы не будете против, если я покажу вам нашу столовую? Боюсь, у меня немного непрезентабельный вид для ресторана.
   Я сомневался, что несвежую рубашку и щетину могли счесть приличным видом даже в здании управления, но предпочел промолчать.
   - Есть новости по делу барона Фрейбурга? - спросил я вместо этого, когда мы расправились с горячим и обсудили положенные темы вроде отвратительной погоды и здоровья семьи Эйзенхартов.
   - Если под новостями вы подразумеваете личность убийцы, то нет, мы его еще не нашли, - Эйзенхарт пододвинул к себе десерт.
   В отличие от меня он отказался от кофе. Через минуту я понял, почему.
   - Возьмите лучше чай, он не так страшен на вкус, - сочувствующе посоветовал детектив. - Из храма не прислали вестей. Если с вечерней почтой ничего не придет, завтра наведаюсь к ним с ордером. Мы проверили девушек из агентства "Эдвардс и Харпер", но ничего не обнаружили: у всех есть алиби, отсутствует мотив и ни одну из них не зовут Марией... Из горничных мистера Коппинга осталось найти только Этту - кстати, ее фамилия Дэвидсен. Миссис Симм, его кухарка, прислала письмо с адресом, но Этта давно съехала оттуда. Поиски, судя по всему, затянутся: в Гетценбурге проживает десяток ее полных тезок, а еще Анетты, Генриетты, Алуетты, Бернадетты, Розетты и прочая, и прочая. Районный отдел занимается поиском свидетелей по делу о краже со взломом, но, насколько я знаю, пока безрезультатно. Управление также объявило о смерти барона и предложило плату за сведения о последнем вечере его жизни, но никто не спешит нам помогать. Если только в ближайшее время не случится прорыв, через неделю-другую мы отдадим тело барона в храм и признаем дело долгостроем. Нет, мне это тоже не нравится, - Эйзенхарт перехватил мой взгляд и поспешил объясниться, - но на мне висит еще шесть расследований, у остальных в отделе не меньше. И каждые сутки поступает по новому. Так что бароном мы заниматься будем, но... уже не так пристально. Надеюсь, вас не слишком разочаровала суровая полицейская реальность, Роберт?
   Нет. После многих лет службы я представлял, как это происходит. Расследования, будь они в части или в городе, никогда не походили на яркие приключения из бульварных романов. Нудная, монотонная, но необходимая работа. Ответить мне не дали. Влетевший в столовую Брэмли споткнулся у нашего стола, чудом удержал равновесие и вытянулся по стойке "смирно".
   - Что случилось? - флегматично поинтересовался Эйзенхарт, отпивая чая.
   - К вам пришла дама. Велела не беспокоить вас, но я подумал, что вы захотите узнать...
   В глазах Виктора на секунду мелькнуло непонятное мне чувство.
   - Лидия?
   - Нет, сэр. Я не спросил ее имени...
   - Как она хотя бы выглядела?
   Собравшись с мыслями, Брэмли выпалил:
   - Словно ее сбила машина, сэр.
   Мы с Эйзенхартом переглянулись. Удивленно вскинув бровь, он заметил:
   - В таком случае не стоит заставлять ее ждать. Надеюсь, вы не обидитесь, Роберт, что мне опять придется прервать наш обед?
   После кафе "Вест" это действительно становилось традицией.
   - Я мог бы пойти с вами, - предложил я. - Если потребуется, я еще в состоянии оказать первую помощь.
   Эйзенхарт странно посмотрел на меня. Да, раньше я не высказывал инициативы и не предлагал свою кампанию. Но описание дамы пробудило любопытство.
   Первым вошел Эйзенхарт, но тут же вернулся и подвел Брэмли к двери.
   - Шон, - в его обычно спокойном голосе появились угрожающие ноты, - хорошенько запомни эту леди, будь добр. И никогда - никогда, слышишь? - не оставляй ее одну в моем кабинете. В крайнем случае можешь запереть в камере, это я прощу, - он распахнул дверь и посторонился, пропуская меня вперед. - Проходите, Роберт.
   - Ну же, детектив, не будьте столь суровы! - донесся из комнаты смешливый голос. - Доктор Альтманн, рада снова вас видеть!
   Леди Эвелин устроилась за письменным столом детектива и, когда мы зашли, промокала ссадины на ногах салфеткой. Увидев нас, леди Гринберг скомкала ее и неспешно опустила юбку, прикрывая колени.
   За время нашего отсутствия беспорядка в кабинете прибавилось. На вешалку кто-то кинул пальто, находившееся в плачевном состоянии, на стол вывалили содержимое аптечки, лежавшие на полу документы какая-то добрая душа смела в угол, а на корзине для бумаг висели вконец испорченные чулки.
   - Знаете, леди Гринберг, я предпочитаю видеть свой кабинет без разбросанного нижнего белья, - пробормотал Эйзенхарт, со страдальческим видом разглядывая прошедшие с комнатой метаморфозы.
   Леди тихо усмехнулась.
   - Я учту, - пообещала она.
   Судя по выражению лица, детектива это не обрадовало.
   - Так что с вами случилось? Брэмли сказал, вы попали под машину?
   - Скорее наоборот, - леди повернулась ко мне. - Вы как раз вовремя, доктор, я никак не могу понять, как накладывать повязку одной рукой, - она продемонстрировала расшибленный в кровь локоть. - Поможете?
   Я собрал со стола бинты и попросил леди Гринберг пересесть к окну.
   - Так что случилось? - повторил свой вопрос Эйзенхарт.
   - Кажется, меня пытались убить, - легко призналась леди Эвелин. - А еще у меня украли обручальное кольцо, - добавила она и тут же дернулась. - Доктор, неужели нельзя обойтись без йода?
   Я посмотрел на ее пальцы. Действительно, старинное кольцо, хищно сверкавшее гранями бриллиантов при нашей предыдущей встрече, исчезло.
   - Нельзя, если не хотите получить заражение, - я затянул повязку на ее руке и перешел к ногам. - Как вас так угораздило?
   - Я бы тоже хотел это узнать. - добавил Эйзенхарт. - Подробнее.
   Брэмли, несмотря на предупреждение начальника настроенный менее враждебно к посетительнице, принес той чашку чая.
   - У меня не будет никакого заражения! - запротестовала леди, принимая ее. - И я сама не знаю, что произошло. Последнее, что помню - я шла по улице, меня кто-то окликнул... После этого я очнулась в карете. В салоне никого не было, я дождалась подходящего момента и выскользнула из него.
   - На полном ходу? - спросил Эйзенхарт, намекая на ее вид.
   - Мне следовало дождаться остановки? - парировала она. - Это была не больничная карета. И сомневаюсь, чтобы на козлах сидел какой-то милосердный незнакомец, решивший доставить меня к врачу.
   - Но скорее всего так оно и было. А вы вместо этого напридумывали себе страстей.
   - А кольцо?
   Эйзенхарт фыркнул.
   - Потеряли. Забыли утром надеть. Специально сняли, чтобы добавить драмы.
   - Почему, что бы я вам ни рассказала, вы никогда не встанете на мою сторону, детектив? - поинтересовалась задетая его недоверием леди Гринберг.
   - Потому что вы слишком о многом умалчиваете в своих рассказах.
   - Если вы хотите, чтобы люди открывали вам все свои тайны, вам стоило выбрать другую профессию. Психоаналитика, например, - едко заметила леди и подняла руки в пораженческом жесте. - Хорошо. Клянусь своей душой отныне и во веки веков отвечать вам, не обманывая и ничего не скрывая, на все вопросы кроме одного... Нет, кроме двух. А вы в свою очередь пообещаете не вести себя со мной так, словно я ваш личный враг, и поверите мне. Такой расклад вас устроит?
   - Что за вопросы? - живо поинтересовался Эйзенхарт, на что леди Гринберг только рассмеялась:
   - Нет, детектив, так мы не договаривались. Как только вы узнаете вопросы, вы узнаете и ответы, - посерьезнев, она добавила. - Но обещаю вам, они не связаны с убийством Ульриха.
   Эйзенхарт задумался. Леди Эвелин дала ему время на размышления и подняла к губам чашку, но поморщилась и отставила на стол. Поскольку с перевязкой ног я к тому времени закончил, а к глубокому порезу на лбу леди запретила прикасаться, я обратил на это внимание.
   - Все в порядке? - спросил я у нее. - С помощью кофе здесь можно выколачивать добросердечные признания у преступников, но чай вроде бы не так плох.
   Леди улыбнулась.
   - Все отлично. Просто... - она рассеянно провела пальцами по губам. - Да нет, ерунда.
   Я взял ее за подбородок и присмотрелся.
   - Виктор, - тихо подозвал я Эйзенхарта, - взгляните.
   Он подошел к нам.
   - Похоже, это был не милосердный незнакомец. Видите ожоги?
   Мгновенно посерьезнев, он кивнул:
   - Хлороформ?
   Он самый.
   - Это меняет дело. Я согласен на ваше предложение. Рассказывайте все, что помните, - велел детектив леди Гринберг.
   - Я шла по Монетному переулку, когда меня окликнули... Будто я обронила перчатку или что-то в этом роде...
   - Вы видели нападавшего?
   Леди Эвелин покачала головой:
   - Даже не успела обернуться.
   - Голос был женским?
   - Нет, - удивилась леди Гринберг, - мужской.
   - Какие-нибудь отличительные черты? Акцент, что-то еще?
   - Ничего.
   - Ладно. Что было потом?
   - Я пришла в себя в карете. В салоне никого не было, шторы задернули, поэтому я не видела, куда еду. Я выскочила у Угольного, мне повезло, что там старая брусчатка. Шумно, трясет, и он не заметил, как я открыла дверь, - леди дотронулась до забинтованного локтя, вспоминая произошедшее. - Оттуда переулками добежала до Диагонали и поймала извозчика, чтобы приехать сюда.
   - Удивительное везение, - согласился Эйзенхарт. - Вы не рассмотрели, как выглядела карета, в которой вас везли?
   - Обычный наемный экипаж. Черный, ни герба, ни торгового знака. Возницу я рассмотреть не смогла, - в голосе леди Эвелин сквозило сожаление.
   Эйзенхарт задумчиво потер подбородок. Вернулся отходивший из кабинета Брэмли.
   - Вечерняя почта, - он передал детективу стопку конвертов.
   На некоторое время в кабинете воцарилось молчание. Эйзенхарт просматривал полученную корреспонденцию, отправляя одно письмо за другим в корзину. Леди Эвелин, демонстрировавшая удивительное в свете случившихся событий спокойствие, закурила. А я попытался собрать мысли воедино: какая-то деталь не давала мне покоя. Я не слишком хорошо знал Гетценбург, но был готов поспорить, что...
   - Угольный рынок находится недалеко от того берега, верно?
   - В двух кварталах от Моста утопленников, если вы про это, - отозвался Эйзенхарт. Какое-то из писем привлекло его внимание.
   - Вы думаете...
   - Я знаю, - Эйзенхарт протянул его мне.
   - Что там? - спросила до этого не проявлявшая большого интереса к нашему разговору леди Эвелин.
   - Ваше признание. Вы убили барона Фрейбурга из ревности, - я пробежался глазами по строчкам. - И предсмертная записка, в которой говорится, что вы не способны вынести груз вины и решили оборвать свой жизненный путь там, где совершили преступление.
   - Какая чепуха! - леди Гринберг отобрала у меня листок. - Будто кто-то может в это поверить!
   - Вообще-то написано неплохо, - заметил Эйзенхарт. - Хорошая речь, ни единой ошибки... Письмо отпечатано на машинке, поэтому установить авторство по почерку невозможно. Думаю, если бы вы сегодня не спаслись, у нас не было бы оснований сомневаться, кто написал это признание.
   Девушка недовольно фыркнула.
   - В таком случае я думала о вас лучше, чем вы того заслуживаете. Как я могла напечатать это, - леди с брезгливым видом помахала письмом, - если у нас в доме одна пишущая машинка, и она в идеальном состоянии, а здесь половина букв выпадает из строки? Не говоря о том, что любой член моей семьи может подтвердить вам: этот текст абсурден.
   - Это вы о том, что если бы убили беднягу, спокойно жили бы дальше?
   - Точно не стала бы бросаться с моста. Одно не могу понять, - успокоившись, добавила леди Гринберг, - на что рассчитывал убийца? Он не мог обезглавить меня - тогда никто не поверил бы в суицид. Но если бы он просто утопил меня, меня могли вернуть с того света. Тогда вся эта инсценировка оказалась бы бесполезна.
   - Только не Канарейка, - возразил Эйзенхарт, вскрывая последнее письмо. На конверте я успел разглядеть храмовую печать. - Элайза никогда не возвращает погибших. Так что тут он был в безопасности, или, по крайней мере, считал так. Роберт, вы подозрительно притихли.
   Я пытался вспомнить, что напоминало мне это признание. Озарение пришло, когда леди Эвелин упомянула выпадающие из строки буквы.
   - У вас остался список похищенных со скотобойни предметов? Не переписанный вами, оригинал.
   Эйзенхарт внимательно посмотрел на меня:
   - А ведь вы правы... - он отрыл среди бумаг нужную и вытянул руку. - Леди, верните письмо.
   - Зачем вам?.. - она заглянула через плечо детектива и совершенно не подобающим леди образом присвистнула. - Они отпечатаны на одной машинке, верно?
   Стоило совместить оба текста, и сомнений не оставалось.
   - Определенно, - я склонился над столом. - Если вы посмотрите на маленькую букву "н"... или на букву "Г" здесь...
   - Где вы это взяли?
   - В Больших шлахтгаусах, - Эйзенхарт снова почесал колючий подбородок. - Интересно... Леди Гринберг, вы не согласитесь проехать с нами по одному адресу? После этого обещаю доставить вас домой.
   Мы одновременно подняли на него глаза.
   - По какому адресу?
   Вопрос тоже прозвучал в унисон. Но если в моем тоне было больше настороженности, то в голосе леди Гринберг слышался азарт.
   Детектив улыбнулся. Странно - криво и как-то печально.
   - Узнаете.
  

ГЛАВА 12

ЭЙЗЕНХАРТ

  
   Машина доставила их в Гласис, недавно застроенный доходными домами район. За время пути на улице начало темнеть - сказывался поздний ноябрь, - и дождь вновь забарабанил по крыше.
   - Нам сюда, - запрокинув голову, он посмотрел на горящие в сумерках окна. - Брэм, подождешь снаружи.
   - И как вы собираетесь попасть внутрь? - поинтересовался у него кузен. - Вряд ли здесь есть портье.
   Виктор лишь улыбнулся и продемонстрировал черный футляр с разнообразными крючками.
   Кажется, ему снова удалось шокировать беднягу Роберта. Зато леди Эвелин не преминула встать у него за спиной и сунуть любопытный нос в его работу:
   - Разве полиции можно пользоваться отмычками?
   - Нельзя, - легкомысленно признался он. - Но пока мы найдем владельца дома или управляющего, мы можем их упустить. Так что, если вас спросят, - замок щелкнул, и он приоткрыл створку, - дверь была не заперта.
   Длинный пустой холл производил мрачное впечатление. Света от единственной лампы, висевшей высоко под потолком, не хватало, и обе лестницы, парадная и черная, тонули в полумраке. Быстро прикинув диспозицию, Виктор попросил леди Эвелин подождать недалеко от черного входа.
   - Почему у меня ощущение, что вы хотите использовать меня вместо приманки? - задумчиво спросила та, закуривая очередную сигарету.
   - Не знаю, - пожал он плечами. - Мнительный характер?
   Леди Эвелин смерила его недовольным взглядом, и он едва удержался, чтобы не ухмыльнуться в ответ.
   - Я спрошу иначе. Вы хотите использовать меня как приманку?
   - Возможно. Надеюсь. Это что-то меняет?
   Большинство его знакомых после подобного признания отказались бы. Вместо этого она слегка качнула головой.
   - Вы пообещали доверять мне. Полагаю, будет только честно, если и я доверюсь вам. Удачи, детектив, - она шутливо отсалютовала ему. - Буду ждать вас на этом посту.
   - Зовите, если увидите кого-нибудь, - Виктор вложил ей в ладонь полицейский свисток.
   Они поднялись по узкой винтовой лестнице на четвертый этаж и пошли по длинному коридору, сравнивая номера квартир с адресом, полученным от храма. Найдя нужную, Виктор постучал, и доносившиеся из-за двери голоса тут же стихли.
   - Полиция! - крикнул он. - Откройте!
   В квартире раздался грохот, словно упало что-то тяжелое, и голоса возобновились. Виктор вновь забарабанил по двери.
   - Открывайте!
   Дверь медленно отъехала в сторону, и они увидели молодую женщину на последних сроках беременности. Блондинка, симпатичная, если бы не встревоженный взгляд, стояла, опираясь на стену, и нервно теребила переброшенную через плечо косу.
   - Что-то случилось?
   - Мы полагаем, что в вашей квартире может скрываться преступник. Вы живете одна?
   - Что? Я... Да, конечно...
   Где-то недалеко хлопнула дверь. Женщина побелела и схватилась за косяк.
   - Я должен проверить. Доктор, проследите за мадам, в ее положении нельзя волноваться.
   Виктор ужом проскользнул мимо нее в квартиру. Беспорядок, полусобранные сумки. И, как он и думал...
   - Все в порядке, никого нет, - довольный, он вернулся в гостиную. - Я заметил, что вы забыли запереть дверь к черному ходу на кухне, и позволил себе сделать это за вас. Боюсь, мы живем уже не в те времена, когда можно было оставлять все двери нараспашку. Пообещайте, что не будете больше подвергать себя и ребенка опасности.
   - Конечно... Спасибо... - женщине, казалось, было все равно, что ей говорили, в мыслях она была далеко отсюда.
   - Позвольте представиться. Детектив Эйзенхарт, главное полицейское управление. Со мной доктор Альтманн, можете считать его нашим консультантом. А это, Роберт...
   Он не договорил: в тот момент раздался - и внезапно оборвался - женский крик, а последовавшую за ним тишину сменил звук выстрела. Женщина сдавленно ахнула и лишилась чувств.
   - Как вовремя... - пробормотал Виктор, бросаясь к двери. - Не спускайте с нее глаз!
   Сломя голову, он сбежал по крутой лестнице. Внизу Брэмли уже заламывал руки арестованному. Из раны на его плече, задетом по касательной пулей, сочилась кровь.
   - Напал на леди и попытался ее задушить, - доложил Шон.
   Как и ожидалось. Из вежливости Виктор обернулся к леди Гринберг.
   - Я в порядке, - хрипло проговорила она. - Если только поможете мне подняться на ноги...
   Он выполнил ее просьбу.
   - Это тот человек, который напал на вас ранее?
   Леди дернула плечом:
   - Не знаю, - слова все еще давались ей с трудом, дыхание шло с присвистом. - Но это определенно тот человек, который напал на меня сейчас.
   Леди Эвелин помассировала шею, на которой скоро должны были проступить синяки.
   - Вы не отвезете меня домой, детектив? Думаю, двух нападений за один день будет достаточно.
   Свою роль на сегодня она выполнила. Он поймал ей извозчика и вернулся в квартиру, где хозяйка все еще лежала без сознания на кушетке.
   - Вы сумели поймать того, кого хотели? - спросил Роберт, считая у женщины пульс.
   Виктор кивнул и пересказал ему случившееся.
   - Значит, мы закончили дело и можем уходить? - поинтересовался кузен после рассказа.
   - Машина придет за нами минут через двадцать, не раньше. В этой я послал Брэмли и нашего злодея, - Виктор сунул руку в карман. Опять сигареты кончились, надо было у леди Эвелин попросить. - К тому же, мы сделали только полдела.
   Женщина тихо застонала.
   - Вы уже приходите в себя, какая радость, - Эйзенхарт отнял у кузена стакан с водой и поднес ей.
   - Вы его взяли? - слабым голосом спросила хозяйка.
   - Да, мэм, и даже живьем. Вам не стоило так пугаться выстрела, - поспешил он ее успокоить. На лице женщины отразилось облегчение. - Насколько я помню, нас прервали, как раз, когда я собирался представить вас доктору, и теперь он изнемогает от любопытства. Доктор Альтманн, позвольте представить вам вдовствующую баронессу Мариетту Фрейбург, в девичестве Дэвидсен.
   Женщина на кушетке подобралась.
   - Судя по чемоданам, вы куда-то собирались? - спросил у нее Виктор.
   Таинственная Мари, на чьи поиски он потратил столько времени, сглотнула и затравленно посмотрела на него.
   - Газеты написали об убийстве мужа, и я решила уехать. Я испугалась, а вдруг те люди, которые убили Ульриха, решат навредить и нам, - она дотронулась до своего живота.
   - Не думаю, что в этом есть необходимость, - посоветовал ей Эйзенхарт. - Ведь мы уже схватили убийцу - по крайней мере одного из них.
   Ее ресницы испуганно затрепетали.
   - Вы думаете, у него был сообщник?
   - Я уверен в этом, - заверил ее Виктор.
   - Но ведь это невозможно! - встрял в их разговор Роберт, молчавший с тех пор, как Виктор назвал имя женщины.
   - Что именно? - уточнил Эйзенхарт.
   - Вместе с телом вы прислали мне медицинскую карту барона. Незадолго до совершеннолетия барон переболел паротитом. Болезнь протекала тяжело, лихорадка длилась больше недели и была осложнена орхитом. После выздоровления домашний врач барона поставил диагноз, который не раз подтверждался другими специалистами. Барон не мог иметь детей.
   Глаза Эйзенхарта весело блеснули:
   - Разумеется. А иначе зачем, вы думаете, было необходимо заставить барона жениться на мисс Дэвидсен сейчас, вместо того чтобы подождать окончания его договора с леди Гринберг? И зачем надо было его убивать? Сядьте! - бросил он леди Фрейбург, порывавшейся что-то сказать. - Так как вы думаете, доктор?
   Ответ был очевиден. Даже если ребенок не от барона, у Мариетты всегда имелся шанс его обмануть. Во множестве пар мужья воспитывают не своих детей и искренне верят, что цвет волос или глаз достался тем от бабушек и дедушек жены. Если барон так желал ребенка, что поверил, будто случилось чудо и его любовница забеременела от него, он бы с легкостью повелся и на эту уловку. Если только внешние отличия можно было объяснить таким образом.
   - Кого вы арестовали? - задал Роберт правильный вопрос.
   - Того, на кого вы подумали, - Эйзенхарт перевел взгляд на леди Фрейбург.
   Смуглую кожу и темные глаза не объяснишь ни дедушками, ни даже вмешательством духов. Должно быть, они познакомились, когда Сэмюэль развозил заказы. Может, встретились на кухне, где кухарка посадила привезшего мясо синду выпить чаю. Все складывалось. Синду водил автомобиль, в котором можно незаметно перевезти тело. Не чурался мясницкой пилы. У него был доступ к кабинету управляющего и печатной машинке, на которой было отпечатано фальшивое признание леди Эвелин.
   - Я не знаю, о ком вы говорите, - возразила Мариетта под его взглядом.
   - Думаю, знаете. Как и знаете, что я нашел в ванной комнате, пока осматривал квартиру.
   Виктор протянул кузену завернутый в платок флакон темного аптекарского стекла.
   - Не прочитаете, что на нем написано, доктор?
   - Хлороформ.
   Виктор кивнул.
   - Моя сестра сейчас тоже ожидает ребенка. Первый триместр беременности был ужасен, и я ей горячо сочувствую, но благодаря нему я теперь знаю, что в последнее время хлороформ нередко назначают принимать внутрь при рвоте. Он сейчас, можно сказать, в моде. Вам ведь его тоже прописали от токсикоза? - вернув себе пузырек, он тщательно проверил, насколько плотно тот закрыт, и положил его в карман. - У вас был мотив и была возможность, мисс Дэвидсен, - обратился он к обвиняемой, - поэтому в любом случае вас будут судить, независимо от того, что вы скажете или не скажете. Но судьба вашего ребенка, как и судьба вашего сообщника, человека, которого, как я подозреваю, вы любите всем сердцем, зависят от ваших дальнейших действий. Подумайте об этом по дороге в управление.
   На самом деле Сэмюелю уже ничего не могло помочь. Но женщине об этом знать было необязательно.
  

ГЛАВА 13

ЭЙЗЕНХАРТ

  
   В полицейской машине Роберт не проронил ни слова. Скупо попрощался и пропал до следующего обеда у викторовой матушки. Но и там говорил с кем угодно и о чем угодно, но только не с Виктором. Виктор начал подозревать, что вспыхнувший было интерес погас, и змей снова отстранится.
   После обеда Виктор вышел на застекленную террасу, чтобы не расстраивать матушку, запретившую перед рождением первого внука прикасаться к сигаретам в доме. Роберт уже был там. Стоял у балюстрады и смотрел на темно-серую воду, когда Виктор сам начал разговор.
   - Они во всем признались. Оба, - сообщил он, безрезультатно щелкая зажигалкой.
   Каждый стремился взвалить всю вину на себя, чтобы хоть один из них остался в живых. И ни одного из них это не спасет. Виктор кинул бесполезную зажигалку в карман - надо будет зайти по дороге в управление заправить ее. Роберт протянул ему свою:
   - Зачем вы мне это говорите?
   - А вы не хотите узнать, чем все кончилось? Ладно, - Виктор усмехнулся. - Тогда сделайте вид, что мне нужно перед кем-то выговориться, а вы, как вежливый человек, не можете мне отказать.
   Тем более, это не было такой уж ложью. Он затянулся и начал рассказывать:
   - Мариетта Дэвидсен, Этта, как ее все звали, приехала в Гетценбург из деревни. Ее выписала сюда миссис Симм, дружившая в молодости с ее покойной матерью. У Коппинга тогда как раз освободилось место горничной, и она сказала, что у нее есть на примете замечательная девушка, способная продержаться в доме мистера Коппинга дольше двух недель. Так и оказалось. Этте нравилась работа в городе: она была неизмеримо легче жизни в деревне, характер хозяина ее тоже не пугал, у ее отчима он был куда хуже. В один прекрасный момент она встретила Сэмюеля Брауна, который привозил на кухню мистера Коппинга мясо. Пока слуга ходил за деньгами, миссис Симм нередко поила парня чаем на кухне. Они начали встречаться, потом стали планировать свадьбу и совместную жизнь, Сэмюель рассказал, они даже нашли подходящую квартиру, оставалось только скопить денег на церемонию в храме. В конце концов, думаю, они бы поженились и жили долго и счастливо. Но не сложилось. Мистер Коппинг не особо замечал горничную, если только она не допускала ошибок. А вот его другу Этта сразу приглянулась. И если какое-то время ей удавалось избегать барона, то около восьми месяцев назад ее везение закончилось.
   Руки в перчатках сжали кованую балюстраду.
   - Он изнасиловал ее.
   - Нет. Возможно, это назвали бы изнасилованием, если бы Этта была его круга, а не прислугой. А так барон просто удовлетворил свои потребности, - Виктор горько усмехнулся.
   Сколько раз он это видел? Слишком много.
   - Это отвратительно.
   - Это жизнь, - Виктор приоткрыл окно и бросил окурок в реку. На террасу влетел порывистый зимний ветер, заставляя поежиться от холода. - Я не смог узнать, кому из них пришла в голову идея отомстить барону. Каждый забирает авторство себе, выгораживая другого. В любом случае, когда Этта узнала, что ожидает ребенка, они поняли, как им следует поступить.
   Барон воспитывался матерью, женщиной суровой и придерживающейся старомодных взглядов. По ее мнению, главная ценность Ульриха была в его наследниках, и она тщательно привила барону эту точку зрения. Когда волею Судьбы барон стал бесплоден, он оказался совершенно бесполезен. Это стало для него достаточно тяжелым ударом, но вдобавок его мать, по которой случившееся ударило не меньше, замкнулась в себе, удалилась в поместье и отказывалась его принимать. Она отказалась от него, и это ранило барона еще больше. Вы говорили, я зря думаю, будто у каждого отклонения от нормы есть причина. Не согласен. Я считаю, что мы, вырастая в обществе, впитываем его правила. И отказ от этих правил всегда вырастает из трагедии, заставляющей нас верить, будто мы более не подходим для общества. Случай барона такой же. Усвоенные с детства нормы внушили ему мысль о его никчемности, ненужности, и он начал действовать соответственно. Мистер Коппинг никогда в достаточной мере не интересовался своим другом, поэтому не понял причины произошедших с ним перемен. Этта оказалась куда прозорливее. Когда она пришла к барону и сообщила о своем положении, тот был рад убедить себя, что она говорит правду. Любой больной хоть раз, но мечтал о том, что доктор ошибся, верно? Он был так счастлив стать, как он думал, отцом, что был готов жениться на матери своего ребенка, пусть она и была простой служанкой. Но сперва требовалось исправить ошибки. На Фрейбурге висело столько долгов, что он не мог позволить себе даже оплатить свадебную церемонию. А ведь он должен был в будущем обеспечивать семью. Леди Гринберг попалась ему как нельзя кстати. Выплачиваемых ею денег хватало на аренду квартиры для Мариетты и ребенка, их содержание и оплату долгов.
   Время шло, и возлюбленные начинали нервничать. До сих пор они получили неплохую сумму, но главной целью их затеи были совсем другие деньги. По их плану, барон должен был умереть до рождения ребенка, оставив им титул и замок. Знаете, сколько среди торговцев сейчас желающих купить себе благородное имя? Но для этого нужно было завещание - или хотя бы свидетельство о браке. Фрейбург отказывался от женитьбы до последнего, опасаясь, что леди Эвелин, узнав, разозлится и моментально перекроет ему денежные поступления. Но Этте удалось его уговорить. Барон не хотел, чтобы его первенец родился бастардом, и две недели назад они втайне обвенчались.
   Теперь настала пора приводить в действие главную часть плана. В среду вечером барон отправился к Этте. Та накормила его ужином и в завершение поднесла ему рюмку отравленной сливовой настойки. Они хорошо рассчитали дозу, барон не умер, но впал в коматозное состояние, что как нельзя лучше подходило для их дальнейших действий. Сэмюель в это время должен был подпоить привратника Шлахтгаусов и удостовериться, что тот заснет в своей постели и на бойню этой ночью не вернется. После кабака он взял автомобиль и отправился на квартиру к Этте. Перетащив барона в машину, он вернулся на скотобойню, где довел запланированное до конца. Смыл кровь в слив, имитировал следы взлома, напечатал в кабинете управляющего обличающее леди Гринберг письмо и захватил для отвода глаз кассу и еще пару предметов. Думаю, он сбросил украденное в реку вместе с телом барона.
   Этта должна была затаиться. Чтобы никто не связал ее с бароном раньше времени, нужно было найти в квартире барона брачное свидетельство, единственное, что могло вывести полицию на ее след. Мы проверили записи портье и выяснили, что в четверг Сэмюель Браун из Больших шлахтгаусов привез в пятнадцатую квартиру баранью ногу - помните ту тушу из списка, доктор? - якобы заказанную мистером и миссис Вэзерли. Те, разумеется, о ней понятия не имеют, находясь в отпуске на побережье. Боюсь, когда они вернутся на следующей неделе, их будет ждать неприятный сюрприз. Портье, отлично знавший Сэмюеля, поверил, что Вэзерли решили вернуться пораньше и попросили заранее наполнить холодильный шкаф продуктами - думаю, подделанный бланк заказа ему в этом помог. Он дал Сэмюелю ключ от черного хода и не стал следить за ним, решив отсидеться в теплой консьержной. Забросив ногу в пятнадцатую квартиру, Сэмюель спустился к барону и открыл дверь его ключами, вынутыми из кармана перед убийством. Именно он устроил там разгром, который я пытался свалить на леди Эвелин.
   Прошло два дня. Наши заговорщики ждали в газетах объявления об убийстве барона, чтобы приступить к дальнейшим действиям. Они полагали, что о трупе, найденном в Талле, еще не сообщили в полицию, или что перед приездом полицейских кто-то обчистил тело барона, и полиция не смогла еще установить личность жертвы. Выжидая действий полиции, они были удивлены нашему приходу в Шлахтгаусы - никто из них не думал, что расследование идет полным ходом, и кто-то свяжет скотобойню с делом барона. Тогда они поняли, что пора отводить от себя подозрения. С самого начала они собирались подставить леди Гринберг. Несчастная невеста, из ревности убившая своего жениха, должна была покончить со своей жизнью на мосту, а полиция получила бы ее признание и растиражировала его по всем газетам. Никто бы не усомнился в вине леди Эвелин, а через некоторое время в городе объявилась бы баронесса Фрейбург, способная предъявить свидетельство о браке и фамильный перстень барона, якобы подаренный ей в честь свадьбы. Мариетта Фрейбург получила бы наследство барона и, продав титул и оставшиеся земли, вновь исчезла, вероятно, чтобы сочетаться браком с мистером Брауном в одной из колоний.
   Но все пошло не так. Леди Эвелин сопутствовало поразительное везение. Сэмюель Браун бросился искать леди Гринберг сразу после нашего ухода, но та уехала на выходные за город. По ее возвращении он начал за ней слежку, и в какой-то момент ему повезло настолько, что он смог застать ее врасплох и усыпить. Он снял с ее пальца обручальное кольцо, намереваясь потом продать его в ломбард, и засунул ее в заранее арендованную карету, но, прежде чем он сумел сбросить ее тело в воду, леди Эвелин сбежала. Справедливо предполагая, что леди Гринберг сразу отправится в полицию, Сэмюель бросился к Мариетте. Между возлюбленными произошла ссора, но все же ему удалось уговорить Мариетту бросить все и немедленно бежать из Гетценбурга, пусть и без денег. Но в самый разгар сборов - честное слово, в отличие от леди Эвелин им как будто сам Пех палки в колеса ставил - к ним заявились мы с вами. Сэмюель исчез из квартиры через выход на кухне, надеясь переждать наш визит на лестнице и вернуться. Но, когда я запер черный ход и отрезал обратный путь в квартиру, он понял, что стоит только полицейским проверить лестницу, как он окажется в западне. Он спустился, намереваясь ускользнуть из дома через заднюю дверь, но внизу обнаружил леди Эвелин, женщину, которая привела полицию к ним.
   - Вы сказали, что надеетесь использовать ее как приманку, - вспомнил кузен.
   Виктор кивнул.
   - Я действительно надеялся, что в отчаянии он набросится на нее. Не так просто было бы доказать его участие в первом нападении на леди Эвелин. Она не сумела бы его опознать, а ее обручальное кольцо мы могли у него не найти. Теперь нам не нужно ничего доказывать.
   Кузен молчал, видимо, ужасаясь подобной практичности. Будто леди Гринберг что-то угрожало: с ее везением можно было выставить ее перед расстрельной командой, и скорее всего леди вернулась бы без единой царапины.
   - Сейчас, когда я об этом размышляю, кажется, что в их плане было множество прорех, - произнес наконец Роберт.
   - Это естественно, - Эйзенхарт открыл портсигар. Мало ему зажигалки, еще и сигарета снова осталась последняя. Когда он их все выкурил? - Они ведь не профессиональные убийцы, а всего лишь отчаявшиеся люди.
   - Мне их даже жаль, - признался кузен. - Если кто виноват, то сам барон. Но его никогда бы не привлекли к ответственности. Можно сказать, что общество само подтолкнуло их к убийству.
   Те же мысли вертелись в голове у Виктора прошлым вечером. Когда было погано, тоскливо, и он не сдержался, позвонил Лидии. Прикрылся раскрытым делом как удобным предлогом, напустил на себя беззаботный вид, будто не было тошно. Она сидела в кресле напротив, в их гостиной. Слушала, как он сухо излагает факты - словно рассказывает репортеру, а не близкому человеку. Так было легче.
   Она все равно все поняла. Не первый раз видела его в таком состоянии: когда виновными оказывались жертвы, вынужденные красть, чтобы выжить, убить, чтобы защититься. Подошла и обняла со спины, как делала всегда. Осталась.
   - В какой-то степени это так, - согласился Виктор, возвращаясь в реальность. - Я понимаю, почему они решили отомстить барону. Но убить другого человека, чтобы свалить вину на него - это на их совести.
   Между ними снова повисла пауза, прерываемая только звуками осеннего дождя, стучавшего по стеклу.
   - Что с ними теперь будет? - спросил Роберт.
   - Мистер Сэмюель Браун был признан виновным и отправлен на гильотину сегодня утром.
   - А Мариетта?
   - Ее оставят в тюремном лазарете до рождения ребенка. Как только он появится на свет, она будет казнена. Ребенок будет помещен в государственный приют под другой фамилией.
   - Это ужасно.
   Виктор скрестил руки на груди. Из оконных щелей тянуло холодом. Пробирало до костей.
   - Это жизнь, доктор, - повторил он. - И ни вы, ни я не способны это изменить.
  

ЭПИЛОГ

ЭЙЗЕНХАРТ

  
   Он мог говорить Роберту что угодно, но иногда Виктор ненавидел себя за невозможность поменять систему.
   Сегодня был один из таких вечеров.
   Часы на каминной полке пробили полночь. Сна не было ни в одном глазу. Вместо этого он налили себе очередной стакан виски и шатался по дому, сейчас казавшийся особенно пустым. Не выдержав, он подошел к телефонному столику и снял трубку.
   - Соколиная площадь, 22-17, - назвал он телефонистке номер.
   Знакомый голос ответил после первого же гудка:
   - "Новости Гетценбурга", Лидия Кромме у аппарата.
   В самом деле, не могла же она уйти домой? Что ей там делать?
   - Это я, Лидс.
   - Виктор, - тепла в голосе поубавилось.
   - У меня сегодня был особенно поганый день, - пожаловался он ей.
   Детектив, ответственный за дело, должен был довести его до конца. Во всех смыслах. В том числе до тюремного дворика, куда вывели на рассвете Брауна.
   - Мы расстались. Помнишь?
   Виктор помнил. Он был в этом виноват.
   - Все равно. Приезжай, - попросил он. - Я расскажу тебе историю.
  
  
  

ИСТОРИЯ 2. ГОЛОВА БЫКА

в которой доктор переживает несколько покушений на свою жизнь, приподнимает завесу тайны над наукой о смерти и посещает вороний табор

ГЛАВА 1

ДОКТОР

   С разворота газеты на меня смотрел мертвец. Учитывая, что я разглядывал полицейскую колонку, где регулярно печатались фотографии как преступников, так и их жертв, в этом не было ничего чрезвычайного. Однако лицо этого мужчины было мне знакомо: не далее как вчера, разбирая бумаги на кафедре танатологии, я наткнулся на его карту и прилагавшийся к ней портрет.
   - Все в порядке, док? - Максим Мортимер, мой собеседник и коллега, зачитывавший вслух статью о последних событиях капской войны, прервался, увидев выражение моего лица.
   - Могу ли я взглянуть на вашу газету? - попросил я.
   Получив листок в руки, я поближе взглянул на фотографию. Никаких сомнений, на ней был изображен мужчина, в данный момент лежавший в одной из холодильных камер университетского морга. N.N.18990302: я даже вспомнил номер, под которым он проходил. Нахмурившись, я пробежался глазами по объявлению:
    

"РАЗЫСКИВАЕТСЯ!

Яндра Хевель, 1874 г.р., бывший подданный Срема. Рост от 190 см, крепкого телосложения. Глаза голубые, волосы русые. Отмечен Быком. Особые приметы: татуировка в виде буквы "А" на левой ключице.

При наличии сведений о его местонахождении следует немедленно обратиться в Главное полицейское управление Гетценбурга, отдел N4.

Полиция предупреждает, что преступник вооружен и опасен!"

     
   Клуб "Дубовая ветвь" ценился за тишину и покой. "Заведение, где джентельмен может отдохнуть от суеты современного мира", - писали о нем в заказных статьях журналисты. Неподходящее место и неподходящая компания, чтобы говорить о работе или знакомстве с трупами. Решение пришло само собой. Избегая вопросов, я велел позвать распорядителя клуба.
   - Мне нужно позвонить, - как можно более абстрактно объяснил я свою просьбу.
   Извинившись перед присутствовавшими, я прошел за распорядителем в телефонную комнату. Дождался, пока степенный пожилой мужчина оставит меня одного, и взял трубку.
   - Свяжите меня с полицейским управлением, - попросил я телефонистку. - Отдел убийств.
   К моему удивлению, детектив Эйзенхарт не только оказался на месте, но и сам поднял трубку.
   - Слушаю вас.
   - Это Альтманн, - представился я.
   В голосе по ту сторону провода послышалось удивление:
   - Роберт? Что у вас стряслось?
   - Я звоню по поводу объявления... Яндра Хевель, вам знакомо это имя?
   - Ах, этот, - голос снова поскучнел. - Вам нужен четвертый отдел.
   - Только если четвертый отдел занимается расследованием убийств.
   - Что вы хотите сказать?
   - То, что мистер Хевель уже не вооружен и не опасен.
   - Он мертв? - удивился Виктор.
   - Уже давно. Его тело находится в университете вторую неделю. Попытка ресуррекции назначена на завтра.
   - Вы уверены, что это он? - через помехи на линии я услышал, как Эйзенхарт подозвал к себе сержанта.
   - Уверен. Все совпадает, вплоть до татуировки, кстати, неправильно вами описанной.
   Эйзенхарт некоторое время помолчал.
   - Буду у вас через двадцать минут, - наконец сказал он и повесил трубку.
   В дверь телефонной комнаты постучали. Я вышел в холл и обнаружил там Максима со злополучной газетой в руке.
   - Я прочел всю страницу, но так и не понял, что вас взбудоражило, - сообщил он.
   - Вы не помните его? - я указал на фотографию.
   Он посмотрел на нее и перевел полный любопытства взгляд на меня.
   - А должен?
   - Его тело находится сейчас в нашем морге.
   Мой собеседник безразлично пожал плечами.
   - Я редко запоминаю их лица. Но в таком случае... - он осекся на середине фразы, но все же я понял, что он хотел сказать.
   - Полиция уже в пути.
   - Профессору это не понравится.
   Мысленно я с этим согласился. Профессор Фитцерей, наш общий начальник, крайне болезненно реагировал на любые попытки посторонних пробраться в его владения - особенно в его отсутствие.
   - Мы можем с ним связаться до появления полиции?
   - Не успеем, - я покачал головой. - Я должен идти, но вы можете попробовать дозвониться до него.
   Взвесив все за и против, мой собеседник проследовал за мной в гардеробную.
   - Позвоню ему из университета, - решил он. - Будет лучше, если вам не придется встречать купов в одиночестве.
  

ГЛАВА 2

ДОКТОР

  
   Мы вошли в морг за пять минут до полицейских. Кроме Эйзенхарта и сержанта Брэмли я увидел мужчину в сером пальто.
   - Мистер Конрад из четвертого отдела, - представил его Виктор. - Мистер Конрад возглавляет расследование по делу Хевеля. А это, мистер Конрад, доктор Альтманн, я рассказывал вам о нем по дороге, и... - Виктор перевел взгляд с Максима на меня, ожидая, что дальше церемонию знакомства проведу я.
   - Максим Мортимер, ассистент профессора Фитцерея, главы кафедры танатологии.
   Эйзенхарт удивленно вскинул бровь.
   - Танатолог?
   - Специалист-танатолог, - педантично уточнил Максим.
   Замешательство Эйзенхарта можно было понять. В представлении обывателя танатология недалеко ушла от некромантии, и предполагалось, что служитель столь темного знания должен выглядеть как положено всякой проклятой душе: мрачным как дрозд, затянутым во все черное и полубезумным. Мортимер с его белокурыми локонами, актерской улыбкой и юношеским обаянием, способным покорить любую женщину от пятнадцати до девяносто пяти лет, не слишком вписывался в этот портрет. В отличие, видимо, от меня. Моя принадлежность к неблагородной профессии еще ни у кого не вызывала вопросов...
   - Мы хотим увидеть тело, - впервые заговорил мистер Конрад.
   - Одну минуту.
   Я нашел необходимую камеру и с помощью Максима переместил тело на лабораторный стол. Полицейские склонились над ним.
   - Это он.
   Эйзенхарт согласился.
   - Как он умер? - поинтересовался он.
   - Истек кровью. Колотая рана, нанесенная обоюдоострым лезвием. Пробила бедренную артерию. Вот здесь, - показал я. - Сейчас она, разумеется, зашита - это стандартная процедура перед проведением эксперимента.
   - Моя работа, - похвалился Максим аккуратностью стежков.
   - Как он попал к вам? - это спросил уже мистер Конрад.
   - У университета договор с городским моргом. Раз в месяц мы имеем право набрать из невостребованных тел определенную квоту. Этот был в последнем поступлении. Я передам вам сопроводительные документы, они наверху.
   - Среди неопознанных тоже? - уточнил полицейский.
   - Таких среди невостребованных большинство. Если тело не подходит ни под одно из описаний, высланных полицией, по прошествии должного срока мы можем забрать его. Если есть сомнения, в морг вызывают седьмой отдел. Спросите детектива Эйзенхарта, он знает, как это происходит.
   Виктор подтвердил мой рассказ.
   - Не представляю, правда, как они упустили Хевеля. Мы разослали всем ориентировку еще в январе, - добавил он.
   Полицейский из четвертого отдела помрачнел.
   - Будем разбираться. Где его вещи? - задал он следующий вопрос.
   Максим поставил перед полицейскими картонку, на дне которой одиноко болтались часы-луковица.
   - Это все?
   - Все, что было при нем, когда он попал в морг. А что вы ищете?
   Эйзенхарт проигнорировал вопрос и со вздохом обратился к коллеге.
   - Значит, либо они отправились в мусор, либо...
   - Попали не в те руки, - закончил за него мистер Конрад.
   - Необязательно. Если бы он успел встретиться с заказчиком, мы бы услышали. Что, если он оставил их где-то перед смертью?
   - Тогда мы этого все равно не узнаем.
   - Необязательно, - повторил Эйзенхарт. - Доктор, вы ведь можете оживить его?
   Я покосился на него.
   - Как я говорил вам, только духи способны кого-либо оживить. В случае успеха мы можем вернуть его в мир живых на некоторое время. Пару минут. Возможно, час. Не более. Но и на это шансы невелики.
   - Попробуйте. Сейчас, - потребовал детектив.
   Вперед выступил Мортимер:
   - Подождите! Ресуррекция должна проводиться в присутствии профессора. Вы можете подождать...
   - Мы не можем, - невежливо перебил его Эйзенхарт. - Государственные интересы и все такое. Но вы можете связаться с профессором и пригласить его присоединиться к нам сейчас.
   - Если дело только в этом, мы выпишем подтверждение, что эксперимент был вызван полицейской необходимостью, - добавил мистер Конрад. - Полагаю, это избавит вас от проблем. Вы думаете, этот эксперимент нам поможет, Эйзенхарт?
   - Точно не помешает, - отмахнулся от него детектив, пытавшийся убедить Мортимера в необходимости провести ресуррекцию немедленно.
   После некоторых споров Максим сдался и ушел наверх дозваниваться до профессора, в то время как мне выпала сомнительная честь готовить труп к попытке воскрешения. С помощью побледневшего Брэмли я перетащил тело в соседнюю комнату, обычно запертую и скрытую от посетителей. Мистер Конрад, взглянув, как мы стягивали лежавшее на столе тело ремнями, попросил позвать его, когда приготовления закончатся, и расположился в морге на стуле для посетителей. Эйзенхарт же с выражением откровенного любопытства на лице заглядывал через мое плечо.
   - Всегда было интересно, чем вы тут занимаетесь, - признался он, увидев, как я прикрепляю провода к телу. - Значит, будете гальванизировать труп?
   - Не только, - я закрепил последний провод и объяснил. - Стимуляция грудо-брюшного нерва и диафрагмы поможет запустить вновь процессы дыхания, в то время как эти провода должны привести в действие мозговую активность. Но главное не это.
   Проверив работу насосного механизма, я достал из холодильного ящика консервированную кровь.
   - Теперь вы собираетесь делать ему переливание крови, - прокомментировал Эйзенхарт. - Неужели все так просто?
   Я промолчал, устанавливая катетеры. Флакон с бесцветной жидкостью, появившийся из холодильного ящика следующим, вызвал у Эйзенхарта еще больше вопросов.
   - Что это? Хлорид кальция? Адреналин?
   Я пообещал себе, что не стану больше на него отвлекаться, пока не закончу, но тут не сдержался:
   - Надеюсь, вы осознаете, что введение такого количества адреналина внутривенно привело бы к летальному исходу в течение пяти минут?
   - Правда? Я запомню, - пообещал Эйзенхарт и сделал пометку в блокноте. - В наше время так легко получить на него рецепт... Но тогда что это, доктор? Неужели великий эликсир?
   Подготовив все для инфузии, я ответил:
   - Не знаю.
   Разумеется, такой ответ только подогрел его любопытство.
   - Как так?
   - За историю танатологии было перепробовано множество теорий, и все они ни к чему не привели. Та же гальванизация, о которой вы так презрительно отозвались... Несколько десятилетий назад мистер Юре считал, что подобным образом можно оживить человека, погибшего от удушения или утопления. Разумеется, этого было недостаточно: электрическое возбуждение мускулов приводит только к спазматичным движениям, которыми сейчас не обмануть даже простую публику. Первый настоящий прорыв случился семь лет назад: ученый из Гельветских Кантонов, ваш тезка, кстати, заявил, что узнал, как оживлять безжизненную материю. В его лабораторию попало тело человека, за сутки до того воскрешенного дроздами. Довольно ироничная ситуация, на мой взгляд: духи велели вернуть его в этот мир после аварии, только чтобы спустя день он погиб под копытами понесшей лошади. Тогда впервые попытка ресуррекции увенчалась успехом: мужчина вернулся на тридцать девять секунд и успел назвать свое имя, прежде чем окончательно ушел в мир духов. После были проведены всевозможные анализы, чтобы понять, чем он отличался от предыдущих подопытных, и тогда в его крови обнаружилось это вещество.
   - И вы действительно не знаете, что это за раствор? Вы, должно быть, шутите! Как такое возможно?
   Если бы Эйзенхарт подозревал обо всем невозможном, что даровали нам духи, он бы не удивлялся. Увы, бездушнику это было недоступно.
   - Это невозможно. Лучшие химики мира бьются над загадкой этого вещества уже который год, и пока их вердикт неизменен: что бы это ни было, оно не может существовать. На каждый анализ оно реагирует по-новому, ни один тест не смог еще дать определенных результатов - если не верите, поинтересуйтесь на химическом факультете. Только дрозды знают, что это. Но они связаны клятвой и не могут сказать.
   Закончив с насосом, я кинул взгляд на Эйзенхарта: у того был вид мальчишки, которому поведали сказку, и теперь он не знает, верить ей или нет. Я промолчал и не стал добавлять, что уверен: это вещество не имеет материальной, объяснимой природы: двенадцать лет я проработал по соседству от шатра дроздов, и ни разу не видел в их святилище медицинского оборудования. То, что они делали, как они воскрешали погибших, совершалось по воле Духов, а не в соответствии с современной наукой. Оставив Виктора в одиночестве, я вышел в помещение морга.
   - Все готово, - объявил я. - Можем начинать. Мортимер еще не вернулся?
   Брэмли вызвался сходить за ним, и вскоре мы собрались вокруг стола. Я поместил в стоявший в изголовье фонограф новый восковой валик и отошел в сторону.
   - Десятое марта тысяча восемьсот девяносто девятого года, три часа двадцать две минуты post meridiem. Попытка ресуррекции объекта N.N.18990302, идентифицированного как Яндра Хевель, - продиктовал я аппарату. - Причина смерти: массивная кровопотеря. Эксперимент проводится в присутствии Максима Мортимера, специалиста-танатолога, Роберта Альтманна, доктора медицины, а также представителей главного полицейского управления города Гетценбурга: детектива Виктора Эйзенхарта, сержанта Шона Брэмли и...
   - Комиссара Альфреда Конрада, - подсказал он мне.
   - Код процедуры: Н42-е.
   По моему сигналу Мортимер включил гальванический аппарат. Тело на столе зашевелилось. По мере увеличения напряжения движения становились все более выраженными, когда стрелка прибора дошла до необходимой отметки, конечности трупа конвульсивно задергались. На лице его ярость, страх и экстаз сменяли друг друга со скоростью молнии. Краем глаза я отметил, как Брэмли сделал резкий шаг назад, едва не задев шкафчик с инструментами, а мистер Конрад посмотрел на труп с отвращением.
   - Так и должно быть? - обеспокоенно прошептал Эйзенхарт.
   - Да, - ответил я ему также шепотом. - А теперь помолчите.
   Мертвец выгнулся дугой. Кожаные ремни затрещали, натянувшись до предела, но тут же ослабли: тело тяжело осело на столе. Мортимер выключил аппарат. В повисшей под каменными сводами подвала тишине зазвучало прерывистое дыхание.
   - Яндра, - позвал я. - Яндра Хевель, вы меня слышите?
   Человек, умерший более недели назад, повернул ко мне голову. На его лице застыло неопределенное выражение: левая половина будто пыталась рассмеяться, в то время как из правого глаза текли слезы.
   - Яндра Хевель, - повторил я, - если вы меня слышите, дайте мне знак.
   Неуверенно, словно впервые, мертвец кивнул. Я с беспокойством заметил, что его вновь начала бить крупная дрожь. Понимая, что отпущенное нам время в этот раз ничтожно мало и уже близится к концу, я повернулся к полицейским.
   - Задавайте свои вопросы. Быстрее!
   - Где документы, Яндра? - инициативу перехватил мистер Конрад.
   Лицо мертвеца исказила гримаса ужаса. С большим трудом он открыл рот и попытался что-то сказать.
   - Он... - прохрипел Хевель. - Он придет...
   - Где планы, Яндра?
   - Он... Деньги... Я должен... Придет...
   Хевель издал странный булькающий звук. Его голова запрокинулась назад, стучась о деревянную поверхность стола.
   - Кто придет?
   - Але... - скорее выдохнул, чем произнес Хевель.
   Его затрясло. Снова мы стали свидетелями той жуткой пляски, которая сопровождала его возвращение в наш мир. Наконец конвульсии остановились, и Хевель издал свой последний вдох. На его лице застыла издевательская усмешка, левый глаз был запрокинут так, что было видно только белок, правый все еще смотрел на меня. Я отключил фонограф и накрыл тело простыней.
      В лаборатории было тихо. Брэмли, бледный как полотно, отвернулся от стола и пристально всматривался в небольшое окно под потолком. Мистер Конрад стоял с брезгливым выражением на лице. Что же до Эйзенхарта, то впервые на моей памяти он остался без слов. Только Максим спокойно записывал что-то в лабораторный журнал.
   - Пятьдесят восемь секунд, - первым тишину нарушил мой коллега.
   После его реплики все присутствовавшие пришли в себя.
   - Вы можете это повторить? - спросил мистер Конрад.
   - Нет, - ответил я. - Дальнейшие попытки ни к чему не приведут. Вирд дает только один шанс.
   Полицейский в сером пальто задумался.
   - Мне нужна фонограмма. Я хочу знать, что Хевель пытался сказать перед... смертью. И его вещи. Все, включая одежду, - когда я отдал ему валик со звукозаписью, он обратился к Эйзенхарту. - Детектив, заберите их. Встретимся в управлении завтра.
   Не попрощавшись, мистер Конрад аккуратно прикрыл за собой дверь и ушел. Я понял, что забыл попросить его вернуть на кафедру копию записи, но было поздно. Эйзенхарт сжалился над Брэмли и попросил его проводить Мортимера наверх, взять документы на Хевеля. Мы остались одни.
   - Ваши эксперименты всегда заканчиваются так плодотворно, доктор? - поинтересовался Эйзенхарт, без спроса закуривая сигарету.
   - Практически, - я просмотрел записи, сделанные Максимом в журнале, и поднял на него глаза. - А иначе почему, вы думаете, полицию редко интересует танатология?
   - Да уж, подбросили вы мне работенку, - улыбнулся детектив. - И яснее ничего не стало... Впрочем, все это ерунда.
   Он нахально стряхнул пепел в лоток для инструментов и надел шляпу.
   - Увидимся в четверг, как всегда? - напомнил он мне про еженедельный семейный обед у леди Эйзенхарт.
   - Подождите! - окликнул я детектива. Тот обернулся на мой зов. - В каком именно отделе служит мистер Конрад?
   В глазах Эйзенхарта промелькнула непонятная усмешка.
   - В политическом.
  

ГЛАВА 3

ДОКТОР

     
   Вопреки ожиданиям следующая моя встреча с детективом Эйзенхартом произошла не в четверг. Вечером вторника я возвращался в общежитие. Гетценбург к тому времени уже уснул: торговцы закрыли витрины магазинов железными рольставнями, город погрузился в оранжевый полумрак уличных фонарей. Одна за другой улицы опустели, немногочисленные прохожие спешили разойтись по домам. В этом была какая-то прелесть, свойственная провинциальным городам - в столице, сверкавшей круглосуточной иллюминацией, даже посреди ночи невозможно было оказаться одному; смех, музыка, запахи еды с уличных жаровень становились такими же спутниками, как и тысячи бессонных горожан. Гетценбург же после заката вымирал, превращаясь в монохромную фотографию из путеводителя.
   Я прошел половину пути от парка до кампуса, когда мою прогулку прервали. Из тени деревьев выступил парень в одежде рабочего. Надвинутое на глаза кепи скрывало его лицо, но поза не вызывала сомнений в его намерениях. Я обернулся: из темноты переулка появилась рогатая фигура, перекрывая мне путь к отступлению. Скверно. Перехватив поудобнее трость, я позволил им приблизиться.
   Первый из бандитов подошел ко мне и, схаркнув, поинтересовался:
   - Где флеббы, док?
   "Док". Непохоже на случайное нападение. Я нахмурился. За спиной уже слышалось дыхание его напарника.
   - Простите, но я не понимаю.
   Чистая правда: говор жителей Гетценбурга было нелегко расшифровать. Тут не только разговаривали на имперском с сильным акцентом, но и щедро смешивали его с леммом, старом языке острова. Что уж упоминать о местной воровской латыни... Впрочем, я сомневался, что, даже понимая, ответил бы.
   Удар правой - слишком сильный для нормального человека - сбил с моего носа очки. Синие стекла звякнули о мостовую. Я поморщился: завтра на работе придется выдумывать объяснения синяку под глазом.
   - Фиганта из себя не строй, - почти ласково посоветовали мне. - Бумаги, док, где бумаги?
   - Не знаю, о каких бумагах вы говорите.
   - О тех, что бунке Хевель сработал, - пропели у меня над ухом.
   - Понятия не имею, где они. Они исчезли еще до... - я осекся на полуслове. После определенного опыта звук, с которым выскакивает лезвие пружинного ножа, ни с чем не спутать.
   Я обернулся. Лезвие поймало блик от фонаря. Очень скверно. В честном бою против быка не было ни одного шанса. Не дожидаясь от противника первого шага, я сделал тростью выпад в сторону бандита с ножом. Тот не успел увернуться. Удар пришелся ему в живот, заставляя сложиться вдвое. Не глядя, я выставил правую руку, блокируя кулак его напарника, и повернулся к тому. Первый раз трость прошлась наотмашь по челюсти, во второй раз тяжелый набалдашник попал по колену. Раздался характерный хруст. Парень в кепи покачнулся, неосторожно отступил назад и упал. Прямо на заканчивающуюся острыми пиками ограду клумбы. Брызнула кровь: острие пронзило его горло и теперь маслянисто блестело в свете фонаря.
   Секундное замешательство, пока я смотрел на тело, чуть не стоило мне жизни. Мне удалось уйти от ножа его напарника в сторону, - в последний момент - но кулак быка выбил из легких весь воздух. Следующий его удар пришелся на трость. Та не выдержала и треснула пополам. Нож блеснул у моего горла. Пытаясь отвести его, я схватил быка за запястье...
   Ночную тишину раздробил звук пистолетного выстрела.
   Я рухнул на мостовую под весом бандита и замер. За выстрелом ничего не последовало. Кем бы ни был стрелок, он предпочел скрыться. Выждав, я с трудом спихнул с себя тело и встал. Пуля раздробила быку затылок. Меткое попадание. Тяжело дыша, я подошел к первому парню. Тот смотрел в небо остекленевшим взглядом. Кепи слетело с его головы во время драки, и стали видны спиленные следы от рогов. Воротник рубашки при падении распахнулся. Наклонившись я заметил темные линии татуировки. Слева на груди, над сердцем. Тот же знак, что и у Хевеля. Минутная борьба с пуговицами и непослушными после драки пальцами, и я выяснил, что такая же татуировка была у рогатого.
   Выпрямившись, я осмотрелся. Окна домов, выходивших на парк, были темны. Неудивительно, что никто не выглянул на шум. В соседнем квартале на ветру покачивался фонарь, освещавший вывеску над входом в пивную. Прихрамывая после падения, я направился туда.
   Стоило зайти в помещение "Одинокого всадника", как все взгляды посетителей устремились ко мне. Не обращая на них внимания, я прошел к стойке.
   - Здесь есть телефон? - поинтересовался я у мужчины за ней.
   - Да, но... - он поднял на меня взгляд от пивных кранов и замер.
   На стойку перед ним легла окровавленная купюра, пресекая вопросы.
   - Дам вам десять шиллингов, если немедленно вызовете полицию.
     

ГЛАВА 4

ДОКТОР

  
   Меня не арестовали. Разумеется, на меня надели наручники и прикрепили их к скобе на столе в допросной комнате, но все же мое положение отличалось от положения арестанта. В лучшую сторону.
   Вызванный наряд забрал меня в управление, где с меня сняли отпечатки пальцев и на долгое время оставили в допросной. Я не мог сказать, сколько времени прошло: даже если бы я сумел достать часы из кармана, они вряд ли пережили драку, а сержант, под бдительным присмотром которого я находился, молчаливо нес свой караул у дверей, лишь изредка поглядывая на мои руки.
   Я не мог винить его за это. Оставшись без перчаток, я сам поймал себя на том, что не могу отвести глаз от обрубков, которыми заканчивались ампутированные фаланги. Арнуальская бомба едва не оставила меня без половины пальцев, а осколки испещрили кисти паутиной красных шрамов - пройдет еще не меньше полугода, прежде чем рубцы начнут бледнеть. Насколько позволяли наручники, я попытался пошевелить правой рукой. Перебитый нерв опять заставлял пальцы складываться в обезьянью лапу. Безрезультатно. Оставалось ждать, пока полиция сочтет, что достаточно измучила меня неизвестностью.
   Звук распахнувшейся двери заставил меня поднять взгляд. На пороге застыл молодой мужчина с по-крестьянски крупной фигурой и копной жестких соломенного цвета волос. Перебросившись парой слов с сержантом, он отпустил его и уселся напротив.
   - Мне необходимо поговорить с детективом Эйзенхартом, - попросил я, не дожидаясь допроса.
   Меня проигнорировали.
   - Очень жаль, но здесь не ресторан, чтобы вы выбирали, кто вас будет обслуживать, - заметил он и, наконец разложив на столе все бумаги, спросил. - Вас зовут Роберт Альтманн?
   - Да.
   - Случайно не родственник Вильяма Альтманна?
   Ему не было нужды уточнять, о котором Вильяме Альтманне шла речь. Славой, дурной и опасной, выходящей за пределы Королевского острова, обладал только один.
   - Сын.
   - В самом деле? Как интересно... Он, видите ли, широко известен в определенных кругах.
   - Если и так, мне это неизвестно.
   Внешность полицейского оказалась обманчива: цепкий взгляд глубоко посаженных светлых глаз выдавал острый ум. В достаточной мере изучив меня, он делано спохватился:
   - Впрочем, к делу это не относится. Меня зовут детектив Штромм, вас, как мы уже выяснили, Роберт Альтманн. Тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года рождения?
   - Так точно.
   - Родились на Королевском острове?
   - Под Марчестером, - уточнил я.
   - Благородного происхождения?
   - Второе поколение. Мой отец получил патент.
   - Здесь, - детектив проконсультировался с лежавшим на столе досье, - написано, что с восьмидесятого года вы воспитывались в училище при Королевской и Императорской военно-медицинской академии, а после закончили академию по хирургической специальности.
   Он подождал моей реакции и, убедившись в ее отсутствии, продолжил:
   - В то же время, обучаясь в академии, вы прослушали полный офицерский курс. Зачем?
   - Это было до подписания договора о неприкосновенности медицинского персонала в зоне военных действий. Военная подготовка тогда являлась обязательной для всех. Однако я служил исключительно в медицинской части.
   - В самом деле? Потому что для врача у вас внушительный список наград. Даже слишком внушительный.
   - Так получилось, - скупо ответил я. - Простите, могу я поинтересоваться, какое это имеет отношение к случившемуся?
   Полицейский неприятно улыбнулся.
   - Просто заполняю протокол. Но вы правы, перейдем к произошедшему инциденту. В десять вечера в полицию поступило сообщение о нападении у городского парка. Когда наряд приехал, было обнаружено два тела. И ни одно из них не принадлежало якобы пострадавшему. Как так вышло?
   - Что именно? - спросил я. Слово "якобы", добавленное к моему статусу полицейским, мне не понравилось.
   Детектив сердито прицокнул языком и взъерошил без того спутанные волосы.
   - Все, господин доктор, все! Что произошло?
   Я пожал плечами.
   - Я возвращался со встречи...
   - Откуда? - потребовал детектив.
   Записав продиктованный мною адрес, он сделал знак рукой, чтобы я продолжил.
   - Когда я подошел к парку, на меня напали двое людей, мне незнакомых. Больше мне нечего вам сказать.
   - Почему они на вас напали, доктор?
   - Не представляю, - я почти не покривил душой. Я догадывался, что нападение было связано с обнаруженным мною покойником, но понятия не имел, что именно они от меня хотели.
   - И никаких теорий?
   - Никаких.
   Штромм побарабанил пальцами по столу.
   - Доктор Альтманн, хотя мы находимся на окраине империи, могу вас заверить: беспричинно у нас ножом не угрожают.
   - Значит, мне эта причина неизвестна.
   - Как и репутация вашего отца, - пробормотал детектив себе под нос. - Почему вы отказываетесь отвечать, доктор?
   - Не представляю, что еще могу вам сказать.
   - Полиция обнаружила вас в компании двух трупов, доктор. Знаете, что с ними приключилось?
   Я кивнул.
   - Один из них оказался пришпилен к ограде как бабочка к альбому...
   - Он оступился. Это была случайность.
   - Разумеется. А второй случайно словил пулю в голову. Обвинение в двойном убийстве так и напрашивается. Как мне кажется, доктор Альтманн, вы не в том положении, чтобы решать, что вы можете - или хотите - рассказывать.
   - Я не убивал второго. Ваш эксперт уже должен был определить, что выстрел был произведен с расстояния.
   - Вероятно был произведен с расстояния. Это не значит, что выстрел не могли произвести вы. Вам очень повезло: ни одного свидетеля.
   Я бы это везением не назвал.
   - В ваших показаниях сержанту Адамсу говорится, что, - Штромм перелистнул свои записи, - стреляли с конца квартала.
   - Мне показалось, что оттуда.
   - Ему показалось... Расстояние до конца квартала составляет порядка сорока метров. Выстрел был произведен из малокалиберного карманного револьвера. "Дога", как называют их у вас на Королевском острове. Прицельная дальность стрельбы его составляет двадцать пять метров.
   Детектив выжидающе посмотрел на меня.
   - Должно быть, этот человек - хороший стрелок.
   - Просто фантастический! - с наигранным энтузиазмом согласился со мной детектив. - Попасть с такого расстояния...
   - Или он промахнулся и целился на самом деле в меня, - предположил я.
   - У кого-то есть причины стрелять в вас? - не дождавшись моего ответа, Штромм ядовито улыбнулся. - Впрочем, позвольте угадать: вам это тоже неизвестно. Очень удобная позиция, не правда ли?
   Я не успел ответить.
   - Достаточно, - дверь отворилась, и в допросную зашел Эйзенхарт. - Альберт, отпускай его.
   - Но...
   - Под мое поручительство. Оформи как самооборону, дело я завтра... - расстегнув на мне наручники, Эйзенхарт сверился с часами и исправился, - уже сегодня у тебя заберу. Держите, док.
   На стол передо мной легли перчатки.
   - Это не мои, - отказался я.
   - Теперь ваши. Пойдемте, пока Альберт не передумал. Кстати, Берт, - Эйзенхарт повернулся ко второму детективу, - с меня двадцатка, верно?
   Эйзенхарт рассчитался со Штроммом и буквально вытолкал меня из допросной.
   - Что это было? - только успел поинтересоваться я, потирая запястья. - Надеюсь, не взятка? Уверяю вас, в ней не было необходимости.
   - Пари проиграл, - легкомысленно признался Виктор. Я посмотрел на него, но так и не смог понять, шутит ли он.
   - Я полагал, азартные игры в Гетценбурге запрещены законом.
   - Запрещены, запрещены. Но сами знаете, quis custodiet ipsos custodes и все такое, - мы вышли на служебную лестницу, и теперь Эйзенхарт подталкивал меня в спину. - Да поторопитесь же, Роберт! Внизу нас с вами ждет извозчик, и нам еще необходимо кое-куда успеть.
   В голову закралось нехорошее предчувствие. Эту фразу мне уже доводилось слышать от Эйзенхарта. В прошлый раз - когда он арестовал убийц барона Фрейбурга.
   - Я бы предпочел отправиться домой, - попытался отказаться я. - Быть может, вы справитесь без меня?
   - Ну уж нет! Ничего, пару часов выдержите.
  

ГЛАВА 5

ДОКТОР

     
   Семь лестниц, единственный в Гетценбурге район, располагавшийся на возвышенности, где в город вгрызались останки старой горной гряды, являли собой неплохую аллегорию классовой системы города. На самом верху, откуда открывался панорамный вид на старый центр, располагались фешенебельные частные дома, не столь роскошные как исторические особняки Каменного острова, но до самого фундамента пропитанные запахом как новой эпохи, так и новых денег. Посередине, вдоль километровой длины лестниц, селились богатые лавочники и торговцы редкостями. Но чем ниже ты спускался, тем беднее становились улицы. Только бедность эта была не честной и безысходной, как в работных домах и фабриках на другом берегу Таллы. Начало Лестниц, где еще хоть как-то поддерживались порядок и видимость приличий, облюбовали для себя скупщики краденого, держатели опиумных денов, хозяйки публичных домов и прочие представители преступного среднего класса. Но дальше, в узких переулках под Лестницами, - а, точнее, под многочисленными мостами, соединявшими пять гетценбургских холмов, - располагались самые отвратительные трущобы города. Говорили, будто вглубь этого района полицейские стараются не заходить даже днем.
   Похоже, слухи не соответствовали правде. Хмурый извозчик, недовольный конечной целью нашего маршрута, высадил нас возле двухэтажного деревянного дома в начале одной из лестниц и уехал, окатив на прощание грязью из лужи.
   - Зачем мы здесь? - брезгливо поинтересовался я, вслед за Эйзенхартом углубляясь в переулки Низа.
   Посреди нечистот на мостовой валялось пьяное тело, заставившее обогнуть его по дуге.
   - Вам надо выпить, - найдя нужную дверь, детектив безапелляционно втолкнул меня внутрь. В нос ударили запахи горелого мяса и пива. - А мне - повидать друга.
   - Конечно, для этого нельзя было выбрать другое место, - вздохнул я, следуя за ним вглубь кабака.
   Как ни странно, ни я в окровавленной одежде и с фингалом, ни Виктор в франтоватом костюме не выглядели чужеродно на общем фоне. Мы прошли мимо стойки, за которой сидела группа профессиональных попрошаек в живописных обносках. За ними, в углу, старьевщик в поношенном, но хорошо сшитом костюме рассматривал в ювелирную лупу пунцировку на золотом кольце. Напротив него сидел мальчишка в форме трубочиста. Было и несколько нетрезвых джентльменов, с интересом глядевших по сторонам. Не каждый день аристократу выпадает шанс попасть в такое место. Главное, чтобы Вирд и дальше благоволила им и позволила уйти из Низа живыми.
   В центре зала, откуда были убраны все столы кроме одного, собрались пролеты в рабочих комбинезонах. Из толпы вынырнул молодой Бык, с виду - родной брат тех двоих, вставших у меня на пути этой ночью. Усевшись за оставшийся стол, он выставил вперед руку.
   Эйзенхарт занял место у противоположной от входа стены и, смахнув со столешницы оставшиеся после предыдущих гостей объедки, позвал разносчицу.
   - Расслабьтесь, доктор, - посоветовал он мне, обратив внимание на то, как я оглядывался по сторонам. - Здесь совершенно безопасно. Еда могла бы быть и лучше, безусловно, зато всегда можно поговорить без лишних ушей.
   Это было правдой. В отличие ресторанов в старого города, где стук столовых приборов разносился по всему залу, здесь стоял такой гомон, что даже расслышать, о чем говорили за соседним столом, не представлялось возможным. И все же я сомневался в безопасности этого заведения. Тем более, для полицейского.
   Однако спорить с Эйзенхартом не стал. Опыт подсказывал мне, что это бессмысленно.
   - У вас похожая манера допроса, - заметил я вместо этого, когда на столе появилась бутылка зернового виски и стаканы.
   - У кого?
   Виктор на мгновение отвлекся от центра зала, где проходило соревнование по армрестлингу, и непонимающе посмотрел на меня.
   - У мистера Штромма, - я поостерегся называть его здесь детективом, - и у вас.
   - А, это, - Виктор отхлебнул из стакана. - Мы с ним давние знакомые. Поступили в полицию в один набор. Вместе патрулировали улицы. Потом оба попали к одному ментору, хороший человек был, не побоялся взять ни сироту из приютского дома, ни бездушника...
   Вот почему детектив Штромм показался мне знакомым: доводилось видеть его пару раз на обедах у леди Эйзенхарт.
   - Мне кажется, или вы на что-то намекаете, доктор?
   Эйзенхарт отставил стакан и хитро прищурился. Не знай я, что Виктор лишен дара, заподозрил бы в его покровителе Лиса.
   - Чего вы хотели добиться?
   - О чем вы?
   - О моем допросе. Одностороннее зеркало в допросной комнате. Вы были по другую сторону, не так ли? С самого начала.
   - Почему вы так считаете? - его глаза весело сверкнули.
   - Ваше появление было слишком своевременным, - сообщил я Виктору. - Судя по вашему виду, вас не подняли с постели. Вашей первой фразой было "Достаточно". Вы не запыхались, когда поднимались в допросную, спеша спасти своего заблудшего родственника. Какое-то время вы ждали, прежде чем войти. Что вы хотели услышать? Сколько я расскажу Штромму? Или что-то, что вы не могли спросить у меня сами? Что было в той записке, которую он передал вам в обмен на деньги?
   - Всего лишь моя долговая расписка. Ну у вас и теории, доктор, - фыркнул Эйзенхарт, откидываясь на стуле. - Но раз вы упомянули это, Роберт, не хотите ли рассказать, что с вами сегодня стряслось?
   - Нет.
   Виктор удивленно поднял брови.
   - Нет? А мне казалось, вы утверждали, что будете разговаривать о нападении именно со мной... - протянул он.
   - А мне казалось, вы утверждали, что это лишь мои теории, - в тон ему ответил я. - Я ничего не скажу, пока вы не ответите, чего хотели добиться этим дешевым спектаклем.
   Эйзенхарт закатил глаза к потолку.
   - Интересно было узнать, сумеет ли Берт вывести вас из себя. Что? - перехватив мой удивленный взгляд, он попытался оправдаться. - Мне же это ни разу не удалось.
   Едва ли достойная причина, чтобы подключать к этому коллег.
   - А ему?
   - Тоже, - рядом с бутылкой легла свернутая вдвое записка. - Ваш пульс. Пятьдесят четыре удара в минуту. Низковат, но для змея это нормально, насколько я в курсе. За время допроса он практически не менялся. Как и дыхание.
   Я пробежался глазами по строкам. Похоже, детектив Штромм был ходячим детектором лжи. Удивительно, что с таким даром он служил не в армии, а в провинциальной полиции.
   - И что вам это дало? - поинтересовался я.
   Виктор пожал плечами.
   - Только то, что вы, похоже, обладаете пугающим уровнем самоконтроля. Но я все еще не знаю, зачем он вам нужен...
   Задумчивость в его голосе заставила меня насторожиться.
   - Почему у гетценбургской полиции есть на меня досье? - задал я следующий вопрос.
   С глухим стуком его стакан вернулся на стол.
   - Я запрашивал в военном министерстве, - признался Виктор.
   Ответ удивил меня не так, как пристыженное выражение его лица - за время нашего знакомства я успел понять, что угрызения совести мало свойственны Эйзенхарту.
   - Зачем?
   - Хотел узнать вас получше? - попробовал он отшутиться, но вздохнул. - Послушайте, я прошу прощения. Возможно, я нарушил ваши личные границы или что-то в этом роде. Но вы не видите себя со стороны! Не знаю, каким вы были раньше, может, таким же отмороженным придурком, но с момента возвращения в империю вы на живого человека не похожи. Я автоматонов видел, испытывающих больший интерес к жизни! Я хотел понять, что еще случилось с вами на фронте. Знаю, апатия к происходящему является часто встречающимся симптомом при депрессии...
   - Керр, "Введение в психологию", - угадал я цитату. - Спасибо, я читал.
   - ... Но вы заходите в этом слишком далеко!
   Повисшая между нами тишина показалась мне оглушительной - и это при том, что кабак гудел как пчелиный улей.
   - Я потерял профессию и будущее, - ядовито заметил я, - простите, если я кажусь вам недостаточно счастливым.
   - Нельзя потерять будущее до тех пор, пока вы живы, - тихо, но уверенно в своей правоте ответил Эйзенхарт.
   И я не смог удержаться, хотя это было низко:
   - А вы, конечно, специалист в этом вопросе. Напомните, в каком полку вы служили?
   - Ни в каком, - Виктор широко улыбнулся. - Был признан непригодным к службе по причине отсутствия души и сопровождающей это состояние опасности для окружающих. Нелепейшая формулировка, не правда ли?
   Мне следовало додуматься. Догадаться, что от службы Виктора освободило не заступничество его отца. Вспомнить, какие поражения в правах приходится терпеть родившимся без души. Но, разговаривая с Эйзенхартом, я все время забывал об этой детали.
   - Я не служил, но я видел многих вернувшихся с войны, - продолжил тем временем он. - И я вижу вас. И ваше состояние меня беспокоит.
   - Не стоит, - сухо ответил я.
   - Вы так считаете? Что вы делаете со своей жизнью? Приезжаете сюда. Устраиваетесь на кафедру танатологии. Вы зарываете свой талант! И не надо говорить, что больше не можете работать, я наблюдаю за вами полгода. Да, не хирургом, но не танатологом же! Зачем? Я знаю, вы привыкли справляться со всем сами, но поймите: у вас есть семья. Родственники, которые переживают о вас...
   - И чье присутствие в моей жизни ограничивалось до последнего времени письмами раз в шесть месяцев, - перебил я его.
   - А вы бы позволили что-то кроме? - парировал Эйзенхарт. - Вы с самого начала делали все, чтобы оградить нас от участия в вашей жизни.
   - И собираюсь поступать так и впредь. До свидания, Виктор, - я встал из-за стола. - Буду счастлив получить от вас открытку в Канун года.
   Я не успел сделать и шага к выходу, как был остановлен. Одной фразой.
   - Я знаю, почему вы все еще живы.
   Я сел обратно.
   Мои пальцы сжались на стакане с виски - так крепко, что удивительно, как он не разбился. Этого в досье не было.
   - Очевидно. Благодаря работе хирургов.
   - Нет. Не только.
   Не только.
   Армейские госпитали были укомплектованы штатными психологами в январе девяносто восьмого. Будь я ранен месяцем раньше, мне бы повезло. Но...
   Первым, кого я увидел после ранения, проведя больше недели в опиумном дурмане, был Зельман Телли, армейский психолог. А также анестезиолог. В периоды, когда в госпитале была нехватка лекарств - еще и целитель. Один из лучших: у него нельзя было не вылечиться. Его дар убеждения связывал по рукам и ногам. Заставлял больных встать с койки. Тех, кто хотел умереть, - жить.
   Видимо, Эйзенхарт увидел что-то в моем взгляде, потому что попытался оправдаться:
   - Послушайте, Роберт...
   - Замолчите, - приказал я.
   Хвала духам, в руках у меня был стакан, а не что-то иное, иначе в трактире стало бы на одного живого человека меньше.
   Ему все же удалось вывести меня из себя. Найти одну из немногих точек, после которых мой самоконтроль заканчивался. Мир будто подернулся зеленоватой дымкой. Раздался треск: толстое стекло все-таки лопнуло у меня в руке.
   В глубине души я понимал, почему Эйзенхарт поднял эту тему. И признавал, что он прав - даже в том, что не успел сказать мне. Я представлял, какое впечатление произвожу. Но не в моих силах было изменить этого. Чужой дар мог заставить жить, но не мог дать желание продолжать эту жизнь. "Нзамби", вспомнилось мне слово Темного континента. Живой мертвец. Порабощенный чужой волей, бездумно исполняющий приказы своего хозяина...
   Неудивительно, что Эйзенхарт беспокоился за меня. И не только он - готов поспорить, леди Эйзенхарт и ее супруга так же волновало мое состояние.
   "Так вот что такое семья, - мелькнула в голове мысль. - Хвала духам, раньше я обходился без нее".
   Я сделал глубокий вдох, еще один. Успокоившись, перевел взгляд на Эйзенхарта. Тот смотрел в центр зала. Игроки сменились: к быку подсел новый желающий испытать удачи. Его огненно-рыжая шевелюра полыхала в толпе.
   - Вы забудете об этом разговоре. И больше никогда не поднимите эту тему, - наконец велел я. - И что такое "флеббы"?
   Эйзенхарт моментально обернулся ко мне.
   - Значит ли это, что вы меня простили?
   - Нет. Я понимаю ваши намерения, но оставьте их при себе. Так что же?
   - Бумаги, - перевел Виктор.
   Разумеется. Один из Быков говорил о бумагах. Странное слово, не похожее ни на один из диалектов империи.
   - На каком это языке?
   Эйзенхарт задумался.
   - Это не совсем язык. Скорее, арго. Редвельш. На нем говорят йенишы, вороны, воры - все, кто не совсем в ладах с законом. Эти двое... Они спрашивали вас о бумагах?
   Я пересказал ему тот разговор.
   - Что ж, теперь мы знаем, что бумаги не у них, - резюмировал Эйзенхарт, когда я закончил свой рассказ. - И знаем, что либо у нас, либо у вас завелся крот.
   - Крот? - недоумевающе переспросил я.
   - Доносчик, работающий на нанимателя Хевеля. Иначе с чего бы кому-то нападать на вас?
   Эйзенхарт в задумчивости провел пальцем по краю столешницы.
   - Кстати, откуда, вы, говорите, шли, доктор? - сощурил он глаза.
   Второй раз за вечер я продиктовал адрес.
   - Каким ветром вас туда занесло?
   - Каким ветром может занести мужчину в отель с почасовой оплатой?
   Эйзенхарт оживился.
   - Неужели дама? А вы все-таки не совсем потеряны для этого мира, - перехватив мой взгляд, он прикусил язык. - Познакомите?
   - Она вдова, - сухо проинформировал его я. - И в данный момент в трауре.
   Эйзенхарт снова потер в столешницу и вздохнул.
   - Ладно, шутки в сторону. Я расскажу вам, что смогу, об этом деле. Не думаю, что к вам пошлют других, но... Мне будет спокойнее, если вы узнаете, во что ввязались.
   Ввязался? Для меня мое участие в этом деле выглядело иначе.
   - Яндра Хевель был наемным работником, если можно так выразиться. Тут запугать, там вернуть должок, обокрасть или забить до смерти... Широкий профиль, что нечасто на самом деле встречается среди преступников. За пару громких дел его объявили в розыск в Среме, а, когда не нашли, лишили гражданства. С тех пор Яндра заметно вырос в бизнесе. Кочевой образ жизни пошел ему на пользу, слухи о нем разлетелись по всему материку, дела становились все громче... Несколько лет назад он осел в империи, перемещаясь с одного острова на другой. Начал, как все, в столице, потом прошелся по вашей малой родине и в итоге оказался в славном герцогстве Лемман-Клив, где под фальшивыми документами устроился шофером к одному высокопоставленному лицу в министерстве энергии. Уж не знаю, где он взял необходимые рекомендации, его должны были проверять... Все документы, касавшиеся его, исчезли в ту же ночь, когда пропало содержимое сейфа его официального работодателя.
   - Бумаги, о которых меня спрашивали... - пробормотал я.
   Эйзенхарт кивнул.
   - Хевель был достаточно умен для быка и хорошо спланировал ограбление. Каким-то образом он узнал, когда у сэра - назовем его сэром Б. - на одну ночь останутся дома важные документы. Никаких свидетелей - он заблаговременно усыпил всех домочадцев сэра Б. Никакого шума сигнализации, хотя домашний сейф был подключен к новейшей электрической системе защиты. Все просто легли спать, а, проснувшись утром, обнаружили исчезновение документов. И шофера.
   - Что было в тех документах? - спросил я.
   - Этого я вам сказать не могу.
   Это и не требовалось. Министерство энергии. В Лемман-Кливе у него было только одно дело, достаточно громкое, чтобы его можно было назвать политическим.
   - Государственный нефтепровод?
   Взгляд, которым смерил меня Эйзенхарт, подсказал мне, что я на правильном пути.
   До сих пор транспортировка нефти и нефтепродуктов в империи осуществлялась преимущественно по морю, что создавало определенные неудобства. Поэтому, по слухам, правительство работало над созданием государственного нефтепровода, чудовища, которое окутало бы своей сетью всю империю, не зависело бы от сезона (тот же Лемман-Клив, обладавший крупнейшим месторождением нефти за пределами колоний, был трудно достижим для танкеров в зимнее время года) и погоды на море и было бы способно ускорить поставки топлива для армейской техники в несколько раз. Грандиозный проект на грани возможностей современной науки дал бы империи неоспоримое преимущество в колониальной войне.
   Я аккуратно стряхнул с перчаток стеклянную пыль. Это было не то дело, в котором я бы хотел участвовать. Слишком высоки были ставки.
   - Хевель будто испарился в воздухе, - продолжил Эйзенхарт. - Теперь-то мы знаем, что все это время он был мертв. Но возникает вопрос: где тогда документы? У кого? И кто нанял его, чтобы их заполучить?
   По залу трактира прошелся гул, постепенно набирая силу и превращаясь в поздравляющие крики. Обернувшись на шум, мы увидели, как рыжий поднялся из-за стола. Его последний противник остался сидеть, баюкая у груди неестественно согнутое запястье.
   - Такую же победителю, Магда, - подозвав подавальщицу, Виктор постучал по бутылке с виски. - И еще один... нет, два стакана сюда.
   - Это и есть ваш друг, которого мы ждем? - поинтересовался я, когда женщина убежала выполнять указания.
   - Наш друг, - поправил меня Эйзенхарт. - Вы с ним прекрасно знакомы.
   Рыжий убрал волосы под кепи и, переговорив с подавальщицей, отправился в нашу сторону. Пока я гадал, кто это мог быть, по дороге его по-дружески толкнули плечом, и он рассмеялся, подняв голову к собеседнику - и, с трудом, но я узнал его. К нам шел Шон Брэмли, сержант гетценбургской полиции и подчиненный Эйзенхарта.
  

ГЛАВА 6

ДОКТОР

  
   В рабочей куртке и грубых штанах из парусины, с походкой вразвалочку и рыжими вихрами, торчавшими из-под мятого козырька (И это вместо его обычной набриолиненной прически!) он ничем не отличался от так называемой "рабочей молодежи", кучковавшейся в последние годы на митингах, а после - вместо, собственно, работы - просиживавшей штаны в подобных местах. Он совершенно сливался с занявшей центр зала компанией, да и держался в ней гораздо свободнее, чем в полиции, где от смущения постоянно заикался и через слово вставлял почтительное "сэр". Гораздо... естественнее, что не могло не наводить на определенные мысли.
   - Сэр? - это впечатление, впрочем, тут же исчезло, стоило Шону подойти к нашему столу и замереть у него с распахнутым в удивлении ртом. - Ч-что вы здесь делаете? В таком виде?
   - Небольшая неурядица, - ответил за меня Эйзенхарт, хлопая по стулу рядом с собой. - Садись, будешь так маячить, привлечешь внимание.
   Сержант поспешил усесться и замер, не сводя с меня глаз. Я отвечал ему тем же.
   Виктор тяжело вздохнул:
   - Духи-заступники! Шон, ты можешь вести себя нормально?
   Брэмли вздрогнул и, сняв кепку, попытался пригладить волосы пятерней.
   - Простите, сэр.
   - Шон! - на этот раз вздрогнули мы оба. - Еще одно "сэр", и я тебя побью, обещаю. Да что с тобой такое?
   Должно быть, дело было в моем присутствии. Брэмли и раньше замирал при виде меня, превращаясь в загипнотизированного удавом кролика.
   - Мне уйти? - спросил я у Эйзенхарта.
   Тот покачал головой.
   - Доктор составляет мне компанию, - объяснил он сержанту. - Если я еще раз приду к тебе на свидание в одиночку, даже у красного Гарри в углу появятся не те мыслишки. К тому же, на него напали из-за этих проклятых бумаг сегодня, так что лучше будет его ввести маленько в курс дела. Какие новости?
   - Пусто. Никто не знает, на кого Хевель работал в последнее время. Поговаривают, что он вообще не брал работу. Некоторые считают, он ушел на покой.
   - Что насчет заказов?
   - Ничего похожего на то, что мы ищем. Коффер... П-простите, сейф, - он извиняющеся покосился на меня, - в ювелирной лавке Найруса. Два частных дома наверху, - Шон ткнул пальцем в потолок, показывая, что имеет в виду верх Лестниц. - В одном была наводка, что хозяин обналичил банковские счета, в другом хозяева уехали на материк. И одна нотариальная контора.
   - А там что? - удивился Эйзенхарт.
   - Завещание подменить.
   Эйзенхарт цокнул языком:
   - Ладно, не наш отдел. Что насчет левых?
   - Ничего. В Гетценбурге сейчас нет активного подполья, о связях Хевеля с ними тоже никто не знает.
   - Негусто, - резюмировал детектив. - Ладно, можешь идти. Погоди, - Эйзенхарт достал из кармана купюры и отсчитал сотню. - Передай козлу, что на нас смотрит, что я заплачу за сведения. И необязательно деньгами.
   По мере того, как Брэмли отдалялся от нас, его движения становились все менее скованными, и вот он уже смешался с группой очередных "рабочих", на весь зал вопивших, что такой денек недурно было бы отпраздновать где-нибудь еще.
   - Вы не боитесь, что его раскусят? - понизив голос, спросил я.
   Эйзенхарт рассмеялся.
   - Для этого хоть одному пришлось бы его вспомнить. Вы недооцениваете форму, доктор. Все смотрят на шлем, никто - на лицо под ним. Знали бы вы, сколько людей угрожали мне, пока я работал в патруле. И сколько из них были со мной знакомы и даже приходили к нам в дом. Никто его не узнает, док. К тому же, здесь он на своем месте.
   - Что вы имеете в виду?
   Эйзенхарт замер, раздумывая, отвечать мне или нет.
   - Я сейчас открою вам один секрет, постарайтесь воспринять его нормально, - посоветовал он мне. - И дайте ему это как-то понять, что ли... А то бедняга только освоился в управлении и перестал вздрагивать при виде каждого полицейского, как приехали вы, и все началось сначала. Вы когда-нибудь слышали о "потерянных мальчишках"?
   - Конечно, - подтвердил я.
   Кто же о них не слышал?
   В стране, где каждый десятый ребенок был полным сиротой, а детских приютов имелось целых два на всю империю, детской преступностью никого было не удивить. Фабрики в любое иное время с радостью забрали бы себе дешевую рабочую силу, но из-за войны слишком многие оказались в отчаянном положении и пошли наниматься на производство. Во многих городах стали неохотно брать на работу детей. Оставались работные дома, но любой знал, что попавшихся бидлам ждет участь хуже смерти. Для многих мальчиков, оказавшихся на улице, единственной возможностью выжить была воровская школа, где за долю от дохода слишком старые для воровской жизни "коты" учили их искусству облегчать чужие кошельки и выдавливать оконное стекло за пять секунд. Для девочек ситуация была того хуже: желающие браться за их обучение находились крайне редко. Уличная жизнь, даже в Гетценбурге, хотя в это было трудно поверить, посмотрев в окно, никогда не была добра к слабым.
   Но даже на этом фоне "потерянные мальчишки", прозванные так в честь неизвестной мне новомодной детской книги, сумели выделиться. Это был новый уровень подростковой преступности. Самые известные банды концентрировались в столице: в огромном пятимиллионном мегаполисе для всех находилось место, и всегда кто-то был при деньгах. Два года назад из них осталась всего одна. "Мальчишки" захватили южный край Королевского острова, вынудив конкурентов уйти или присягнуть им на веру. "Сорок воришек", "уродские цилиндры", "актеры Вест-холла": шайки, прославившиеся на всю страну и державшиеся на плаву не один год, перестали существовать.
   И всего этого "мальчишки" достигли сами. Обычно подобными бандами управляли взрослые преступники, но во главе "мальчишек" стоял подросток по прозвищу Генерал. В газетных статьях описываемый как "лет четырнадцати на вид, хрупкого телосложения и с золотистым ореолом волос", он правил сотней таких же, как он, оборванцев, снискавших себе всемирную славу неоправданной жестокостью. Они не чурались ничего, на их счету был не один десяток убийств и...
   И я понял, к чему клонил Эйзенхарт.
   - Только не говорите мне, что вы намеренно взяли к себе на работу одного из "мальчишек"! Вы сумасшедший? Вы отправили убийцу...
   - Шон в жизни никого не убивал, - перебил меня Эйзенхарт. - Он грабил дома. Знаете шутку про медведей и медвежатников? И, как говорят наши товарищи с материка, pourquoi pas? - он пожал плечами. - Вы случайно не читали мемуары последнего начальника национальной полиции Арнуаля? Он утверждал, что вора может поймать только вор. Я склонен ему верить. Учитывая, что сам месье начальник был не только успешным полицейским, но и успешным преступником... И потом, у Брэма есть одно очень ценное качество: благодаря своему прошлому он может добыть информацию там, куда мне хода нет.
   - Неужели? - саркастично заметил я. - Вы водите дружбу с держателями игорных домов и достаточно часто сидите в притонах Низа, чтобы знать подавальщиц по именам. Боюсь представить себе, куда вам, как вы выражаетесь, хода нет.
   Эйзенхарт вздохнул и залпом осушил содержимое своего стакана.
   - Вот потому вас Брэм и боится: вы слишком правильный. Шон - хороший, добрый парень, переживший непростую полосу в прошлом и теперь старающийся всеми силами стать полноценным членом общества. А вы, вместо того, чтобы одобрить это великолепное стремление и закрыть глаза на некоторые недостатки его биографии... - он опять издал тяжелый вздох. - А ведь бедняга так старается! Видели бы вы его три года назад: бедняга даже пару слов на нормальном языке связать не мог, я уже не говорю о манерах. А теперь - признайте, если бы я вам не рассказал, вы бы не догадались, что к чему.
   Хотя я прекрасно отдавал себе отчет в том, что Эйзенхарт - вновь - мною манипулирует, я не мог не почувствовать укол совести. Шон Брэмли был образцовым сержантом - исполнительным и достаточно толковым, чтобы ему пророчили хорошую карьеру. Он боялся мертвецов в морге, а за обедом у леди Эйзенхарт обычно сидел, уткнувшись носом в учебник по криминалистике. Словом, был мало похож на преступника. Либо он действительно изо всех сил пытался изменить свою жизнь, либо он был самым гениальным актером современности. Второе, как я решил, для медведя было маловероятно. И...
   - Что вы имеете в виду, говоря, что он меня боится? И при чем здесь то, что вы считаете меня слишком... - я нахмурился, - правильным? Что бы это ни значило.
   Виктор подлил себе еще из бутылки. Судя по количеству порций, спиртное должно уже было на него подействовать, однако он звучал все так же адекватно. По крайней мере, не менее адекватно, чем обычно.
   - Ладно, не столько вас боится, сколько не хочет вас разочаровать. Вы все-таки его кузен. Практически старший брат. О котором он слышал столько историй, и признаюсь честно... Возможно, я тоже ставил вас ему в пример пару раз? Или не пару. Ему нужен был положительный образец, а я на эту роль не слишком гожусь.
   В обычной беседе я бы поспорил с ним, насколько меня можно назвать положительным образцом и спросил, о каких историях могла идти речь (Я знал, что сэр Эйзенхарт по просьбе супруги следил за моими назначениями - где бы я ни был, письма от них всегда приходили по правильному адресу. Но не подозревал, что он интересовался моей жизнью более того.), однако меня царапнуло использованное Эйзенхартом слово. Кузен?
   Я не заметил, как повторил этот вопрос вслух.
   - Вы не знали, - нахмурился Виктор. - Впрочем, этого следовало ожидать: ваш отец не поощрял общение вашей матери с родственниками.
   Это было преуменьшением. Поднявшись по социальной лестнице, мой отец решил, что семья его жены недостаточно хороша для их нового положения в обществе. И запретил матери поддерживать с ними связь, ограничив ее переписку с родными поздравлениями с праздниками. Их упоминание в разговорах со мной тоже не одобрялось, поэтому, по сути, мне не было ничего известно о них до того самого момента, когда Эйзенхарты подошли ко мне на похоронах. И с тех пор я не предпринял ничего, чтобы узнать о семье моей матери больше...
   - Я полагал, он состоит в родстве с вашим отцом, - признал я. - Они настолько похожи.
   Эйзенхарт рассмеялся.
   - Должно быть, вы видели мало медведей, -- это было правдой: хотя рожденные под звездой Артура-Медведя были отличными воинами, они плохо переносили жаркий климат колоний. - Они все друг на друга похожи как братья. Нет, Брэм - сын младшей сестры вашей матери. Ну и моей матери, соответственно.
   - Если это так, как он попал в банду "мальчишек"?
   - Долгая история, - Эйзенхарт отвел взгляд. - Лучше спросите у него как-нибудь сами.
   - Спрошу, - пообещал я больше себе, чем ему.
   Как-то раз Эйзенхарт заявил, что я мало интересуюсь окружающими меня людьми. Он оказался прав. Подставив стакан, я позволил Виктору долить мне виски. Интересно, что должен чувствовать человек, только что узнавший о существовании у себя еще одного родственника? С которым, к тому же, полгода делил стол?
   Ничего.
   Только легкое раздражение от того, что оказался невнимательным дураком.
   - Вернемся к делу.
   - Согласен, - Виктор легко подхватил новую тему. - Как вы уже поняли, никто не знает, чем в последнее время занимался Хевель. Бумаги, которые он добыл, исчезли. Поскольку они нигде не всплыли, мы предполагаем, что их так и не доставили нанимателю Хевеля. Возможно, именно по его приказу было совершено нападение на вас - в надежде узнать, куда делись документы. Вернуть бумаги - наша самая большая проблема и наиглавнейший приоритет в расследовании. Вторая задача - раскрыть личность заказчика. К сожалению, ни у министерства внутреннего порядка, ни у четвертого отдела нет никаких сведений на этот счет. Единственная наша зацепка - татуировка Хевеля. Но и тут возникает сложность: вы слышали, в Лемман-Кливе нет активной анархистской группировки. Мы запросили сведения о связи Хевеля с другими подпольями, но не получили никакой информации. Возможно, он переписывался с анархистами с материка, но об этом мы ничего не знаем. Вообще странно, раньше у Хевеля не было никакой тяги к политике...
   - Потому что это не анархисты, - перебил я его.
   Виктор пару раз моргнул, сбившись с мысли.
   - Что?
   - Это не анархисты.
   Эйзенхарт внимательно посмотрел на меня.
   - Откуда вы знаете?
   - У вас есть ручка?
   Виктор достал из кармана механическое перо и протянул мне. Я оглянулся в поисках бумаги, но это было не то заведение, где давали салфетки или хотя бы картонные подставки под кружки. Порывшись в карманах, я сумел найти потрепанный чек из гастрономии.
   - Вот это - знак анархистов, - я изобразил на обратной стороне большую букву "А", уложенную на бок. - А это - татуировка с груди Хевеля.
   - Не вижу между ними никакой разницы, - признался Виктор, подавшийся вперед, чтобы рассмотреть рисунки получше.
   - Здесь и здесь. Видите, как горизонтальная перекладина пересекает диагональные линии и выходит за них?
   - И что? Татуировщик был не слишком аккуратен.
   - Дело не в том, - я покачал головой. - Это вообще не буква "А".
   Детектив скептически хмыкнул.
   - Если это не "А", то что же?
   - Алеф. Первая буква кенаанского абджада.
   Эйзенхарт повернул зарисовку к себе.
   - Вы что-то такое говорили, верно? По телефону. Что мы неправильно описали татуировку. Я тогда не обратил внимания... В чем же разница, доктор?
   - В том, что "алеф" переводится как "бык". И изображается, - я повернул чек боком, чтобы стали видны рога, - как голова Быка.
   - Хевель был быком, - задумчиво протянул Эйзенхарт.
   - Как и те двое, что напали на меня сегодня, - подтвердил я. - У них я видел те же татуировки.
   Это были не анархисты. Что-то новое. Странное...
   - Что вы думаете о быках, Роберт? - спросил после некоторой паузы Эйзенхарт.
   - Хорошие солдаты и жестокие командиры.
   Ответ пришел незамедлительно. На войне мне довелось встретить многих быков: физически выносливые и туповатые, они все же понимали, что военная служба - один из немногих способов для них выбиться наверх, и потому стремились если не к дисциплине, то к ее подобию. Некоторые из них к тому же предпочитали контракт с армией гниению в тюрьме, куда они нередко попадали после кабацких драк.
   - Это вы говорите об отдельных людях, - отмахнулся от меня Эйзенхарт. - Но что насчет быков как группы?
   - Тогда я сказал бы, что быков как группы не существует. Каждый из них видит в другом конкурента и ненавидит за это. Чтобы объединить их, нужна очень сильная личность.
   - Вот именно! И вы предлагаете мне поверить в то, что в Лемман-Кливе действует тайная религиозная группировка, восхваляющая культ Быка?
   - Необязательно религиозная, - поправил я Эйзенхарта. - И, хотя объединения быков редки, они все же возможны. Если найдется лидер... Вспомните, к примеру, Бунт землепашцев.
   - Это было три века назад!
   - Но это не значит, что подобное не может повториться. И Хевель при ресуррекции пытался что-то сказать про алеф.
   Эйзенхарт затих, обдумывая мои аргументы.
   - Я проверю эту версию, - наконец решил он.
  

ГЛАВА 7

ЭЙЗЕНХАРТ

     
   Виктор любил свой отдел. Любил свой кабинет, заваленный от пола до потолка неразобранными бумагами. Продавленную раскладушку, на которой часто оставался ночевать в управлении. Любил шум и гвалт общей комнаты, где двадцать четыре часа в сутки горел свет и пахло свежезаваренным кофе - к кануну прошлого года они с коллегами сбросились все-таки на паровую экспрессо-машину. К мертвякам, как их прозвали в народе, он пришел в восемнадцать, отходив до того положенные два года на улице, и с тех пор ни разу не думал о том, чтобы сменить место работы. Седьмой отдел стал для него домом, который Эйзенхарт знал как свои пять пальцев.
   Вот и сейчас он знал, что через стенку от его кабинета вздыхает над отчетом Берт, как всегда оттянувший его написание до последнего. По коридору через пять минут поплывет запах вишневого табака -- это комиссар Роббе, страдавший после смерти жены от бессонницы, войдет в свой кабинет и сразу начнет раскуривать трубку. Скрипнет его старое кресло. Невесть как приблудившийся еще при жизни Гардинера кот начнет царапать дверь, просясь внутрь...
   Четвертое отделение являлось полной противоположностью отделу убийств. Эйзенхарт дотронулся до выкрашенных в стальной цвет стен: у них отделе их скрывали дубовые панели. Здесь их сняли после сделанного в прошлом году в честь приезда нового начальника ремонта, заодно поставив современную мебель, строгие геометрические формы которой навевали мысли о прозекторской двумя этажами ниже. Все столы в общей комнате были девственно чисты - они не говорили ничего о своих владельцах, но зато многое об их руководителе. В образцовом порядке глазу было не за что зацепиться.
   Атмосфера в отделе тоже была близка к лакедемонской. Вынужденный ждать на стуле для посетителей, пока его пустят к комиссару Конраду, Эйзенхарт попробовал переброситься парой слов с коллегами, но был вынужден отступить. Из столов сейчас была занята треть, за ними корпели сержанты. Сосредоточенное молчание прерывалось, лишь когда в зале появлялись телеграфисты (На секунду Виктор позавидовал: они могли позволить себе держать в штате собственных телеграфистов! В седьмом отделе порой приходилось платить за марки из собственного кармана.) с новыми сообщениями. На посетителя из соседнего отделения никто не обращал внимания, заставляя того изнывать от скуки.
   - Вы опоздали, - не отрываясь от бумаг, сообщил ему Конрад, когда секретарь наконец пригласил Эйзенхарта к нему в кабинет. - Совещание уже закончилось.
   - Я бы непременно пришел вовремя, если бы мне сообщили, когда оно состоится, - парировал Эйзенхарт. - Послушайте, я к вам по делу. У меня появилась идея...
   Удивить комиссара не удалось.
   - Сами додумались, или кто подсказал?
   - Сам, - не моргнув глазом соврал Эйзенхарт. - Так вы об этом знали?
   - Разумеется.
   Виктор нахмурился.
   - Послушайте, мы не можем работать вместе, если вы не раскрываете информацию.
   - Детектив Эйзенхарт, - комиссар все-таки поднял взгляд от бумаг и отвернулся к окну. Холодное зимнее солнце осветило орлиный профиль. - Позвольте мне напомнить, что первым информацию скрыли вы. Мне известно о нападении на вашего родственника. И о двух трупах, лежащих - точнее, лежавших - в морге, о которых вы забыли мне сообщить. Не перебивайте, - он предупреждающе поднял руку, - и не пытайтесь оправдаться. Ваше поведение прошлой ночью было непрофессиональным и недопустимым. Я не буду подавать на вас рапорт. Учитывая занимаемую вашим отцом должность, это все равно было бы бесполезно. Но с сегодняшнего дня я отстраняю вас от расследования.
   - Вы не имеете на это права, - возразил Эйзенхарт.
   - Не имею. Протокол требует, чтобы в подобных делах был задействован представитель убойного отдела. В данном случае, вы. Как полицейский, обнаруживший труп Хевеля. И вы будете задействованы. Номинально. Мы сообщим вам, когда найдем убийцу.
   Болезненно. Но этого следовало ожидать. Виктор не удержался и спросил:
   - А если я найду его первым?
   - Я не могу запретить вам заниматься этим делом, - комиссар смерил его тяжелым взглядом, - но я могу настоятельно посоветовать вам не переходить мне дорогу. Это было бы в ваших интересах. К тому же, подумайте сами, каковы шансы у вас в одиночку найти его убийцу, без информации и связей, имеющихся у моего отдела? Займитесь своими делами, - продолжил Конрад. - У вас ведь наверняка должны быть другие расследования. Не тратьте время на Хевеля.
   В кабинет постучали, и один из виденных Эйзенхартом ранее телеграфистов поспешил передать сообщение.
   - Это все, с чем вы пришли? - спросил комиссар, стремительно теряя интерес к Эйзенхарту.
   - Так точно, сэр.
   - В таком случае свободны, - Конрад взмахнул рукой, указывая на выход. - Да, детектив! До моих людей дошли слухи, что Верзила Шон объявился в Гетценбурге. Уберите своего ручного медведя, пока никто ничего не заподозрил, и предоставьте этим заниматься профессионалам. Вы меня поняли?
   - Так точно, сэр, - сквозь зубы согласился Эйзенхарт.
   Отправив с телеграфа сообщение и завернув по дороге в кафе на ранний завтрак, Виктор вернулся в отдел. На столе лежали папки с горящими расследованиями - к ним он собирался вернуться, но пока Хевель был в приоритете. И быки, попытавшиеся отобрать бумаги у Альтманна (Да будто они вообще могли к нему попасть!). Все же его долгом было защитить родственника... Или, наоборот, не позволить добряку доктору убить следующих, кто решит на него напасть. Эйзенхарт хмыкнул, вспомнив залитую свинцом трость, обломки которой лежали в шкафу с вещественными доказательствами. Да уж, это еще вопрос, кого здесь требовалось защищать.
   Бессонная ночь (Не одна: если бы Эйзенхарта попросили, он постарался бы вспомнить, когда в последний раз спал, но сомневался, что ему удалось бы.) сказывалась на состоянии. Виктор не заметил, как уснул, расположившись щекой на отчете о вскрытии Хевеля. На несколько часов шум в общей комнате, падающие из-за жалюзи солнечные лучи и разыскиваемые преступники перестали для него существовать. Разбудил его запах кофе.
   - Я получил ваше сообщение, сэр, - произнес Брэмли вместо приветствия, втискиваясь в кабинет с подносом и зажатым под мышкой шлемом. - Что произошло?
   Виктор неприязненно посмотрел на сержанта. Тщательно выглаженная форма, прямой пробор на густо намазанных бриллиантином волосах, свежее, чисто выбритое лицо и энтузиазм во взоре. Полная противоположность самому Эйзенхарту, который в этот момент испытывал одно желание: умереть и на том свете как следует отоспаться.
   - Конрад отстранил нас от дела, - поведал ему Эйзенхарт, с рассеянным видом принимая чашку. - Сказал, чтоб, если мы хотим заниматься этим расследованием, занимались им сами.
   Ладно, возможно, Конрад сказал не совсем так, но сути это не меняло. Умница Брэмли сразу понял, что скрывается за словами, и поинтересовался:
   - И что мы будем делать, сэр?
   Эйзенхарт поморщился.
   - Прекращай ты уже с этим "сэр"! - попросил он. - Мы будем работать. Искать убийцу так, как это делают у нас в седьмом отделе.
   Упрямством и потом, обивая пороги и перелопачивая горы оказывающейся ненужной информации. Взбодрившись, Эйзенхарт встал и потянулся за шляпой. В конце концов, не впервой.
   - Для начала заглянем в морг. Пройдемся еще раз по последнему дню Хевеля. Проверим, не связывался ли он с кем-то в тот день: я возьму на себя телефонисток, ты пройдешься по почтамтам.
   - Почему не наоборот? - приуныл сержант.
   - Потому что ты вызываешь у почтовых работниц материнский инстинкт и непреодолимое желание закормить плюшками. К тому же, - ухмыльнулся Эйзенхарт, - телефонистки моложе и симпатичнее.
   - А потом?
   - А потом мы проделаем это еще раз. И еще раз. И еще, пока что-нибудь не обнаружим.
  

ГЛАВА 8

ДОКТОР

     
   Следующие дни прошли настолько спокойно, что я решил, будто нападение останется единственным инцидентом, прервавшим размеренный темп моей жизни в Гетценбурге.
   Проехав на пролетке путь от Лестниц до кампуса, я понял, что возвращаться в комнату не имеет смысла, и отправился сразу на факультет. Там, переодевшись в запасной костюм, я встретил рассвет и профессора Фитцерея, у которого по средам был присутственный день. Получив замечание по поводу неподобающего внешнего вида, я молча вернулся за бумажную работу.
   Леди Эйзенхарт я отправил записку, в которой выразил сожаления по поводу того, что не смогу посетить ее на этой неделе. Обеспокоенная моей простудой, которую я назвал в качестве причины, она порывалась прислать ко мне своего домашнего врача, но успокоилась, когда я напомнил о своем образовании.
   Разбитые очки заменили новые, присланные оптиком с Охотничьей улицы. Стекла цвета индиго скрыли не только мои глаза, но и побледневший синяк, позволив избежать назойливых вопросов не только со стороны коллег, но и от студентов. Трость я заказал, ее должны были доставить к следующему месяцу. Жизнь возвращалась в свою колею. Университет посетили двое представителей четвертого отдела, по новой задававшие мне одни и те же вопросы. От Виктора же два дня не было никаких вестей. На третий он все-таки появился на пороге моего кабинета в обеденный перерыв.
   - Что вы можете рассказать о мистере Мортимере? - поинтересовался он у меня вместо приветствия. В кабинет он заходить отказался, отговорившись срочными делами.
   Поразмыслив, я понял, что не знаю о своем коллеге ничего.
   - Его семья, кажется, из купцов.
   Наши приятельские отношения строились в основном на обсуждении рабочих новостей, а также на спокойных дискуссиях о политической обстановке в мире. Если мой коллега и рассказывал что-то о себе, я пропустил это мимо ушей. Виктор снова был прав: окружающие люди не вызывали у меня большого интереса.
   Эйзенхарт кивнул, словно такого ответа он от меня и ожидал, и, не попрощавшись, улетел по своим делам.
   А вскоре после его визита меня нашел Максим.
   - Альтманн, - по его встревоженному тону я понял, что что-то произошло, - выручите меня?
   - Конечно, - подтвердил я. - Что случилось?
   Помявшись, Мортимер все-таки ответил:
   - Меня вызывают срочно в полицию. Ума не приложу, зачем я им понадобился, но приходил один из тех полицейских, что были у нас в лаборатории, и велел явиться на допрос через полчаса...
   Следовало догадаться, что Эйзенхарту будет недостаточно полученных от меня данных, и он решит сам побеседовать с Мортимером. Но вызывать его в управление? Это показалось мне странным: насколько я успел заметить, Эйзенхарт предпочитал беседовать со свидетелями на их территории. Или он перевел Мортимера в категорию подозреваемых?
   - ... А у меня третий курс, практическое занятие по топографической анатомии, им не скажешь учебник почитать... Замените меня?
   - Разумеется, - заверил я его. - Какая у них тема?
   - Анатомия передней брюшной стенки. В главной аудитории в два. Спасибо вам, Роберт, - Максим быстро улыбнулся. - Знаю, вы не любите практические занятия, но сегодня больше некого попросить.
   - Ничего страшного. Лучше идите, а то опоздаете.
   Когда за моим коллегой закрылась дверь, я позволил себе поморщиться. Преподавательская работа была не моей стезей, после месяцев в университете я был готов это признать. Я избегал общения со студентами, как только мог, меняясь, к примеру, обязанностями с Мортимером, который ненавидел посещать городской морг, зато испытывал к студиозусам искреннюю симпатию. Что же касалось практических занятий... Правой руки у меня можно считать, что не было, левая начинала предательски дрожать, стоило тремя пальцами ухватиться за скальпель. Я был в состоянии выполнять свои обязанности: армия приучает работать в любых условиях, даже подобных. Но показательные выступления на публику больше не доставляли мне удовольствия. Мысленно пожелав пару добрых Эйзенхарту, я встал и потянулся за пиджаком: в анатомической аудитории было прохладно.
   Мое настроение не улучшилось и после занятия. Три часа в компании студентов и кадавров (впрочем, против последних я ничего не имел) порядком утомили, и я надеялся отдохнуть у себя. Но не тут-то было. Я пересек кампус и поднялся к себе на чердачный этаж. Замок на двери сработал не сразу, но я не обратил на это мимо внимания: его и так нередко заедало. Однако то, что предстало моему взгляду за открытой дверью, не заметить было нельзя.
   Здесь кто-то побывал.
   Царившего в комнате полумрака хватало, чтобы разглядеть беспорядок. Ящики столов были вывернуты. Шкафы зияли пустыми полками, а их содержимое было разбросано по полу. Матрас распорот; унылый сельский пейзаж, доставшийся мне вместе с комнатой, лишен рамы. Кто-то даже не поленился и отодрал паркетную доску у окна, раздражавшую меня своим скрипом.
   Пройдясь по комнате, я вынужден был признать, что поработали здесь тщательно, хотя и не на уровне выпускников министерства. Все, что превышало размерами сложенный носовой платок, разобрали по частям. Вздохнув, я поднял опрокинутую вешалку и повесил на нее пальто. Вместо отдыха меня ожидала уборка. На секунду появилась мысль вызвать полицию, но от нее пришлось отказаться. Замечания по поводу внешнего вида моя карьера могла пережить, но слухи, которые непременно расползлись бы по кампусу, если бы ко мне в комнату ворвался полицейский наряд, могли нанести ей непоправимый урон. А я еще дорожил возможностью не просить денег у родственников и иметь свою крышу над головой.
   С каждой минутой мое замешательство росло. От теории о случайном ограблении пришлось отказаться, наиболее ценные вещи из тех, что я хранил в своем жилище, были на месте. Зато из моей комнаты исчезли все бумаги. Я мог понять, зачем кому-то понадобилась моя чековая книжка или, к примеру, договор об аренде банковской ячейки, но к чему ему были мои дневники и непроверенные студенческие эссе? Едва ли за них можно было выручить что-то на черном рынке, а их литературная, равно как и научная ценность вызывала сомнения.
   Я опустился на стул посреди этого хаоса. Взгляд при этом зацепился за книжный шкаф, являвшийся в отличие от остальных предметов меблировки антикварной вещью, которую, как я полагал, не вынесли из комнаты только из-за его веса. Сдержав еще один вздох, я покачал головой. Обыскивая комнату, вор искал тайники даже за ним. Я сомневался, удастся ли мне поставить обратно: здесь бы не помешала помощь быка. Я уже был готов признать свое поражение, когда с ужасным скрежетом шкаф встал на место, оставив царапины на паркете. Я утер пот со лба и недоуменно посмотрел на испачканные изумрудным перчатки.
   Стук в дверь отвлек меня от этой загадки. Я поспешил открыть.
   Профессор Дрейкер, мой сосед этажом ниже, строго посмотрел на меня снизу вверх. Я знал, что даже в полумраке от его кошачьего взгляда не укрылись ни закатанные рукава рубашки, ни растрепанная прическа, ни пыльный след на штанине. С трудом подавив в себе желание отряхнуть брюки и пригладить волосы, как перед встречей с директором интерната, я сдержанно поинтересовался, что ему нужно.
   - Послушайте, - начал он раздраженно, -- это уже слишком! Что вы тут устраиваете? Весь день двигали мебель, грохот стоял невозможный, а сейчас, только успокоились, заново? Это невыносимо!
   Большую часть комнат в университетском общежитии занимали молодые сотрудники факультета, в силу должности не обладавшие достаточными средствами, чтобы снять жилье в городе, и не желавшие жить с родственниками (или не имевшие такой возможности, приехав в Гетценбург из разных уголков империи). Состоявшихся преподавателей было мало. Немногие даже из любви к науке согласились бы на одну комнату и душ в коридоре. Профессор Дрейкер, к сожалению, был одним из них. Разругавшись на старости лет с сыновьями и невесткой, светило имперской экономики в отместку продало городскую резиденцию и отписало еще при жизни все свое имущество родной кафедре. Кафедра с радостью согласилась, профессор въехал в комнату под моей, а я вскоре начал понимать причины его размолвки с семьей. На свойственный всем гениям поганый характер профессора накладывался не иначе как кошачий слух. Шаги по комнате казались ему топотом, упавшую на пол книгу он воспринимал как личное оскорбление, и упаси духи было приколотить на место планку у рассохшейся тумбочки! Выданную мне в тот день тираду я надолго запомнил. Впрочем, дальше еженедельных визитов с гневными отповедями дело не шло, поэтому со временем я привык к такому соседству.
   - Да, конечно, - согласился я, пропустив мимо ушей претензии старика. - Сейчас же все прекращу.
   - Уж будьте так любезны! - пропыхтел профессор. - Имейте в виду, если в следующий раз вы, как сегодня днем, откажетесь открывать дверь, я вызову управляющего!
   - Обязательно, - невпопад заверил я его. - А во сколько, вы говорите, я сегодня мебель двигал?
   Знаменитый экономист смерил меня таким взглядом, что я поспешил попрощаться и закрыть за ним дверь. Рассеянно потерев пятно на перчатке, я вернулся к книжному шкафу. Мои догадки подтвердились: сбоку, на уровне моей головы, виднелось пятно сине-зеленого оттенка. Словно кто-то, не заметив, задел рукавом свежеокрашенную стену, а затем, отодвигая шкаф, невольно перенес краску на него...
   И я знал, кто в городе недавно красил стены в этот цвет.
   В беспорядке я нашел новые перчатки, подумав, взял с собой оставшийся с войны пистолет и вышел, позволив двери захлопнуться у меня за спиной.
  

ГЛАВА 9

ДОКТОР

  
   "Хефер" не был похож на столичный "Ориент", известный своей роскошью. Не напоминал он и пошлые почасовые отели, занимавшие обочины крупных дорог. Совсем недавно он был доходным домом для среднего класса, удачно расположенным и во всех отношениях благопристойным, но покойный мистер Хефер разместил несколько неудачных вложений перед предыдущим кризисом, и его вдове пришлось узнать, что после уплаты налогов и процентов за долг доход от дома удивительным образом приближался к прожиточному минимуму. И что люди были готовы заплатить существенно больше за возможность снимать комнату не на неделю, а на сутки, а того лучше - на несколько часов.
   Так получилось, что недалеко от городского парка возникла почасовая гостиница, чей вид удовлетворил бы вкус любого пуританина. Это обстоятельство, впрочем, миссис Хефер, в душе которой любовь к приличиям поблекла после подсчета первой прибыли от отеля, намеревалась исправить. Во вторник вместо скромного деревянного фасада меня встретили строительные леса и запах свежей краски. Я еще отметил необычный оттенок: насыщенный, что называется, богатый, балансирующий на грани между синим и зеленым...
   "Виридиан", - назвала его моя спутница, ничуть не смущенная обстановкой. Не уверен, сумел бы я запомнить цвет, если бы не название и не факт, что я сам в тот день едва не испачкал пальто, на выходе пропуская ее вперед.
   В свете фонарей было видно, что работы продолжались. Я осторожно дотронулся до стены - краска еще не высохла. Войдя внутрь, я кивнул отставному солдату, выполнявшему при миссис Хефер роли портье, сторожа и вышибалы одновременно, и попросил проводить к хозяйке.
   - Вы сегодня одни, - прокомментировала та мое появление, вопросительно изогнув бровь.
   - Скажите, кто-нибудь спрашивал обо мне или о номере, который я занимал в прошлый раз?
   По внезапно отведенному взгляду я понял, что попал в точку.
   Если бы я был Эйзенхартом, мне бы наверняка удалось уговорить ее рассказать мне все. К сожалению, я и сам знал, что харизма и обаяние не были моими сильными сторонами.
   - Мне очень важно это узнать, - я достал из кармана бумажник.
   - Был один, - миссис Хефер приняла десятишиллинговую банкноту и убрала в ящик стола. - Хотел посмотреть на комнату, в которой вы были.
   - Только посмотреть? - уточнил я, втайне надеясь, что неизвестный не устроил в номере такой же погром, как в моем жилище, и миссис Хефер не придет в голову потребовать с меня компенсации.
   - Пробыл в ней с полчаса, что делал, не знаю, не спрашивала.
   Хозяйка гостиницы улыбнулась неприятной улыбкой, намекавшей, что ей прекрасно известно, за что ей платят.
   - Как он выглядел? - проигнорировал я ее намеки.
   - Не джентльмен, если вы знаете, о чем я. Слишком здоровый, - она окинула меня взглядом. - И одет иначе.
   - Он что-нибудь говорил? Или...
   На меня нашло озарение. Очевидно, люди, разыскивающие украденные Хевелем документы, считали, что бумаги в моих руках. Потому они побывали в общежитии, потому проверяли, где я мог спрятать бумаги за его пределами. Итак: если бы я, обыскав номер, не нашел то, что искал, но не мог отбросить теорию, что нужный мне предмет находится в комнате, что бы я сделал? Я бы дождался, пока спрятавший искомое человек не вернется и не заберет его.
   - Он просил сообщить ему, когда я в следующий раз появлюсь у вас?
   Снова я угадал.
   - Он выглядел опасным человеком, - заметила хозяйка отеля вместо ответа.
   Намек был прозрачен.
   - Пятьдесят шиллингов, - назвала свою цену миссис Хефер после многозначительной паузы.
   Я полагал, что сумма эта превышает заплаченную быком не вдвое и не втрое, но безропотно заплатил ее. Взамен хозяйка выдала мне листочек, на котором ее почерком были записаны телефонный номер и адрес человека, вторгшегося в мое жилище.
   Я мог бы вызвать Эйзенхарта или отдать ему этот листок - и то, и другое было бы рациональным, логичным поступком. Но я этого не сделал. Сложно сказать, чем я руководствовался в своих решениях. Возможно, роль сыграла моя неприязнь к полиции. Или подсознательно я все еще был зол на Виктора. Я не из тех людей, кто легко впускает к себе в душу других; еще меньше я выношу тех, кто лезет туда без приглашения. Эйзенхарт же был человеком, считавшим, что личное пространство других существует исключительно для его развлечения.
   В любом случае, я решил сам отправиться по указанному адресу. Извозчик высадил меня у доходного дома в менее обеспеченном районе (и все же, как ни удивительно, достаточно богатом, чтобы провести телефон в каждую квартиру). Я не стал стучать - что, разумеется, было глупостью, но не большей, чем вся эта авантюра в целом. На мое счастье, дверь была не заперта. Должно быть, хозяин отошел на минуту в ванную или вниз: в квартире никого не было.
   Бумаги лежали неопрятной кучей на столе, но едва я успел забрать их, как удача покинула меня.
   Теперь я мог понять, почему миссис Хефер описала его как опасного человека - и был полностью согласен с ее мнением.
   Мой противник ростом превосходил меня на голову, а я не из самого низкого десятка. В плечах он был вдвое шире, но даже если бы он не обладал столь выдающимися размерами, его инклинация сводила все сравнения на нет. Исход столкновения с быком был предрешен с самого начала. Я оказался в ловушке. Окинув происходящее налитыми кровью глазами, он, не теряя времени на вопросы, бросился на меня. Схватил за запястье. Я только и успел услышать, как хрустнула кость; документы рассыпались по паркету. Другой рукой бык взялся за мое горло, сдавливая его и приподнимая меня над полом. Я попытался удержаться, вытянувшись на кончиках пальцев, но пол ускользал из-под моих ног. В глазах потемнело от нехватки воздуха. Я знал, что еще немного, и потеряю сознание - если, конечно, бык не переломит мой хребет раньше.
   Мне подумалось, какой идиотской была эта затея. А еще я задался вопросом, действительно ли хочу умереть. Впервые после взрыва, стоившего мне выстроенного будущего, я почувствовал, что не готов покидать этот мир ради мира духов. И я воспользовался единственным имеющимся у меня оружием. Не пистолетом: здоровой рукой я не сумел бы дотянуться до кобуры. Но я мог дотянуться до быка.
   Прикосновение вышло легким, даже нежным. Проводя пальцами по его щеке, я едва мог почувствовать под перчаткой кожу. А потом мой дар, сдерживаемый на протяжении всей жизни, выплеснулся наружу.
   Хватая ртом воздух, я упал и посмотрел на распростертое рядом тело. В голове билась лишь одна мысль: нас могли услышать.
   Нужно было уходить.
  

ГЛАВА 10

ЭЙЗЕНХАРТ

     
   Официальный рабочий день в полицейском управлении закончился, и общая комната седьмого отделения опустела. Кабинеты тоже: лишь кое-где в щель под дверями пробивалась узкая полоска света. Эйзенхарт кивнул дежурному и прошел к себе, держа под мышкой сверток из промаслившейся коричневой бумаги. За его столом сидел Брэмли и, высунув от усердия кончик языка, выводил аккуратным почерком строки, одну за другой. Корзина для бумаг, стоявшая перед ним, уже была наполовину заполнена испорченными страницами.
   - "Также" здесь пишется слитно, - заметил Виктор, заглядывая через плечо кузена.
   Тот тяжело вздохнул и достал чистый лист.
   - Давай остальное посмотрю, - Виктор перехватил черновик отчета на пути в корзину и пробежался по нему глазами. - Тут еще запятую поставь, - посмотрев на расстроенное лицо Шона, он рассмеялся. - Поработаешь с мое, язык лучше учителя выучишь. А теперь рассказывай.
   Эйзенхарт с рассеянным видом потрогал чайник. Еще горячий.
   - Чаю хочешь? - предложил он, наливая себе.
   Немой укор был ему ответом.
   - Вы знаете, сколько отделений императорского почтамта в Гетценбурге? - спросил Брэмли, заново принимаясь за отчет.
   - Двадцать два, - без запинки ответил Эйзенхарт. - Понял. Значит, плюшки тебе тоже не предлагать, - он кинул пахнувший корицей сверток на стол. - Нашел что-нибудь?
   В руках сержанта зашелестели страницы полицейского блокнота.
   - На втором сортировочном пункте удалось узнать, что некто очень интересовался содержимым писем, отправителем которых значился Р. Альтманн.
   - Описание получил?
   - Так точно, сэр.
   - Не больше метра восьмидесяти, щуплый, на голове рога, одет в дорогой костюм, темно-серый в тонкую полоску?
   - Наоборот, - удивился Шон. - Выше двух десяти, телосложение атлетическое. На голове была бордовая кепка, поэтому про рога ничего не было сказано. Я записал.
   Эйзенхарт прочел словесный портрет и вернул блокнот.
   - Интересно. Что-нибудь еще?
   - Адрес, сэр. Он оставил его на случай, если кто-то из служащих передумает...
   "И решит подправить свое благосостояние нелегальным путем", - повисло в воздухе невысказанное окончание фразы. Больно легким был этот путь. Делать свою работу и мимоходом замечать интересующую других информацию. Императорский закон о цензуре в какой-то степени подтолкнул работников коммуникаций к этой идее: слишком много открывалось писем и подслушивалось разговоров, чтобы никому в голову не пришла мысль заняться тем же самым, но за дополнительную плату.
   - Я переписал его, сэр. Нижний ров, дом...
   - Двадцать пять, апартаменты 6-Е, - закончил с ним в унисон Эйзенхарт. - Забавно.
   На лице сержанта появилось обиженное выражение.
   - Откуда вы знаете?
   - Я не проверял, как ты работаешь, если ты об этом, - Эйзенхарт достал из кармана сложенную вчетверо бумажку и помахал ей. - Центральный телефонный узел. Та же просьба, тот же адрес, думаю, и тот же номер телефона. Только человек другой.
   Выпив залпом чай и отправив в рот остатки плюшки, Эйзенхарт поднялся со стула.
   - Ну что, - немного неразборчиво спросил он, - проведаем нашего подозреваемого?
   - Которого из них? - уточнил Брэм.
   В темноте Нижний ров мигал белым светом новомодных электрических фонарей. Нужный им дом стоял на отшибе по северной стороне улицы. В этом районе он пока был один такой: новый, огромный по сравнению со старыми одно- и двухэтажными особняками, построенный хозяевами для дохода. Привратник без вопросов впустил их внутрь, признаваясь, что понятия не имеет, дома ли арендатор. На вопрос, как выглядит жилец из апартаментов 6-Е, он тоже пожал плечами, сообщив, что они меняются слишком часто, чтобы их запомнить.
   Арендатора на месте, судя по всему, не было. По крайней мере, на стук никто не отзывался.
   - Надеюсь, его никто не успел предупредить о нашем приходе, - проворчал Эйзенхарт, на всякий случай дергая дверную ручку.
   Та поддалась.
   Плохой признак. Чисто теоретически, Эйзенхарт знал, что иногда люди забывали запереть дверь. В жизни ему такое встречать не доводилось. Зато его профессиональный опыт был полон случаев, когда дверь оказывалась незапертой после квартирной кражи. Или после того, как подозреваемый в спешке покидал свое временное пристанище. Или потому что убийца не удосуживался закрыть за собой дверь.
   Первую версию Виктор сразу отмел: в жизни таких совпадений не бывает. От второй пришлось отказаться, когда обнаружился труп.
   Тело, мертвыми глазами уставившееся в потолок, нашлось на полу жилой комнаты. Молодой бык лежал навзничь, но даже в такой позе его рост и сложение поражали.
   - Что ж, теперь мы хотя бы знаем, к кому из двоих мы шли, - философски заметил Эйзенхарт и наклонился к трупу. На первый взгляд никаких видимых повреждений заметно не было. - Я бы сказал, что мы опоздали на час-другой. Брэм, сходи-ка к привратнику. Вызови оттуда доктора Ретта и... Кто сегодня дежурит из судебных экспертов?
   - Лой, сэр. Будет выполнено.
   - Спроси там заодно, кто сегодня вечером заходил в дом. Не только сюда, но и в другие квартиры.
   - Так точно, сэр.
   Эйзенхарт поднялся с колен и вышел вслед за сержантом. Со вздохом прислонился к стене в коридоре. До приезда экспертов в апартаментах ничего нельзя было трогать, а ноги после долгого дня гудели от усталости.
   - Я покараулю пока тут. А ты, - от него не укрылось, как Брэмли побледнел при виде трупа, - можешь подождать их внизу.
   Виктор с тоской подумал о свободных стульях в каморке привратника. Притащить один из них наверх, что ли? Впрочем, при мысли о лестнице идея умерла сама собой.
   К его удивлению, Шон быстро вернулся. "Молодец", - с теплотой подумал Эйзенхарт, вспоминая как давным-давно перебарывал свой страх мертвецов. Какая-то мысль, связанная с этими воспоминаниями, забрезжила на краю сознания...
   - Доктор Ретт был дома, поэтому скоро прибудет. Лой уже выехал, - доложил Брэм.
   Эйзенхарт кивнул и устало запрокинул голову. Что же это было - еще из того времени, когда сам он служил сержантом под началом детектива Гардинера...
   - Вспомнил, - сообщил Эйзенхарт потолку. - Я вспомнил, где его видел. Брин Толлерс, из местных. Один раз попался на разбое, до этого проходил подозреваемым по той же статье. Не знал, что он вернулся в город, - Виктор прикрыл глаза. - Что насчет посетителей?
   - Я собрал описания, насколько привратник смог их вспомнить. Сэр, - в голосе Брэмли зазвучало сочувствие, - вы в порядке?
   Не совсем. Диета из бессонницы и случайных плюшек никому не шла на пользу. И Лидии больше не было, чтобы приказать ему прекращать маяться дурью и пойти домой.
   - Что со мной будет? - пробормотал Эйзенхарт, давно научившийся засыпать в любом месте и в любом положении. - Главное, разбуди, когда они приедут.
   Команда Лоя приехала первой и споро принялась за дело. Вскоре уже почти все поверхности были в графитовом дактилоскопическом порошке, а в воздухе пахло фотографической вспышкой. Доктор Ретт, младший патолог полицейского управления, мужчина с пегими волосами и крысиными чертами лица, появился немногим позже, привнося в помещение атмосферу недовольства.
   - Можете мне дать что-нибудь, Ретт? - спросил Эйзенхарт у склонившегося над телом патолога.
   - Я, что, нанимался прорицателем? - тот метнул на него хмурый взгляд. - Приходите послезавтра, получите заключение.
   - Почему так долго? Насколько я знаю, у вас нет сейчас тел в очереди на вскрытие.
   - Зато у меня есть вторая работа. И первая половина дня у меня занята приемом. Так и быть, - сделал уступку Ретт, - можете подойти завтра к вечеру, выпишу вам предварительное заключение.
   Эйзенхарт покачал головой.
   - Все еще слишком медленно.
   - С каких пор мертвецам есть куда спешить? - ворчливо поинтересовался патолог и кивнул санитарам. - В любом случае, раньше вы от меня ничего не добьетесь. Можете увозить.
   Добьется. Не от Ретта, но...
   - Стоять! - скомандовал Виктор. Носилки с телом замерли на полпути из комнаты.
   - Что дальше, детектив? - сухо поинтересовался полицейский патолог. - Оставите тело здесь, пока я не соглашусь препарировать его прямо сейчас?
   - Ни в коем случае, - заверил его Эйзенхарт. - Увозите! - разрешил он носильщикам. - Только не в морг. Кто-нибудь из вас знает, как проехать к университету?
  

ГЛАВА 11

ДОКТОР

     
   - В последнее время вы ведете увлекательную жизнь, - заметил Мортимер, накладывая гипсовую повязку на мою руку. - Вступили в какой-нибудь клуб? Бокс? Сават? Спортивная борьба?
   Если мой коллега и удивился тому, как я ввалился в его кабинет, прижимая к груди сломанное запястье, он держал это при себе. Только спросил, чем может помочь, раздобыл порошок и горячую воду и приступил к гипсованию.
   - Сават? - невольно заинтересовался я. - Им увлекаются в Гетценбурге?
   - Почему нет? У нас все-таки не самая глухая провинция, - Максим осторожно пригладил последний слой бинта и оставил его высыхать. - Молодые аристократы едут в Арнуаль на саббатикал, многие предпочитают там отдыхать... Естественно, привозят оттуда модные веяния. Так я угадал?
   - Нет, - я с улыбкой покачал головой, - не занимался им еще с армии. А это... - придумывая правдоподобное объяснение, я вспомнил первую стычку с Быками. - Это был скорее каном.
   - Должно быть, он стал гораздо опаснее с тех пор, как я в последний раз смотрел правила, - пробормотал Максим. - Но не буду больше спрашивать, если вы не желаете.
   Я был ему за это признателен.
   - Как прошла ваша встреча с полицией? - полюбопытствовал я.
   Молодой танатолог пробурчал себе что-то под нос.
   - Честно говоря, я так и не понял, что хотел от меня тот куп, - признался он. - Продержал меня три часа в приемной, а потом безо всяких вопросов отпустил. Кстати, он сейчас здесь.
   - Кто? - переспросил я.
   - Куп. Видел его только что в коридоре, по-моему, он направлялся к Фитцерею. Эй! - вскочил он вслед за мной. - Подождите! - Максим проверил повязку и нахмурился. - Должна выдержать... Давайте, я вам помогу.
   Просунув руку в бандаж, я поспешил в кабинет профессора.
   Я нашел их с Эйзенхартом в танатологической лаборатории в подвале. Стоя перед накрытым простыней телом детектив и профессор увлеченно беседовали. Эйзенхарт обернулся на скрип открывающейся двери и остановил взгляд на моем гипсе.
   - Альтманн, Мортимер, проходите, - неожиданно доброжелательно поприветствовал нас профессор Фитцерей. - Мы с вашим кузеном, Альтманн, как раз обсуждали перспективы сотрудничества между нашей кафедрой и полицией.
   - Кузеном? - шепотом повторил Максим.
   Я пожал плечами и внимательнее посмотрел на профессора, с энтузиазмом вещавшего что-то об обществе, наконец оценившем танатологию.
   Проблема с Эйзенхартом заключалась в том, что кроме умения наступать на чужие мозоли он обладал обаянием. Мне доводилось наблюдать, как, привлеченные его легкой приветливой манерой, люди и не замечали, что попали в ловушку и не могли ему отказать. Сейчас его очередной жертвой стал мой начальник.
   Хотел бы я знать, что он ему пообещал...
   - Разумеется, подробности еще будут обговариваться, но от лица кафедры я позволил себе предложить нашу помощь уже сейчас...
   - Быстро он сменил лейтмотив, - тихо прокомментировал Максим.
   Я кивнул. Для человека, после прошлого визита Эйзенхарта в университет оравшего о недопустимости идти на поводу у полиции и прерогативе науки над интересами властей, профессор Фитцерей удивительно скоро пересмотрел свои суждения.
   Впрочем, как выяснилось, работа с полицией должна была дать кафедре танатологии больше материала для практических опытов. Теперь стало ясно, почему Фитцерей воодушевился: он давно сбросил всю остальную работу на ассистентов в лице нас с Мортимером и появлялся на службе только ради экспериментов по ресуррекции, ворча по поводу квоты и суеверных плебеев, не желавших завещать себя науке.
   Не переставая болтать, профессор откинул простыню с тела, и я едва подавил желание дотронуться до синяков на шее. На лабораторном столе лежал человек, оставивший их вчера. Лежало, поправил я себя. Тело. Потому что человек этот был совершенно однозначно мертв.
   И Эйзенхарт привез его сюда. Вместо того, чтобы отправить в полицейский морг.
   Это не могло быть совпадением.
   Найдя момент, пока Максим подготавливал труп (меня от процедуры пришлось освободить), а профессор отошел в сторону, я подошел к Виктору.
   - Что вы здесь делаете? - понизив голос, поинтересовался я.
   - Свою работу: расследую убийство. Что с вашей рукой?
   - Споткнулся на лестнице, - озвучил я первую пришедшую на ум ложь, не желая заострять на своей травме внимание.
   - В самом деле? - Виктор окинул меня внимательным взглядом. Высокий воротник сорочки должен был скрыть от него следы на шее, и все же мне показалось, будто он что-то заметил. - Знаете, от кого я обычно слышу такие ответы? От жертв домашнего насилия. Но, полагаю, это уже не ваш вариант. Так что с вами случилось, Роберт?
   От необходимости отвечать меня спас Мортимер, возвестивший, что все готово.
   За экспериментом я наблюдал с отстраненным интересом. С одной стороны, мне еще не доводилось присутствовать при ресуррекции человека, умершего от чужого дара. С другой... Части меня было любопытно, какой будет реакции Эйзенхарта, если мертвец ответит на его вопросы. Однако все обошлось. Должно быть, сегодня духи оказались на моей стороне. Не было ни судорог, ни вызывающих отвращение гримас смерти. Лежавшее на столе тело осталось безучастно к их стараниям.
   - Больше ничего нельзя сделать? - спросил Эйзенхарт, глядя на то, что недавно было человеком.
   Профессор забеспокоился. Неудивительно: если полицейский разочаруется в пользе ресуррекции, плакали его планы на повышение квоты.
   - Наука здесь бессильна, но... - на этих его словах Эйзенхарт напрягся. Как и я, но по другой причине. - Насколько это для вас важно, детектив?
   Виктор задумался.
   - Очень, - произнес он после некоторых размышлений. - Не могу сказать, что это вопрос жизни и смерти, но это действительно важно.
   - В таком случае я мог бы вернуть его в последний момент жизни, - предложил профессор Фитцерей. - Он не ответит на ваши вопросы. Он вообще не будет знать, что вы здесь. Но вы сможете выяснить, о чем он думал в последние секунды. Разумеется, я не уверен, насколько это может вам помочь...
   Я удивленно поднял брови.
   В обществе старались не афишировать свой дар, если только он не был совершенно безобиден - и, как следствие, бесполезен. Мне было известно о даре профессора потому, что я с ним работал. Максим знал, потому что родился таким же. Что касается остальных знакомых профессора Фитцерея, то я сильно сомневался, что тот кому-то рассказал. Люди с подобным даром редко открывались другим. Легче было признаться в том, что родился вороном. Возможно, это встретило бы даже меньше осуждения. Должно быть, профессору очень нужны были эти трупы, если он предложил свои услуги.
   Профессор Фитцерей родился дроздом, и, будь его дар сильнее, его забрали бы на воспитание в храм, как поступают с теми, кто способен воскрешать умерших не своей смертью. Но его дар оказался слишком слаб. Он не мог возвращать людей к жизни, только поднимать их тела. Их души так и оставались в другом мире, переходя в наш лишь на краткий миг, пока они помнили собственную смерть. После этого они возвращались на ту сторону моста, оставляя пустую оболочку, подчиняющуюся воле дрозда. Я видел подобное в армии, и зрелище это нельзя было назвать приятным. Слово "нзамби" опять всплыло из глубин моей памяти вместе с сладким запахом гниения.
   - Давайте попробуем, - согласился Эйзенхарт, не подозревавший, свидетелем насколько редкого для мирных земель события ему предстояло стать.
   Танатолог положил ладонь на лоб погибшему и прикрыл глаза. Лежавшее на столе тело вздрогнуло и свернулось в клубок, словно испуганный ребенок.
   - Больно, - прошептало то, что было быком в прошлой жизни. - Так больно... Так страшно...
   Профессор отнял свою руку и отошел, позволяя нам увидеть происходящее.
   Лицо быка сморщилось, будто тот собирался заплакать. Мертвые глаза невидяще уставились на нас.
   - Почему так страшно? - спросил у нас труп.
   Я мог объяснить, почему. За одну секунду после моего касания яд распространился от мышц горла к конечностям, лишив его возможности двигаться. Словно погребенный заживо, он не мог шелохнуть ни рукой, ни ногой, грузно оседая на пол. Наступил общий паралич. Дыхание остановилось. И только сознание продолжало работать, изо всех сил сигнализируя нехватку кислорода.
   Физически бык не мог уже этого чувствовать, - и не чувствовал, - но дар профессора Фитцерея заставлял его переживать свою смерть заново. То, что было в реальности несколькими секундами, превратилось в минуты агонии.
   Не желая больше это наблюдать, я вышел.
  

ГЛАВА 12

ДОКТОР

  
   Полагаю, пришло время объясниться.
   Когда я говорю, что мой отец был ядовитым человеком, я имею в виду не только его характер. Об этом не принято распространяться, но Северина-Змея не зря считают покровителем врачей и убийц. Пусть вторых меньше, чем первых, но они есть. Гадюки. Кобры. И те, чье само прикосновение губительно для всего живого. Почему нет? Многие змеи ядовиты. Стоит ли удивляться тому, что змеи, носящие человеческое обличье, ядовиты вдвойне?
   Мой отец, сэр Вильям Альтманн, был отмечен Змеем, но получил от него способность не к врачеванию, а к убийству. Как я уже упоминал, дары, что дают нам духи, различаются по силе: чей-то дар может быть продолжением его инклинации, как нечеловеческая сила у быков. Иные люди обладают даром, возносящим их на уровень богов, почитаемых ортодоксалами Эллии. Мой отец был из последних. По слухам, ему было достаточно опустить ладонь в реку, чтобы отравить деревню, расположившуюся ниже по течению. Не знаю, так ли это. Отец никогда не распространялся об армейской службе, а доступ к его делу не дали даже мне. Но какая-то доля правды в слухах о нем определенно была.
   Разумеется, в это сложно поверить: смерть от касания, универсальный токсин, от которого нет противоядия и который не оставляет следов... Я бы сам отбросил это как дурную выдумку из дешевого детектива, если бы не два факта. Первым было то, что после пожара, в котором погибли мои родители, часть Марчестерской пустоши, принадлежавшая отцу, стала пустошью в прямом смысле этого слова. Предсмертная ярость змея выжгла все живое на мили вокруг, и пройдет еще немало лет, прежде чем там вновь зацветет вереск. Вторым фактом было то, что его дар передался по наследству мне. С самого рождения я знал, что смерть станет моим вечным попутчиком. И всегда понимал, каким будет мое будущее.
   Вплоть до того дня, когда на моем столе оказалось тело с зашитой в нем арнуальской бомбой...
   Я едва успел выкурить сигарету, прежде чем пришел Эйзенхарт.
   - Пообещайте мне, что, когда я умру, вы не дадите танатологам ставить на мне опыты, - детектив без предупреждения влетел в кабинет, отнял у меня портсигар и уселся прямо на стол.
   - Верните, - велел я. - Дар профессора произвел на вас такое подавляющее впечатление?
   Виктор взглянул на меня с отвращением.
   - Это еще ладно. Но теперь ваши коллеги заставили его передвигать столы в лаборатории.
   Я закурил вторую сигарету.
   - Что ж, это практично. Там давно было пора устроить перестановку, а он сильнее нас троих вместе взятых. Не переживайте, он уже ничего не чувствует, - добавил я, заметив выражение лица детектива. - Осталось только тело.
   Эйзенхарт скривился, но предпочел оставить эту тему без комментариев.
   - Кстати о силе. Вы собирались рассказать мне, как сломали запястье.
   - Разве? - удивился я.
   В кабинете воцарилось молчание. Каждый из нас обдумывал, что может сказать собеседник, и какие козыри у него есть. Виктор решился открыть свои первым.
   - Я знаю, что вы были одним из последних людей, кто побывал в квартире Брина Толлерса. Привратник вас описал, и там повсюду ваши отпечатки. Можете не отрицать: вы были в перчатках, что я отдал вам в управлении. Я попросил экспертное бюро внести их в базу перед этим. Да и без них не так много в Гетценбурге людей с тем же количеством пальцев, что у вас.
   Любопытно, что заставило кузена отдать мне пару, с которой он предварительно снял отпечатки? Я пожал плечами. И рассказал все. Как пришел в разгромленную комнату. Как наткнулся на следы краски. Как понял, где узнать адрес мистера Толлерса. Не затронул только тему его смерти, но об этом было легко догадаться.
   - Я пришлю к вам Брэма, пусть посмотрит ваше жилье, - задумчиво пообещал детектив. - А теперь мне все же хотелось бы узнать: что я увижу в результатах вскрытия Толлерса?
   - Ничего.
   - Хотите сказать, что к этому не причастны? - справедливо не поверил мне Эйзенхарт. - Или что он умер естественной смертью? Потому что, готов заложить свою душу, естественного там не было ничего.
   Ставка была вполне в стиле Эйзенхарта: вряд ли у кого-либо другого хватило наглости поставить на кон то, чем он никогда не обладал. С другой стороны, он ничем не рисковал: причина смерти мистера Толлерса лежала за гранью обычного хода вещей.
   - Нет, - я поморщился, - и нет. Вы ведь читали мое досье.
   В то время как общество не любит людей, чей дар непригляден, армия, напротив, крайне в них заинтересована. Военное министерство имеет право проверять всех, кого подозревает в наличии полезной для себя и потенциально опасной для мирного населения силы, и забирать себе. Кукловодов, некромантов... Таких, как я. Сильный дар часто повторяется в следующем поколении, поэтому, учитывая репутацию моего отца, избежать проверки мне бы не удалось, как и скрыть свой дар от комиссии. Единственное, что я мог сделать -- это сдержать его, обмануть проверяющих, заставить их поверить, что, в отличие от Альтманна-старшего, от меня будет мало толка. Подобные результаты, хотя и накладывали на меня определенные обязательства перед министерством, позволяли мне вести тот образ жизни, который я пожелаю. Но мое досье навсегда оставалось в красном списке.
   - Там половина текста, если не больше, вычеркнута, - признался Эйзенхарт. - Моего уровня доступа недостаточно. Так о чем вы хотели сказать?
   - Ваш патолог ничего не обнаружит при вскрытии, потому что природа вещества, убившего Толлерса, аналогична субстанции, используемой для ресуррекции.
   - Вам придется изъясняться немного четче, - попросил детектив.
   - Это дар.
   Эйзенхарт нахмурился.
   - Ваш дар, - уточнил он.
   Я кивнул. Все-таки общество слишком легко забывало о том, что змеи могли быть не только врачами.
   - Докажите, - потребовал Эйзенхарт после некоторого молчания.
   - Простите?
   - Продемонстрируйте. Как вы убили Толлерса? Считайте, что я хочу провести следственный эксперимент.
   Или Виктору просто было любопытно.
   - И кого же вы решили для этого убить? Только не говорите, что рискнете собой.
   - Ну зачем же, - хмыкнул Эйзенхарт. - Почему бы не попробовать на... Например, на этом фикусе.
   Я хмуро посмотрел на заставленный горшками подоконник.
   - Это будет порчей университетского имущества.
   - Я куплю вам новый, - пообещал детектив.
   Повернувшись на стуле, я растер между пальцами толстый глянцевый лист и вздохнул. Традиционно считалось, что для дара, подобного моему, необходим непосредственный контакт. Кожа к коже. Домыслы, хотя дополнительный слой, будь это одежда или каменная стена, и требовал больше усилий. Решив, что лишний раз снимать перчатку, имея одну руку в гипсе, я не хочу, а демонстрация станет от этого еще наглядней, я позволил дару проснуться. Листок потемнел и съежился, следом за ним начал чернеть ствол. Через пару мгновений, когда я опустил руку, в горшке остался лишь бурый, будто обугленный, остов.
   Эйзенхарт как зачарованный потянулся к горшку.
   - Лучше не стоит, - пресек я его попытку. - Он может быть для вас ядовит.
   Прикинув, что к чему, руку детектив все-таки убрал.
   - Ваши перчатки?
   - Возможно. Пожимать мне руку при прощании я бы не рекомендовал. Однако завтра они будут совершенно безопасны: я практически не использовал сейчас дар, - я пожал плечами в ответ на невысказанный вопрос. - Вы спрашивали, зачем мне самоконтроль. Чтобы рассчитать.
   В конце концов, правильная дозировка - главный фактор не только лечения, но и убийства. Правда, в случае с Толлерсом меня на это уже не хватило.
   Второй раз за наше знакомство я увидел на лице Эйзенхарта выражение, которое не мог расшифровать. Было ли в нем удивление? Неверие? Или... Жалость?
   А если последнюю я не выдумал, то к кому? Ко мне или к нему, лишенному даже самого слабого из даров? Впрочем, спустя мгновение детектив снова надел маску и кривовато улыбнулся.
   - Каких только талантов не обнаруживаешь в родственниках, - хмыкнул Эйзенхарт. - Оригинально. Расскажете, как все произошло с Толлерсом, или мне додумать самому? А то я ведь могу.
   Я пожал плечами. Едва ли его версия будет сильно отличаться от реальности. Но просьбу исполнил.
   - Он не вовремя вернулся, - подвел я итог.
   Интересно, воспримут ли присяжные мой дар как отягощающее или смягчающее обстоятельство? И решит ли министерство вмешаться? Ради общественного спокойствия огласки в происшествиях с обладателями меток старались избегать. Любыми способами. Впрочем, у Эйзенхарта имелся другой взгляд на мое ближайшее будущее. Не включавший обвинения и наручников.
   - Ерунда, - отмахнулся он от моего предложения проследовать за ним в управление. - Никуда вы не пойдете. Судя по вашему рассказу, это чистейшая самооборона.
   - Не все могут так рассудить.
   - Им придется поменять свое мнение. За кого вы меня принимаете? Кем бы я был, посадив члена семьи и даже не попытавшись его защитить?
   Порядочным человеком с точки зрения закона. Но, как я уже успел заметить, в Гетценбурге было свое понимание порядочности и ее корреляции с имперским правом.
   Спрыгнув со стола, Эйзенхарт широким шагом пересек кабинет. О чем-то подумав, вернулся.
   - Вот что мы сделаем. Раз я отстранен от расследования, пусть Конрад сам до всего додумывается. Пока я это придержу: в четвертый отдел с трупом на руках никому соваться не стоит, а с красной меткой подавно. Но я пришлю к вам Брэма, - решил он. - И сам подойду, тогда договорим. Во сколько вы освободитесь?
   Главное из его речи мне вычленить все-таки удалось.
   - За что вас отстранили?
   - А вы как думаете? - хмыкнул Виктор. - Комиссар Конрад не совсем в восторге от моей профессиональной этики.
   Я мог понять, почему.
   - Но, несмотря на это, вы продолжаете вести дело Хевеля?
   На лице Эйзенхарта расцвела широкая ухмылка.
   - О, доктор, вы меня еще плохо знаете!
  

ГЛАВА 13

ДОКТОР

     
   Уже второй раз на этой неделе, вернувшись в общежитие, я обнаружил дверь в свою комнату распахнутой настежь. Впрочем, сейчас над замочной скважиной склонился сержант Брэмли, чья рыжая макушка сияла бриолином в лучах заходящего солнца.
   - Добрый вечер, сэр, - поздоровался со мной он, с осторожностью вынимая замочный механизм.
   - Что ты делаешь? - поинтересовался я.
   - По следам, оставленным отмычкой, можно попытаться определить, кто изготовил инструмент. Видите эти царапины, сэр? Грубая работа. Чтобы вскрыть дверь, приходится прикладывать силу, поэтому остаются следы. Будь инструменты хорошего качества, вы бы ничего не заметили, - словоохотливо, как человек, занимающийся любимым делом, пояснил мне Брэмли, продолжая ковыряться в замке. - На Королевском острове такие делает Стивенс. В Лемман-Кливе - Хансенсен...
   - И это можно определить по царапинам?
   - Не так сложно, сэр. Просто требует опыта.
   Я вспомнил, чем Брэмли занимался до поступления на службу в полицию. Чего-чего, а опыта у него было достаточно.
   Сержант споро собрал механизм обратно и вставил на место.
   - Мы можем пройти внутрь? Мне необходимо осмотреть место преступления.
   - Ты, кажется, уже прошел, - проворчал я, но сделал приглашающий жест рукой. - Пожалуйста.
   За прошедшее с обыска время я успел навести в комнате относительный порядок, чем расстроил сержанта.
   - Лучше бы вы оставили все, как было, сэр, - вздохнул он. - Вы не откажетесь показать, как это выглядело в тот вечер?
   Я не отказал. Под карандашом Брэмли, неуклюже зажатом в по-медвежьи большой ладони, проступала окружающая нас обстановка. Его вопросы заставляли вспоминать самые мелкие детали, и я наблюдал, как оживает картина того вечера. Оторвавшись от карандашного наброска в полицейском блокноте, я посмотрел на самого Брэмли. Если вглядеться внимательнее, можно было заметить, что для медведя он отличался не самым крупным сложением. Он был жилист и тонок, как я сам, как моя мать, как леди Эйзенхарт и как, должно быть, их сестра, которую я никогда не встречал. Он казался мощнее из-за Артура-Медведя, оставившего на нем свою метку, но на самом деле был угловат и несклепист, как все подростки. Руки, которые он не знал, куда деть, были по-медвежьи грубыми, но в то же время обладали длинными чуткими пальцами. Цветом кожи и волосами он пошел в своего отца, но глаза у него были голубыми, точь-в-точь как у леди Эйзенхарт - и как те, что остались в моих воспоминаниях.
   - Сэр? - Брэмли перехватил мой взгляд.
   - Роберт, - поправил его я. - Как ты попал в Гетценбург?
   Шон отвернулся - вроде как для того, чтобы осмотреть кухонную нишу. Но и со спины было заметно, как он напрягся.
   - Вам Виктор рассказал.
   - Не все, - не стал отрицать я. - Он отказался говорить, как ты очутился среди "мальчишек".
   - Мой отец был дезертиром, - после паузы сказал Шон. - Презираете?
   - Нет.
   Я ответил честно. Побывав на фронте, я отдавал себе отчет в том, что война - занятие не для всех. Она требовала определенного склада ума... И души. Иначе забирала себе и то, и другое - часто вместе с жизнью.
   Но я также понимал, почему Шон так думал. Благочестие заботило общество больше, чем люди. Не так давно утихли призывы убивать семьи дезертиров, чтобы те знали, кто заплатит за их предательство - и чтобы не портить империю "дурной кровью". В отличие от людей востока имперцы, к сожалению, не признавали, что сын не в ответе за отца.
   Казалось, после моего ответа дальнейший рассказ дался ему легче.
   - После того, как мы узнали, нам пришлось переехать. Денег не было. Мать слегла от горя... И не вставала до самого конца, - его голос дрогнул, в отражении в оконном стекле показался предательски покрасневший кончик носа.
   - И тогда ты попал в банду, - продолжил я, делая вид, что ничего не заметил.
   - Нет. Тогда я попал на улицу. Тес... Генерал нашел меня позже.
   - Почему ты не попросил о помощи Эйзенхартов?
   - Я не знал, как с ними связаться. И не думал, что они захотят иметь дело со мной, - честно признался Шон, все еще отказывавшийся смотреть в мою сторону.
   Я представил, каково ему было тогда. Незваный посетитель. Сухой официальный голос, объясняющий, что с этого дня офицер Брэмли считается изменником родины. Сдавленные рыдания матери. Новый дом - халупа на самом деле, иное жилье одинокая женщина, лишившаяся офицерского пособия, позволить себе не могла. Соседи, настороженно наблюдающие за новыми жильцами и узнающие их секрет. Новый социальный статус: парии и изгоя. Бедность, голод, отчаяние... Это было лишь малой толикой того, что ему пришлось пережить. Мне стало стыдно. В те годы я был уже достаточно взрослым, чтобы иметь возможность оказать ему помощь. Если бы я знал, если бы поддерживал связь с Эйзенхартами, а не отказывался от их участия в своей жизни, высокомерно считая это услугой им, а не себе...
   - Мне жаль.
   Шон неловко пожал плечами, передвигаясь по комнате дальше.
   - Я думал, они постараются вычеркнуть меня из памяти, - продолжил он. - Но я был не прав. Оказывается, они все это время искали меня, представляете? Вы знаете, чем я занимался? Ну, до того, как попал в полицию?
   - Да.
   - Меня поймали. Кто-то настучал купам, что мы присмотрели этот дом, и меня поймали, - он потер переносицу. - В участке я отказывался называть свое имя, поэтому им пришлось сверять с заявлениями о пропавших детях. Так меня обнаружили.
   Он наконец обернулся ко мне.
   - Мне должны были дать десять лет в колониях, - Шон имел в виду первый колониальный полк, который комплектовался из осужденных. Его сформировали, когда людей в новых землях перестало хватать. Попавшие туда избегали гильотины и могли даже рассчитывать на возвращение гражданских прав по окончанию срока, только вот... Никто не доживал. - Но сэр Эйзенхарт вмешался и сумел изменить приговор на десять лет работы в полиции. Он дал мне второй шанс. И... Если вы сомневаетесь во мне... Я хочу сказать, если вы сомневаетесь в моих намерениях... В общем, я его использую. Этот шанс.
   - Я верю.
   Глядя на Шона, я думал, насколько наше прошлое определяет нас самих. Раньше, думая о себе самом, я был уверен, что мы есть то, чем мы были, и изменить себя, свое будущее мы можем не более, чем исправить прошлые ошибки.
   В его случае хотелось бы верить в обратное.
   Наше молчание прервал деликатный стук в дверь.
   - Вы уже познакомились, или дать вам еще пару минут? - насмешливо поинтересовался Виктор, просовывая голову в комнату. - Если второе, то пары минут у нас нет, поэтому позвольте сократить церемонию. Брэм, это твой старший брат. Какое счастье, что я теперь могу отказаться от этой должности! Он воспитывался в джунглях, а до того в каком-то элитном интернате, поэтому кажется бесчувственным придурком...
   - Хватит паясничать, Виктор, - вздохнул я.
   - И чересчур серьезным к тому же, но на самом деле у него золотое сердце... Хотел сказать я, но меня перебили, - детектив комически приподнял брови, изображая отчаяние. - Ладно, к делу. Что у нас?
   Он пролистал блокнот, заполненный рисунками Шона, и быстрым шагом обошел комнату, подмечая не убранные на место мелочи. Покрутившись по комнате, словно сопоставляя реальность и изображенную Шоном картину происшедшего, он уселся за письменный стол и попросил посмотреть украденные бумаги.
   - Верхний ящик.
   Я не успел их разобрать. Сначала помешала рука, потом работа, поэтому к Эйзенхарту все попало в том состоянии, в котором я их нашел. И теперь он с энтузиазмом копался в них, заставляя меня испытывать раздражение. Не то чтобы я не доверял ему и не верил, что он уважительно отнесется к моей частной сфере, но...
   - "И все равно жизнь будет гораздо интереснее, чем ты думаешь", - прочел Виктор на обороте фотографии. - Любопытная надпись для мементо. Кто же вам такое пишет, а, доктор?
   Впрочем, духи велят говорить правду. Я совершенно не доверял Эйзенхарту и был уверен, что он не упустит шанса зарыться носом в любые намеки на мою личную жизнь. Я не ошибся.
   - Это же... - Эйзенхарт перевернул фотографию и замер, что позволило мне выдернуть снимок у него из пальцев.
   - Лоран Искомб, я знаю.
   - Но она... Своего рода легенда.
   - Я знаю.
   - Откуда? Тьфу, не это хотел спросить. Как вы с ней познакомились?
   - Канджар, девяносто первый. Я был помощником хирурга, она медицинской сестрой.
   Эйзенхарт достал стопку карточек со дна ящика. На многих из них была изображена Лоран: темные волосы, черные глаза, волевое выражение на молодом загорелом лице... Лице, известном каждому жителю империи.
   Лоран была одной из первых женщин, отправившихся на фронт. Дочь военного врача, она с детства следовала за ним по ставкам и выучилась у него ремеслу. После его смерти она подала прошение самому императору и добилась, чтобы ей позволили служить, пусть и не врачом. Она не боялась самой тяжелой работы и без устали доказывала всем - газетчикам, с удовольствием шутившим за ее счет по поводу женщин в армии, прибывавшему в Канджар новому персоналу, самой себе, - что она так же достойна этого места, как и любой из мужчин.
   А еще она показала мне, чем теория отличается от практики. И пришла ко мне в комнату с бутылкой бренди, которую у кого-то стащила, в вечер после первого увиденного мной артобстрела.
   Ей не было двадцати пяти, когда она погибла. Снайпер выстрелил ей в спину, когда медицинская бригада вернулась на поле боя за ранеными. И определенные общественные организации этим воспользовались. Она была красива, молода и мертва - самое подходящее сочетание для трагической героини рекламной кампании. Злобные карикатуры с нее и других сестер сменились историями о добродетели и самопожертвовании, воспевавшими ее подвиг (Попробовали бы они сказать Лоран в лицо, что ее дело было подвигом не потому, что военная служба в каждом случае - подвиг, а потому что она женщина.) и героизм. Ее история, и многие другие, наводнившие прессу следом, послужила своей цели и помогла сподвигнуть правительство подписать международный договор о нейтральном статусе военно-медицинского персонала, но к тому времени она стала чем-то большим: Лоран Искомб стала национальной героиней, символом, примером для своего поколения...
   Эйзенхарт рассматривал ее фотографии так, словно пытался определить, что из всего того, что о ней писали, было правдой.
   - Какой она была? На самом деле?
   - Упрямой, - улыбнулся я. - Своенравной. Ей бы не понравилось, что ее водрузили на пьедестал, - я обратил внимание, что Эйзенхарт как-то странно на меня покосился. - Что?
   - Ничего. Впервые вижу, как вы улыбаетесь. Я был готов шляпу проглотить, что вы на это не способны, - он кинул снимки обратно в стол и задвинул ящик. - И... Я сожалею.
   - О ее смерти или о своем чрезмерном любопытстве?
   Эйзенхарт хмыкнул.
   - Вы забываете, что чрезмерное любопытство - главный двигатель моей карьеры. Но вообще-то я имел в виду, что соболезную вам. Это, знаете ли, принято, когда кто-то теряет близкого человека.
   - Если собираетесь выражать мне соболезнования по поводу каждого потерянного на войне друга, вам следует зайти как-нибудь с утра, - сухо порекомендовал я. - Понадобится весь день. Но я бы вместо этого посоветовал вам заняться чем-то более полезным. Хотя бы вашей карьерой. Вас еще не уволили?
   Сержант испуганно вскинул голову и посмотрел на нас.
   - Нет, нет, - предупреждая вопросы, Виктор замахал руками. - И не уволят. С этой работы я уйду только вперед ногами.
   Он в задумчивости крутанулся на стуле.
   - Скажите, доктор, что вам кажется странным в этом деле? Лично мне, конечно, самым удивительным видится, что, обнаружив, что кто-то взломал ваше жилье, вы не обратились в полицию. Но мы не обо мне говорим. Что вы думаете?
   - Что не люблю полицию, - проинформировал я его. - Поэтому не обратился.
   Эйзенхарт громко хмыкнул.
   - Как все население империи, если не мира. Но уж вы могли бы нам сделать скидку. Но все-таки. Что вам кажется странным в этой ситуации? - он обвел рукой комнату.
   Я задумался.
   - То, что кто-то перерыл мое жилище и проверил номер в отеле, но не обыскивал мой кабинет на кампусе?
   - Нет, - помотал он головой. - Ваш кабинет осматривали, просто более аккуратно.
   - Вы уверены? Полагаю, я бы заметил, если бы это было так.
   - Уверен. Один бык искал вас в четверг и был очень расстроен, когда узнал, что вы на лекции. Думаю, бесполезно спрашивать, дождался ли он вас?
   Совершенно. Для меня это стало новостью.
   - Они были весьма дотошны, о вас спрашивали даже в картинной галерее Проста, куда вы ходили с вашей вдовой. Хотя трудно предположить, что вы отправились на выставку акварелей, чтобы спрятать там государственные тайны, - перехватив мой полный подозрения взгляд, он поспешил оправдаться. - Я за вами не слежу, правда!
   Он, возможно, и не следил, но кого-то другого в полицейском управлении явно заинтересовали мои передвижения по городу.
   - Что-нибудь еще, доктор?
   - Что они искали? Ничего в забранных ими бумагах не походит на чертежи или...
   - Кто сказал, что это были чертежи? - перебил он меня.
   - Но...
   Он был прав. Услышав о нефтепроводе, я самостоятельно додумал остальное. Мое воображение дорисовало синюю министерскую кальку и геодезические карты.
   - В таком случае что украл Хевель?
   Эйзенхарт не спешил отвечать, вероятно, размышляя, что из информации он может мне раскрыть.
   - Представьте себе краткую выписку из кадастрового реестра. Я не говорю, что речь именно о ней, но в качестве примера. Список из десятка-другого фамилий: аристократов, промышленников, крестьян... Людей, которых объединяет только тот факт, что нефтепровод пройдет по их землям. Довольно банальная информация, как кажется, но при правильном ее использовании строительство можно отодвинуть на годы. А если выкупить землю сейчас, пока не начались переговоры с владельцами - еще и неплохо на этом заработать.
   - Мне кажется, вы преувеличиваете.
   - Строительство восточной железной дороги на Королевском острове переносилось четырежды по этой причине. Уже разрабатывался проект в обход Энтлемского леса, когда лорд Энтлем наконец согласился с предложенной ценой, - Эйзенхарт достал из кармана брюк сигареты. - Или, к примеру, еще один список, только короче. Мануфактуры, способные удовлетворить потребность министерства в стальных трубах. Их будет не так много, учитывая необходимое количество. Вовремя заключенный контракт, оттягивающий нужные мощности на себя, поможет одной или двум компаниям выбыть из списка...
   - Вы считаете, что кто-то пойдет на такие траты, только чтобы отсрочить строительство? - перебил я его.
   - Вы знаете, каковы ставки. Перенос сроков строительства - а нефтепровод все равно построят, об отмене проекта и речи не идет - не станет первой костяшкой домино, которая обрушит в итоге империю. Мы не проиграем из-за этого войну, но можем потерять из-за задержки ценные колонии. Недовольство результатами военных действий перерастет в недовольство правительством: патриотизм имеет свойство проявляться лишь по радостным поводам. Постепенно поднимут голову бедные кварталы. Они и так проснутся, но чем хуже будет наше положение во внешнем мире, тем острее они будут ощущать ущербность внутреннего строя. И тем раньше начнутся беспорядки. В Лемман-Кливе заодно вспомнят присоединение острова к империи: сто лет - недостаточный срок, чтобы смириться с поражением, особенно если до того они вчетверо дольше входили в Ганзеат. Часть ресурсов придется перенаправить вовнутрь, воевать станет сложнее... Империя выстоит, недостаточный это удар, чтобы нанести ей серьезный ущерб. Но на пару лет нам придется затянуть пояса.
   - Все из-за пары бумажек?
   Империя была махиной. Одним из слонов, на которых зиждился этот мир. Я имел представление о том, как этот механизм работает. Мелкая дробь не пробьет его шкуру.
   Эйзенхарт пожал плечами.
   - Должно же все с чего-то начаться. Возможно, в них содержится несколько иная информация. Но факт в том, что, зная планы противника, его можно переиграть.
   - Почему тогда не изменить планы и не оставить ему устаревшую информацию? - вклинился Шон, до того почтительно молчавший.
   - Вспомни, сколько разрабатывалась идея нефтепровода. Хотя нет, ты не вспомнишь, мал еще был. Доктор должен знать. Сколько лет назад появились первые слухи? Десять?
   - Примерно.
   Эйзенхарт что-то сосчитал на пальцах и улыбнулся.
   - Ну да, где-то так. Разработка нового плана потребует времени и средств, и все равно он будет уступать имеющемуся. Никто не станет отказываться от него, потому что информация могла попасть в чужие руки. Пока это не доказано, проект остается в силе.
   - Но вы не знаете, что бумаги, украденные Хевелем, не ушли к кому-то другому.
   - Уж не к вам ли, доктор? Трое уже так посчитали, может, мне присоединиться к их компании? - Эйзенхарт насмешливо на меня посмотрел. - У кого бы сейчас ни находились бумаги, он не выставлял их на продажу. Подобный контакт люди Конрада бы засекли. Заказчик Хевеля информацию не получил, иначе бы не посылал своих быков к вам. Значит, если устранить нынешнего владельца документов, можно считать, что информация в относительной безопасности.
   - Я все еще не понимаю, зачем понадобилось забирать из моей комнаты все бумаги. Пусть не чертежи, но в них все равно нет ничего нужного ворам. Это очевидно.
   - Разве очевидно? Зашифровать украденную информацию можно как угодно. В дневниковых записях. В подписях к фотографиям. Хоть под картину, висящую у вас на стене, - он кивнул на сельский пейзаж, водворенный на свое обычное место. - Кстати, вам никто не говорил, что она ужасна?
   Мысленно я согласился. Изображенная на холсте ранняя весна - бурые остатки сугробов, размытая пустая дорога, серое небо и грачи, сидящие на голых ветках - выглядела непередаваемо тоскливо.
   - Думаете, они решили таким образом подстраховаться?
   - Нет, - ответил Эйзенхарт. - Не думаю. Но могу назвать вам две причины. Одна нелепа и смешна и, скорее всего, позже войдет в отчет для архива. Брэм?
   - Толлерс был безграмотным, - с готовностью подключился тот. - Даже имя свое не мог написать, подписывал протоколы крестиком.
   Тут нечему удивляться. Уровень иллитерации в империи все еще был велик. Особенно среди нижних слоев населения.
   - А вторая причина?
   - По сравнению с проникновением в ваш кабинет и осмотром у миссис Хефер... Вам не показалось, что здесь есть что-то нарочитое?
   Безусловно. Моего опыта хватало, чтобы понимать, что комнату не просто обыскивали. Даже в состоянии цейтнота можно было сделать это менее заметно. Ее целенаправленно разобрали по кусочку.
   - Вы полагаете, это...
   - Послание. Выражение намерений. Предупреждение.
   - Мне.
   - Или мне, - возразил Виктор. - Это давняя история, доктор. Когда-нибудь я ее вам расскажу. А пока... Вы не откажетесь пройтись со мной кое-куда? Здесь недалеко, - получив мое согласие, он обратился к Шону. - А ты, Брэм, езжай домой. Отоспись. Передай там, что я останусь на ночь в управлении.
   - Вам тоже следовало бы отдохнуть, - укоряюще заметил сержант, но Эйзенхарт только отмахнулся.
   - Мне следовало бы поработать. Пойдемте, Роберт.
  

ГЛАВА 14

ДОКТОР

  
   "Недалеко" оказалось другим берегом Таллы, где улицы терялись в густом тумане фабричных выбросов. Смог словно ватное покрывало не только прятал очертания города, но и гасил все звуки. Казалось, не было ничего, только черная, глянцевая от влажности брусчатка и туман. Лишь изредка, задевая плечом кладку стены, я осознавал, что мы все еще в Гетценбурге.
   Наконец, мы вышли на Площадь четырех мануфактур, названную в честь первых фабричных строений Гетценбурга. Сердце левого берега, от которого, как от замка в феодальные времена, разрослись рабочие кварталы.
   - Добрый вечер, миссис Марек, - уважительно поздоровался с торговкой супом, расположившейся под единственным горящим на площади фонарем, Эйзенхарт. - Двойную порцию, пожалуйста.
   Получив керамическую кружку с густой зеленоватой жижей, в которой проглядывали чьи-то кости, и ломоть хлеба - от меня не укрылось, что торговка, грузная женщина с оплывшими от возраста чертами лица, вложила ему в руку горбушку вдвое толще остальных кусков, - Эйзенхарт предложил мне присоединиться к трапезе.
   - Вы хотя бы знаете, что здесь? - поинтересовался я, гадая, что заставило Виктора, которого в любой момент ждал в родительском доме ужин из пяти перемен блюд (Не говоря о бесчисленных ресторанах и забегаловках старого города, если у него не было желания посещать родных.), привести меня сюда.
   - Горох. И мясо.
   - Чье?
   - Если сегодня хороший день, то голубиное. Сегодня хороший день? - спросил он у торговки.
   Та в ответ захихикала. И не понять, серьезны они или сообща насмехаются над забредшим на другой берег чужаком.
   - Бросьте, Роберт, не будьте чересчур серьезным. Как вы выжили в армии с таким снобизмом?
   То армия. В империи жизнь подчинялась другим правилам.
   - Что мы здесь делаем? - задал я вопрос Эйзенхарту, протиравшему стенки кружки хлебной коркой. - Мы ведь не просто поужинать сюда пришли?
   - Нет, - Виктор отдал пустую тару торговке. - Назовите мне всех людей, которые могли забрать бумаги у Хевеля - или у его трупа.
   - Я, - начал перечислять я, - Мортимер. Работники морга, в чью смену привезли тело. Сотрудники труповозки. Человек, обнаруживший тело и вызвавший их. Убийца.
   - В принципе правильно. Только ни машины, ни человека, вызвавшего полицию, не было.
   - Как так?
   - Очень просто. Или, по-вашему, нет ничего странного в том, чтобы обнаружить в морге тело со следами насильственной смерти, но без следов вскрытия? - я был вынужден признать его правоту. Никто не обратил на это внимания раньше, но полицейский протокол не допустил бы такого, даже если бы над обнаруженным телом стоял убийца с чистосердечным признанием, заверенным у нотариуса. - Труп Хевеля в одну прекрасную ночь оказался в морге с оформленными задним числом документами и разрешением от полиции на его дальнейшее использование.
   - Я не совсем понимаю.
   - Ночью в морге дежурит только один человек. Это дает определенную свободу действий...
   - Кто-то заплатил дежурившему в ту ночь санитару?
   В принципе, в этом не было бы ничего удивительного. Сотрудников морга не так редко просили. Достать определенный предмет. Подправить протокол. "Потерять" улику. Направить тело как неопознанное на захоронение в общую могилу. Даже я сталкивался с такими случаями. Низкие зарплаты являли собой отличный стимул подзаработать на стороне.
   - Сторожу. Санитары дежурят только днем. Миссис Марек - сестра сторожа, работавшего в ночь, когда был убит Хевель. После смерти мужа она поселилась у брата и потому в курсе его дел. Миссис Марек, - он поклонился торговке со всей учтивостью, - вы не откажетесь повторить моему другу, что рассказали мне?
   Миссис Марек благосклонно согласилась.
   - Пришли к нему. К брату. Ночью дело было, я только отсюдова возвратиться успела, как стук в дверь. Брат еще говорил, мол, опосля заживем как никогда, съедем с берега, а то и подадимся в деревню, монет хватит. Этот показывал...
   - Аванс, - подсказал Эйзенхарт.
   - Он самый. Много, за обычное дело столько не платят, я-то знаю.
   Должно быть, это был не первый случай, когда брат миссис Марек нарушал закон. Я позволил себе задать вопрос:
   - Вы видели, кто заплатил вашему брату?
   - Франт какой-то, - торговка пожала плечами. - Хлипкий, будто пополам сломать можно, но сила она внутри, чувствуется. Остального не скажу. Темно было, особо и не разглядишь.
   Описание было мне незнакомо.
   - Но он был быком, - ради проформы уточнил я.
   - Э, не, точно скажу, не был.
   - Вы сами сказали, что было темно.
   - Было, - согласилась торговка. - Только, как говорят, бык быка узнает издалека. Этот быком не был.
   - Вы не задали самый интересный вопрос, док, - подсказал мне Эйзенхарт. Глаза его весело блеснули в свете фонаря.
   - Какой же?
   - Когда был уплачен аванс.
   - Аккурат первого и был, - откликнулась торговка.
   В голове билась какая-то мысль, отдавая болью в висок.
   - Не сходится. Хевель был убит...
   - Позже, - закончил за меня Эйзенхарт.
   Этот человек знал, когда умрет Яндра. И подготовился.
   - Но кто это был? И, если он не бык, как он связан с Алефом?
   - Пойдемте-ка. Мне еще нужно вернуться в управление, - поблагодарив торговку, Эйзенхарт направился обратно в сторону центра. - Я считаю, что он никак не связан с Алефом - потому что Алефа не существует.
   - Но...
   - Инсценировка. Спектакль для простофиль, склонных видеть то, что им хочется, даже если этого нет.
   Мне стало интересно.
   - Вы не верите в существование тайных сообществ?
   Каждый мало-мальски приличный человек в империи сталкивался с тайными и закрытыми ложами на своем пути. Социальные круги пронизывали наше общество насквозь, объединяя единомышленников, коллег, даже соседей. Отрицать их существование было так же странно как не верить в воздух.
   - Конечно же, они существуют, - хмыкнул Эйзенхарт. - Отрицать было бы глупо. Другое дело, что цель их существования не та, что заявляется.
   - Например?
   - Стадо. Цель организатора любого объединения - получить стадо бездумных, но слепо верящих ему исполнителей. Все остальное - не более, чем прикрытие.
   - Вы категоричны.
   - Потому что так оно и есть, - резко ответил Эйзенхарт. - Любая ваша ложа построена на круговой поруке, а она, рано или поздно, имеет свойство затмевать честь, достоинство, закон, все, что на самом деле имеет значение, - чувствовалось, что тема вызывает у него болезненную реакцию. Словно впервые не он, а я разбередил старую рану. - Впрочем, это не имеет значения. У Алефа - или как бы там ни назывался тот кружок, в который записались ваши преследователи, нет ничего кроме эмблемы и кучки членов. Он не на слуху, ни в Гетценбурге, ни в империи, ни на западном материке.
   - В этом смысл тайных сообществ, - резонно отметил я.
   - Чепуха. Спросите меня, где засели Черепа или Общество Зейца, я вам отвечу. Слухи питают землю в той же степени, что питаются нами самими, нужно только суметь найти в них правду. Но если о чем-то даже слухов не ходит, вывод очевиден: этого не существует.
   И разгромили мою комнату несуществующие члены несуществующего круга. Впрочем, на этот аргумент у Эйзенхарта тоже нашелся ответ.
   - Та же инсценировка. Хотя, не скрою, уверен, что тот, кто это устроил, получил моральное удовлетворение, отплатив вам за то, что вы посмели нарушить его планы.
   - И кто же этот некто? В последней вашей версии, насколько я помню, фигурировал лишь таинственный заказчик - и несуществующее общество быков.
   Виктор не ответил.
   - Время уже позднее, доктор. Возвращайтесь домой.
  

ГЛАВА 15

КОМИССАР РОББЕ

     
   Комиссар Роббе неслышно отворил дверь и вошел в кабинет - вернее, попытался войти. Осуществить намерение помешали бумаги, устилавшие потемневшую от времени паркетную доску. Поддев несколько листов носком войлочного тапочка, он все-таки проскользнул внутрь.
   - На тебя архив жалуется, - сообщил он своему подчиненному. - Говорит, ты их обокрал. Вижу, это так.
   - Хм-м?
   Виктор поднял взгляд от раскрытого досье.
   - Здесь должна быть система, - комиссар осторожно пробрался к стулу для посетителей. Привычка Виктора сортировать бумаги прямо на полу, вместо того, чтобы использовать для этого стол, была ему хорошо известна, так что сделал он это со сноровкой, полученной за долгие годы работы с Эйзенхартом-младшим. - Иначе бы ты не стал запрашивать все дела на быков за последние восемь лет, верно?
   - Почему ты спрашиваешь?
   Комиссар помедлил с ответом.
   - Ты выглядишь... Уставшим.
   Это было правдой: даже тусклый свет настольной лампы не мог скрыть заострившиеся черты и темные круги под глазами.
   - Только не начинай, - скривился Виктор. - Мне закатать рукава, чтобы ты поискал следы от уколов?
   - У меня есть причина просить тебя об этом?
   Виктор закатил глаза.
   - Я тебе давал хоть один повод во мне усомниться?
   - Тысячу и два. И все же, - комиссар смягчился, - тебе стоит отдохнуть. Я третью ночь подряд вижу тебя в управлении.
   - Отдохну, когда перестанешь разговаривать со мной как с одним из своих птенцов, - криво улыбнулся Виктор, подкидывая досье к стопке в центре комнаты.
   - Только когда ты перестанешь вести себя, как они, - парировал комиссар. При упоминании шалопаев-сыновей, его лицо осветилось отцовской гордостью.
   - Выходит, никогда. Но, серьезно, сейчас не до отдыха. Погляди-ка.
   С открытки на Роббе смотрели два пухлощеких младенца. Комиссар перевернул ее. Дешевая почтовая бумага представляла занимательный контраст каллиграфическому почерку.
   "Рад новой встрече, детектив. М."
   - Он вернулся?
   - Не думаю, что он куда-то уходил, - возразил его подчиненный.
   Скорее всего. Но временами залегал на дно. Пока Виктору снова не приходила открытка без обратного адреса.
   С первого дня, когда Гардинер уговорил его взять Виктора в отдел, Роббе понял, что мальчишка умеет находить неприятности. Но привлечь внимание психопата - тут Эйзенхарт-младший побил все рекорды.
   - Во всяком случае, в этот раз он никому не угрожает и не ставит требований. Ты вполне можешь позволить себе отвлечься на пару часов и поспать, - философски заметил комиссар.
   Еще одна папка с делом упала на паркет - но в этот раз ближе к восточному углу.
   - Я в этом не уверен, - заметил Эйзенхарт. - Теперь он знает про Роберта. И считает его ниточкой, за которую можно меня дергать. Я проверил, выгулял его сегодня по улицам: за нами следили. И это были не люди Конрада.
   А вот это уже вызывало беспокойство. Приставленные начальником четвертого отдела сотрудники могли исчезнуть только в одном случае.
   - Ты говорил об этом с Конрадом?
   - Не то чтобы это было возможно в нашей ситуации... - уклончиво ответил Эйзенхарт. - Но вот ты мог бы с ним поговорить! Ты все еще завтракаешь у Лейнер?
   Комиссар качнул вересковой трубкой, которую пытался раскурить.
   - Там лучший бекон в городе.
   - Значит, сможешь передать Конраду это.
   Роббе взглянул на протянутую ему папку. Одна фотография, одно имя.
   - Ты уверен?
   Эйзенхарт оскорбленно на него посмотрел.
   - Откуда ты знаешь, что это он? - пришлось комиссару сформулировать свой вопрос иначе.
   Его подчиненный запустил обе руки и в без того растрепанную шевелюру, всем своим видом демонстрируя замешательство. Но Роббе слишком хорошо знал его и уловки, на которые шел Эйзенхарт, пытаясь уйти от четкого ответа.
   - Даже не представляю, с чего начать...
   - Начни с начала, - посоветовал Роббе, выпуская в потолок колечки дыма. - И расскажи, зачем тебе понадобились дела десятилетней давности.
   Детектив вздохнул, понимая, что отвертеться от доклада - хорошо еще, устного - не удастся. Короткий взмах спичкой, и Виктор тоже закурил.
   - Восемь лет назад впервые объявился Македн.
   - Со смерти Гардинера прошло уже столько лет? - удивился комиссар. - Продолжай.
   - Мы не знали о его ручных быках до последнего месяца. Я подумал, что мы в курсе, как давно он с ними работает. Вдруг они были у него на побегушках все это время?
   - Что ты выяснил?
   Эйзенхарт прошелся по комнате, указывая на воображаемую линию, разделявшую помещение на две части.
   - Слева умершие. Те, что у окна, ни при чем. Дальше идут анархисты: слишком идейные, чтобы попасться на удочку, их мы тоже не рассматриваем. А вот следующая стопка уже интересней... Взгляни-ка.
   - Уильям Стоун, ограбление, убит при задержании. Майло Терич, убийство советника по строительству, повесился в комнате для допроса на принесенных адвокатом шнурках... Кто вообще вызвал ему адвоката? Вернер Крампс, шпионаж, застрелен при задержании. Эзекия Смит, вымогательство...
   - Шантажировал заместителя губернатора по военным делам, - пояснил Эйзенхарт.
   - Убит в тюремной камере.
   - Кто-то убирал их сразу после обвинения. Стоило полиции найти преступника и доказать его вину, как тот уже ничего не мог сказать. Что также характерно, - Эйзенхарт перекатился с мыска на пятку, - их последнее дело всегда было гораздо крупнее, чем все предыдущие, вместе взятые. Тщательно спланировано, кстати, если бы не наводка добросердечного анонима, половина из них осталась бы нераскрытой.
   - Полагаю, автора наводки тоже не нашли.
   Детектив кивнул.
   - Говори, что хочешь, но это его почерк. Подкинутые доказательства, преступления, скрывающие большую игру, тайные сообщества... И еще кое-что: у всех была одна и та же татуировка. Не всем в полиции известны мертвые языки, поэтому она была опознана, как анархистская. Но если взглянуть на фотографии...
   Роббе посмотрел на черно-белый снимок: буква "А", написанная в восточной манере, снова лежала на боку.
   - Алеф, - опознал он символ. - Смит был убит еще три года назад. Значит, М. придумал это не сегодня...
   - И не вчера, - подтвердил Виктор. - Это не сиюминутная афера, он разработал целую систему. У него был план, как всегда, крайне амбициозный.
   Не зря, в конце концов, он сам прозвал себя Македном, великим полководцем, дошедшим от Эллии до Синдистана. Полицейские специалисты многое написали в его психологическом портрете. Но одного у М. было не отнять: пугающе острого ума.
   - Что с живыми?
   - Тебя интересуют все или те, что сейчас обретаются в Гетценбурге?
   - Он не ограничился городом?
   - Не в этот раз. Я обнаружил это клеймо даже в Вейде. Причем, что любопытно, там среди них такой смертности нет. Думаю, он убирает здешнюю ячейку. Кроме тех, что проходят по делу, сегодня обнаружили тела еще двоих.
   - В таком случае, кто остался?
   Эйзенхарт подошел к висевшей на стене пробковой доске.
   - Интересно, как М. набирал в свои ряды, - заявил он, указывая на красную нить, натянутую между приколотыми фотографиями. - Смит вырос на одной улице со Стоуном. Стоун познакомился на западном фронте с Вернером Крампсом, они служили в одном дивизионе, и Теричем. Терич еще до армии, в Среме, работал с Хевелем... Это как самозарождающаяся игра, в которой первый салит второго, второй третьего... М. не надо было их даже искать. Не удивлюсь, если они настолько верили в свою силу и избранность, что сами приводили ему новых шестерок.
   - Но он не мог вешать им эту лапшу на уши самостоятельно, - прокомментировал Роббе. - Быки ненавидят подчиняться другим. Они и слушать бы его не стали, если только он сам не бык. А для этого он слишком умен.
   - Тут на сцену выходит Николас Хардли, - Виктор выразительно постучал по верхней фотографии. Изображенный на ней мужчина мало походил на остальных. Щуплый, одетый в модный костюм. Только рога выдавали в нем быка. - Правая рука М. в этой авантюре и единственный оставшийся в живых член шайки, находящийся сейчас в Лемман-Кливе. Умен. Для быка - практически гений. Прекрасный организатор, достаточно силен, чтобы повести других быков за собой: в свое время у него была команда из двадцати с лишним таких же, как он, разбойников.
   - Подожди, - вспомнил комиссар. - Северный национальный банк в девяносто седьмом -- это случайно не он?
   - Он. И его верная команда, отправившаяся без него на гильотину. Блестящая операция, хотя и силовая. Но все же не настолько сложная, как у М. Их вычислили, и, думаю, именно тогда М. обратил на него внимание, - Виктор провел пальцем вдоль одной из натянутых нитей. - Он знал Терича, знал Реттига и Хорбольда, погибших недавно. Мог пригласить Крампса: в свое время тот считался учеником Хорбольда.
   - Допустим, это он, - комиссар осторожно потряс трубку над пепельницей. - Можешь доказать связь между ним и М.?
   Виктор печально покачал головой.
   - Едва ли. Она должна быть, иначе бы М. не зачищал территорию так рьяно. Но я ее пока не знаю.
   Сквозь дутое старое стекло в оконной раме послышался звон часов на ратушной башне. Если Эйзенхарт не обратил на звук никакого влияния, то его начальник достал из кармана луковицу и украдкой посмотрел на время.
   - Что дальше?
   - Я жду следующего шага. М. себя проявит. Раньше он наводил полицию на своих сообщников, возможно, выберет этот способ снова. Было бы вообще здорово убить таким выстрелом двух зайцев: я имею в виду, нам, не ему.
   - После случая с Гардинером он тебя сильно не любит, - задумчиво протянул комиссар.
   - Меня никто не любит, - хмыкнул Эйзенхарт. - Что с того?
   - Однажды он уже пытался тебя убить. Ты об этом думал?
   Виктор пожал плечами:
   - Конечно. Но ты не можешь снять меня с дела или окружить телохранителями, если ты об этом. И ты не можешь попросить Конрада за мной присмотреть, - замахал руками Виктор, - знаю, ты сейчас об этом подумал.
   Даже по невыразительному лицу комиссара было видно, что ситуация ему не нравится.
   - Ты останешься совсем один.
   - В этом был план, помнишь?
   - План, который вы придумали без меня, - проворчал Роббе и поднялся со стула. - Уже поздно. Отправляйся спать. И еще одно, - он замешкался в дверях. - Если М., как ты думаешь, действительно объявится... Я знаю, ты не захочешь подвергать этой опасности Шона. Возьми с собой кузена. Не иди один.
   Виктор, успевший вернуться за свой стол, поднял удивленный взгляд на начальника.
   - Роберта? Почему его?
   - После смерти того бедняги ты всерьез меня об этом спрашиваешь? - Роббе, знавший, как убивают змеи, едва заметно поежился. - Он может за себя постоять. И за ним...
   - Следуют люди Конрада, - закончил фразу Эйзенхарт и тут же помрачнел. - Если, конечно, их снова не убьют.
   - Ты сам сказал, что у М. не осталось людей в Гетценбурге.
   Упрямства Эйзенхарту было не занимать:
   - Один еще есть, - возразил он. - И это быков не осталось - другие-то люди, уверен, у него не в дефиците. В крайнем случае снова выйдет на улицу собственной персоной.
   - Значит, заодно присмотришь, чтобы конрадовские филеры вернулись домой живыми и невредимыми. Как и твой кузен. Как ты это говоришь, двух зайцев...
   - Четырех, - тяжело вздохнул Виктор. - Здесь их как минимум четыре.
  
  
  
  
  
  
  
  
   (Фр.) т.н. холостяцкое жилье; квартира-студия, иногда без своей ванной комнаты.
   От нем. Geist; в данном случае крепкий спиртной напиток на основе ягод.
   (Фр.) дословно "ужасный ребенок"; в т.ч. человек, компрометирующий своих близких бестактным или нетрадиционным поведением.
   Раздел светской хроники в местной газете, освещающий самые громкие скандалы гетценбургского света.
   Особое условие договора или завещания.
   В странах, где помолвка считалась имевшим юридическую силу договором, компенсация за отказ жениться.
   В данном случае вежливое обращение к любому жрецу.
   Господин.
   Куп, медяк - сленговое название полицейского в Лемман-Клив.
   от нем. Pech - неудача. Старое суеверие, до сих пор упоминается на севере империи. Нелюбимый брат Судьбы, запутывающий ее пряжу и тем самым приносящий людям несчастья и неудачи. В некоторых местах также считается прозвищем Ворона.
   Другое название философского камня.
   "Кто устережёт самих сторожей?" (лат.)
   Прозвище воров в империи, появившееся оттого, что Лайла-Кошка является покровительницей не только актеров, но и воров.
   "Почему бы и нет?" (фр.)
   Французский кикбоксинг.
   Длительный отпуск. Также может означать год перед поступлением в высшее учебное заведение либо между выпуском из высшего учебного заведения и поступлением на работу, в том числе потраченный на путешествия с целью получения нового опыта и взгляда на мир.
   Фехтование на тростях.
   Общее прозвище тех, чей дар способен подавлять волю окружающих.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 8.71*42  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  LitaWolf "Пленница по ошибке, или Любовный Магнетизм" (Приключенческое фэнтези) | | О.Обская "Невеста на неделю, или Моя навеки" (Попаданцы в другие миры) | | А.Федотовская "Академия магии Трех Королевств" (Приключенческое фэнтези) | | О.Обская "Люди в белых хламидах или Факультет Ментальной Медицины" (Любовная фантастика) | | М.Кистяева "Безопасник" (Женский роман) | | М.Славная "Спорим, ты влюбишься?" (Женский роман) | | К.Болотина "Помощница особого назначения" (Современный любовный роман) | | Т.Михаль "Мой босс, Тёмный Князь" (Современный любовный роман) | | А.Стасина "Я рожу от тебя детей" (Современный любовный роман) | | A.Michi "Чародейка его светлости" (Попаданцы в другие миры) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Тирра.Невеста на удачу,или Попаданка против!" И.Котова "Королевская кровь.Темное наследие" А.Дорн "Институт моих кошмаров.Никаких демонов" В.Алферов "Царь без царства" А.Кейн "Хроники вечной жизни.Проклятый дар" Э.Бланк "Карнавал желаний"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"