Дворников Александр Владимирович: другие произведения.

Морские рассказы

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 6.99*5  Ваша оценка:


  
  
  
  
  
  
   Саша Дворников
  
  
  
  
  
  
   МОРСКИЕ РАССКАЗЫ
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   М О Р Е Х О Д К А
  
  
   Вот и приспело время - пора о Мореходке.
   На бульваре Кронвальда, 6/8 стоят два высоких старинных здания. Если повернуться лицом к ним, собственно, с бульвара, то справа находится учебный корпус, слева - жилой. По легенде в этих домах обитал когда-то женский монастырь. Гораздо позже я узнаю, что в этих зданиях существовало некое общество призрения церковных белошвеек, или что-то в этом роде. Через дорогу располагался (он и сейчас там располагается) антомический театр мединститута с которым мореходка, якобы, связана подземными ходами, а также с подземельями Старой Риги, которые в свою очередь вели к Даугаве. За анатомическим театром через дорогу открывалась набережная, яхтклуб "Моряк", напротив него, через заливчик - морской вокзал. Вправо от яхтклуба за забором в тени деревьев прятался портофлот, за ним - судоремонтные мастерские, Андреевская гавань, элеватор и дальше вниз по течению реки по правому берегу - Рижский морской порт. К мореходке с задней стороны жилого корпуса примыкал высокий деревянный забор,тянувшийся вдоль тогдатошней улицы Кирова, нынешней Элизабет. За забором протекала наша внутрення жизнь: построения, утренняя зарядка, разводы, вахты, спортивная жизнь. Забор укрывал футбольное поле, которое зимой заливалось в каток и беговые ледяные дорожки. Имел я счастье побегать по ним на беговушках - длинных узких полозьях. Дух захватывало от скорости! Забор отделял парк, делал поворот и примыкал уже к правой стороне учебного корпуса. Теперь там расположилось новое современное здание в виде трёх-лучевой звезды, в котором процветал (доцветал!) до 90-го года ЦК компартии Латвии. Сейчас там правят бал деньги Ханза-банка и разных адвокатских и менеджментских контор. Двор сузился до пределов мусорных баков, а потом мореходка в ранге уже Морской Академии, вообще переехала в Болдераю, к черту на кулички. Жалко. Лучшего места для морского учебного заведения, как было на Кронвальда, не придумаешь.
  
   Валера Эринцев был самым мирным, самым безобидным из нашей четверки и тем не менее как раз его и угораздило залететь в тюрягу аж на целый год. Это было очень обидно. Ни меня, ни Жана, ни в конце концов, другого Валеру, Горбачева, а именно его, Эринцева, душу и сердце нашей компании судьба забросила на нары. Ровно год назад (не считая месяца), 18 октября, аккурат перед своим днём рождения Валера и попал под судебный пресс буквально накануне вышедшего Указа о борьбе с хулиганством. Знаменитый был Указ от 66-го года, многим поломавший судьбу и здоровье.
   И вот мы с Жаном топчемся у ворот РЦТ, Рижской Центральной Тюрьмы, ждем. Друг выходит на свободу.
   А начиналось это так. Год назад, если еще убрать 3 месяца назад, в мае-июне 66-го, носились мы с идеей: всей четверкой устроиться на одно судно и снимать кино. Впереди предстояла годичная плавательская практика, а перед ней - дизельная, двухмесячная. Вот на нее мы и стремились попасть вместе. Осенью предыдущего года мы ухитрились наснимать любительский фильм "Море слабых не любит" под руководством незабвенного Виктора Викторовича Мельвида и с этим фильмом занять третье призовое место на смотре фильмов Баскомфлота. И теперь лавры Эйзенштейна и Кармена не давали нам покоя. Впереди светила благодарная тема: море, шторма и ураганы, волны, чайки, "лимонно-банановый Сингапур" - в общем как ни банально, но захватывающе. Тем более приз, который мы завоевали, представлял собой кинокамеру "Кварц-2", 8-ми миллиметровую, удобную в обращении и походе камеру. Приз, так сказать, обязывал. И вот пока мы организовывались в могучую кино-кучку, ребята практические и свободные от кинематографических штучек, спокойно обьехали нас в выборе (кормных ) мест практики. Пришла на исходе третьего курса разнарядка на практику. Кроме нашего славного пароходства предлагались следующие места: на китобои в Калининград - 30 человек, В Тикси, каботажный флот - 30 человек. Туда направлялись сразу в штат, мотористами. В пароходство же - практикантами сперва, а там уже как получится. И камбузником пойдешь, чтобы заработать что-то. Всё это обьявили в клубе и пока наша четверка обсуждала эти горячие новости и мы было плюнули на наше кинематографическое будущее и сунулись записываться в китобои, поезд ушёл, 30 человек уже опередили нас. (Жалеть о том, что мы не попали в китобойный флот нам пришлось позже. Это был один из последних годов свободного китобойного промысла. Потом лавочку закрыли и героический китобойный флот приказал долго жить). В Тикси мы не собирались, на Крайний Север и опять вернулись к нашим баранам, то есть, к кино. С большим трудом удалось пробить идею нашего совместного плавания, для чего я написал киносценарий(эскиз), утвердил его в нашей кинолюбительской студии "Чайка", ведомой уже упоминавшимся Мельвидом; он вдобавок к кино, занимался еще и яхтами, о которых мы снимали свой замечательный фильм. Руководителем нашей съёмочной группы был старшекурсник Эвалд Ниперс, который в данный момент находился на практике. Пришлось мне побегать между мореходкой и кадрами, чтобы уладить наш вопрос и вот мы уже висим на подножке поезда Рига-Калининград, прощаемся с девчонками, с которыми час назад за насыпью распивали дешевый портвейн. Нас направили на славный пароход "Калуга": нас четверых практикантами и еще из 6-ой роты в штат ехал Вася М. Пять замечатеотных лиц на один пароход. При расставании на перроне мы уже сцепились с неким майором, который пытался нас загнать в вагон. И это было плохим знаком. В вагоне расположилась целая армейская футбольная команда, в другом - дублирующий состав. Они ехали с соревнований, на которых выиграли футбольный кубок Прибалтийского военного округа. По этой причине солдаты-спортсмены были навеселе. Мы тоже навеселе, но на свою беду мы были одеты по гражданке, форма была в чемоданах. Это потом сказалось на наших отношениях с солдатами. Те не переваривали гражданских, а во хмелю так и вовсе нарывались на драку. Что и не замедлило случиться по прошествии некоторого времени. Поезд был ночной. Вскоре уже Ванька (кличка Горбачева) вовсю давил хоря на верхней полке. Вася дремал в закутке, положив голову на столик. Вагон был общий. Жан тоже подремывал у прохода. И только мы с Валерой не угомонились. У солдат нашлись аккордеон и гитара. Валера наигрывал на аккордеоне, а солдат - на гитаре. И получалось у них очень даже толково. Вполне тихо и пристойно. Валера был музыкант от Бога. Он мог сыграть на щепке. Но тут вмешался молодой лейтенант: всем спать приказал. На что мы с Валерой среагировали вполне адекватно: командуй, мол, своей пехотой, а к нам не лезь. В общем, завелись. Пошли в тамбур выяснять отношения. Я, Валера, лейтенант и еще несколько солдат. По пути я толкнул Жана. В тамбуре, где туалет, особо не развернёшься, но один из солдат умудрился затолкать Валеру в туалет и пытался там разобраться с ним. С трудом я вытащил этого солдата оттуда, а вслед и Валеру. Жан и лейтенант намотали ремни на свои правые руки и вполне мирно беседовали. Откуда у Жана ремень, мелькнуло у меня в башке, мы же по граждански были одеты? Но долго раздумывать мне не дали. Содат напихалось в тесный тамбур - не развернуться. Но тем не менее полетели разнообразные тычки, не приносящие успеха ни одной из сторон. Жан с лейтенантом выскочили в междувагонный отсек и там продолжили "дискуссию", впрочем только дружелюбно крутили перед носом друг у друга свои ремни. Но, как любой знает, для ремня нужно пространство. В тамбуре кулаки надежнее. У Жана, я знал, бляха была с тыльной стороны заплавлена свинцом и в определённых условиях становилась грозным оружием. Но тут оба-два соперника только что анекдоты не рассказывали друг другу. Толпа между тем прибывала. Заволновался было уже отошедший ко сну вагон. Послышались крики, детский плач. Мне в маленьком тамбуре зажали руки двое солдат, а третий беспрепятственно и с наслаждением бил меня головой по носу, превращая его в кровавое мессиво. Так он мне и остался на память, раздавшийся во всё лицо, нос. Конечно несся мат-перемат и по вагону прокатился взвыв. Солдаты заполнили проход, всем хотелось помочь любимому лейтенанту и своим товарищам, но не пробиться было к месту действия. А лейтенант с Жаном все еще выясняли отношения и так не применив свои бляхи. Любят солдаты подраться, это я на всю жизнь запомнил. Особенно в поездах, как показала дальнейшая жизнь.Так они отыгрываются на гражданских за свое армейство, так скажем.
   Наконец из соседнего вагона каким-то макаром ухитрился добраться к эпицентру свалки уже вышеупомянутый майор. "Расходитесь! Я приказываю!" -- понеслось на весь вагон. С трудом восстановилась тишина и солдаты начали расползаться по своим купе. Я зажал нос руками, пытаясь остановить кровь. Поезд качало, все качались, я пытался удержаться пока пробирались вдоль вагона и непроизвольно испачкал и себя, и Валерку и Жана мокрыми кровавыми руками. Мы все были в модных тогда белых нейлоновых рубашках. На первой практике закупили за границей. Впереди, спотыкаясь, шёл тот солдат, который меня головой отмутузил:
   -- Извини, брат. Мы не знали, что вы курсанты. (каким-то образом это выяснилось).
   -- Честно это? Втроем на одного? - возропотал я сквозь зажатый нос.
   -- Ну извини, больше не буду. Хочешь, дай мне!
   -- А получай! - и я от души нанес апперкот, развернувшимуся ко мне, солдату.
   Взвизгнула женщина.
   -- Тихо, тихо - произнес сам пострадавший, разгибаясь с колен. - Мир?
   Потом уже, когда мы переоделись в свою флотскую форму, закинув кровавые рубашки на верхние полки, пришел этот солдат(он был из другого вагона) и принес адрес свой калининградский и полбутылки водки. Мы вполне подружились, втроем распили эту водку, вместе с Жаном. Поговорили про жизнь и договорились встретиться после дембеля. Ванька же благополучно проспал всё действо. Солдаты сошли в Черняховске. С ними пропали и наши фирменные, хоть и в крови, рубашки. А подъезжая к Калиниграду, обнаружилось, что и пиджака моего нет, а в нем мой морской паспорт, утеря которого грозила поставить крест на моей морской карьере. Приплыли! Лихорадочно я пошел шерстить вагон, благо вагон уже подопустел. Ребята помогали, но - пропал пиджак. Унесли гады вместе с рубашками! У меня всё опустилась внутри, и всё похолодело под ремнем. Наконец, Валера, который Эринцев, выволок какую-то тряпку из под боковой скамьи и с торжеством вручил её мне. Это и был мой замечательный гэдээровский пиджак, который мы совсем недавно купили с тётей Сашей на базаре. И о, радость, в кармане внутреннем лежал несколько помятый, но все же вполне советский паспорт моряка. Так началась наша практика.
   И как приехали мы на "Калугу" и как зарядили на Росток походы! Это в ГДР то! Германская Демократическая Республика была копией СССР в немецком варианте. Это не Сингапур. Это гораздо... Возили мы запчасти для наших танков и пропитание нашим солдатам, и как вскоре взвыли! Мы то раскатали губы на Антверпен да на Амстердам, куда "Калуга" до этого и ходила. А это порты, где мы с нашей практикантской зарплатой могли худо-бедно выжить, закупая дефицитный товар и продавая этот товар изголодавшемуся по хорошим и модным вещам советскому народу. А тут... В Ростоке мы покупали дамские головные сеточки и гонялись с ними потом по Калининграду за женщинами. Шли они по рублю штука. Но напуганные женщины чаще всего если и брали эти сеточки, то явно с перепугу. Бизнес наш еле тлел. И так ходим туда-сюда: Калининград-Росток. Дожди и туманы. Мы с Жаном сражаемся на корме в боксерских перчатках. Ванька как всегда спит. Валера за всех упирается, отчеты по практике пишет. На стоянках пытаемся наладить личную жизнь, но без денег трудновато. Да и с местной шпаной стычки неоднократные не всегда кончались миром. Кино забросили. Я поснимал немного, потом пленка закончилась, денег нет. Решили мы потиху с "Калуги: разбегаться. И разбежались под предлогом окончания двухмесячной дизельной практики - это на пароходе-то! Написал я всем нам положительные характеристки, которые дед Савин не глядя подмахнул и отправились мы восвояси в Ригу. Привез я эти характеристики Гриммаловскому, начальнику практики. Тот как прочитал их, как заорал:
   -- Кто их вам писал?
   -- Кто? Старший механик, вестимо. А что такое?
   -- "Дворников А. Показали себя с хорошей стороны, грамотные и прилежные курсанты и т.д. и т. п.
   Мелнис Ж. Показали себя с хорошей стороны, грамотные...
   Эринцев В. Показали себя с хорошей стороны...
   Горбачев В. Показали себя и т.д. всё во множественном числе. Показали они себя, я вам покажу!
   -- Так Дмитрий Ильич, мы то причем?
   -- Кто там старший механик?
   -- Савин.
   -- Я ему дам представление: показали они там!
   Наконец Гриммаловский успокоился:
   -- Продолжайте практику. Куда вас направляет отдел кадров?
   -- К рыбакам, мотористами, на плавбазу "Неман" нас с Эринцевым.
   -- Ну идите и больше таких характеристик не привозите.
   Со скрипом душевным пошли мы в рыбаки. Одна радость, что я с Валерой вместе и с гитарой. Что-что, а гитару мы в Ростоке купили, скинувшись все четверо на этот любимый наш инструмент. Как я уже говорил, Валера обладал исключительным музыкальным слухом, что меня и привлекло к нему на первом курсе. Мало того, он закончил музыкальную школу по классу баяна. Играл в училищном духовом оркестре на корнете. Оркестром управлял популярный в Риге латышский стрелок. И надо сказать, что оркестр был одним из лучших в городе.
   Валера приехал из Борзи, Читинской области райцентра. Это почти на китайской границе. Родители его работали на железной дороге, выправили сыну бесплатный билет и поехал Валера на экскурсию в Европу, прихватив на всякий случай все свои документы. Очутившись в Риге, забросил документы в мореходку и поступил неожиданно для самого себя, хотя конкурс был довольно сильный - 13 человек на место. Вообще то он собирался стать музыкантом. А тут такая вот метаморфоза. Кличку дали Валере -- Тунгус, а ещё -- Сибирь. Предки Валерины были из сосланных когда-то эстонцев.
   Жана направили мотористом на "Пулково", старый-престарый, но выгодный, в смысле рейсов, пароход. Кстати, стоило нам слезть с "Калуги", как она опять наладилась ходить на Антверпен.
   Валера Горбачев попал на банановозы и тоже в должности моториста. Мы, конечно, с Валерой сглупили и купились на удочку кадровиков: сходите на пару месяцев, выручьте коллег. Ну мы и сходили на свою голову.
   Приехали в солнечный августовский день в Вецмилгравис. Сунулись в контору РБРФ - Рижская База Рефрижераторного Флота, в отдел кадров, одноэтажную мизерабельную хоромину. Доверия не вызывающую. Оттуда нас срочно погнали на судно. Оно вот-вот должно было отойти на банку Джорджес, что у берегов Канады.
   Ещё до проходной рыбпорта рыбкин запах торжествовал вовсю над окрестностями Вецмилгрависа, а за проходной так и вовсе стал забивать все поры и отверстия наших бренных тел. Аж глаза заслезились, так нас пробило, так расчувствовались.
   "Попали так попали!" -- протянул неопределенно Валера.
   На "Немане" встретили мы еще одного моряка из пароходства, Женю Павлова, старшего моториста. Он то и стал попозже нашим Вергилием по вентспилским ресторанам и подворотням. Но и наставником в морском деле был отменным.
   "Неман" был рефрижераторным транспортом, типа пароходских банановозов, только специализировался на перевозке мороженой рыбы, рыбной муки и прочей морской продукции. (Кстати, главнй двигатель на судне был - МАН, а судно - "Не Ман"). Как "пахнет" рыбная мука нам еще предстояло узнать на промысле, где нас, мотористов загоняли в трюма для перегрузки этой муки. Так что то что мы унюхали в начале нашей карьеры было цветочки (хороши цветочки в саду у дяди Вани!). Однако - привыкли. Экипаж был под 90 человек, из них 12 женщин, что привносило в экипаж некоторую бодрость и оживление.
   Взобрались мы на судно наперевес с гитарой. А тут и Женя навстречу:
   -- Из пароходства, болезные?
   -- Из него, родного. А почему "болезные"? - переспросил я.
   -- Да и я такой же мудила как и вы, залетел нечаянно в этот тюлькин флот! Играете? -- кивнул Женя на гитару.
   -- А как же - ответил я за Валеру, -- могём. Хотя я, как игрок на гитаре был, на вторых ролях: три аккорда - две струны.
   -- А это можете, -- Женя изобразил:
   На углу стоит аптека,
   Раздавила человека.
   Скора помошь подскочила,
   Ещё больше раздавила, --
   -- А? Будем знакомиться: Женя.
   Мы по очереди представились.
   -- Будем держаться вместе, я вас в обиду не дам.
   -- А мы и сами не дающиеся! - небрежно заметил я.
   Женя был нас гораздо постарше, уже после армии. Веселый и жизнерадостный, душа любой компании. Авнтюрист в натуре. Потомственный моряк. Отец его в то время работал боцманом на бананах и был довольно известный моряк. Кто-то ещё в роду у Жени морячил. Да, потом в Вентспилсе свёл нас со своим дядькой Веней, механиком работал на судах типа река-море. Вот в Вентспилсе настоялись мы на рыбзаводе. Вот там и стал я познавать искусы, романтику кабаков и морской вольницы. Под чутким руководством старших товарищей. Пить мы начинали напротив рыбзавода, на другой стороне Венты, на "Балтийском-2" у Вени. Продолжали в "Космосе", заканчивали почему-то в темных вентспилских подворотнях. Дядю и племянника непреодолимо влекло в эти злачные места. Чаще всего они меня отправляли на пароме обратно на "Неман", а сами продолжали загулы уже с бабами. Я и катался на этом пароме от одного берега Венты к другому. Пока капитан, цыган с люлькой в зубах, не выпроваживал меня на судно, когда я приходил в себя и просыпался. Веня был похож на мавра. Кончил плохо: перебираясь по льду замерзшей Даугавы в районе Кенгерагса, замерз. В кармане была бутылка вина, а вокруг замерзшего Вени куча обгоревших спичек. Это уже гораздо позже.
   Сходили мы на Джорджес. Сбегали то есть.. Разнообразие рыбы на борту со временем превратилось в тоску зелёную. Казалось даже компот рыбный подают на обед. Зато весело: по выходным - танцы. А когда покачивает, то очень даже смешно это происходит. Затевались романы. Я как-то пытался выжать гирю на палубе не помню какого веса, никак не удавалось. А тут вышла чумичка (камбузница) Галя выбросить отходы пищевые в Атлантический океан и я немедленно выжал эту треклятую гирю, чем, кажется и покорил работницу плиты и черпака.
   Будни наши трудовые в машине разнообразились на промысле в трюмах. За это доплачивали и мы охотно ныряли в трюм и перетаскивали брикеты мороженой рыбы или мешки с рыбной мукой по углам. Потом долго и с трудом отмывались.
   На промысле встретились с Димой Коротковым, однокашником из группы Б. Он успел обрасти густой курчавой бородой, так что не узнать было.
   -- Эй, привет, 7-ая рота! - неслось с с пришвартованного к нам БМРТ (Большой морозильный рыбный траулер). -- Дрожжи есть? - Дима орал во всю свою обширную глотку. Он был постарше нас, из сорокотов, отслуживших армию. - А одеколон?
   И пошел чейндж. Я, пользуясь блатом на камбузе доставал дрожжи. Женя по знакомству добывал одеколон у судового шипшандлера. На борту существовал целый магазин. Все это мы меняли на лангустов и омаров (или обработанных под музей произведений или годных в готовку тушек на стол). Диме мы дрожжи подкинули по дружбе. Ребята на промысле по полгода без заходов в какие бы там ни было порты. Понимать надо. Правда у них по части женского пола полный ажур: женщин больще чем мужчин. Во жизнь!
   На "Немане" тоже было весело. Пикировались с рыбаками, отстаивая честь родной конторы. Мы были - "торгаши" для них, они для нас - тюлькин флот. Конечно, мы были белая кость и белая каста на море. Но по справедливости рыбаки и китобои были ближе к морю, были его плоть и кровь.
   По вечерам собирались у нас в каюте с Валерой. Играли и пели под гитару. Утащили с Женей из камбуза как-то бидон с квасом. Добавили дрожжей и получили хмельной напиток. Приходила Галя и еще одна подруга, библиотекарша. Опять же кино и танцы. Нормально.
Вернулись в Союз. Привезли рыбу в Вентспилс на рыбозавод. Там то и проходили школу мужества. Валера как-то проскочил эту школу. У нас были разные вахты, а я стоял вахту вместе с Женей, и по вечерам мы были свободны. Поэтому я с Женей больше общался на берегу.
   После Вентспилса зашли в Ригу. Взяли сливочное масло на Росток. Выгрузили его там и пошли на Шетландские острова. Это на самом верху Английского Королевства, на самом краю Северного моря.
   Вернулись 18 октября в Ригу. Осень. Прохладно. Решили мы с Валерой съездить в город и купить мне что-нибудь осеннее. Я свой бушлат презентовал летом прогулявшемуся старшекурснику Бухтиярову и остался теперь сам ни с чем. И вот мы сошли с "Немана" a навстречь катит борода в матросском бушлате, Дима Коротков собственной персоной.
   -- Сколько лет, сколько зим! Куда это вы путь держите, моряки?
   -- Да так, пройтись по базару, посмотреть кой-какого товару, -- ответил я словами Пушкина из сказки о Балде.
   -- Бросьте вы это грязное дело, поехали отметим нашу встречу. К Диме подвалили еще два заросших по пояс рыбака. -- Ну, идём, Дима?
   -- Поехали! -- полуприказал Дима и мы подхваченные его неистовым энтузиазмом даже и не сопротивлялись.
   -- Мы ночью пришвартовались, я смотрю, "Неман" стоит, думаю, дай зайду, может еще не списались, тут и вы нарисовались. Теперь мы дадим жару.
   И мы дали...
   Проснулся я ранним утром от нестерпимого ощущения: меня кусали насекомые. "Клопы!" -- догадался я, хотя кусали они меня в первый раз в жизни. Голова трещала но это меня уже не пугало. Было ещё темно. Сквозь мутный иллюминатор тускло пробивался серый рассвет. "Где это я? -- спросил я сам у себя и тут же ответил: - на "Котельщике", портовском буксире. - А откуда я это знаю?" Тишина в ответ. Я поднялся, присел на койке, нашарил внизу ботинки, всунул в них ноги. Ботинки были полные песка. "Откуда?" Тишина. Я поднялся, огляделся. На верхней койке торчала знакомая борода.
   -- Дима!? Где мы?
   -- На "Котельщике".
   -- А что мы здесь делаем?
   -- Отдыхаем. Дай поспать, Саня.
   -- А Валера где?
   -- Уехал вчера на судно, на вахту.
   -- А-а-а. А что было вчера?
   -- Много чего, дай поспать.
   Я пошел искать гальюн. В каюткомпании наткнулся на Васю, милиционера-расстригу. Тот спал на диване, свернувшись калачиком.
   С трудом царапался рассвет. Я уже не ложился: охота была клопов кормить! Что-то ещё гнело душу, что-то не так. Похмелье? Нет. Что же? Скоре бы Дима просыпался, разъяснил бы. Вчера мы отъехали из Вецмилгрависа на двух тачках. Мы все-таки ухитрились с Валерой заглянуть в пару магазинов, безрезультатно, потом обьединились с рыбаками в винно-водочном магазине на Кришьян Барона, где заведующей работала жена одного из рыбаков. Магазин срочно перевели на переучет. Лучшего места для того чтобы отметить нашу встречу и вовзвращение на берег природа ещё не придумала. Потом мы очутились на другой стороне Двины в квартире Диминого друга. Двое рыбаков отвалили и мы вчетвером продолжали бухать, лучше не скажешь и ждать возвращения с работы заведующей винным магазином. Когда она пришла Валера ещё был в наличии. А дальше я не помню.
   -- А дальше Валера собирался на вахту и уехал. А вот мы с тобой в ментовку загремели! -- подал голос Дима.
   -- В ментовку? - не поверил я. -- Шутишь.
   -- Ага, шучу. Ты что, не помнишь ничего?
   -- Местами.
   -- Мы с тобой после Валеры тоже отвалили, собрались в порт ехать. Сели на автобус. Тут тебе закурить захотелось. И закурил. Мы сзади сидели. Тебе один из пассажиров сделал замечание. Ты его послал. Он не захотел идти куда ты его послал. И несмотря на то, что я тебя держал (а Дима крепкий парень), ты вырвался и нанес ему удар в лицо. Это уже было в районе вокзала. Шофер и подрулил к дверям милиции, что на Гоголя, где Дом колхозника (Академия наук). Тут нас под белые руки и оттрелевали в отделение. Сидим у дежурного. Тот пишет бумаги. Тут тебя осенило, откуда что и взялось: встаешь, подходишь к дежурному, ни слова не говоря достаёшь четвертную, кладешь на стол и начинаешь собирать наши документы со стола. Я смотрю, дежурный офицер накрывает твою деньгу папкой. Тоже ничего не говорит. Я подхожу и сгребаю остальное: бутылку коньяка, нейлоновые концы (зачем я их потащил с судна, сам не понимаю), еще какой-то наш мусор и мы оба выходим опять же ни слова не говоря. Тут тебе приспичило: идем в яхтклуб, там и переночуем.
   В яхтклубе кроме яхт были два катера: "Курс" и "Створ". Там были вполне комфортные условия для ночевки.
   Ночью глубокой приперлись мы в яхтклуб. Вахтенный курсант долго не открывал калитку. Но, увидев, что я в форме, пропустил нас. Только я отвернулся, а тебя и нет. Где, что, ищем тебя. Я то в яхтклубе чужак, это ты там свой (я гонялся на "Драконах", на номере 306), а тут и нет тебя. Потом вахтенный обнаружил тебя в пожарном ящике: ты снял башмаки, свернулся в клубок и давишь хоря, не добудиться. Пошел я в портофлот за подмогой, вот с Васей тебя и перетащили на "Котельщик". Вчера еще и выпивали здесь, не помнишь?
   -- Здесь помню, здесь не помню.
   -- А чего ты Ваську расстригой назвал? Мент - расстрига обозвал. А он тебя честно волок на спине из яхтклуба.
   -- Да, старался, старался, а тут еще и обзываются, -- подал голос Вася из коридора.
   -- А кто ж ты, как не расстрига, -- припомнил я кусочек из вчера. -- Расстрига и есть. Ты же из ментов ушёл? Ушёл. Добровольно? Добровольно. Теперь ты как когда-то поп-расстрига: веру в бога потерял, а ты - в милицию. Кстати, а чего ты оттуда ушел?
   -- Я же вчера рассказывал.
   Наскоро попив чаю, мы с Димой покинули клопиный заповедник "Котельщик" и направились по Кирова на остановку 2-го автобуса, крейсирующего по маршруту Вецмилгравис-вокзал. Сели и поехали.
   Этот, ныне кочегар Вася, учился до нас в мореходке. По неизвестной нам причине выперли его из нашей бурсы, скорей всего за неуспеваемость. И он завербовался на Север, аж в Тикси. И там устроился работать в милицию. А там наши ребята периодичести проходили плавательскую практику, четвертые курсы. И Вася как-то пару раз загреб в кутузку наших ребят. Не то по незнанию, не то специально душу отводил, но пришёл момент, что ребята шибко разозлились, зажали его как-то в темном углу и пригрозили: если сам по доброй воле не уйдет из ментовки, то они его сами "уйдут". Виданое ли дело: бывший курсант РМУ и - мент поганый! Да еще своих ребят травит. Ни в какие ворота не лезет. Вася и ушел по хорошему. И мало того вернулся в Ригу и устроился на "Котельщик". От какого-никакого возмездия это его не спасло. Пару раз, пострадавшие от Васи на Севере курсанты, отметелели его, но так, больше для порядка, беззлобно. Но пару зубов таки выбили. Вася как раз сейчас и щеголял щербатым ртом. Но это шло к его опухшей и прыщеватой морде. Теперь он стал ручным и был у мореходки на побегушках. Даже из милиции помогал вытаскивать ребят. Он, оказывается, до Тикси успел и в Риге поментовать. Куда то он опять потом съехал и следы его затерялись. Но какое-то время был довольно популярной личностью в треугольнике: яхтклуб-портофлот-мореходка.
   На судне я сразу кинулся в машину: не было Валеры с ночи. После вахты на
   всех парах кинулся в город. Но где мне его искать? Сунулся было на Кирова, на почту, там Ленка работал, что провожала нас с подругой Валеркиной в Калининград. Та позвонила подруге: нет, не был. Оттуда я прямым ходом завернул к сестрам-невестам на Дзирнаву: не обьявлялся. Начал обзванивать:вытрезвитель, морги - не отмечен. Кто-то надоумил меня, что в вытрезвителе и не ответят по телефону, только лично заинтересованному лицу. С тяжелым сердцем поехал я на судно - не появлялся Валера. Назавтра я поехал прямо в вытрезвитель, на центральный базар. Кстати, рядом же было и то отделение, где мы с Димой побывали. В вытрезвиловке, наконец, раскололись: был.
   -- А теперь где?
   -- В КПЗ.
   Делать нечего, я к тете Саше за помощью. В доме ее жил начальник милиции Пролетарсого района, что на Палидзибас, и она его хорошо знала. Попытка забрать Валеру в свой участок провалилась: уже была дана прокурорская санкция на арест и следственные действия. Поздно мы к начальнику обратились, на день бы раньше. И покатила судейская телега.
   "Неман" погнали на ремонт в Таллин и меня вместе с ним. Там я вскорости списался и вернулся в Ригу. Был назначен суд. Тут и Жан подвалил в Ригу на "Пулково". Раскопали мы кто будет судить Валеру. Один из заседателей оказался дядиным знакомым. Поговорили с ним: чем могу - помогу, ответствовал тот. Осталось дожидаться суда. Переговорили с адвокатом. Тот тоже ничего хорошего не обещал:
   -- Поймите, ему по совокупности грозит от двух до пяти лет лишения свободы: ругался матом на улице в присутствии детей, сломал стол в помещении ДНД (добровольная народная дружина), там же нанес телесное повреждение сотруднику дружины и обозвал того жидом, оказал сопротивление властям. А тут еще этот Указ. Если бы не Указ, ну дали бы ему 15 суток. Еще и этот дружинник ни в какую не хочет забирать своего заявления. Жалко парнишку, но год ему обеспечен.
   Так оно и оказалось, несмотря на блестящую речь нашей общественной защитницы Сигмы. Орлова Галина Константиновна была нашей любимой преподавательницей по не самому любимому предмету -- сопромату. Отсидела на Севере порядочно при Сталине. Прихрамывала на одну ногу и этим напоминала знак из сопромата - сигму. Курила папиросы "Беломор". На нее вся надежда была. В перерыве заседания увели Валеру конвоиры. Жан попытался передать ему сигареты 10 пачек "Примы". Шедший сзади узкоглазый конвоир ударил Жана по рукам и сигареты рассыпались. Жан было бросился на этого попку, а тот не будь дурак и предложил Жану: пошли. Жан ринулся вслед и я его не мог остановить. Я знал по опыту, что Жан дерется до исступления. Кинулся было за ним, но в ожидалку, где последственные с конвоирами дожидаются решения суда меня не пустили, только Жана. Минут через 15 вышел Жан весь белый.
   -- Как я удержался и не размазал его по стенке - не знаю. Скачет передо мной этот гнус и гавкает: ну, ударь, ударь меня! Этого шибздика соплёй перешибить можно. А ментов там в этой дежурке человек десять ушивается. А этот прыгает, маука! Убью гада. Выслежу и убью.
   -- Ладно, Жан, успокойся. Пошли в кафе, отметим.
   Дядя Федя, я, Жан, Николай пошли в кафеюшник за углом. Тетя Саша с Аней остались караулить в суде. Приняли мы по сто грамм и еще по пятьдесят водочки уверенные в положительном решении суда, так на нас подействовала речь Сигмы. Жан все никак не мог успокоиться. Из обьяснений в суде: на нашей той вечеринке Валера перепутал двери и вместо туалета вышел на улицу, во двор. Там в песочнице игрались дети. Валера к ним подошел, тоже поиграться захотелось. Матери разволновались, тут случился дээндэшный патруль. Забрали его, а дальше по накатанной схеме все пошло. Мы обсуждали и гадали что определит суд. Почему-то все были уверены, вернее, надеялись: оправдают. Рано радовались: дали год. Сигареты уже мне удалось передать Валерке.
   -- Держись, Валера, мы с тобой. Валера слабо улыбнулся. Жан через моё плечо проронил косоглазому: озирайся по сторонам, черножопый!
   Тот было дернулся, но поспешил за Валерой. Жан его таки достал уже не знаю каким способом, о чем и сообщил мне только что:
   -- А я его уделал, того, узкоглазого. От души уделал.
   Значит мы с Жаном об одном и том же думали тут у ворот тюрьмы все это время.
   -- Ну и как?
   -- На коленях ползал, пощады просил.
   -- Я в этом не сомневаюсь, как ты его нашел?
   -- Васька из портофлота помог мне его вычислить. Я в этой караулке имя его узнал, когда меня завели. Напарник окликнул. Редкое имя: Давлет. А там дело техники.
   -- А чего не сказал раньше?
   -- Да противно было.
   Вот и прошел год без месяца. Валеру выпускают на месяц раньше за хорошее поведение. Тюремная одиссея Валеркина легла в основном на плечи тети Саши. Она нам обоим была за маму.Передачи ему таскала. Родителей Валеркиных из Сибири принимала. (я уже в море тогда был, практика продолжалась). Правда, досталось и мне.
   После суда пришел я опять к Гриммаловскому. Принес отчет за первую часть практики и характеристику от рыбаков. Положительную, впрочем.
   -- Ну что, Дворников, показали вы себя так показали... Я имею в виду вас с Эринцевым. Друга в тюрьму засадил, а сам думаешь по верхам проскакать? Н-е-е-т, так не бывает. У меня во всяком случае. Пойдешь в портофлот на исправление, на СПК-24, там мотористы требуются. На два месяца. Как себя покажешь(!), так и будет. Да что это я, показать вы себя уже показали, начиная с "Калуги", а теперь придётся доказывать, что тебя можно в загранку выпускать. Ты же по наклонной скатываешься: пароходство, тюлькин флот (так он и сказал:тюлькин!), портофлот - дальше некуда! Вернее есть, где уже друг твой обретается. Кстати, сколько ему дали, что-то я не припомню?
   -- Год дали.
   -- А светило от 2-ух до 5-ти. Спасибо скажите Орловой, что год всего впаяли. Самый веселый возраст: от двух до пяти, как считаешь, Дворников?
   Я молчал. Гриммаловский любил поизгаляться над нашим братом. Конечно, расстроился. Хотя мог ли я рассчитывать на лучшее. Но -- портофлот! И как до него, Гриммаловского, дошло, что мы гуляли вместе? Но на меня ведь никакого криминала не было. Не стал я сопротивляться. На душе было угарно. Да и мне радостно было пострадать, может Валере от этого станет легче. Да и по совести, было за что.
   -- В общем, руки в ноги и к начальнику портофлота, я ему сейчас позвоню.
   Так я попал на СПК-24, самоходный плавучий кран. Где-то я о нем писал в одном из рассказов.
   Наконец отворились ворота и Валера вышел на свободу! Гип-гип ура!
   Мы обнялись по братски. Валера был в курсантской форме, в которой он и попал в тюрьму, только что лычек у него на левом рукаве осталось три, а у нас - пять. Да еще Валера был в бушлате, а мы еще по летнему, в суконных фланельках.
   -- А Горбачев где? - поинтересовался Валера.
   -- Позже подъедет к дядьке Феде. Там стол готовится, едем.
   С этого начался пятый курс. Нет, однако, начался он с первого дня, когда я направился в училище. А было это числа 3-го сентября. Не спешили мы в альма-матер. Кто еще с практики не слез, кто отпуск догуливал. Весь сентябрь подтягивался контингент. И вот я иду мимо учебного корпуса, смотрю, за кустами сирени под учебным корпусом торчат чьи-то ноги. Вполне курсантские ноги, тогда ещё две. (Юра, их обладатель много позже потеряет к несчастью, одну). Подошёл поближе, присмотрелся: лежит Юра Гуркин с повязкой дежурного по роте на руке. Отдыхает. Растолкать его не получилось. Что ж, не впервой, завалил я его на спину, благо Гуркин был самый маленький в роте, но тут то я почувствовал, что прибавил Юра в весе за год, заматерел. Через проходную прошел без препятствий, нас, старшекурсников, пока не трогали. За наше отсутствие в училище ввели военную кафедру и и теперь кроме лычек на левом рукаве (соплей) на плечах у курсантов красовались аккуратные полупогончики.
   -- Где тут седьмая рота расположилась? - спросил я у вахтенного. Первые три курса мы жили над клубом сразу с парадного хода по главной лестнице. Два кубрика (4-ый и 5-ый этажи) по 45 человек. Теперь там жила другая рота, не то 9-ая, не то 10-ая.
   -- Через внутренний двор, налево. 4-ый и 5-ый этаж.
   Жилой корпус имел эллипсоидную (ромбовидную) форму с колодцем, внутренним двором. По периметру и располагались кубрики, еще столовая и камбуз на два этажа (вход со двора), клуб, высотой в два этажа с балконом, библиотека, санчасть, спортзал (под ними), где мы жили первые дни на первом курсе, пока нас держали на карантине, стригли и дезинфицировали. Спали мы там на двухярусных койках.Там то я и сошелся с Эринцевым. Валера играл на гитаре и этим покорил меня раз и навсегда. С Валерой Горбачевым мы поближе познакомились, когда вернулись из колхоза. Сблизило нас фотодело, которым увлекались оба Валеры. И мы примкнули к Эвалду Ниперсу из 6-ой роты. Эвалд был заведующим фотолабараторией. Последняя находилась в учебном корпусе. Так у нас появилось свое легальное помещение, где мы могли уединяться и заниматься чем угодно, кроме фото. Там же был у нас магнитофон. Кстати, "Море слабых не любит" озвучивал я. Для закрытого учебного заведения это был большой плюс (такое блатное место). Потом уже Горбачев командовал лабараторией до самого выпуска. Жан появился на 2-ом курсе после девятого класса. Сперва я с ним чуть не подрался в строю, по дороге из кубрика в столовую, потом мы подружились. И так мы четверо и сошлись.У нас первые два курса в основном шли школьные дисциплины за среднюю школу.
   Я поволок мирно спящего Гуркина через невысокую дверь в углу вестибюля, ведущего во внутренний двор. Во дворе же сообразил, что тяжело мне будет трелевать наверх, на третий этаж дежурного по роте.
   -- Эй, вы, -- окликнул я двоих первокурсников, случившихся как раз под руку. -- Подмогните. Ребята без лишних вопросов подхватили Юру под микитки и поволокли наверх. Кто-то из наших, уже вахтенный у тумбочки, тоже дремал себе на этой тумбочке. Я расшевелил его:
   -- Что за безообразие такое! Дежурный валяется в кустах! Ты спишь тут! А если знамя ротное свистнет враг? Или телевизор? - прикололся я к недоумевающему Ильину.
   -- Поставили нас дежурить, мы первые попались с Юрой. Уже вторые сутки дежурим. А все появляюися, только водку пьют с нами и линяют, некому сдать вахту. Саня, постой, -- начал было снимать повязку Ильин.
   -- Да ты что! Я же охраняю дежурного по роте. Я его заместитель сейчас. Где его кубрик и мой, кстати? - не дал я разогнаться Ильину.
   Положили мы Юру на койку в ближайшем кубрике.
   -- А выбирай где хочешь. Кое-кто уже занял позиции.
   Я забрался на пятый этаж и нашел себе на 12 персон кубрик. Три койки отметил себе, Горбачеву и Жану. Более комфортабельные на 4-6-8 человек были уже забиты. Или там оставалось по одному, много -- два мест. Так мы и жили там разношерстно на 5-ом курсе: из разных групп курсанты. Да и жили в общем условно. Ночевали не все и не всегда. Некоторые переженились, даже детей нарожали, другие невестами обзавелись. Жан тоже успел окрутиться. Но Элга его жила в общежитии университета. Потом уже они сняли комнату на Аусекля, недалеко от училища.
   Итак, 18 сентября, бабское лето, извините - бабье. И мы собрались у тетки, вся родня и Валера Горбачев подвалил. Пошло веселье. Воспоминания о прошедшем годе. Мораль со стороны взрослых. Планы на будущее. Я это передаю в общих чертах, не пробуя реконструировать прошлое. Моя задача высветить сколько можно нашу ту жизнь через наши судьбы в какой-то мере. Поэтому если я какие-то факты больше выражаю, то только из-за того, что они больше запомнились и только. Ведь были события и факты поважнее. Но может быть и эти детали дадут какое-то представление именно о мореходке. О ней, родной. И это в какой-то мере выразит и высветлит жизнь не только нашей четверки, но и других ребят. У всех было свое. Но было же и общее.
   Все мы тогда курили, кроме Жана. В разгар веселья Жан вдруг вызвал на кухню Горбачева. Тетя Саша заметила что-то нехорошее и тоже двинулась на кухню. Там Жан "перевоспитывал" Ваньку в своём стиле, кулаками. Тетя разругалась и выгнала их из кухни. Жан с тех пор стал для неё фашистом. А дело было вот в чем. Валера Эринцев спросил у Жана: а правду говорит Горбачев, что пришлось продать какую-то его вещь, чтобы организовать это веселье? Бедный Ванька, он это сбрехнул на волне общего веселья, чтоб стать еще ближе к нашему страдальцу. Чобы как-бы извиниться, что он не встретил о его вместе с нами. Да. Язык мой - враг мой. Кем сказано? Пришлось Жану восстановить справедливость. Горбачев не обижался. У нас, кстати, еще когда мы только подружились, было заведено по каким-то дням исповедоваться друг перед другом. С моей подачи завелся у нас этот обычай. В фотолабаратории мы высказывали друг другу свои претензии и обиды, если таковые были, и натурально каялись. Были, конечно, и споры, потому что, на разные вещи мы смотрели по разному, все-таки. Не помню уже как долго это длилось, но надеюсь, пользу принесло всем нам. Наша четверка воспринималась как одно целое и это все знали, вся рота.
   Так вот мы отметили день освобождения Эринцева. Потом разбежались. Мы остались с Валерой у тети, помогли ей убраться. Добавили еще с дядей Федей на посошок и пошли на Горького к Ане, ихней дочке, ночевать. Захватили с собой гитару. Не доходя до школы, где работал дядя, заприметили двух болтающих подруг. Одна торчала в окне на первом этаже, а вторая стояла снизу.
   -- Привет девчонки, пойдем прогуляемся! - предложил я без особой артподготовки. Настроение было прекрасное, тянуло на подвиги.
   -- Очень надо, -- почти враждебно донеслось сверху. Это была гордячка Галка Константинова.
   -- А вы сыгрйте что-нибудь, может мы и согласимся, -- смягчила галкин тон Таня, как мы позже узнали.
   Валера сбацал под гитару: Когда с тобой мы встретились, черемуха цвела... известную блатную песню. Потом: "Медузу", душещипательный морской романс
   Правда, насколько можно, тихо.
   -- Ну, как, нравится?
   -- Очень, -- искренне ответила Таня. -- Может в самом деле пройдемся? -- обратилась она к Галке.
   -- Нет, поздно уже. Может в другой раз. Пока.
   -- Тогда я тоже домой пошла. До свидания.
   -- А мы вас проводим, идет? -- не отставал я.
   -- Идем. А куда вам?
   -- Нам на Горького, 129.
   -- Так это ж рядом. Я на Мичурина живу. А ваш дом напротив моего, через двор.
   И мы пошли вместе. По случаю того, что танина мамаша одыхала в сей исторический момент на юге, то было в самый раз зайти в гости. Мы и зашли. И даже чаю попили. Тане нравилась гитара. Спел и я свою любимую "Не бродяги, не пропойцы". Как нам Таня поверила и так запросто пригласила! Это подняло ее в наших глазах. Мы вежливо откланялись. Для одного дня хватало впечатлений. Перешли через двор, поднялись к Ане на пятый этаж. Пошли курнуть на балкон, глядим и Таня в окне торчит. В потемках там не разберешь, но грустная она какая-то была. Так нам показалось.
-- Иди, Валера, тебе как раз после года-то надо развеяться, -- предложил я Валерке. Валера подумал-подумал:
   -- Да нет, Саня, греби ты. Она на тебя глаз положила. Да и я еще в себя не пришел. Иди.
   Ладно. Курим. Аня ещё на стол что-то собирала. Таня горюет себе на своем пятом этаже. Горит одинокое окно. Жалко девушку. Потушил я сигарету: иду!
   -- Куда ты? - догнал меня в прихожей голос сестры.
   -- Приключений на ж... искать!
   -- Вернись! Только один искатель освободился, второй обьявился.
   Меня уже след простыл, только пыль из под копыт.
   Так начался для меня пятый курс.
   Центр наших увеселительных мероприятий переместился временно на Мичурина. Обычно мы собирались на Аусекля улице у Инны М. Она была подружкой Славы Соболя, отбывавшего в это время практику, как и мы год назад.
Слава играл в духовом оркестре, как и Валера. Аусекля была в полшагах от мореходки и это было большим плюсом. Пока мать Тани отдыхала на юге, мы жили вполне вольготно, семейной жизнью. По утрам я отправлялся на занятия, а после возвращался, да не один, с друзьями. Бомбили сады и огороды за ипподромом на Малпилс, где жила тётя. Закатывали пирушки у Тани. Попробовали как-то устроить вертепчик на так вовремя подвернувшейся жилплощади, но Таня твердо заявила, что бордель не намерена устраивать у себя в квартире. Так мы и жили. Приехала мама. Мы не секретничали по поводу своей безгрешной жизни, но я перебрался в мореходку. Вроде все налаживалось к лучшему, пошли посылы о женитьбе. Правда тетка моя уши мне прожужжала сплетнями о Тане. Она училась в той же школе, где работали и тетя, и дядя. Им ли не знать. Таня как раз в этом году школу окончила и будучи лето пионервожатой в лагере, схлестнулась с таким же вожатым. Но это меня до поры не трогало. Таня была добра, покладиста, смиренна и любила меня. Обо мне этого с точностью до запятой сказать было нельзя. Cомнения скребли душу.
  
  
   Пример Валеры не только не обескуражил нас, но еще более раззадорил. Кровь кипела. С практики оставались кое-какие запасы и мы гуляли вовсю. Лобой мало-мальски подходящий повод приводил к пьянкам-гулянкам. Как-то загуляли у Инки и пошли провожать Соболя сестру на такси. Подошли к стоянке на углу Кирова и Райниса. Ждем. Подъехал мотор. Эта малолетняя Ленка ни за что не захотела ехать к себе на квартиру, хотела продолжить праздник. Мы попытались силой её затолкать, -- не тут -то было! Подняла она крик. В центре этих Пяти наших углов (здесь сходились четыре улицы: Свердлова, Стрелниеку, бульвар Райниса а Кирова пересекала эти разбегавшиеся улицы) находился милицейский дежурный пост. Они то поинтересовались: в чем дело? В итоге нас забрали на этот пост. Я успел передать Инне свой нож-самоделку с выкидным лезвием. Но, как потом оказалось, девушек наших увезли на исследование(!). Нас троих: меня, Жана и Валеру поставили к стенке и вызвали машину. Двое было их там на посту, ментов. Один вышел и Жан предложил: давай им навешаем и смотаемся. Оставшийся мент среагировал мигом, услышал, гад. И за кобуру:
   -- Только попробуйте, салаги, я вам мозги повышибаю!
   Мы присмирели.
   Приехал воронок за нами. Поехали. Вот дела! Валера только вышел и на тебе: опять кутузка и ни за что при том. Единственное, поддатые, но не клиенты же для вытрезвителя! Ладно, выходим. Привезли нас в родное отделение Пролетарского района, на Палидзибас. Тут выходит из кабины дядя Андрей, дяди Феди корешок и сосед:
   -- Саша? А ты как тут оказался?
   -- Стояли, никого не трогали...
   -- Ладно, идите.
   В отделении заставили нас писать обьяснительные. Что мы там писали, я не помню. Дежурный начинает смотреть наши документы и обьясниловки. К Жану обращается:
   -- Фамилия?
   -- Мелнис.
   -- Твоя? -- на Валеру указывает.
   -- Эринцев.
   -- Твоя? -- на меня.
   -- Дворников.
   -- Нет тут такого, -- заявляет дежурный.
   У меня все похолодело внутри. Я же предъявил не своё курсантское удостоверение! У меня было удостоверение одного приятеля, который был из училища исключен и вообще был из другого города. Не помню уже каким образом оно попало ко мне, кажется сам этот дружок и вручил мне его на прощание. И несколько раз оно меня выручало в щекотливых ситуациях. А тут, кажется, приехали!
   -- Да кличка это у него такая, Дворник, товарищ лейтенант. Метелкин он, -- на голубом глазу заявил Валера. Ребята знали об этом моём удостоверении.
   -- Метелкин, Метелкин я, извините, товарищ лейтенант, задумался, -- с облегчением выдавил я.
   -- "Я, Метелкин, -- стал зачитывать мент, -- находился на стоянке такси...". Мент посмотрел в удостоверение: да, Метелкин А.Г. На фото я был очень похож на оригинал, что и подвигнуло меня когда-то сохранить это удостоверение.
   Тут зашел в дежурку дядя Андрей. Собрал наши документы и отдал их нам.
-- Марш отсюда! Чтобы я вас здесь больше не видел. И к дежурному -- Да нету там никакого нарушения, я проверял. Этот вот мой племянник, -- показал он на меня. Собрал он наши обьяснительные, засунул к себе в карман и ко мне: завтра придешь домой, отчитаешься, понял?
   -- Понял, как не понять, дядя Андрей. Мы счастливые рванули со всех ног. Повезло! И крупно при том. Еще появился повод! Назавтра я в фотолабаратории торжественно сжег метелкинское удостоверение. А ножик Инка не вернула, сказала, что выбросила его по дороге. Их оказывается обследовали на предмет потери невинности. Ленке было лет пятнадцать. Да и Инка недалеко от нее ускакала. Но лет 17 ей было. Невинность свою доказали. Теперь можно было спокойно жениться заинересованным лицам. Позже Инка призналась, что нож сохранила, но мне все равно его не вернула. И правильно сделала.
   Между тем жизнь продолжалась. Шли учебные занятия, лабораторные работы, курсовые, отчеты и так далее. Стали нас потиху вояки зажимать. Понагнали их в наше отсутствие. Командиры рот были не ниже майоров и капитанов третьего ранга. Майор Донин, зам начальника училища по ОРО (организационно распорядительный отдел, так кажется), оказался Таниным дядей и это не добавило мне энтузиазма. Про наше знакомство он не догадывался. Мама же, Людмила Васильевна, (я это уже раньше знал) работала как раз в отделении на Палидзибас, старшим лейтенантом милиции. Отца Таня не застала на этом свете, он погиб до её рождения. Тоже работал в милиции. Таня показывала его могилу, это было в центре города по Миеру. (Гораздо позже я познакомлюсь с одним писателем из ментов. Он взял себе псевдонимом фамилию Таниного отца, латыша. Он знал его. Рассказы этого писателя мне понравились).Такой вот сложился расклад к апогею наших отношений с Таней. Чем дальше заходили эти отношения, тем меньше хотелось жениться. Чувствовала это и Таня. Мы и не строили таких особых планов, но они были. Я мечтал поступать на философию после училища. Таня, собиралась по маминым стопам устроиться в милицию. Тут то я и развернусь! Сюжетов милицейских будет до горы и я займусь литературой. Море -- по боку!
   Валера устроился на учебно-рыбацкое судно, кажется "Кустанай" и перебрался на него в Вецмилгравис. Перевелся на заочное отделение и приступил к учебе. Он его благополучно закончит, потом армия (стройбат) в Сибири и возвращение к себе в Борзю. Но мы еще увидимся.
   По возвращении Людмилы Васильевны с югов устроила она как-то вечер знакомств. Были приглашены и мы с Валерой. Компания была из интеллигентов. На столе стояла бутылка сухого, какая-то наливка и бутылка коньяка. Это было на все-про все, на целый вечер. А людей было человек 8: тетушки, бабушка с дедушкой. Все родня. Я понял это как смотрины, раз мы приглашены. Хорошо у нас с собою было: бутылка водки, которую мы предусмотрительно не выставили на стол и на перекурах ее и одолели с Валерой. Тогда только развеселились и увлекли почти чопорных старушек. Вещи мы свои предварительно убрали перед маминым приездом, но гитара осталась. Пошли песни. Надо сказать, что Валера не только знал блатные песни, но и народные. Они там в Сибири очень уважают это дело. Дошла очередь и до "Славное море, священный Байкал". Один из дедушек ещё с родителями жил когда-то в Сибири еще до революции и помнил эту песню, как ни странно это бы показалось. В общем, мы понравились Таниной родне, а та в свою очередь, нам. Хороша еще, Донина не было. Разошлись все довольные.
   Тут приходит мне письмо из Молодечно. На третьем курсе я познакомился с очень красивой девочкой. Звали её Люда Колганова. Она ехала в Таллин к знакомым, а я ехал в Ригу. Ходил когда-то такой замечательный уютный поезд Таллин-Рига-Минск. И вот мы познакомились. Она заканчивала школу и собиралась поступать в БГУ на журналистику. Занималась гимнастикой, имела кандидата в мастера и вообще была соткана из одних достоинств и прелестей. Знакомство наше не продолжилось, перебросились парой открыток почтовых всего-то. И тут, по прошествии полутора лет, письмо. А в письме и пишется, что провалилась она на экзаменах в БГУ, жизнь пропала, стыдно смотреть в глаза знакомым и она решила переехать в Ригу, начать новую жизнь, устроиться работать и готовиться к новому поступлению. Письмо я зачитал своим друзьям.
   -- Приедет сюда -- тягайся с ней, -- Жан.
   -- А хорошенькая? -- Валера Горбачев.
   -- Съезди Саня сам к ней, -- Валера Эринцев.
   И вот в один из подвыходных дней собираюсь я в Молодечно. Это через Литву переехал и тут тебе Молодечно, в Минской области. В пять вечера сел, и в час ночи на месте. Снарядили меня по полной программе. Горбачевский серебристо-зелёный галстук не забуду никогда. Ехал я как попугай ряженый. На вокзал пришла и Таня с бутылкой водки, хотя я настрого наказал ей, чтоб не приходила. Я ехал, якобы на пару дней домой, в Молодушу. Молодуша - Молодечно... Стыдно мне стало. Таня даже извинилась. Я ещё не знал, что под ее внешней невозмутимостью и смирением бушуют нешуточные страсти. "В тихом болоте" -- это о Тане. Проводили они меня с Валерой, я и поехал, как цыган на ярмарку. Глубокой ночью встретила меня Люда. Приехали в частный домик. Представила меня матери, не спавшей еще. В зале был накрыт стол. Отправила Люда маму на покой. Чувствовалась, что в семье верховодит она. Сидели мы недолго и разошлись по комнатам спать. Назавтра был чудесный осенний денек с теплым ласковым солнцем. Утром я познакомился с отцом-железнодрожником, который вскоре и ушёл на работу. Мать осталась хозяйничать, а мы с Людой отправились на прогулку по окрестностям Молодечно. Нашли себе уютную полянку. Шарма и обаяния в этой девочке хватало, но и гордости, судя по письму и поведению. Но все же дошло и до поцелуев. Тут пионеры выскочили и давай гоняться друг за другом. И так и крутились назойливые, пока нас не выжили совсем из этой поляны.
   Вечером мы пошли в кабак. Людины друзья нас пригласили на какой-то их праздник. После кабака было еще застолье дома, поцелуи, кровать, слёзы, глупые мои обещания жениться хоть в сию секунду и остальные сопли-вопли. Назавтра проводила меня Люда на поезд с подругой и взяла с меня обещание, что на ноябрьские праздники я приеду с приятелем и непременно в морской форме. О том, что ехать ей в Ригу уже вопрос не стоял. Забегая вперед, скажу, что мы поехали таки с Горбачевым, как и договаривались, в форме, всё как положено. Но так нализались спирта в вагоне-ресторане со знакомым моряком, что только в Гомеле очухались, на конечной станции. (Куда, если честно, я больше стремился, чем в Молодечно). Мы с Валерой мотанули в Малодушу. А девушки наши молодечненские бегали ночью по вагонам, но так и не нашли нас, так как, как мы где-то на третьих полках валялись. Вагон для нас был, как всегда в те благословенные времена, общим. А народу на праздники, как всегда, битком. Получил я письмо с упрёками по возвращению в Ригу от Люды. Ответил, покаялся. И со временем заглохла наша переписка и все остальное.
   Стоял октябрь. Как-то ночью будит меня Жан.
   -- Шурик, вставай, иди в лабораторию, Танька там.
   -- Чего? -- спросонья, не врубаясь в смысл спросил я.
   -- Вставай, выйдем.
   Я встал, вышел в трусах в коридор.
   -- Танька твоя в лабаратории.
   -- Что она там делает?
   -- Иду я от Элги полчаса назад. Уже почти рядом с мореходкой смотрю на лавке сидит девушка с парнем. Присмотрелся: Таня, на ней пиджак наброшен. Я с вопросом, уже хотел парня этого отметелить, а он мне и заявляет, что часа два назад вытащили он и его друзья Таню из Даугавы и теперь он боится её оставить одну: грозится утопиться. И замерзла вся, мокрая. Ну я её и забрал, провел через проходную и оставил в фотолабаратории. Так что иди. Да, захвати бушлат.
   Я окончательно проснулся, вернулся в кубрик, оделся, прихватил бушлат с вешалки и поспешил в лабораторию. Накануне мы все сидели у Инки. Были оба Валеры, Жан, подруги Инкины и кутили. Веселились вовсю. Тут в разгар праздника Таня вдруг выскакивает из-за стола и убегает. Я и бровью не повел. Продолжал себе веселиться. Потом мы начали разбегаться кто куда, а основной состав двинул на улицу прогуляться. Чаще всего мы ходили в парк за мореходкой или на набережную. В подъезде на меня неожиданно налетела Танька, надавала мне пощёчин и вновь исчезла. Больше мы её не видели. А она сразу бросилась на набережную, а там сразу в воду. Случилась рядом компания студентов, один бросился за ней и вытащил из реки. И вот она обнаружилась. Бедная Таня!
   В лаборатории я нашел с полбутылки водки, заставил Таню выпить и сам принял на грудь. Замерзла она и перенервничала. Стал я её успокаивать.
   -- Ты Инку любишь? -- начала она, когда пришла в себя и согрелась.
   -- Да что ты говоришь, у неё Слава есть. На практике сейчас.
   -- А что ты на неё так смотришь?
   -- Как?
   -- А вот так! -- Таня расширила глаза и стала хлопать ресницами.
   Мне стало смешно, хоть и ситуация то не смешная.
   -- Чего ты смеёшься! Мне жить не хочется! -- Таня заплакала.
   -- Таня, прекрати истерику. Все тебе показалось. Что ты мне не веришь?
   -- Не верю. Ты как из Белоруссии вернулся, совсем другой стал. Может там завел себе другую? -- попала в десятку Таня.
   Вместо ответа я налил водки в чашку:
   -- Выпей ещё, согрейся.
   Мы допили водку. Стали мириться. Помирились. Поцеловались.
-- Ну что, пойдем, пока нас тут не накрыли, -- предложил я.
   Быстрая ходьба нас еще разогрела. Таня повеселела. Дурную свою идею про утопиться, кажется, забыла. Скоро мы уже были на Мичурина.
   -- Что ты матери скажешь? -- спросил я на прощанье.
   -- Что-нибудь скажу.
   -- Ладно. Приходи после занятий в парк на старое место.
   -- Приду.
   Встречались мы по прежнему, как будто ничего не случилось. Но ведь случилось же и мы, обманывая себя, продолжали тянуть кота за хвост.
   Тут приехал в Ригу Эвалд Ниперс, наш бывший фотошеф. Он год назад по распределению попал в Калининград, а тут приехал погостить к теще с Любой, женой своей. Пришел в училище к нам. Встретились, пригласил и нас к теще.
   -- И Рома будет, -- дал знать мне Эвалд.
   Рома была моя Alte Liebe. Еще на первом курсе Эвалд дал мне адрес своей сестры и я с ней переписывался. Он слала мне рисунки окрестностей Дагды, родины своей, портреты друзей, а я ей восторженные письма о Белоруссии, о мореходке и т.д. На втором курсе она приехала в Ригу и поступила в полиграфическое училище. Жила недалеко от нас в Старой Риге, в общаге на Шкюню. Наша романтическая любовь то тлела, то вспыхивала в зависимости от обстоятельств. Последний раз она вспыхнула на свадьбе у Эвалда и Любы. Рома стала заигрывать с Валерой Горбачевым, на зло мне. Я там тоже навыкомаривал чертиков. Но, кажется, успел вернуть себе Рому. Три дня потом ничего не ел, пока борщ мне не нарисовался в воздухе. Я кинулся вслед за ротой в столовую и желудок победил. Валеру я чуть не не побил, но он то был ни при чем. Он, кажется и не догадывался о своей роли в нашем треугольнике. А сейчас было время налаживать отношения, тем более, что с Таней дело шло к разводу.
   Встретились мы с Таней под часами "Мира", где пол-Риги в то время встречалась. С трудом отвертелся я от неё, обьясняя, что у меня деловая встреча. Какая ещё деловая, ясно было как день. Что я собирался в гости, да еще и Таньку при этом обманывал. Уехал я на Красную Двину, а Таня осталась.
   Глубокой ночью разбудили меня: иди в дежурку, звонят тебе из города. Я поплелся вниз. Захожу, беру трубку:
   -- Алё?
   -- Саша? А где Таня? -- без вступления начала Танина мать.
   -- Не знаю, Людмила Васильевна. Мы расстались в пять часов в центре. Она собиралась с подругой встречаться.
   -- Нет её. И не позвонила. Я беспокоюсь.
   -- Не волнуйтесь. Не первый же раз. Где ей еще быть, как не у подруги.
   -- Да я уже обзвонила кого могла. Нет нигде.
   -- Появится, куда она денется.
   -- Ладно. Извини. Позвони, если что.
   -- Обязательно.
   После завтрака я пошел на занятия. В перерыве сбегал и позвонил с автомата. Ответила Таня. Мать уже была на работе.
   -- Где ты была? -- с места в карьер начал я.
   -- В гостях. Тебе можно, а мне нельзя?
   -- Мать твоя подняла полриги, что позвонить не могла?
   -- Не твоё дело.
   -- Грубите, девушка.
   -- Я на тебя злая. Давай вечером встретимся. Мне надо.
   -- Может завтра. Мне сегодня недосуг.
   -- Ты хотел сказать: не до сук? Любимое твоё выражение. Кстати, откуда оно у тебя?
   -- От Маяковского. Серьезно мы тут одну проблему должны с друзьями решить.
   -- Знаю я ваши проблемы. Как хочешь, я тогда сегодня опять в гости пойду.
   -- Куда.
   -- К грузинам.
   -- Ладно. Встречаемся там же, в то же время. (часы "Мира", в пять вечера).
   -- Пока.
   Вечером мы встретились. Таня решила припугнуть меня грузинами и дура, рассказала, что предыдущую ночь она провела в номере гостинницы "Рига" с подружкой и с грузинами. Подружка, мол, в одной комнате с хахалем, а она в другой, но никаких дел не имела.
   -- Так я и поверил. Грузи больше! -- хоть я и возмутился, но внутри сердце подпрыгнуло: вот тебе и повод сделать ноги!
   -- Саша, как на духу. Я сначала хотела тебе отомстить, а потом одумалась. Можешь у подруги спросить.
   -- Может мне у того грузина спросить? Или у швейцара?
   -- Хоть и у грузина. Он не такой, как все. Не приставал.
   -- Ну и иди к нему, на здоровье!
   -- Саша, я же не в том смысле. Я от тебя никуда не уйду.
   -- А грузины?
   -- Ты что, не веришь мне? Я же честно тебе всё рассказала. Я же могла наврать тебе с три короба. Как ты мне иногда.
   Я, конечно же, поверил Тане. Могло такое быть? Могло. Но вид сделал, что не до конца ей поверил и трещина в наших отношениях стала стремительно расширяться. Через несколько дней в неурочное время мне передали с проходной: ждет там девушка меня. Иду. Таня стоит. Что случилось? - спрашиваю.
   -- Идём в парк.
   Прошли учебный корпус, подошли к круговой лавочке под сиренью, тоже место кормное для влюбленных. Присели.
   -- Саша, я беременна.
   Вот это новость!
   -- Ты уверена?
   -- Да, я была у врача. Второй месяц.
   Под эту дудку "я беременна" много купилось нашего брата. Особенно под занавес окончания мореходки. Бывали нахальные бабы, заставляли насильно жениться. Или напрямую шли к начальнику училища, или, более продвинутые, к замполиту, Гороху Петру Михеевичу, и ставили условия: или пускай женится, или я устрою скандал. Курсанту шло предложение от которого трудно было отказаться: или женись, или вон из училища. И, бывало, проходило. Половина этих случаев заканчивалась ложной беременностью, но поезд, как водится, тю-тю.
   Но Тане я верил. Будь она стервой, женить меня на себе было ей раз плюнуть. С дядей Дониным с одной стороны и с мамой - с другой. Но...
   Куда мы могли деться. О контрацептивах и прочих достижениях цивилизации в деле предупреждения беременности мы имели самое смутное понятие. Поэтому вляпались, как и положено. По уши. Может быть я и женился бы без всякого давления, что я, кажется, и собирался сделать, как порядочный мужик. Но родня с одной стороны, друзья - с другой, напрочь разбивали мои джентльменские настроения и построения. Плюс внутренние трения и сомнения - с третьей. Голова пошла кругом. Стали мы карабкаться с Таней в подножии горы под названием Взрослая жизнь. Ничего лучшего не придумали: надо делать аборт. Причем - тайно. Наши встречи носили тяжелый и нудный характер. Никого в наши дела мы не посвящали. Только мои друзья знали. Нужен был врач и деньги. И то и другое нашлись, несмотря на наш непрекращающийся финансовый кризис. Пришлось продать кинокамеру. Уже почти договорились о времени, месте операции и вдруг... Опять меня вызывают на проходную: Люмила Васильевна пожаловала.
   -- Что ж вы мне ничего не сказали, Саша?
  -- А что мы должны были сказать, Людмила Васильевна, -- попытался я валять ваньку.
   -- Таня в больнице. Могла и умереть.
   -- Что такое?
   -- Кто-то (не говорит Таня кто), научил её сделать аборт самой себе. Вот она и сделала. Вязальными спицами. Если б я не заскочила с работы домой - не было б Таньки. А ты в курсе, что она беременна была?
   -- Да, конечно! Мы же собирались к доктору...
   -- Почему, ну почему в ко мне не обратились?!
   -- Боялись.
   -- Я пришла, а она в луже крови и без сознания. Могла кровью истечь.
   -- А что мне теперь делать? Мы же хотели все по другому?
   -- Ей уже сделали операцию. Я с ней говорила. Просила тебе передать, чтобы не приходил. Пока. Она сама тебя позовёт, если захочет. Лучше бы вы не встречались, Саша. Я же вижу, что у вас разлад идет. Кончайте мотать друг другу нитки. Подумай. До свидания, -- горько проронила Людмила Васильевна и пошла. Тут я заметил, что пошла она совсем поникшая и разбитая и что разговор наш дался ей с трудом.
   -- Людмила Васильевна! -- крикнул я вслед. Она не повернулась, только махнула неопределенно рукой. А другую прижала к глазам.
Через два-три дня я собрался к Тане в 1-ую городскую больницу. Пришел, а её там уже и нет: выписалась.
   И пошло-поехало. Демобилизовался Вова Афанасьев из армии. Служил он в Калининграде и там мы и сошлись в пору нашей калужской практики. Володя был из вполне обеспеченной семьи (отец был министром), жил недалеко от мореходки. Володя учился тоже в училище, исключили, попал в армию. Тепрь куда-то устраивался. Вел богемный образ жизни. Отец от него отказался почти официально, но из дома пока не выгонял. При каждом удобном случае (появлялись деньги) вел нас в кабак. Чаще всего это был полуподвальный ресторан "Таллин" на Горького, который кухней соединялся со "Звейниексом"; последний мордой выходил на Дзирнаву. Такое расположение этих двух ресторанов многим спасала жизнь и свободу. Я не был исключением. Случилась там одна знатная драка после которой мне в буквальном смысле пришлось делать ноги от милиции. Ресторан был признанным местом встреч моряков, рыбаков и уголовников. Туда можно было смело идти с тремя рублями, но обязательно в галстуке, которые я не переваривал. А дальше тебя и накормят и напоят. Во всяком случае это касалось нас. В общем если до Тани жизнь моя шла более-менее в благопристойном русле, то после покатилась по наклонной. Дружила наша четверка по прежнему, но спайка первых курсов стала расползаться. Жан устраивал свою личную жизнь. Валера Эринцев жил и работал в Вецмилгрависе. Валера Горбачев затеял интрижку с Иркой, женой бывшего курсанта, работавшего в Мурманске. По прежнему собирались у Инки, даже Новый год у неё все вместе отпраздновали. Я номинально ухаживал за Инной, но это было больше для декорации. Она в конце-концов вышла за славкиного брата, тоже Славу, так как на нас с Соболем надежд у нее не оставалось.
   Февраль был месяцем госэкзаменов. Каждый экзамен отмечался. Все было в тумане. Володя Афанасьев исправно доставал деньги и мы шли в "Таллин". Потом какие-то хаты, официантки, собаки, похмелье, занятия. После каждого экзамена, а их было четыре, оставались метки. Или в душе, или на теле. Я думаю, что тот разнос, в который я пошел, был не случаен. Муторно было на душе. Искала встреч Таня. Я их избегал.
   Сдали мы третий экзамен. Оставался четвертый. К нам на пятом курсе подключился Юра Репкин, заочник. Его включили в нашу группу и наша четврка его курировала. Я не оговорился: четверка. Валера Эринцев тоже помогал Юре. Валера был самым аккуратным среди нас и толково делал чертежи и оформлял отчёты. В общем помогали Юре к экзаменам. Юра жил в Вентспилсе. Вот после этого третьего экзамена он пригласил нас отметить его, а сам собирался после этого укатить в Вентспилс, на выходные. Друзей моих под рукой не оказалось. Пошли мы в кафе "Бака" втроем: я, Юра и Эрик Эцис, который уезжал тоже в Вентспилс. Взяли бутылку грузинского конька. Сели. Эрику надо было ещё куда-то забежать. Договорились встретиться на вокзале в кафе напротив, на углу, где винно-водочный магазин распологался в то время. Встретились. Юра пошел на почту. Кто-то к нам подключился до этого и мы продолжали пить уже "Плиску", недорогой болгарский коньяк. На закуску кофе, и сигареты. И опять коньяк. Юра с Эриком ушли на поезд, а я все продолжал: кофе, коньяк, сигареты. Ребята приходили и уходили, один я не вставал и упорно шел ко дну. Наконец меня отвели в роту.
   Это уже было около восьми вечера. Меня уложили на койку. Вроде я и не сопротивлялся. Но уловил краем уха, что народ на мероприятие собирается и проявил немедленную готовность к бою: и я с вами! Уговорили меня остаться, но тон их мне не понравился. Мне показалось: смеются, гады. Но, закемарил. Когда я очнулся, никого в кубрике не было. Ах, вы так! В ярости схватил табуретку и швырнул ее в окно. Выглянул. Наш пятый этаж для современных домов соответствовал седьмому. Внизу стоял старик и смотрел вверх. Он оказался с юмором. "Что ж ты, бросил стул, бросай и стол!" Жди! Смутно помню, как хватал матрацы с одеялами, подушками и простынями, сворачивал их и выбрасывал наружу. Красиво, это, наверное, всё развевалось и разлеталось по бульвару Кронвальда. Благо в то время там не было кольца 7-го трамвая и конечной остановки, а то неизвестно, чем это могло обернуться. Когда я выкинул все одиннадцать матрасов и тумбочку, я успокоился, но было мне очень худо. Это я проблесками помню. Высунулся опять в окно и пришла мысль дурная: не полететь ли и мне вниз? Матрацы самортизируют или нет? Нет, рискованно, подумал я, улегся на свою койку (свой матрац я не выбросил) и немедленно отключился.
   Проснулся рано утром привязанный полотенцами к койке. Тело болело. Внутри творилось чёрт те что. Оглянулся по сторонам: из под одеял выбивались грязные простыни. Валялась поломанная мебель. Стал я с трудом соображать, что же было вчера? Вспомнил момент, как хотелось мне самому выброситься, а дальше не помню.
   Стал просыпаться народ. Развязали меня. Пошло толковище.
   Матрацы и прочее бельё курсанты первокурсники перетащили через забор обратно в роту. С этим был порядок. Когда ребята стали возвращаться из города, покатили на меня бочку, естественно. И я пошел крушить остальное. Полез драться. Ко мне подойти спереди было нельзя. Как позже подсчитали все кто со мной пил вчера, на меня пришлось три бутылки "Плиски", это полтора литра конька, не считая грузинского. Плюс пятнадцать чашек кофе. Внутри бушевал термоядерный реактор. Толик Махов рассказывает: по роте пошел шум: на пятом этаже драка; я поднялся к вам, там ты в стойке, я тебя обхватил сзади (Толик был перворазрядником по борьбе и поперек себя шире), ты вывернулся и еще успел заехать мне по челюсти, до сих пор болит. Пришлось тебя связать.
   Этого мало. Вдруг откуда не возмись появились здоровенные санитары с носилками уже в расположении роты. Это были ребята из жёлтого дома, что на Саркандаугаве. Кто их вызвал - осталось загадкой. Ребята их в кубрик не пустили и выпроводили подобру-поздорову. Отстояли меня. Так вот заканчивался пятый курс.
   Потом вручение дипломов, потом выпускной вечер на морвокзале из которого я естественно, ничего не помню, а только то, что верная Инка притащила меня чуть ли не на спине домой к себе. Всё, здравствуй взрослая жизнь!
  
  
   Летом я встретил Таню. Случайно. Она вышла замуж. Мы обрадовались. Мы встретились еще раз и разошлись надолго.
   Через тысячу лет мы встретились в Кекавском курином магазине на Бривибас.
   Я пошел её проводить до автобуса. Зашли в кафе. Она уже второй раз замужем. Я сказал на ком я женился (моя жена была из той же школы, что и Таня, да и жили они почти,что рядом и знали друг друга). Похвастал, что свои литературные амбиции не бросил и готовлю вторую книжку к изданию, правда, стихов. Скоро будут в киосках, замечай.
   -- Буду рада, если увижу. У меня две дочки. Старшая погибла. Сашей звали.
   -- ???
   -- Нет, не твоя. В честь моего отца назвали. Не раскрылся парашют. Так вот. Всё у нас с тобой не слава Богу. Прощай.
   Я остался сидеть. И тут прорезался в сознании мучивший меня сон с утра, никак не мог вспомнить: Солнце, луна и звёзды на голубом сияющем небе. Одновременно.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Л Е Т У Ч И Й Г О Л Л А Н Д Е Ц
  
  
   Океан был спокоен. Мерная зыбь раскачивала его могучую грудь. Небольшой ветер ласково прогуливался по нагретой палубе. Солнце жарило вовсю, хотя стоял февраль. Чаек не было видно: после Азорских островов они отстали.
   Иногда появлялись дельфины, устраивали гонки с нашим судном, то и дело выпрыгивая из воды. Блеснув на солнце своими блестящими спинами, исчезали в тёмно-синей глубине. Летучие рыбки стайками взлетали перед носом судна и рассыпались в разные стороны.
   Матросы, пользуясь хорошей погодой, красили палубу.
   Мы шли на Кубу с грузом нефти. Где-то справа лежал пресловутый Бермудский треугольник. Ещё несколько суток хода и мы -- в Гаване.
   Танкер наш довольно стар, ему уже за двадцать. А для судна это уже преклонный возраст. Обтрепался старик в морских штормах, местами проржавел от солёной воды, однако сдаваться не хочет. Сердце его, двигатель, бьётся ровно. Ну, а если у судна есть душа, то она -- это мы, моряки. Душа, которая заботится о теле, лечит, выхаживает его.
   На ходовой мостик поднялся капитан. Вахтенный штурман доложил курс и обстановку. Всё было спокойно. Это обычно в океане, где нет такого большого движения судов, как в проливах. Однако капитан был серьёзен и сосредоточен. Сказывалась многолетняя практика: капитан и мостик -- неразделимы. Ходовой мостик и рулевая рубка -- мозг судна.
   Капитан уже в возрасте. Но высок, строен, подтянут. Весь вид его внушал спокойствие, силу и уверенность. Он вышел на левое крыло мостика. Горизонт был чуть подёрнут дымкой. Капитан поднёс бинокль к глазам и "прошёлся" по горизонту. Пусто. Однако намётанный глаз моряка поймал какую-то еле заметную точку. Появившись в окулярах бинокля слева по носу судна, точка быстро росла и вскоре превратилась в парусник, который шёл пересекающимся курсом. Это был трёхмачтовый корабль. Под попутным ветром шел он на всех парусах и удивительно быстро.
   -- С такой скоростью он должен пройти у нас по носу, -- подумал вслух капитан. -- Что-то не встречал я таких раньше, не похож он ни на учебный, ни на прогулочный, -- уже додумывал он про себя.
   -- Слева по носу судно! -- бодро доложил вахтенный штурман.
   -- Матросу на руль! -- скомандовал капитан.
   -- Иванов, на руль, -- в свою очередь отрепетовал штурман слоняющемуся со шваброй матросу.
   -- Есть на руль! -- матрос встал к штурвалу.
   Капитан прекрасно знал, что парусных судов в мире осталось очень мало. В основном это были парусники морских учебных заведений. Иногда встречались небольшие каботажные и рыболовные суда под одним-двумя парусами. Но настоящие белокрылые морские красавцы, -- редкость. Многие после второй мировой войны пошли на слом. Некоторым повезло (если это можно назвать везением). Они стали ресторанами на воде, как, например, в Клайпеде. А иные просто сгнили, стоя бесконечными зимами на судоремонтных заводах, никому не нужные и брошенные на произвол судьбы. И резать (слово-то какое!) жалко, и ремонтировать (восстанавливать) дорого. Прибыли-то от них никакой! И стояли они, вмерзши в лёд, трепали их осенние ветры, летние ливни, отлетала краска, стиралось название. Чернели голые мачты. Грустно становится, когда подумаешь. Такая судьба была у "Веги" и "Капеллы", бывших учебных судов.
   -- Ну, у этого-то другая судьба, весёлая. Ишь, летит как чайка.
   Парусник действительно летел белокрылою птицей. Но вдруг замедлил ход, и оба судна начали опасно сближаться. "Уходить вправо на циркуляцию -- левый борт подставлю, влево -- его непонятны действия, как будто специально идет на таран...":
   -- Полный назад! -- скомандовал он.
   Штурман перевел ручку телеграфа в положение "Полный назад".
   В машине сильно удивились, но переставили стрелку машинного телеграфа в требуемое положение, минуя "Стоп". "Что они там, звезданулись?" -- подумал вахтенный механик, но тут его повторно поторопили с задним ходом, дернув стрелку телеграфа в "Стоп" и опять в "Полный назад".
   "Что-то серьёзное случилось", -- механик дал пусковой воздух на цилиндры главного двигателя, который продолжал еще крутиться на передний ход, тормознув этим двигатель. Танкер затрясло от страшной вибрации. Судовые мачты, трубы, стрелы грузовые -- всё ходило ходуном. В машине, в свою очередь, из двигателя, где и не ждали, валил дым и летели искры. Не так-то просто двадцатитоннотысячную махину остановить и заставить идти назад. Но старый танкер не подвел и начал медленно отползать назад, вибрация стихала.
   По носу танкера со свистом, буквально впритирку пронёсся парусник. Все паруса его были выбиты в струну. Даже ветер, казалось, усилился.
   Моряки на танкере высыпали наверх узнать, что стряслось. Парусник летел над водой. Именно летел, потому что за кормой у него не оставалось следа в виде обычного буруна. Как будто он был без киля и без руля. На палубе и у штурвала никого не было.
   Молодежь, а она составляла добрую половину экипажа, зачарованно смотрела вслед уходящему кораблю, который чуть не стал причиной катастрофы. Парусник быстро уменьшался в размерах и вскоре исчез в синем мареве горизонта.
   Неизвестно, но кто-то сказал: Летучий Голландец! Это быстро распространилось по судну. Корабль-призрак из средневековой легенды! Возможно ли это? Новость бурно обсуждалась в курилке.
   Дошли эти слова и до капитана. Судно набирало ход, уже "Полный вперед".
   -- Ну и "Летучий голландец", -- качая головой, сказал капитан.
   -- А вы знаете, товарищ капитан, -- подхватил его слова вахтенный помощник, -- я видел на верху мачты в марсовой бочке какую-то фигуру... Мне показалось, что это была обезьяна.
   Капитан с сомнением посмотрел на помощника, усмехнулся:
   -- Что, ж, весьма возможно... Мне тоже это показалось. Помолчав, добавил, -- будьте внимательнее.
   Сам он не верил в сказки. Долгая и суровая морская жизнь научила его тому, что самая жуткая тайна мирового океана, как правило, имеет отнюдь не мистическое объяснение. Сразу после войны суда, брошенные командой, не раз встречались в стороне от морских дорог. Полузатопленные, без огней, носились они по морям-океанам, влекомые мощными течениями и ветрами, пока какой-нибудь шторм не добивал их окончательно, навсегда погружая их в пучину морскую.
   Но всё же, что это было?!
  
  
  
  
   A Й Р И Н Г
  
  
   Собаку звали Айринг. Это была здоровая иранская овчарка. Но очень худая. С ней я познакомился в первую же ночь по прибытии на судно.
   Как обычно попадают на контракт? Звонят из конторы: так, мол, и так, не желаете ли сходить в рейс месяцев на семь? Сколько? Сорок тысяч тонн. Ах, оклад? Столько-то. Хм, хм... Годится. Ну, приходите документы оформлять. Пришёл, подписал контракт, оформил бумаги и -- вперед! Таллин -- Хельсинки на пароме, затем самолёт: Варшава -- Франкфурт -- Ларнака -- Дубай. Ну а там встретились с питерцами (вторая часть экипажа набиралась в Питере). Пожили два дня в гостинице. Дождались их и через сутки автобусом отправились в Фужейру, это на выходе из Персидского залива в Индийский океан.
   Ехали по жаре несколько часов. Наконец, доехали. Стали документы оформлять портовские власти ­­­-- нет моего паспорта. В гостинице оставили. Пришлось в гостиницу звонить, чтоб оттуда подтвердили мои данные. Час ушел на переговоры. Заехали в порт -- жара несусветная! В тени градусов сорок. Лето. Самый разгар. На солнце стоять невозможно. Смерти подобно. Пятнадцать минут постоишь на солнцепеке, и хочется упасть и больше не подниматься. И безветрие вдобавок. Солнце в зените не лучи шлёт, а раскалённые гвозди.
   Короче, в порт приехали. Стоит пароход, здоровый сухогруз. На первый мой взгляд -- уютный и домашний. Я на таких люблю работать. Весь ржавый, ободранный, побитый. Стрела грузовая на борту, на тамбучине лежит. Дугой завалилась. Ограждения, фальшборт поломаны. Лебедка развалена. У трапа, смотрю, полицейский стоит. Мне это показалось подозрительным. Суда ведь специально не охраняются. Оказывается, судно арестовано. Оно пришло из Ирана, а там оказались двое "зайцев", двое иранцев-нелегалов. Здесь их в трюме нашли и арестовали. Сцапали и -- в кутузку, а судно арестовали до выяснения обстоятельств.
   Судно как судно. Ржавое, конечно, побитое, всё ясно. Но здоровое. Пока от кормы до бака дойдешь -- уже полчаса пройдет. Глядишь -- и время быстрей идет, пока из машины туда да обратно уже и полдня пройдет, считай. Правда, по такой жаре ходить... На палубе можно было прыгать и танцевать. Минуты не устоишь -- через подошвы прожигает металлическая палуба, так раскаляется на солнце. Руку не положить на трубу или поручень, обжигает сразу.
   Ну, ладно, поднялись на пароход. Кондишен вроде пашет, но еле-еле тянет. В надстройке еще можно дышать. Стоим у сатуратора, водичку хлебаем, ждем. Никто ничего не знает. Начальство занято. И бункеровщик подошел, давай бункеровать. А филипки что -- автобус подъехал, шмотки покидали, команда собралась, раз и уехали. А мы стоим, водичку попиваем. Ни робы, ничего нет. Слава богу, у меня была кой-какая. Тут крик, гам: где фиттер, фиттера срочно в машину, труба топливная бухнулась. Как она бухнулась? А так, вот, и бухнулась, поскольку была-то дырявая. Они начали бункеровать, филипки эти, смотрят -- мазут в льялах прибывает, а тут мы приехали. Ну и ладушки! Укатили. Короче, мне команда с места и сразу же в карьер: давай, одевай скорее робу и дуй в машину, трубу варить, а то бункер невозможно принимать.
   2-ой механик, я, ещё один моторист трубу сняли. Болты срезали газом, вернее не газом, а электросваркой, так как всё там было забито-заржавлено. Как раз напротив балластного насоса она стояла, а там, как обычно, плевала из сальника морская водичка, ясно, всё заржавело. Сняли, заварили. Покуда ставили эту трубу на место, команда разбрелась по каютам. Филипков было 22 человека, нас -- 23. Одной каюты вроде нету. Хотя кают наверху пустующих -- во! Но капитан такая сволочь был: если ты матрос или моторист, то и живи внизу, где и жить невозможно. Но тут глубокая ночь, все уже спят. Парохода я не знаю, не изучил ещё. Из машины поднялся: куда идти, хрен его поймет! Все спят. Нашёл одну каюту. Дверь в ней выломана. Иллюминатор заварен стальными прутьями. Видимо здесь и держали пойманных иранцев. Ни матраса, ни простыней. Голая кровать. Всё, что было у меня: роба, еще какие шмотки подстелил, и лёг. Мокреть, жара, воняет -- аж заплохело.
   Тогда-то первый раз и увидел я эту собаку. Какая-то сволочь оставила ее тут привязанной, в полуметре от каюты. Она до того этих иранцев сторожила, покуда их не увезли. А она осталась. Теперь уже меня охраняет, сволочь такая. Рычит и лает, пока я протискиваюсь у нее под мордой из душа в каюту и наоборот. Здоровая овчарка, мощная. Но глупая. Кто её там воспитывал? Филипки? Так они её только били. Вся в шрамах, как потом обнаружилось. Она на меня лаяла-лаяла первое время, пока я там в этой каюте кантовался. Двое суток. Потом ко мне как-то быстро попривыкла. Хожу, цыкну на нее, погавкаю вместе с ней: кончай лаяться, скотина такая! Ну мы друг друга, наконец, поняли: у обоих жизнь собачья.
   На третий день иду я к "деду" и говорю, что пишу рапорт о списании меня с парохода: в скотских условиях я не собираюсь дальше жить. Третий день сплю на каком-то сраном матраце, ни простыней, ни подушки. И вообще, до чертиков надоела такая жизнь за решеткой. Так и так, мол, объясняю. Тот пошел к мастеру, там решили: есть наверху пустая каюта, пускай поселяется. Я и переселился. Со временем наверх многие переселились, кают хватало. Условия там все же лучше были, чем внизу.
   Выдали мне каких-то две рваных простыни. Рваных-то рваных, но жить можно. Ну и собака ко мне пристала, даже привязалась. Буквально через три дня прибегает, нюхает, признает. Да, я ещё, когда чинил эту трубу, на свою робу филипковскую старую напялил. А она, видно, к их запаху привыкла, а соответственно и ко мне. Своим признала, тем более рядом жили два дня. Словом привыкла, дура такая.
   Ну и на пароходе: как что, кому пройти там надо куда -- сразу ко мне: иди, мол, привяжи собаку, проводи. А она по первости орала, никому проходу не давала, пока привыкла. Так вот я c собакой и познакомился.
   А на судне псина эта появилась года четыре назад. Судно зашло как-то в Иран, и приехал его хозяин, голландский еврей, Авраам, Абрам по-нашему. И фрахтователь подарил ему щенка, который был дочкой фрахтователевой сучки, недавно ощенившейся. Вместе со щенком Абрам принес и документы на него, где указана была вся родословная до десятого колена, и папа, и мама его, и какая у него голубая кровь, и какая это драгоценность, этот щенок. Порода хорошая эта иранская овчарка. Мощная. Хозяин по доброте душевной щенка взял, но в Голландию его не повёз, а на пароход приволок: вот, мол, вам подарок, моряки! Это индусам и филиппинцам, которые были в тот момент на судне. Вот, значит, растите его, соблюдайте, сделайте ему будку. Это будет моя собака и будет она, как член экипажа. Вот документы. Питаться она будет на ту же сумму, что и любой член экипажа -- 6 долларов в сутки.
  
   Дали ему имя филипки -- Айринг. Щенок оказался сукой. Приучили её есть вареный рис, лопала только так. Но худющая была -- одни ребра. Начали мы её откармливать, косточками да мясом. А также к картошке приучали. Стала Айринг набирать вес.
   В Фужейре судно выгружалось. Оно привезло из Ирана бумагу писчую. В пачках по 500 листов. Бумага была очень хорошего качества. Но ее так растерзали по трюмам, что мы ее два дня потом выкидывали за борт, когда трюма зачищали. За нее, эту бумагу, на хозяина в суд подали аж 500 тыс. долларов за несохранность груза. Не знаю уж, как он там судился.
   Выгрузились. Отход. Привозят на борт с полицией тех двух иранцев. И пакет капитану. И еще телекс кэп получил перед этим: идти в Иран, порт такой-то, чтобы сдать властям этих нарушителей. Переход туда около суток, вверх Персидского залива, кажется, в Бендер-Аббас.
   Вышли мы из порта. Иранцев выпустили на палубу, гуляйте. Но куда идем и зачем им не сообщили. И нам запретили говорить. Они и довольны: освободили.
   Как увидели берег, что-то свое, родное почувствовали. Спросили. Кто-то, видно, и ляпнул: обратно в Иран вас везем. Тут такое началось... Они в истерику. Плакали, молились, на коленях стояли, кричали, что убьют их в Иране.
   Я до сих пор не знаю, кто они были? Может, бандиты, может -- нет. Не спрашивал.
   Как увидели они катер военный, навстречу нам вышедший, так перестали плакать, и были уже мертвецы. Бросили мы якорь. На борт заскочили полицейские и уже на борту стали их избивать, не стесняясь нас, высыпавших на палубу. Покидали их вниз, на катер, как бревна и ушли, забрав пакет с бумагами у капитана. До берега было близко, стали мы выбирать якорь, смотрим на причал. На причале пусто. Подошел к нему катер, выкинули из него обоих пленников, вслед за ними выскочили пять автоматчиков. С ходу застрочили в них -- и те попадали в воду. Всё. Противно и жалко. Так вот это кончилось. И так вот начался наш контракт. Начало не предвещало ничего хорошего.
   И пошли мы, поехали в балласте аж в Южную Америку, как оказалось. Такой вот рейс нам устроил хозяин: самый умный еврей голландский, старый и глупый Абрам. Обогнули африканский рог, Кению, Мозамбик, Южную Африку. Пришли в Дурбан: идите в Аргентину, приказ. И все в балласте! Месяц шли с заходами. С этого перехода начались проблемы с собакой. Она признала практически всех на судне. Нормально жила. Не признала только двоих: капитана и второго помощника капитана. А перед этим покусала одного моториста и матроса. Штаны порвала и за икры цапнула. Не смертельно, естественно. До Аргентины и этих признала, но кэпа и 2-го -- ни в какую. Не знаю с чего. Может, думала: на кого-то надо лаять, хлеб отрабатывать. Ладно, не признала -- и не признала. Чего тут! Обычное дело.
   Мы с ней возимся, она задом вертит, наркоманка несчастная. Оказалось -- очень любит сигареты. Курить не курила, дым не терпела, а жрать -- любила. Оставит кто-нибудь сигареты где-нибудь, она тут как тут: пачку изорвет, испохабит, что сможет -- съест. Филипки, видно, приучили от скучной жизни. А может, на зло хозяину. А может, это у нее на почве односторонней половой жизни. Она же сучка и ее тянет к кобелям. По зову природы.
   В Аргентине мы еле-еле отбили её от кобеля. Не хватало нам еще щенков! Вози их потом по свету, раздавай добрым людям. Перегрызла ночью однажды веревку и сбежала на берег. Вахтенный матрос у трапа проморгал. Утром смотрим: веревка валяется, а Айринг нет. А потом глядим по причалу, вроде, Айринг бегает, а за ней кобель пристраивается, портовской бич ободранный. А хозяин предупредил: за собаку головой отвечаете! Хоть мастер неоднократно грозился ее пристрелить. Где он не появится, она все время на него лает. Не нужно мастера искать: где Айринг лает, там и ищи мастера. Сволочной был мужик, не любили мы его. Дуролом, к тому же. Все время орал как оглашенный, когда на палубе показывался: "Привяжите эту суку!"
   Много гадостей сотворил он на судне. Пришлось матроса Иванова сдавать в больницу. У того открылась язва желудка, на горшок с кровью ходит. Из-за чего поднял кэп хай: "Нельзя на судне болеть! Как вы медкомиссию проходили? Покупали медсправку!". Приходит второй механик, палец сильно разбил, может сломал. Надо в больницу. Дед к кэпу, давай объясняться. Тот, не дослушав: "Опять кровь из задницы! Что? Никаких!". Или: " Я не привык к очередям в мою каюту после каждого порта ваш триппер с гонореей лечить!". Поэтому его и не любили. А за что его любить? Суперинтендант предупреждал: в сильную жару на палубе -- не работать. А у нас жара не жара -- работать! Один получил солнечный удар, другой. Перегрев. А ему хоть бы что: "Вы должны работать!" Сам в каюте отсиживается. Мы это, конечно, все обсуждали вместе. Слушала это и Айринг.
   Собака его сразу раскусила. Да и мы через неделю поняли, что за фрукт наш капитан. Привяжут Айринг по его приказу. Отвяжут. Или сама отвяжется. Только у него дверь откроется, она уже тут: гав-гав. И еще норовит штаны ему порвать.
   Тот порывался ее застрелить. У него ведь пистолет был. На обратном пути, когда у нас подозрения появились, что у него крыша поехала, начали на ночь в каютах запираться. Кто его знает, возьмет и перестреляет всех к едреней фене! Не из-за собаки, разумеется. Может, вообще сдвиг по фазе произошел. Мы уже перед Европой думали засунуть его для нашего же спокойствия в арестантскую. Благо была готова, где я ночевал в начале заплыва. Серьезно думали: с ума сошел. Старпом, конечно, имел право взять управление судном на себя, видя явное несоответствие капитана своему положению, но наш старпом даже тени своей боялся, не то что капитана. Да если б не он, старпом -- может быть, с Айринг бы все и обошлось. А так наплакался хозяину по приходу...
  
   Ну, отбили мы Айринг у кобеля. Без последствий обошлось. Отмыли ее. Мыл ее я или матрос Ковшов. Мыться она любила. Из бочки, разрезанной вдоль, мы соорудили для нее ванну. Забрасывешь в нее Айринг, швабру в зубы, шланг в руки и -- процесс пошел! Она себе балдеет, чуть не стонет от удовольствия. Потом после бежит наверх, в кают-компанию, и там начинает отряхиваться. Брызги летят во все стороны, и все, кто там находятся, пулей вылетают наружу, пока Айринг не приведет себя в порядок. И там же гадила. Только там. Где спала, там и гадила. Приучили ее крепко, а может сама приучилась.
  
   Итак, грузимся. В Буэнос-Айресе. Вместо недели -- три. Гоняли нас с причала на причал. И все из-за капитана-мудака. Потому что он трех стивидоров выпер: вы неправильно грузите! (А грузили мы трубы.) Ну и начали они нас гонять с причала на причал, на рейд, на якорь, в порт опять и т. д. И не грузят. Никто не хочет нас грузить. Пока из компании телекс не пришел: Что у вас там происходит? Вы почему оскорбляете представителей компании? Стивидору платят 300 долларов в день не за то, чтобы он выяснял с вами отношения, а за то, чтобы он грузил судно. Не мешайте стивидору делать свою работу. Кэп после этого прекратил гонять стивидоров, но ходил и ворчал.
   Ладно, погрузились. Пошли в Бразилию догружаться рудой. Руда радиоактивная. Кэп в компанию шлет телекс, недоумение выражает и сомнения по поводу этой руды. Еще толком не выяснив, что за руда и насколько она опасна. Из компании быстро пришел ответ: Если вы отказываетесь от груза и работы в нашей компании, то мы вышлем вам замену. Тут он дал задний ход.
   Погрузили мы эту руду, три трюма, тонн по 150 всего, видно трех разных сортов. С грехом пополам вышли из Бразилии.
   Собака всем там копоти давала, особенно кэпу и второму помощнику. Кто хочет повеселиться, кликнет: "Айринг! Капитан!". Она -- жух наверх и ждет у капитанских дверей. Гав-гав-гав! Этим мы его довели? Нет, он сам был уже предрасположен к своему сдвигу.
   Идем. Режем океан. Подходим к Испании. Вдруг мастер заявляет: у нас трубы качаются в трюме. Толпа: не может быть, у нас трубы забиты под самый настил палубный. Не могут они качаться. Да вот, слышите, звенят! -- как-то звякнуло чуть-чуть, судно покачивало. Всё, последовал приказ: Надо на один борт больше переложить труб, чтоб создать крен и крепить, крепить, крепить. Извели весь аварийный запас леса. Были у нас хорошие, мощные доски. День и ночь звон пил, стук топоров и молотков по пароходу, таскание концов, перевязывание труб. Провались оно пропадом все! Причем не только палуба героически трудилась в трюмах, но и машина. Все трудились. "Деда", старшего механика, кэп уже довел до того, что тот ходит и без конца спрашивает: "А мы хоть до порта дойдем? А мы не утонем? Мы же с креном идем". Ну, мы ему: давай балласт откатаем и уберем крен. "Так капитан же... Он говорит, что мы можем и не дойти". Перепугался дед, однако.
   Кэп начинает бомбардировать телексами компанию: "Пароход в результате неправильной загрузки получил крен. Своими силами крен выровнять не можем. Трубы крепим, перевязываем и т. д.". Пароход шлепает себе помаленьку. Мы всю переписку наблюдаем. Толпа хихикает -- весело! Один хрен все работают на трубах, всех с вахт поснимали, все на трубах. Доски эти запихиваем туда-сюда. Туфта, в общем.
   "Не можем выправить крен в 7 градусов" -- летит очередной телекс в эфир.
   А перед Испанией судов много: кто -- на Гибралтар, в Средиземку, кто -- наверх, в Европу, кто -- наоборот, в Америку или в Африку. Большой развод. Смотрят на нас, как на идиотов: что за пароход? Ладно бы качало, а то тихо и мы прем полным ходом, лёжа на боку.
   Запрос из компании: Что у вас?
   От нас: Смещение груза.
   Сильно же мы постарались, чтобы такое смещение получить!
   Миновали Бискай. Перед Ла-Маншем получаем вежливо-едкий телекс: Вы можете придти в порт с этим креном, но вас неправильно поймут.
   Придти с креном, имея пустые балластные танки?
   Задумался кэп. Чешет репу. Может, в самом деле?.. На второй день команда в машину: "Выровнять крен!". Не прошло и полчаса -- нет крена.
   На следующий день новый телекс: "По прибытии в порт Роттердам вам заказана замена". Коротко и ясно. Они, видно, зачухались там телексы его читать. Выползает кэп на палубу: "Я дурак, или чего-то не понимаю?". А тут и Айринг к нему: гав-гав! И дурак, и не понимаешь! Но тот был в таком шоке, что и собаку не заметил, от чего она, видно опешила, и перестала лаять. Впервые за рейс.
   Начал он опять компанию душить: прошу дать возможность дойти до Питера, оправдать доверие... Всё -- как в старом советском стиле: обосравшись, бить себя пяткой в грудь, -- доверие оправдаю. Ну, дурак, что с него взять! Ответ был краток: вам билет заказан на такое-то число.
   Руду мы везли в Амстердам, а трубы нефтебуровые -- в Питер, 23 тыс. тонн. Завалили потом полпорта этими трубами.
   Втихаря списался и уехал наш капитан. Новый приехал, хорошим мужиком оказался. Пришли в Питер, неделю выгружались. Три человека сменились. Немного отдохнули. Вышли в море. Дошли до Калининграда, пришел телекс от хозяина: стать на якорь, и ждать дальнейших распоряжений. Две недели отстояли на якоре, тут это и случилось. Двоих из новоприбывших собака покусала, но постепенно привыкла. А мастера нового не трогала, что самое интересное. Толкнул он ей как-то пару фраз, и ей хватило. Поняла, кто на судне хозяин. А второго продолжала третировать, второго штурмана. Тот из каюты выходил осторожно: сперва показывалась голова, осматривала окрестности, и, если на горизонте собака не маячила, выходил.
   За два дня до снятия с якоря, в половине пятого утра, по пароходу поднялся крик и шум. Я проснулся. Ночью до часов двух сидели, базарили, чай пили, потом потихоньку стали рассасываться по каютам. А тут шум непонятный, лебедка гудит. В чем дело? Оказывается, старпом поднял тревогу, услышав визг за бортом. Не понял сперва, ходил, высматривал. Потом увидел Айринг, плавающую вдоль борта. Пока подняли боцмана, лебедку запустили, стрелу смайнали -- утопла собака.
   Ну, ладно. Как собака за бортом оказалась? Поначалу этому серьезно никто не придавал значения: утопла -- и утопла. Единственный кто, это я, сказал: аукнется еще нам эта собака. И аукнулась.
   Собака пропала. Член экипажа. Мастер дал телекс хозяину: пропала собака, такие-то координаты, время и т. д. Хозяин воспринял это довольно-таки спокойно. Черт его знает: на берегу осталась. Он, видимо, так и подумал: сбежала.
   А тут снялись с якоря и идем в Амстердам, затем должны были идти на Англию и опять возвращаться в Амстердам, догружаться на Южную Африку. Когда мы вернулись на догрузку, приходит хозяин, вернее, представитель хозяина, старичок-суперинтендант. С косточкой. Косточки специальные для собак делают в Голландии. "Где тут моя Айринг, я ей подарочек принес". Толпа на него косится: нету, мол, собачки. "А где ж она? Я ей вот косточку принес". Пропала. Он не стал в детали вдаваться, и пошел наверх выяснять. Нарвался на чифа, старпома то есть. И тот вовсю расписал гибель собаки: и как она на борт царапалась, и как она скулила, и как она тонула. В общем, довел старичка до нужной кондиции. Тот хозяину сообщил подробности. Абрам тут же прилетает на судно, и к капитану: объясняйтесь! А чиф тут и еще нагрузил: собачку кто-то выкинул. Утопил. И пошло толковище.
   Мастер обращается к экипажу: кто выкинул собаку? Нужен виновный. Не знаю, что будет с ним, но хозяин требует имя виновного в гибели собаки.
   Когда мы сидели ночью в кают-компании, Айринг была с нами. Она там практически жила. Сама собака на палубу не выходила, да и не рвалась. А тут еще и ноябрь-месяц. Да и ночь. Она и днем выходила только, когда было тепло и солнечно. И по палубе носилась. Но мы старались до этого не допустить, так как палуба грязная, измажется как собака, мой ее после этого.
   Идет разборка: кто утопил собаку? Или вы находите виновного, или сами выбираете козла отпущения, или я всех спишу, -- так хозяин поставил вопрос.
   Вернее, оставляя минимальную часть экипажа, чтобы назавтра обеспечить отход судна, пока он не наберет новую команду. Грозит списывание минимум восьми членам экипажа. Что тут, жребий кидать? Да пошел он к черту! Пускай всех списывает. Капитан человек умный, рассудил, с командой пошел: списывайте всех с выплатой неустойки, согласно контракта.
   И началось! Пошла писать губерния. Телексы посыпались в Биджай, в Вишип и оттуда. Сын хозяина приехал на подмогу папе. Там недоумевают, обстановки не знают: причем здесь собака? Почему меняют весь экипаж? Почему не весь?
   Покуда это крутилось, время шло. Хозяин повсюду шлет запросы с требованием замены или доукомплектации экипажа. Мастер же шлет свои реляции с требованием выплаты зарплаты, неустойки в связи с досрочной заменой экипажа, выплаты проездных и т. д. И ультиматум-компромисс: мы согласны работать, но всем экипажем. Так что, или всех списывайте, или все остаются работать. Вопрос был поставлен четко. Грамотно.
   В итоге переговоров хозяина с Вишипом (менеджером судна), выяснилось: чтобы списать в одночасье экипаж, выплатить деньги, нанять новый -- платить придется Вишипу. Вишип репу чешет: много денег надо. Получается приличная сумма вместе с неустойкой.
   Мастер в своих сообщениях еще упоминал, что собака покусала того-то и того-то. И так-то, и так-то. Из Вишипа запрос: она, что -- бешеная? Ответ: она не бешеная, но глупая и больная. Вишип -- хозяину: хотите менять экипаж, платите деньги. Хозяин тоже задумался. Это ж еще и задержка парохода на сколько суток, убытков -- море! И деваться ему некуда. Что-то же надо делать, раз он полез в бутылку: это только у русских собак топят, а в Голландии их усыпляют. "Муму" тут вспомнилось некстати.
   Короче, деваться ему некуда, денег платить неохота, и лицо сохранить надо.
   Больше он на пароходе не появляется, и всем стал заправлять его сын. Извинился тот за отца, мол, погорячился отец. Работайте до конца контракта. С собакой случилась неприятная вещь, но зато экипаж лишается новогоднего бонуса. Толпа: да пошел ты со своим бонусом! Ну, сказал и уехал и, видно, сообщил о своем решении в Вишип. А оттуда телекс на судно: "Так мы и не поняли -- это все произошло из-за факен собакен?". Толпа хохочет.
   Трагедия собаки. Трагедия экипажа. Трагедия мира. Нестыковка. Жизнь в перевернутом мире.
  
  
   А собаку выбросил 2-ой помощник. Выманил на палубу, пинка дал -- и за борт, за леера. Лай слышали многие в тот момент.
  
  
  
   Б А Л Б Е С
  
   Камышан любезно предложил мне "Райнис" и романтическую работу на Дальнем Востоке, на что я охотно согласился после моих перипетий в 18-ом подменном экипаже. Впереди были Япония, Вьетнам, Китай. Позади -- ...
  
   8 мая 1983 года начался заплыв. Месяца 3-4 работали на Вьетнам. Потом зашли в Японию, в Иокагаму. Затем в Эквадор,15 дней грузились. Далее -- в Ригу на ремонт. А тут приезжает на судно Сапожников, наставник. "Давай на "Зиединьш". Выручай. Перегонишь сюда судно, потом поговорим". И я укатил с экипажем во Владивосток.
   -- Так ты вокруг света и мотался?
   -- Да, поехал опять во Владивосток.
   И надо сказать, что у моей жены Любки есть подруга -- Тамара. Органически ее не перевариваю. Муж у нее тоже в море ходит. Сам на Дальнем Востоке не работал, но прослышал, что там газ-квас, пьянь и все остальное. И жене своей доложил, а та Любке. А Любка мне и так, и этак: рассказывай, как вы там гуляли-веселились? Смотрю, триндит, балаболка, но на правду похоже.
   -- Ты что за ерунду это городишь?
   -- Володя Тамаре рассказывал.
   -- Что он там может рассказать? Он там работал?
   А тут, после разговора с Сапожниковым, приезжаю домой: собирай чемодан. Уезжаю.
   -- Когда?
   -- Завтра.
   -- Куда?
   -- Во Владивосток.
   -- Ты шутишь!
   -- Нет. Собирай чемодан.
   -- Точно, какую-нибудь шалаву нашел. Сам, наверное, напросился?
  
   И уехал я на "Зиединьш". Сделали свои положенные пару рейсов на Вьетнам, затем -- в Кобе, Япония.
   Дедом был замечательный мужик, грузинский еврей. Может, слышал: Роберт Васильевич Кемоклидзе?
   -- Как же, слышал.
   -- А Васильевич был кадр с "Коперников". На "Штернберге" генератор сгорел, и за это его понизили, на группу ниже перевели. "Коперники" по машине считался 7-ой группой, а "Зиединьш" -- 6-ая. С Васильевичем было прекрасно. А потом он уехал и пришел этот дурила -- так его растак! Балбес. Ну и понеслось...
   -- И с чего у вас там любовь пошла?
   -- Да его метелили все, кому не лень. Матросы, электрики. Дурной был. Ходячее НБЖС в живом виде. НБЖС -- наставление по борьбе за живучесть судов, -- вполне безобидная книга. Ее закинул в ящик и хрен с ней. А этот же задолбает вконец, пусти только таких состоять при технике безопасности.
   -- Вот такие люди и должны стоять на страже живучести и законности, а то нам дай волю...
  -- Это еще надо посмотреть, как там и что.
   Очень Балбес любил механизмы слушать и вообще любое железо. Подойдет так, любовно постучит: тук-тук-тук и ухо приложит к большому пальцу, а мизинцем в механизм уткнется и слушает загипнотизированно. Что он там слышал, хер его знает! Может быть: кто там? -- Балбес. И довольный, отходит.
   Сапожников, помню, приехал. Уже мы на ремонт пришли. Обход они делали. А я на вахте был как раз. Зашли в фекалку, помещение, а там шестерня, зубчатый венец какой-то шестерни главного двигателя. Сапожников посмотрел: консервация старая, надо снять и новую нанести, и смотрит вопросительно на деда. А тот: хи-хи-хи, стучит по ней и слушает, ухо приложил. Ну, не Балбес ли?!
   -- Чем же он тебя достал?
   Рейс на Вьетнам я 4-ым делал с Кемоклидзе, а потом уже третьим пошел, с благословения Сапожникова. И пришел этот Балбес. А ЦПУ (центральный пост управления) там нету. ДАУ (дистанционное автоматическое управление) на "Коллонтаях" есть, но закинули его к едреной фене, несколько случаев было аварийных, и стали работать из машины. Там соленоидные электромагнитные клапана накрылись, горели, ну и забросили эту систему.
   Значит, идем в море. Видимость прекрасная, погода ясная. Моториста куда-нибудь пошлю что-нибудь делать, то на шлюпку, то в рулевку смазывать-убирать. Я за машиной хожу, смотрю. От пульта отойдешь, этот дурак прибежит. Надо тебе вахтенный журнал -- бери! Ты -- дед. Смотрю как-то, журнала нет, ясно, Балбес взял. В конце вахты надо заполнять журнал. Он звонит сверху мне в машину: Григорьич? А где журнал?
   -- У тебя, наверное.
   -- А ты видел, как я его взял?
   -- Нет, не видел.
   -- А почему говоришь, что у меня?
   -- А кому он, к лешему, нужен?! Кому еще на судне нужен твой журнал?!
   -- А вот шпион вдруг попадет на судно и украдет?
   -- Какой журнал, какой шпион?
   -- А кто-нибудь другой...
   -- И кому он нужен!!
   -- Ладно, пришли моториста за журналом, но за журналом нужно смотреть.
   -- Что я должен журнал охранять, или я, в конце-концов, механик?..
  
   Приносит моторист журнал и в разделе, где "Особые отметки" записано: 4-ый механик Мануйлов В. Г. отсутствовал у пульта управления Главного двигателя с такого-то по такое-то время. Минут 15 я отсутствовал.
   Приходит 2-ой, Слава Аннюк, вахту принимает.
   -- Ты чего такой злой?
   -- Да ну его к черту, -- объясняю.
   -- Стоп, сейчас, погоди, -- Аннюк берет и пишет дополнение к той записи: "Навигационная обстановка -- ближайших судов локатор не просматривает. Метеорологические условия -- прекрасные. Море спокойное. Видимость ясная. Машина в ходовом режиме. Подпись".
   В общем, казнили его до меня. Электрики.
   Несколько раз сцепились мы с ним по поводу пульта. Опять же, в машине нельзя курить. Разрешается механику выходить на палубу курить. Все выходили. Почему я должен охранять твой журнал?!
   С этим же понес он меня на командирском совещании. Разругались по поводу записи Аннюка в журнале. 2-ой механик, нет, чтобы старшего механика поддерживать, так пошел потакать 4-ому. Локаторы, видишь, суда не берут, море спокойное. Кончилось тем, что я заявил: если ты считаешь меня журнальным сторожем, черт с ней, твоей машиной. Гореть будем -- я буду журнал охранять возле пульта. И не отойду, пока не объявят: "Покинуть борт судна!", и уйду только вместе с журналом.
   Вначале его побили матросы.
   3-ий штурман прислал их трубку лага посмотреть. Я сижу возле пульта как раз после того командирского. Смотрю, матрос пришел. Прибегает Балбес, и понес:
   -- Ты вахтенный механик или хер мамин?
   -- Я -- вахтенный механик, -- гордо этак заявляю.
   -- Блин, а тут в машину ходят матросы, которые не прошли инструктаж и не имеют права заходить в машину.
   -- Не знаю, здесь матросов не было.
   -- А в машине?
   -- Откуда мне знать. Здесь обзор ограниченный. Вот пульт, а вот журнал. Это я вижу. Вот мой департамент. Разговор вчера был? Был. Я ж не могу с журналом по машине ходить. Вдруг где сифанет, испачкаю журнал. Это ж такой документ! Ты ж говорил: никаких отходов.
   -- А я ж, я...
   -- А ты опять журнал схватишь, опять какую-нибудь хренотень запишешь. Главный инженер Агафонов будет потом журнал смотреть, а там он весь исписан: какой-то хрен Мануйлов вечно отходит от пульта... Нет, разговор был -- к едреной фене! Я усек: первое -- это охранять журнал, второе -- не отходить от пульта.
   Ты знаешь, меня не переговорить. И он урыл от меня, пошел матросам мозги вправлять. Один из них уже залез в шахту лага, и там ковыряется. Балбес, не будь дураком, взял и крышку лага закрыл и задраил минут на десять. Потом открыл, хи-хи, состроил свою педерастическую ухмылку. Ну, там матрос и врезал ему по сусалам! Вмиг исправил его искусственную ухмылку на вполне естественную гримасу испуга и боли. Смотрю, ко мне бежит.
   -- Григорьевич, ты видел?
   -- Что видел?
   -- Да он дерется, сука! Свидетелем будешь.
   -- А что я видел? Ничего я не видел.
   -- Ну, как! Отсюда же все видно.
   -- А на кой ляд мне туда смотреть? Я на манометры смотрю, а одной рукой журнал держу. Ни черта я не видел!
   Электрики вздумали чистить-мыть генераторы. Но это ж полный звездец, -- допечь таких спокойных чудаков! Сашку Степанова, и другого Сашу. Из Питера.
   На "Зиединьше" с приемки (а прошло уже 12 лет) только два человека оставались: Слава Аннюк и электромеханик Жора из Москвы. С ними Балбес не спорил. А остальным всем мозги вправлял. Прибежит, в кепке, в шортах, в маечке и за шкрябку, и -- давай ржавчину отбивать! Вроде физзарядки.
   Матросы только покрасят, он следом голосить: матросы по ржавчине красят! Они на новое место перейдут, а Балбес по свежей краске шкрябает, вскрывает огрехи. Ну не все же 100% ржавчины отобьешь! Обдерут, зачистят, загрунтуют, закрасят: так по палубе полосами шли. Закрасили они как-то кусок, перешли на другой участок, а этот придурок свежую краску соскабливает.
   -- Ты, что, блин, делаешь! -- несколько раз предупреждали, не действует. Ладно, перешли они на корму, палубу с мостика не видно. Он пока все на виду упражнялся, а тут увлекся и до кормы незаметно добрался. Здесь его матросы и приловили. В тамбучину заволокли, отдубасили и на десерт краской облили.
   Электрики с утра генератор чистили. Я пульт стерег под девизом -- отойду от пульта только со сменой экипажа. И приучил уже Балбеса к этому. Тот и не рад был операции с журналом.
   Спустился он в машину, видит, электрики. Сунулся к ним. Они сняли крышку генератора, принесли бензин в канистре. Смотрю, Балбес им что-то усиленно объясняет. А Жоры рядом нету.
   Оба электрика спокойно моют кисточками. Он долдонит, те моют. Спокойные ребята... Потом не выдержали, бросили мыть, пустились в перепалку. Вопли пошли. Кинулся Балбес ко мне:
   -- Ты что здесь стоишь?
   -- Вахту несу.
   -- А ты знаешь, электрики там притащили бензин!
   -- Нет здесь бензина. Где бензин, покажи?
   -- А вон там!
   -- Там я не знаю. Не мой участок.
   -- Ты технику безопасности знаешь?
   -- Знаю. И твой приказ знаю: не покидать пост. Журнал стеречь.
   Убежал. За это время электрики опять взялись, продолжают мыть генератор. Подбежал к ним Балбес. Побросали они кисточки, заволокли его за генератор. А там, возле носовой переборки спуск такой, на метр ниже к платформе, ниже плит машинного отделения. Вот там они его и зажали. И метелят, смотрю.
   Сашка Степанов все в морду хотел подцелить. А Сашка питерский, каратист, не давал: в глаз нельзя, синяк будет, ниже бери. Ну и отделали в удовольствие себе и окружающим механизмам. Бросили, ушли на перекур.
   ­­ --Так и представляю себе голос капитана: "А ты куда смотрел, у тебя на вахте любимого начальника бьют!"
   -- Балбес подбегает ко мне почти с таким вопросом: "Ну, ты видел?!" - Ничего не видел.
   Два спокойных чудака с нервами окоченевшего мамонта так вышли из себя, это что-то!
   Жора приходит, в чем дело?
   Электрики: иди, сам с ним разбирайся. К хренам твой генератор! Жора:
   -- Что такое?
   -- Работать не дает, сказал, что по ТБ (технике безопасности) нельзя в МО приносить более 100 грамм бензина единовременно. Бензин нельзя держать в стеклянной таре в машине, а только в железной банке. Принесли бензин? Ну и бес с ним! Не в стеклянной же посуде,- в закрытой металлической канистре. Что здесь такого! А этот гад пытается силой уволочь канистру.
   Кладовка-то у них на самом верху, где аккумуляторная. И вот из этой кладовки по 100 грамм бензина носить в машину -- много наработаешь?.. Что он охренел окончательно? Разбирайся сам.
   И так он постоянно получал пиндюлей. До ремонта. А от меня он уже после получил.
  
   Отработали мы на Вьетнам, зашли в Кобе, и направились на Кубу под погрузку. Загрузились фруктами и -- в Ленинград. И хотя планировался сразу ремонт, но еще сбегали во Францию, еще куда-то мясо отвезли -- и на СРЗ, стали на ремонт. Месяца на два. Там у меня с ним на ремонте трения опять пошли. Стоим, ремонтируемся, меня не списывают (людей не было на биче).
   Мало того, вообще со мной приключение на ремонте случилось. Кирпич мне в автомобиль швырнули, пришлось в дерево рулить.
   У Аннюка вдобавок болезнь есть: как судно в доке, он страшно переживает, аж встать не может. Бюллетенит постоянно. Стабильно. Вот мы с Васей, третьим, и отдувались. А тут с ним в дерево въехали. Дело ночью было. Выбежал на дорогу пацан, я думал, споткнулся, в это время -- удар камнем. Стекло ветровое, каленое -- вдребезги! И Васе в лицо. Здорово повредило (хотя и зашили) лицо. Мне-то ничего.
   Ремонт, между тем, продолжался. Как-то на вахте я был. Дело было вечером. Ко мне часто захаживали в гости то Серега Ботян с "Баусок", то Базилио с "Берга": тоже на ремонте стояли. Кто-то из них зашел, бутылочку на стол, мигом это дело сообразили, сидим, курим, треплемся. Никого. Май-месяц, тепло. На судне был еще старпом, Коля Колесов, хороший парень. Сидим, по стопке дернули, пузырь на столе стоит. Дверь настежь открыта, иллюминаторы открыты, тепло очень было. Блин, вдруг в дверном проеме появляется этот пидор, матрос с пожарником. Предупредил же накануне: не води в каюту, кого попало, позвони предварительно! Нет, ведет. Вот козёл!
   А знаешь, там этот чангал, черный такой, чокнутый! То он вохровцем был, на воротах стоял, то в пожарники перешел. Особо чокнутый.
   Ну и понес он! Я с ним корректно:
   -- Хорошо. Вы нам агитацию пришли проводить о вреде алкоголизма или вы, все-таки, пожарник? Давай по стопке хлопнем и пойдем проверять.
   Нет, разорался еще пуще.
   Пошли по нарядам точки проверять, где завтра сварщики работать будут. Обошли машину, дежурные замечания сделал: ветошь там убрать, подтереть масло там... Поднимаемся.
   -- А я не подпишу вам пожарные разрешения, -- заявляет.
   -- А почему ты не подпишешь? Ты же смотрел все. Все что надо уберем, естественно.
   -- А вот не подпишу и все.
   -- А почему?
   -- А почему ты пьешь?
   -- А кто пьет?
   -- А бутылка на столе была?
   -- Вы пожарник, или -- из общества трезвости? Лекции ходишь, читаешь? Ты посмотрел, замечания сделал? Устраним. А это с чего ты? Я же не пьяный. И вообще это не должно касаться тебя, чем я занимаюсь.
   Но уперся: не подпишу и все!
   Потом, однако, отвалил. Грубить я ему не грубил, естественно. Сказал только, занимайся своим делом. И понял, что с ним бесполезно разговаривать.
   Только он ушел, я сразу к Колесову. Я его при публике, особенно на командирских сборах, только по имени-отчеству, а так запросто-просто -- по имени. Коля, смотри, говорю, на всякий случай. В чем дело? Рассказал ситуацию. Ты видишь мое состояние, зафиксируй его, потому что если вдруг тот козел и в самом деле не подпишет эти разрешения, поднимется шум. Вот я и пришел засвидетельствовать, так сказать, свое лицо. Словом, раздолбал он матроса, чтоб у того голова не качалась.
   А на утро точно: прибегает Балбес. Шум, гам, крик! Ай, еть твою, перееть!
   Он когда приезжал на работу, забегал в пожарку, брал эти разрешения на проведение огневых работ. А тут афронт такой. Целая конфузия. В конце концов, подписали нам эти разрешения. Но он прибежал, и стал кадило раздувать.
   Спридзан, капитан, был на судне. Вот, мол, так и сяк, Мануйлов пьяный был. Кто пьяный? Я пьяный? Спроси у старпома.
   Балбес: Вот, благодаря мне, подписали бумаги, а чтоб было, если бы нет? Дошло бы до Агафонова, ты понимаешь, чтобы случилось? Тут бы сварщики загорали, судну простой...
   -- Я виноват, что он чокнутый? Я при чем здесь?!
   Он еще в охране когда был, всех донимал. Самый шизанутый вохровец был во всем мире. А как в пожарку перевели, совсем сдурел.
   -- При чем здесь я? А насчет моего состояния, пожалуйста, старпом был на борту. Нет проблем.
   Я скрывать не стал, когда Спридзан спросил:
   -- Пришел однокашник. По стопке дернули, а тот увидел стопки на столе. Дверь была открыта, скрывать было нечего.
   Все подтвердилось, никакой пьянки не было. Старпом говорит, что он даже и не заметил, что Мануйлов выпил, пока тот сам не пришел и не сказал ему об этом. Разъяснил ситуацию.
   И вот этой мутотой Балбес донимал меня долго. А было это еще в начале ремонта. Потом мы вышли в рейс, и я еще месяца четыре молотил.
   С ремонтом заканчиваем, блин, каждое подведение итогов меня вызывают из машины и начинают обсуждать. Как там у него? Нормально. Какое решение? Все тип-топ. Отлично.
   Балбес:
   -- Как отлично? Вот он на ремонте пожарные решения задробил.
   -- Василий Петрович, у нас подведение итогов за какой период? А ремонт когда был? Уже три года назад, как закончился, ты что?
   -- Нет, он тогда еще напился.
   -- Кто напился? При чем здесь напился, ремонт и наше собрание?! Мы за прошлый месяц обсуждаем итоги социалистического соревнования. За август. А это когда было? В апреле?
   Дело доходило до того, что как следующее подведение, его уже обрезали с этим. Смеялись все. И он как-то забыл про этот ремонт. На очередном собрании молчит Балбес, и кто-то реплику запустил на орбиту: а как же Мануйлов и пожарные разрешения? Стали ещё больше смеяться.
   Да, вздумали они как-то на природу поехать. Кинулись в шлюпки. Балбес взялся старшим. 4-ый не захотел, я на вахте был. Балбес подписался, ладно. Спустили шлюпку, запустили движок, отошли от борта, а течение офигенное было, заглох движок. И как их поперло-поперло!
   А на второй шлюпке 4-ый разобрал мотор полностью. Поршня все повытаскивал. На рабочей шлюпке тоже был движок, но ее пока снарядили да спустили -- стемнело. Куда унесло ту шлюпку, кто его знает. А стояли мы в Нуэвитасе, на Кубе. На якоре. Отплывших же прибило к какому-то берегу.
   Я прыгнул в рабочую шлюпку, там двухцилиндровый движок стоял. Запустил его, и поехали мы их ловить. Нашли.
   Я когда подъехал, стемнело и дождик стал моросить. А в той шлюпке уже все раскурочено. Балбес схватил набор ключей и накрутил: форсунки снял, трубки топливные отдал, уже замантулил полный демонтаж, с фундамента только не успел снять. Жалуется: да вот тут, блин, мол, да... В конце концов, выяснили -- фильтр топливный забился. Движку мощность добавляешь -- он глохнет, на холостых оборотах работает нормально. А этот все пораскручивал. И, в общем, и в целом все оказались виноваты. 4-ый, потому что его заведование, я -- потому что был 4-ым до этого.
   Приволокли мы их на буксире. Я ему еще фитилей натолкал:
   -- Зачем ты в темноте взялся это крутить?..-- и в горячке ляпнул, -- хотя б у тебя понятие какое было, это тебе не в журнал фуэтень всякую писать! Тут думать надо и соображать в этом деле. Когда гайки крутить. Не для твоих мозгов эта техника, какого хрена ты суешься, не зная брода?
   Стоит, как придурок лагерный, руками разводит. Молчит. А тут:
   -- Ну, что ты, Григорьич, ну что тут ругаться, ну дал маху...
   -- Для чего ты форсунки снял?! Зачем?! У тебя пресс здесь есть? Опрессовывать их думаешь?
   Молчал. Думал, оставлю его на берегу и уеду. Шлюпку одного оставлю сторожить.
   Но как подъехали, так пошло!
   Утром 4-ый, молодой парень, попросил помочь. Ладно, собрали движок.
   А этот с утра начал поливать: форсунки не работают.
   Мы пока в льялах собрали, что он там раскидал, болты и гайки. Собрали двигатель. Веду его на пресс: дзынь-дзынь! Иголочки стреляют, распылители -- в норме. Я их на ремонте новые ставил. Звенят! Смотри, мол.
   Он -- свое:
   -- Не работают, что ты мне доказываешь! -- а сам и на стенд не смотрит.
   Я ему:
   -- Пошел вон, дурак!
   Это в форсуночной мы сцепились. И пошла у нас по новой грызня.
   "Мануйлов считает себя умнее старшего механика!" И все в том же духе.
   А я на ремонте попросил Сапожникова перевести меня на другую группу. Так как "Зиединьш" планировался опять на Дальний Восток, мне это никак не катило. Работать весело, но денег нет ни фига. Все деньги пропиваются, проедаются и тому подобное. И хоть уговаривал он меня остаться, я написал заявление на увольнение.
   А как было?.. Два месяца по закону надо было отработать после подачи заявления. И попросил он меня еще немного поработать, довести до ума технику после ремонта. Ну, нет третьих механиков на бананах, хоть завались! Выручай, Григорьич!
   Так вот и уговорил на два месяца, а я уже четвертый пашу.
   Ты одно пойми, я как тот конденсатор, заряжаюсь, заряжаюсь, но когда-нибудь взорвусь. Боюсь, убью тогда Балбеса, доведет он меня. И мне это надо?
   На увольнение я железно настроился.
   Вышли в рейс, а полоскание мозгов идет по давно наезженной колее. Я ему: Василий Петрович, ты знаешь, что у меня уже двухмесячный срок вышел, когда судно еще в Риге было. Ты прекрасно знаешь, что я сейчас списываюсь, беру бегунок, получаю расчет. Отгулы мне не нужны. Я буду устраиваться на работу, отдохну и без этих выходных и отгулов. На крокодайле видел я эту вашу систему! ММФ твое, НБЖС и тебя вместе с ними! Отстань ты от меня, на грех нарвешься! Я его честно предупредил.
   Не доходит до человека. Серия пожарных разрешений прошла, шлюпочная началась.
   А причина-то в фильтре оказалась, всего-навсего! Надо было просто на другой фильтр перейти, он был сдвоенный. Вот как просто все оказалось, когда собрали весь этот металлолом.
   Да, еще. На "Коперниках" и "Коллонтаях" одинаковые шлюпки. На каком-то судне не то потеряли, не то поломали шлюпку. И постоянно происходила вот такая пертурбация: снимали с судна в ремонте шлюпку на действующее судно. И так по цепочке. Нашу шлюпку отдали "Фесенкову". Я как раз 4-ым был перед этим и только перебрал двигатель полностью. Поршня, гильзы новые закинул, форсунки... Мы пришли на ремонт, "Фесенков" уходил, ему нашу шлюпку и отдали. И мы весь ремонт стояли без шлюпки. Ни Регистр, никто судно без спасательной шлюпки в рейс не выпустит. А постоянно какой-нибудь "банан" в ремонте. Привезли нам как-то шлюпку. Не подходит по шлюпбалкам. Еще дня три-четыре после ремонта стояли, ждали, когда "Ломоносов" придет. С него сняли и нам повесили. И мы ушли.
   И вот он этой шлюпкой допекал. Она же плохо запускалась. Когда-то перегрели на ней движок, кольца завальцевались в кепах. Поршня с кольцами пришлось заменить, но больше запчастей не было, все ушло на ремонте. И он прекрасно это знал.
   На одном командирском совещании все это свалил в одну кучу Балбес. И пожарника, и пьянку, и журнал, и шлюпку... и еще, не помню что. Заявляю: всё? Больше нечего мне здесь делать!
   Спридзан тоже начал на меня бочку катить. Он поменял буфетчицу на ремонте -- и кто-то ее трахает, а ему не перепадает. Он почему-то решил, что я герой-любовник, хотя это было совсем не так.
   -- Пишите объяснительную по шлюпке.
   Послал я их всех честно и благородно в одно детородное место и ушел.
   Мы в Турбо догрузились бананами и шли в Калининград, списывались.
   Я пошел к себе в машину на вахту. Аннюк с Жорой спустились за мной, как чуяли: запахло жареным! Стали успокаивать. Поговорили, ушли.
   Только они ушли, моторист подходит: Володя, Балбес пришел. А я ноги на пульт, сигарету в зубы и сижу, курю. А Балбес не разрешал курить внизу. Говорю: Славик, иди с глаз долой. А Славик уже в курсе был о скандале на командирском.
   -- Иди рулевку проверь.
   -- Я не пойду.
   -- Как не пойдешь? Устав знаешь? ММФ? Ты вахтенный моторист, я вахтенный механик, ты обязан выполнять мои указания. Давай, иди, смажь ее, там гризинг-ойлинг произведи, протри, сам знаешь что делать, иди.
   -- Володя, Устав я знаю, но не пойду, ты его убьешь.
   -- Славик, твое присутствие меня абсолютно не смущает. Если ты думаешь, что предотвратишь или что, то не надейся. Он дождался, и он свое получит. Тормоза лопнули. Если хочешь сделать мне что-то лучшее, то лучше всего, если тебя здесь не будет. Свидетелем в таких делах лучше не быть. И тебе начнут полоскать мозги, и другим. Так что исчезни.
   Для рефмехаников самый хреновый груз -- бананы. Для рефа и для третьего. Особенно первые дни. Три-четыре дня всю технику врубаешь и сбиваешь температуру. Все динамки молотят, все на пределе. А рефы так весь рейс и стоят вахты. Морские, 4 часа через 8. И Славик:
   -- Я к рефу пойду, мозги ему компостировать.
   -- Ну, давай.
  
   Спускается дед. Я как сидел, так и сижу. Курю. А у него, как у Кириченки примерно натура: так обратиться, напрямую, сука, не может. Все норовит обиняком, сбоку подъехать. Вот он бегает, а мне до фени, сижу, курю, на манометры посматриваю. А он вокруг меня туда-сюда носится. Ничего не говорит. Потом подбегает:
   -- Может, ты встанешь, когда тут старший механик!
   -- Если я встану, то ты, блин, ляжешь, -- ответил я в стиле Феди, из "Операции "ы" и другие проиключения Шурика".
   Не просёк он ситуацию, пошел наступать.
   Встал я:
   -- Прости меня, боже, извини, Василий Петрович, бог свидетель!
   Он так рот раскрыл в недоумении. И я, как тот Геша Кешу, в грудь ему хлоп -- у того рот и закрылся. Как начал я его метелить! Кепка в льяла слетела. Он решил тактику смирения проводить. А я его зажал в угол и держу на весу, чтобы раньше времени не упал. А он все пытается на плиты упасть. И умудрился, упал.
   -- Встань, падла! -- говорю. Лежит.
   -- Встань!
   Лежит, и все тут.
   Но я нашел себе моральное оправдание:
   -- Если это мужской разговор, то это да: лежачего не бьют. Но ты же говно, а не мужик, и не баба -- дегенерат! Тебя можно и висячего, и лежачего, и какого угодно!
   И как начал его ногами месить!
   Свернулся он в клубочек. Коленку как-то удачно подставил -- и я подъемом ноги как заехал по ней, и такая боль отозвалась! Остановился я аж. Потом в гипсе ходил, трещина оказалась.
   Остановился я, смотрит он, удары прекратились. Я одной рукой за трубу держусь, а другой за ногу. И решил он в этот момент дернуть от меня. Вскочил и бежать. Хотел на трап, я туда и за шорты, и шух вниз, между динамкой и бортом. И продолжил. Хотел было этот гондон снова лечь, но я его за грудки взял и начал об трубы молотить.
   Отпустил я его. На следующий день жалко было на него смотреть. Весь черный ходил. Хоть и мерзавец, а жалко. Одно ухо порвано, другое черное. Он в доке летел с высоты в 7 метров, и то веселей выглядел, чем после нашей корриды.
   Я его отпустил все-таки, сам не пойму почему. То ли выдохся, то ли пожалел. Кровь пошла или боль меня доняла. Плюнул я на это дело. Но он, правдa, не стонал, не визжал. А чего там орать, динамки молотят, кричи, не кричи, не перекричишь грохот динамок.
   С вахты я сменился и прямиком к доктору. Уже ходить не мог. Допрыгал. Наложил Ивар гипс, дал мне костыли и на утреннюю вахту я уже с костылями пригреб.
   Утром сменился, мне Нинка-буфетчица в каюту жрать принесла. Сижу, завтракаю. Стук в двери. Балбес заходит. Сижу, кофе попиваю, крестьянский завтрак уминаю.
   -- Доброе утро, Григорьич!
   Кенты, не разлей вода, ети его мать! Нет, ну надо же!
   -- Что, сильно болит? Да? Ничего Григорьич, ты много не ходи.
   А сам черный, до синевы. Одно ухо в два раза больше, чем другое. Запеклось темно-красной коркой. Ободрано. Шишка на лбу. На лысине царапины. Пришел в своих шортах голопузых. Тело все в синяках, ссадинах, кровоподтеках. А он уже собрался на палубу, краску долбить.
   Посмотрел я на него: мать честная! Как я его разукрасил! Клейма негде ставить.
   -- Ну, нога заживет, ты ей дай отдохнуть, подушку подложи, -- сочувствует, советует. -- Неделька и заживет. На вахту придешь, ногу повыше держи.
   Я сижу, жую, ни слова не говорю. В сторону его не смотрю.
   -- Понимаешь, меня Спридзан вызывал, ты знаешь этого Язепа, он хитрый. Он догадывается, -- частит Балбес, и ждет моей реакции.
   Я -- ноль эмоций, ухом не веду.
   -- Ты понимаешь, о чем он догадывается?
   -- О чем?
   -- Он догадывается, что у нас произошло.
   -- А что у тебя произошло?
   -- У кого?
   -- У вас?
   -- Ну, у нас с тобой. Он тут вызывал, догадывается. Но я ему ничего не сказал. Я ему знаешь, что сказал, что шел в машину, спускался, оступился и сорвался с трапа и в трубы въехал. А он: не свисти, тебя, наверно, 3-ий уделал? А я нет, у нас все нормально. Спускался, упал, а он просто помог мне подняться, из труб вытаскивал.
   -- А попутно трубы пересчитывал его башкой...
   -- Да...
   -- В общем, ты смотри. Не поддавайся ни в какую. Если он там начнет. Он может провокацию устроить, мол, мне дед все рассказал, так что, давай, колись. Учти, я никому ничего не сказал, -- и с этим отвалил.
   Спридзан все-таки вызвал. Пытался раскрутить пленку обратно.
   -- Вот, а почему ты на костылях, а дед синий весь?
   -- Подвернул ногу, когда деда спасал. Тот падал, я его ловил.
   -- Ну, ты и жонглер! А чего он синий?
   -- А что, ты нашего деда не знаешь?
   Но Спридзан не поверил:
   -- Пиши объяснительную, как ты деда отмутузил.
   -- А чего ты на ремонте не заставил меня объяснительную писать? Так и тут: дед опять нашел место подвигу и героически совершил его. Что тут такого? Что ты не знаешь его?
  
   А там такая ситуация была.
   Три дня в доке не могли снять винт гребной с вала. Никак не шел. Уже и консилиум собрали, никак. Гайку отдали, а винт не снимается с конуса. Чего только не делали. Конструкций понавешали. Умники эти пособирались из конторы, из конструкторского бюро, Агафонов с КЊ. Май-месяц был, жара -- тихий ужас! Не идет винт, хоть ты стреляй! Ети его мать! Уже не знали, что с ним и делать. Разные методы свои применили -- только винт сидит жестко и ни в какую! Прессовали по всякому...
   -- Погоди, а винт не застроплен был?
   -- Не знаю, Саша, как это получилось. Ушли мы на обед. Кого-то чуть ли не из Москвы ждали. Спеца. Балбес тоже решил пообедать, и по пути в столовую забрался по лесам к винту и начал осматривать. И по привычке своей постучал по винту, ухо приложил к нему и слушает. Винт в этот момент вздрогнул и сорвался с конуса. Мы уже знали, что если где-то что-то не идет -- зови Балбеса. Он постучит и все, что надо, отдается. Целых три дня большие умы не могли справиться с 20-ти тонным винтом. А тут...
   Старпом говорит, что судно дернулось, грохот, удар, что-то рушится. Посмотрели с дока вниз, ничего не видно. А там леса рухнули вместе с винтом и Балбесом. Сухо было -- пыль и поднялась! Почему винт не застроплен был, не ясно. Может -- мешало снимать или махнули рукой, не снимается раз. Не знаю.
   Кинулись смотреть. Леса, винт -- все это в куче. Балбеса сразу не заметили. Потом слышится замогильный голос: "Помогите!"
   Ах ты, японский бог! Кто чего, по-быстрому стали разбирать леса эти, арматуру, винт в куче и ноги его торчат в этих досках.
   Что ж ты думаешь? Его там зажало и не придушило ж, идиота! Семь метров пролетел в компании с лесами и винтом, и хоть бы что! Сломал только ключицу, кровь из носа и пара царапин на лысине.
   Вытащили бедолагу, весь в дерьме, грязный, одни глаза светятся, как у негра, и зубы. Тут не до смеху, а смеяться хочется, отворачиваться пришлось. А он боком, боком... Еще, правда, скорую вызвали.
   -- Василий Петрович, что случилось?
   -- Я его вот так: тук-тук-тук, -- показывает, как он по винту стучал, -- а он, бух, и соскочил...
   После этого рейса я окончательно уволился, несмотря на посулы и перспективы. Караул устал... стоять у машинного журнала.
   И устроился работать на почту.
  
   А вот когда я на почте служил ямщиком...
  
  
  
   Б Е Л Ы Й Д О М
  
   (Так называемый - White House в Соединённых Штатах. Как только в России поменялась власть, откуда что взялось!? Оказывается их Белый Дом очень похож на наш!... И наш, в бело-покрашенный дом, стал - Белым в их смысле. Как хорошо начиналось! Чем только кончится, вот вопрос).
  
   На танкерах с двумя палубными надстройками в передней жили обычно капитан, штурмана, радист, первый помощник -- белая кость, в общем. Поэтому она, надстройка, называлась Белым домом. Оттуда рулили и руководили. На корме же обитали рядовой состав и механики. Там крутили пропеллер и двигали судно.
  
  
   И вот, кончились выходные, вышли мы в рейс.
   Собрались как-то на корме. Был тут и я, -- старший механик нашей посудины. Были и другие. Подошел и капитан, который иногда позволял себе такие посиделки с командой, поскольку, в принципе, был мужик что надо, свойский. Только без панибратства, -- этого он не любил. Известную дистанцию между экипажем и собою сохранял. Впрочем, на судне, в плавании, так делать и надо, а не какой-то собес.
   Завязалась беседа. А надо сказать, что кэп был заядлый спорщик, частенько любивший поговорить на злобу дня с кем-нибудь из подчиненных. Обычно этим подчиненным бывал я, также, кроме исполнения своих прямых обязанностей, в свободное время любивший порассуждать о политике.
   Повод был более чем чрезвычайной важности. В Москве случилась самая настоящая трагедия. Расстрел парламента. Вещь, доселе небывалая. Только и разговоров было, что об этом.
   Мысли мои на тот момент приобрели совершенно конкретное направление. А тут как раз ввели чрезвычайное положение. Так вот: я смотрел по телевизору передачу, где два наших диссидента, а ныне американские профессора, обменивались между собой мнениями. А мнения были вот какие:
   На месте Ельцина нужно не законность вспоминать и Конституцию. А нужно голову пеплом себе посыпать. Если он оправдывается тем, что он нарушил Конституцию, которая недействительна, то, как же она недействительна, если ты президент, согласно этой Конституции? Если ты её отрицаешь, значит, ты не настоящий президент, -- это раз.
   А парламент избран народом. Другое дело, хреновый это парламент или нет. Но это ваш парламент и выбран он вполне законно. Первый, избранный народом, парламент! Вот. Обращение к президенту: не ищи ни нарушителей Конституции, ни нарушителей законности. Нарушитель законности и Конституции в первую очередь -- ты. Это два. И в твоем положении лучше всего уйти в отставку и зарыться куда-нибудь в монастырь, молиться с утра до вечера и отмаливать ту кровь, которую ты пролил. К этому причастен и Клинтон, что он толкнул тебя на эту авантюру. Никто не давал тебе права проливать кровь! Зачинщик ты. Клинтона тоже в США несут по всем кочкам. Эйфория прошла. Сейчас много репортажей, отчетов и документов всяких всплывает. Практически доказано, что зачинщик Ельцин.
   Почему? Вы возразите: Руцкой предложил двигаться на Останкино. Образовался митинг, где он не призывал бомбить, послушайте запись. Ельциным была запрещена передача "Парламентский вестник". Вне закона поставил. Ну что бы было? Пусть бы этот штопаный Хасбулатов выступил! Чтобы от этого изменилось?! Надо было быть очень близоруким, чтобы не предвидеть всего этого. Вот. Конечно, говнюки одни, говнюки другие. Не нашли ничего хорошего, чем втянуть войска в свои паучьи разборки. Еще и народ. Пролили столько крови! Как ни крути, а закрыть на все на это глаза как-то не получается.
  
   Мы же, в наших кубриках, своим чередом вели обсуждения этих страшных и позорных событий.
   О том же продолжался разговор и на капитанской мостике, куда иногда захаживал и я.
   Мнение капитана не сильно отличалось от моего собственного. Потому как он был человек основательный и уж точно не безразличный к тому, что происходило в России. Он просто кипел от справедливого негодования. В подобных своих высказываниях, кто бы рядом ни находился, обращался он чаще всего ко мне. Возможно, чувствовал во мне родственную душу.
   Мы побеседовали, и я пошел к себе.
   По дороге я зашел к Мануйлову.
   Тема разговора была все та же.
   -- Знаешь, Володя, ты пойми еще одну простую вещь, что такие дела нигде чистыми руками не делаются. Это -- не в оправдание тех или других. Очень хорошо базарить, сидя в башне из слоновой кости, и говорить: этот не прав и тот не прав, разложить все по полочкам. Ты поставь этого рассуждающего на место действующего лица и посмотри, как бы он действовал. Болтать легко, особенно после. Там дело дошло до точки кипения. Кто-то кого-то должен был свалить! Если бы скажем, Ельцин опоздал, потерял бы вес, его бы тоже свергли, мирно или не мирно. Мне кажется, кровь все равно бы пролилась... К тому шло. Победителем остался Ельцин. Вариантов куча, но мы имеем то, что имеем. Хрен его знает, что там дальше будет. А порассуждать? Апологетов у того же Ельцина найдется столько, которые будут утверждать, что у него, мол, не было другого выхода. И базу соответствующую подведут. И Конституцию и законников найдут, которые все повернут так, как это выгодно будет правящей элите... а затем и докажут, что именно он и есть законный президент, а Конституция -- нет, сплошная филькина грамота. Знаешь, как это делается? Не надо к бабушке далеко ходить. Народ выбрал Ельцина, но он не Конституции присягал. Вот где казуистика юридическая: засрут людям мозги, не волнуйся, любо-дорого!
   -- Они клялись, что ни одна, ни другая сторона не будут использовать вооруженную силу. Устроили же самую настоящую бойню.
   -- Э-э, нет... Тут нечто другое: они не клялись, а призывали друг друга.
   -- А это обещание съезду депутатов? Резолюция была, чтобы армию не применять в политических разборках. Армия только для защиты от внешнего врага.
  
   Во время этого нашего разговора зазвонил телефон. Володя снял трубку, послушал и сказал:
   -- Тебя.
   Я подошел.
   -- Алё? Нотис дали? Да, тут кружимся между островов. Я уже думал, дали. Поблизости там будь. Движение тут, катера шныряют под носом... Они там, может, забыли. Где? В Белом доме. Ну, ясно. Я тебе говорю: стоять у пульта -- и всё! Что? Ах, тебе никто не докладывал?! Тебе еще доложить надо?! Так я тебе приказываю, на хрен: у пульта стоять! А ты отвечай: есть!.. Динамку запускал? А что ты делаешь? Ну, в общем, ладно, давай.
   Положил трубку, и говорю Володе:
   -- Хватит про политику! Лучше расскажи, как ты гомосеков из ленинградского балета собирался лечить.
   Володя проигнорировал мой вопрос, и продолжал старую тему.
   -- Да, конечно, сейчас этих рассуждений будет мильён. Это не Смольный институт благородных девиц. Совсем другой Смольный. Забыли одни и другие народные пословицы. Они же веками складывались. Кому-то там ударила моча в голову, как этим, кремлевским мудакам. Сука, неправильно речки текут: с гор текут в моря и океаны! Давай, на хрен, переделаем, чтобы океаны в горы впадали!.. А между тем, одна из древних поговорок гласит: на чужом горе добра не наживешь. Это мудрость народная.
   -- И та, и другая сторона прикрываются интересами народа, как же!
   -- Эти так называемые "здравомыслящие политики" -- почти сплошь одни пидорасы и мудаки. Они все и всегда пекутся об интересах народа. А дай им портфели, власть, так они тут же забывают о любимом народе и заботятся только о том, как бы побольше набить карманы. Вспоминают же о людях, лишь когда выборы или жареный петух в жопу клюнул! Вот, скажи: отчего вся эта буча произошла, свистопляска такая зачалась российская? Да,пошли разборки властей, раздел имущества. Да,пошла офигенная приватизация, и каждый стал хватать лакомый кусочек...
  
   И цепь Володиных умозаключений пришла к совершенно неожиданному разрешению:
   -- Подобная бойня произошла и у нас, в 18-ом подменном экипаже.
   Три капитана оказались на одном судне. Действующий -- Татаринцев, старпом -- Межапука, который на "Баусках" перед этим капитанил, и Саранчук -- из варягов, с Дальнего Востока подводник; на "Циолковском" был капитаном, пока врачи не запретили, так он подался в первые, помполиты. В общем, букет еще тот!
   До Бразилии все было чин-чинарем. Пришли на банку Джорджес, знаешь, у берегов Канады. Отбункеровали рыбаков. 72 судна залили топливом, работа большая. К обоюдной выгоде (интересы-то общие были: рыбаки нам рыбы подбрасывали, мы им -- горючку)... А как только закончилась бункеровка, послали нас в Масейо под погрузку патоки. Дальше что: моем танки, идем в Бразилию. Дело было на "Лимбажи".
   Бразильцы заставили нас танки раза два-три перемывать. Тоже работа не маленькая! Но все шло путем. Приняли мы патоку, и пошла бодяга. Фирма за хорошую работу выдала презент экипажу: кофе разных сортов. Молотый, в зёрнах, растворимый. И чай. Вышли в море; кажись, аллес нормалес, все ништяк. Да не тут-то было! Объявили, что кофе можно в артелке брать. А основную часть Татаринцев оприходовал и приказал артельному не трогать. И мало того, ночью перетащили это кофе к нему в каюту. А на остальную часть вынес вердикт: кто хочет дополнительно кофе -- брать за наличный расчет. Цены установил. Ну, что поделаешь, начали брать.
   И началось! Мы-то эту кухню не знали, а три капитана соображали. И всяк из них норовил ухватить забесплатно колониальный товар. И пошло, и поехало! Партсобрания, профсоюз, все на ножах.
   ...И вот подобная ситуация сейчас была в российском парламенте и с российским президентом. Саша, дай им автоматы -- этим трем капитанам, -- они бы перестреляли друг друга запросто.
   Словом, провели несколько партсобраний, уделали друг друга по самое не могу, обложились строгачами. Только после каждого собрания экипажу выдавали забесплатно по банке кофе. Завесу дымовую создавали, об интересах народа пеклись! Очередное партсобрание идет, причем закрытое, без допуска толпы, рубка идет, щепки летят, опять война, опять кофе выдают. Контрибуция за моральный ущерб!
   Пришли в Вентспилс, смена экипажа, таможенники накрывают Татаринцева с этой контрибуцией. Оформляют как контрабанду. Груза не было, стояли дней пять. Мы уехали в Ригу, а эта кофейная мафия осталась.
   Комиссар Саранчук, через день-другой приехал в Ригу. Потом старпом. А Татаринцев остался объяснять наличие у него 7-ми ящиков вакуумного кофе, 10-ти ящиков Нескафе, пары ящиков чая. Вот какие цифры фигуряли!
   Точно такая же фуэтень произошла сейчас. Разборка-дележ имущества когда-то великого и могучего государства. Противно смотреть.
   На наших капитанов ещё власть сверху была. А на этих, президента и парламент, кто власть?!.. Бог? Народ?
  
  
  
   Б Е Р Е З Н Ю К
  
  
   Приехал я на судно. Как водится, оформился, документы сдал, обнюхался с экипажем, насколько это было возможно за день. Вечером сижу у телевизора в кают-компании после одиннадцати, смотрю. Заходит первый помощник, помполит то есть, вытаращил на меня глаза:
   -- Эт-т-то что такое, это что такое? Что вы тут делаете? Кто позволил?
   Сижу, не понимаю ничего: чего он хочет? Может не туда сел...
   -- Отбой! Отбой в 11 нуль-нуль! А он телевизор смотрит!
   Ушёл я.
   Назавтра. Обед. Сижу, обедаю. А пообедавшие, капитан, первый и боцман ведут задушевную беседу. Первый (я уже знаю, что его фамилия Березнюк) и говорит капитану:
   -- После 11.30 смотрит телевизор. Порядков не знает.
   -- Присылают же придурков! -- подает голос боцман, громко, чтоб я слышал.
   Ладно.
   Вечером кино после ужина, как и везде на советских судах. Захожу в столовую команды, где обычно крутят фильмы, там боцман сидит. Спрашиваю: где мне тут присесть, -- чтоб кого не обидеть, думаю.
   -- А, вон там, -- показывает на лавку в самом углу. Народ собрался. Ждём. Без капитана и первого кино не начнется. Приходят. Все встали: кэп зашел. Всё по Уставу! Ну, думаю, куда я попал?!
   Встает первый:
   -- Товарищи, к нам приехал новый член экипажа. Встаньте, встаньте, это я вам говорю, -- и пальцем на меня показывает. Встаю. -- Расскажите нам о себе.
   -- Что говорить, вот прислали...
   -- Подробнее: где родились, где учились, женились...
   Бухчу что-то себе под нос.
   -- А теперь, может, у кого есть к товарищу вопросы?
   Боцман тянет руку: дайте, дайте мне слово! Дали ему слово.
   -- А вот какие приняты решения на последнем Пленуме ЦК КПСС?
   "Чтоб они были последние и ты вместе с ними!" -- думаю про себя, и стою как обосранный.
   Я газеты только с другого конца читаю.
   -- Вот видите, кого присылают на флот! -- торжествующе тявкнула эта шавка, боцман.
   Попал так попал! -- думаю.
   И попал я с первого дня в чёрный список первого помощника.
   Поле деятельности для него было непаханое, в отношении меня. Да и не только. Бог шельму метит. Где активно проводят политику партии и правительства в жизнь, там обязательно бес намутит воду. Так вот он и постарался раз на радость первому.
   Пришли мы в Роттердам. Начали разгружаться. Через день-два в трюме нашего парохода обнаружилась антисоветская надпись во всю длину трюма. Красной краской. Первый дозвонился до нашего посольства в Голландии. Понаехало куча народу с той и с другой стороны. Собрались внизу, читают: "Советская власть -- говно!". По-русски, но голландским почерком. Вонь поднялась до небес. Кадило раздули еще выше. Эту надпись прочли все, кому не лень. Экскурсии приходили. Кто не понимал, тому толково переводили советские моряки. Кончилось тем, что голландцы закрасили эту надпись, а заодно и весь трюм. В возмещение морального расстройства советских моряков.
   В возмещение-то в возмещение, но первый звоночек на будущее и чем оно чревато, я ощутил уже тогда. До всех этих, -- как их? -- вызванных горбачевской перестройкой пертурбаций. Знала бы кошка, чье мясо съела! А знает ли? В любом случае, очевидно, что вокруг нас что-то меняется порой неотвратимо и вопреки даже тому, что мы там себе навоображали. И это чревато большой бузой и бедой. Липкое какое-то, затягивающее в свою беспокойную паутину, и давящее чувство.
   Меня же мои предчувствия никогда не обманывали. Суетливость начальства была очевидной, а это не от хорошей жизни. Вот и первый избегался весь, измочалился в погоне за выведением крамолы.
   Так это чужой. Злонамеренной. Вражьей, какой бы очевидной она ни была. А что же случится тогда, когда крамола станет вовсе как бы и не крамолой, а частью нашей жизни -- обыденной, можно сказать даже -- домашней частью людского повседневного обихода, уютной и свойской, как тот, стоящий в шкафу, графинчик, укутанный пылью словно фуфаечкой, -- из бессмертных гоголевских "Мертвых душ"? Что будет тогда, а?
   Молчит Русь. Не дает ответа (что и печалит больше всего). А надо бы, надо дать ответ, каким бы горьким и мучительным он не показался для нашего привередливого уха! Тогда можно будет и сообща поискать спасительные средства лечения от снедающей нас тлетворной заразы. Такие дела.
  
  
  
   Б Р А Ж К А
  
  
   Когда бражка кончается, на дне бидона остается осадок. Как раз, когда она вышла, приперло боцману и старшему моряку похмелиться. (Надо к этому только уточнить, что кончились запасы спиртного как тактические, так и стратегические. Одна бражка еще оставалась, да и ту, гады, выцедили. И куда только все влезает!) Остались на дне одни опойки; словом самая настоящая бурда, а не какая-то там жизненная взвесь. Отстой... Да не тут-то было!
  
   Боцман, здоровый латыш, осторожно зачерпывает драгоценного пойла кружкой со дна и, дохнув в сторону, с видимым отвращением цедит эту царскую живительную влагу. Повернулся глазами вовнутрь себя и ждет соответствующего результата. Результат не заставляет долго ждать.
   -- Ух, -- взбодрился боцман, живо передернулся, и явно повеселел.
   -- И мне, -- тянет дрожащую руку, лежащий на койке старший моряк.
   Боцман торжественно набирает очередную порцию алкогольного суррогата и бережно подносит ее страдальцу.
   Тот залпом ее выпивает, откидывается на подушку и орет:
   -- Ой, плохо мне, ой, помираю...
   Забегал тут народ, засуетился. Кто вентилятор наставляет, кто таблетки сует, кто подушку подсовывает. Моряк же горсть ему поднесенных таблеток зажевал, успокоился. Народ разошелся.
   Снова повторяет боцман незамысловатую операцию, с еще большей осторожностью наклоняет книзу бидон, черпает из него, медленно, как бы растягивая видимое удовольствие, подносит ко рту и пьет.
   -- Хорошо! -- плотоядно облизываясь, с удовольствием крякает, и вытирает рукавом драгоценные капли.
   Старший моряк опять умоляюще тянется к боцману:
   -- Налей, друг.
   -- Нельзя тебе. Опять плохо станет.
   -- Не станет, мне уже лучше.
   Боцман с трудом вылавливает бордовую муть с самого дна бидона. Протягивает страждущему:
   -- На, скотина, но если плохо станет, удушу собственными руками.
   Пьет больной, закатывая глаза высоко к небу, и в изнеможении обессилено падает на подушку, начинает беспокойно по ней метаться:
   -- Ой, плохо... Ой...
   -- Убью! -- заскрежетав зубами, орет разъяренный боцман и с огромными своими кулаками кидается к нему.
   Опять вентилятор, таблетки, скорая помощь.
   Но, благо, кончилась бражка.
  
  
  
   В Е З Е Т М И Т Ю К О В У
  
  
   В рубашке родился Митюков. Определенно.
   Среди ночи решили ехать купаться на озеро в сторону Талсы. Поехали. Нашли озеро. Светила полная луна. Пока компания суетилась на берегу, Митюков решил покататься на лодке. Лодка как раз и нашлась в кустах. Отвязав лодку, Митюков погреб единственным веслом, оказавшимся в лодке. Все было просто здорово и фантастично. И даже лунная дорожка имела место быть.
   Лодка быстро набирала воду, и вскоре Митюков оказался по шею в воде и ряске. И все так заросло, что выбраться было тяжело. Мешала одежда. Митюков скинул ее и кое-как выполз на берег. Друзья его благополучно искупались, исполнили языческо-вакхический танец, распили водочку для сугрева, и тронулись в обратный путь.
   Митюкова завернули в одеяло и засунули на заднее сиденье, где он и заснул благополучно.
   Утром просыпается он в белой казенной палате и ничего не может понять.
   Вылез из койки -- голый. Где это я? И почему голый? Выходит в коридор. Навстречу сестра в белом халате.
   -- Скажите, пожалуйста, если я в вытрезвителе, то где моя одежда?
   -- Ты не в вытрезвителе, а в больнице. Иди в палату.
   Потом в палату заходит человек в белом, и радушно так предлагает:
   -- Поговорим?
   -- О чем?
   -- Как о чем? Твои друзья-подруги в реанимации. С ними сейчас не поговоришь. Один ты уцелел. Не помнишь ничего? Перевернулись вы на талсинской дороге, раз пять кувырнулись. Ты голый там был. Вспомнил? А я, такой-сякой, следователь.
   А надо сказать, что до этого Митюков где-то снял шлюху. Утром проснулся в одних трусах. В лесу. Все из карманов исчезло вместе с одеждой. А самое ценное -- паспорт моряка, без него в рейс не выпустят, если вообще выпустят. А тут отпуск кончается и в море идти скоро.
   Митюков пошел в кадры. Старшим нспектором отдела кадров была Евгения Михайловна, которую все в обиходе звали Женей. Митюков и говорит: Женя Михайловна, у меня семейные проблемы. На рейс надо остаться на берегу.
   Ну, что ж, семейные так семейные. Надо так надо. Решай свои семейные проблемы, да не тяни. Рейс первый короткий. На Антверпен. О' кей, говорит ОК, отдел кадров, т.е. Женя Михайловна.
   Сидит Митюков на берегу, ждет с моря погоды, а с берега -- паспорт. В милицию-то не сообщает. Пароход его сбегал на Европу, возвращается в Вентспилс. И телефон молчит, нет паспорта.
   -- Женя Михайловна, -- звонит Митюков, -- не решил я еще свои семейные проблемы, можно я еще на рейс останусь?
   Михайловна, человек добрейший, не могла отказать Митюкову:
   -- Оставайся, но...
   -- Понял, понял, Женя Михайловна.
   И опять тишина. И тут звонок:
   -- Это вас отдел кадров беспокоит, зайдите к нам завтра, пожалуйста.
   У Митюкова от неприятного предчувствия так и дрогнуло очко: влип!
   Приходит наутро в ОК. Ничего хорошего для себя от этого вызова, разумеется, не ждет.
   -- Ну, драгоценный Митюков, решил свои семейные проблемы? -- ласково к нему обращается Женя Михайловна.
   Молчит Митюков, выжидает.
   -- Нашелся твой паспорт. Аж в Новороссийске. Какой-то проходимец по нему устраивался в гостиницу, и с тем и попался. Но тебе от этого не легче.
   За утерю морского паспорта полагалось лишение визы для посещения иностранных государств и, как результат, работа на берегу. В каботаже ли, в портофлоте ли, в судоремонтных ли мастерских. Хрен редьки не слаще. И по новой зарабатывать характеристику (какой я хороший!), чтобы опять выйти в большое море.
   Так как документы из милиции шли через начальника, тот уже успел наложить резолюцию: "Уволить по собственному желанию". Просто решил зам. начальника тов. Камышан. Хотя для официального решения (не по собственному желанию), требовалось кадровая комиссия. Была такая игра в демократию и объективность. Многих людей кормила, которые у кормила подвизались. А так -- по собственному... и вперед!
   Однако надо же человека как-то выручать. Работник-то он хороший; одна беда, что малость за воротник закладывает.
   И вот, звонит Камышану Женя Михайловна:
   -- А я его уже в колхоз послала, Иван Иванович! Там люди срочно требуются. Пускай перевоспитывается.
   Камышан исправляет свою запись: "послать в колхоз на один месяц". С тем и убыл Митюков, спасибо, Женя Михайловна!
   Была такая мера наказания -- колхоз. У пароходства были подшефные колхозы. И как в пароходстве образовывался излишек людей на берегу, на так называемом "биче", их раз -- и в колхоз, чтоб деньги не зря платить. Особенно в горячую летнюю пору, а то и осенью.
   Через несколько дней приезжает председатель колхоза в Ригу и саморучно привозит Митюкова: "Забирайте его назад, иначе он мне весь колхоз развалит. Утро еще не началось, а у меня все механизаторы пьяные. Вместе с вашим Митюковым".
   Для Камышана Митюков так и продолжал трудиться на сельской ниве, а на самом деле у Павла Васильевича на бич-хате отсиделся, пока подзабылось его дело и по накатанной дороге опять въехал Митюков на свою основную работу. Вернулся на свое судно. И продолжал дальше выкомаривать.
  
   Ну и еще один случай: расскажу о его везении.
   В поезде Рига-Воронеж Митюков вышел в тамбур покурить. Заходят две небритые личности:
   -- Парень, ты выглядишь вполне справно, поделись с нами, чем можешь!
   А тут мент проходит. Митюков думает: увяжусь-ка я за ним, глядишь уйду от вымогателей. А мент вытащил нож и к Митюкову:
   -- Давай, колись, сука, нам некогда!
   -- Так ты не мент, оказывается?!!..
   И так это Митюкова возмутило, что он, в порыве праведном и пьяном кураже, выбил окно в двери и умудрился на полном ходу выброситься из поезда Рига-Воронеж. "То-то рты раззявили грабители, как я их уделал!" -- летел под откос Митюков и держал в памяти их удивленные лица. И хоть бы ему что! Только руку об стекло сильно поранил, но и тут ему повезло. Выпал он на виду у путевой обходчицы, аккурат перед ее домиком. Она тоже удивилась. Не каждый день из поездов вылетают пассажиры!
  
   Я потом понял, откуда у него эта бесшабашность и безбашенность.
   Как-то списались мы с судна. Приехали ночью в Ригу. Деваться мне некуда. Я тогда в Белоруссии жил. Митюков пригласил меня к себе -- и я согласился у него переночевать. И пошла гулянка в 2 часа ночи. И водка нашлась, и компания. На утро пошли в пароходство, оформили выходные, деньги отпускные и т. д. Вечером у матери Митюкова образовался день рождения. Собрался под этот случай у него кой-какой народ. Остался и я еще на один день.
   А тогда в моду как раз вошел материал кримплен. И я в Вентспилсе пошил из него костюм. Никогда еще не было у меня такого костюма. Вот я и вырядился в него в тот день, собираясь в пароходство, да так в нем и остался на празднество Митюковых.
   Праздник был в разгаре. Встает мамаша Митюкова и хочет речь сказать. Но народу уже было не до речей, в самый пик гулянки вошли, когда большая компания делится на маленькие, и каждый говорит свое и все-всё понимают, хотя никто никого не слушает. Тут его мамаша и говорит:
   -- Я мама Митюкова! А мне слова не дают сказать! -- и с этими словами она хвать за скатерть и как дернет ее со стола со всем, что на нем было. Ты бы только видел!
   А на утро я смотрю на свой костюм -- на спине дырка с голубиное яйцо. Кто-то старательно тушил окурок об мою спину. Обижаться? На кого, за что? Разве что, воспринять данное происшествие как этакий недвусмысленный стоп-сигнал ограничительный, что, мол, пора отсюда двигать. И побыстрее.. Чему я и последовал незамедлительно. Митюков-то везунчик, в рубашке родился, а мне каково!
   На что и говорю ему:
   -- До свидания, Митюков! -- за сумку свою дорожную, и восвояси. К семье. Все, хватит! Иду сдаваться. Время -- оно тоже ведь величина непостоянная, может растягиваться, а может и уплотняться. Сейчас, вот, невероятно уплотнилось. Стало быть, я не раздолбай самый что ни на есть распоследний, раз подобную констатацию факта незамедлительно воспринимаю, как руководство к действию!
  
   А кримпленовый костюм мой пришлось выбросить. Теперь, наверное, его донашивает какой-нибудь из отирающихся у мусорных бачков возле нашего дома бомжей. Это -- если одежка тому не западло показалась. Только-то и всего.
  
  
  
   В И Т Я И Р А Ф А И Л И В А Н О В И Ч
  
  
   В марте 2002 года меня каким-то ветром занесло в женский монастырь под Елгавой. В повседневном обиходе -- Пустыньку.
   И там нежданно-негаданно встречаю друга Витю, с которым я не виделся с десяток лет.
   Он обретался там в качестве трудника-послушника, каковым и я стал через какое-то время. И после вечерних служб мы частенько отводили души в воспоминаниях о наших морских путях-дорогах.
  
   Как-то раз, находясь в ночном дозоре по территории монастыря, мы периодически заходили в кочегарку, где так приятно было поболтать о прошлом в тепле и уюте. Правда, относительном.
   Набрели на тему Латвийского пароходства.
  
   -- На "Валмиере" мастером был у нас Беликов, помнишь? -- раздумчиво спросил меня Витя.
   -- Это который Анатолий, что ли? -- переспросил я. Мне было странно, что он вдруг вспомнил о капитане Беликове, отце моего хорошего друга Вадима.
   -- Нет-нет, Рафаил Иванович.
   -- А-а... Помню, помню, но не работал с ним. Вот Анатолия Беликова, тоже капитана, помню, и даже на кухне у него сидел, с сыном его, Вадимом, к зачетам готовились и... закусывали заодно.
   -- Так вот Рафаил Иванович был уникум: он мог чесаться сразу в нескольких местах. Правый указательный палец он вставлял в нос. Правой ногой чесал по левой икре, а левой рукой гладил по животу. Обращается ко мне:
   -- Витюша, ты долго будешь издеваться надо мной?
   -- Как, -- говорю, -- издеваться? Вы что это такое говорите, Рафаил Иванович?
   -- Но я же вижу, все шуткуешь.
   -- Если это шутка, то простите меня грешного.
   А дело...оно заключалось вот в чем. Я тогда являлся третьим помощником. Толстый был. На фото для паспорта моряка уши не влазили. Семь раз фотографировался.
   Как-то капитан выспался и поднялся на мостик. Я на вахте стою. Приходит тот, в носу ковыряется. Ноздри, как у хорошего жеребца, головой можно залезть. А я из своего угла за ним наблюдаю. Дай, думаю, подколю его хорошенько. И говорю:
   -- Рафаил Иванович, я вчера "Московские новости" читал и там объявление нашел, а в нем сообщается, что в Москве открылся Институт пластической хирургии.
   -- Ну и что?
   -- Ну и ничего, а вот только там носы переставляют. Сантиметр стоит 15 рублей.
   Я действительно читал про это. Там в основном грузины и армяне записывались, да еще азербайджанцы.
   -- А х... там, Витюша, не переставляют?
   -- Не знаю, Рафаил Иванович, а носы точно. Сам читал.
   Он так обиделся, уразумев подоплеку моей психологической диверсии, что, без своего последнего слова, повернулся и ушел. Я понял, жди подарок. Знал его характер.
   Проходит час, другой -- того все нет, видно набирается сил и злости, готовится, поскольку ему со мной трудно было справиться в наших мелких стычках, в которых обычно побеждал я за счет своей энергии.
   Приходит.
   -- Ну, что, Витюша, мы вынуждены расстаться.
   -- Вы что, Рафаил Иванович, на приемку нового судна уходите?
   -- От зараза! Это т е б е дорого обойдется приемка эта. Ты что о себе возомнил?! Еще немного -- так ты и за господа бога сойдешь. Надо бы тебе язык-то укоротить! Совсем оборзел, дурачок.
   -- А я напишу в "Комсомольскую правду", я комсомолец, -- гордо так заявляю.
   -- Ну, попробуй написать, ты у нас писатель. Ты уже раз писал, что все корреспонденты забегали. Пиши, пиши...
   Да, я уже писал про него. Стоим однажды в Вентспилсе. Погрузка. А тут разыгрался ураган. Стоим у 30-го причала. Груженые по самые помидоры. Стоим без движения, под дизелькой. С чего бы это все? -- думаю. Что делать? А он все рвется в бой. И тут я уразумел... Знаешь, они же за орденами гонялись, капитаны наши славные, мода была такая.
   Появится тот на мостике: "Что делать, что делать? Ураган, мать его ети... Что делать?!". Это еще до 76-го года было, когда "Грамши" коснулся грунта не слабо.
   Тогда ему говорю:
   -- Что делать? Выходить надо. Полный вперед, и с песней!..
   С другим бы капитаном такой бы разговор не прошел.
   -- Так доложить надо, выходить или нет?!
   -- Я на вашем месте, товарищ капитан, вышел бы. Вы же капитан! -- завожу его.
   -- Ну, узнай, что там с прогнозом.
   Что там узнавать, 8 баллов врежет только так. Ладно, иду замерять ветер. Замерил ветрячком. А капитан уже так и исходит нетерпением:
   -- Ну?
   -- 28 метров в секунду.
   -- Куда ж мы пойдем, меня ж порвет!
   -- А буксир?
   -- Какой там буксир! Что делать?
   -- Да надо вылезать, а то утопите всех нас тут, прямо у причала.
   -- Вот болтун, вот болтун... Еще комсомолец, наверное?
   -- Старый только.
   -- Да?
   -- Да.
   Походил, походил... Наконец, кажется, на что-то решился. Обращается ко мне:
   -- Мы, наверное, отойдем. Заказывай машину, лоцмана.
   А старшим механиком был Шустеров Жора. Нет, вру, брат его, Володя. Который позже умер, царствие ему небесное, а Жора сейчас в Америке. Как "революция" здесь случилась, он и нырнул глубоко-глубоко, а вынырнул уже где-то в США. Но тут я вперед забегаю.
   Одним словом, подошли буксиры. Кое-как отошли мы от пирса. Прошли ворота, буи, первый, второй. Лоцмана повезли с собой, лоцманский катер не выпустили. Лоцмана сдавали, уже прикрывшись островом Борнхольм, на спасательной шлюпке идущему в Вентспилс "Ардатову".
   Штормило.
   Я, по возвращении из Европы, не будь дураком состряпал заметку, что наш кэп чуть ли не герой. Послал ее в наш брехунок, "Латвийский моряк". Напечатали. Через рейс, не помню кто, привозит на судно очередной номер газеты. А пошли мы на Кубу, в длинный рейс. Идем, делать нечего, решил он почитать брехунца. Читает, читает: "В. Трусов, 3-ий помощник т/х "Валмиера"... Хитрый был татарин.
   -- Беликов?
   -- Да, татарин. Поднимается на мостик, морда серьёзно-хитрая. Ходит вокруг меня, как кот, и глазами луп-луп. А я сразу это уловил. И понял: надо атаку ждать. И сдачи надо сразу давать, не то съест. Почему вот я капитаном и не стал -- не могу молчать! Воспитан так был. Дрючили меня за язык поганый, как пса беспородного. Теперь только пришел к терпению и смирению. Боюсь, поздно. Не замолить все мои грехи.
   В общем, ходит-ходит, ходит-ходит. Я морду колодкой, в стекло уставился, собой любуюсь. Подошел бочком, смотрит. Начинает издалека.
   -- Витюша, осторожно, а то башкой стекло разобьешь.
   -- Что вы говорите!
   -- Ты, выходит, просил меня?
   -- О чем, Рафаил Иванович? Что случилось?
   -- А что это ты за статью такую про меня в газету написал?
   -- А-а-а, вот оно что. Чтоб вам Героя дали. Вы ж на Героя тянете. Пора бы уж.
   -- Какого Героя, к чертям собачьим?! Дурачок, меня ж посадят. В ураган кто ж это выходит?
   -- Ну, я не знал. Простите великодушно. Я думал, за это Героя дают, -- дуркую с ним дальше.
   -- Дурачок ты...
   -- Что ж, всю жизнь только и слышу от вас: дурак-дурак... Вот и сдурковал.
   -- Да не цепляйся ты к словам! Я ж любя.
   -- И я л ю б я статью написал.
   -- Так меня сейчас снимут с должности. За твое л ю б я.
   -- Ничего, я вас восстановлю.
   -- Да кто ты такой, что меня еще потом и восстановить?!
   -- Кто я? Ваш третий помощник.
   -- Дурак ты, больше никто, -- бросил он в сердцах и ушел.
   Ладно, не первый раз стычка. Тем временем шлепаем мы себе потихоньку на Кубу.
   У него были одни замечательные в своем роде ботинки. Если куртка была с 53-го года, то ботинки, наверное, с 41-го. Не знаю, где он их купил. Наверное, с войны остались. Правда, кожаные. Все давно потрескались. Ну, ладно, у матроса-моториста... А то у капитана! Он их зашьет дратвой, сапожным кремом нагуталинит, и любуется. Раритет!
   Я же как-то не обращал внимания, в каких он гадах-обувке ходит. А мы перед Кубой заходили в Европу, груз сдавали, шли с лоцманом, немцем. И тот, смотрю, сильно заинтересовался капитанскими ногами. Смотрит и смотрит. Сядет на банкетку перед лобовым иллюминатором, уставится в него, потом нет-нет и на капитана поглядывает.
   Кэп ноздри задрал: чмых-чмых, что-то почуял. Лоцман закурил трубку. А они ж, немцы, не дураки попердеть, когда злой дух из нутра на волю просится. Ну и пердят себе в свое удовольствие. И трубку заодно предусмотрительно курит, чтоб не так смердело.
   -- Витюша, ты скажи ему, чтоб не курил.
   -- Рафаил Иванович, немецкого языка не знаю. Ним бельмесын.
   -- Так ты на английском скажи.
   -- А что я по-английски скажу, когда он по-английски почти ничего не фурычит -- только команды понимает.
   -- Вот и скажи ему что-нибудь типа шип-шип, что ли...
   -- Это уже клоунада какая-то получается: типа шип-шип. Нет такого слова -- шип-шип!
   Ну и ходит он себе, немец. Специально пердит. Влажный пук это по-научному называется. О чем я вычитал как-то у Сальвадора Дали, в одной его книжке. Там у него даже приводится целая классификация на сей счет... До того навонял, просто -- страх и ужас! Тут уже не выдержал сам кэп:
   -- Ах, растудыть твою! Да не перди ты! -- по-русски завернул он лоцману.
   А тот не понимает:
   -- Вас ист дас? Что случилось? Может я не правильно веду пароход? Или что? -- смотрит на капитана и невинно так улыбается, фашистская морда, -- какая-то проблема?
   Мастер пытается знаками тому немчуре показать, что, мол, шип-шип кончай. И курить, и пердеть прекращай.
   Матрос на руле от смеха чуть не падает. Кэп это краем глаза заметил. Повернулся к нему:
   -- Ты у меня досмеешься, за все про все. Домой поедешь после этого рейса.
   -- Я нечаянно, товарищ капитан.
   -- Что за нечаянно, едрит твою мать? Я что, по-твоему, капитан или хрен собачий?
   Матрос отвернулся, продолжая смеяться в ворот рубахи.
   Лоцман всё разглядывает капитанские ботинки, ухмыляется. Я тоже присмотрелся повнимательнее: батюшки-светы! Что за ботинки! Лебединая песня. Думаю, радуйся, последний раз ты ходишь в этих ботинках.
   Выгрузились, выскочили из Европы, прошли Бискай; спускаемся к югу, к Азорам. Теплеет.
   Почистил он как-то свои ботинки и поставил их на крыло мостика сушиться. А вонища от них -- несусветная... Я тогда и думаю: вот тварь! Не выйти на крыло.
   Отостоял свою вахту, пообедал, поднялся на шлюпочную палубу, гуляю. У кэпа после обеда адмиральский час -- сон послеобеденный. Поднялся я на крыло незаметно, чтоб второй штурман на вахте меня не засек. Как взял я эти самые ботинки, как зашвырнул их в воду со всей, поднявшейся во мне выше ватерлинии, пролетарской ненавистью, так и кувыркнулись они безвозвратно. Никто не видел, никто!!
   Проходит день, второй, тишина. Забыл он про ботинки. Потом как-то приходит ко мне на вахту.
   -- Витек, послушай!
   -- Что такое?
   -- Караул -- ЧП! Чрезвычайное происшествие.
   Я аж скукожился, от разбередившего меня на тот момент гомерического... нет, не хохота, а предельного внимания:
   -- Слушаю, товарищ капитан!
   -- Ты только не дуркуй со мной. У меня горе.
   -- А что? Болезнь какая, или расстройство?
   -- Да нет, хуже. У меня туфли украли.
   -- А какие они у вас были?
   -- Да ты помнишь, японские они были, кожаные.
   -- Не помню, Рафаил Иванович.
   -- Да как же, в которых я лоцмана всегда встречаю.
   Это он проверяет. Но и мы, ведь, не лыком шиты! Отвечаю, как ни в чем не бывало.
   -- Это те, что вам боцман приносил, в которых вы красили?
   -- Да нет, кожаные у меня были. На крыле мостика я их всегда сушиться ставил.
   -- А те тоже из сыромятной кожи.
   -- Другие у меня были, туфли хорошие, парадные.
   -- Ну и что?
   -- Кто-то их украл.
   -- Ай-яй-яй, надо же. Ничего, в порт придем, новые купите.
   -- Да не надо мне новые! Те у меня с 57-го года. Я так их любил, так привык к ним. Я их в Японии брал. Когда еще в Японию попаду...
   -- Напишите письмо премьер-министру Японии. Он вышлет вам новые.
   -- Какой ты, все же, придурок! Кто ж их вышлет?! Я простой советский капитан. Ты еще в ООН посоветуй обратиться! -- как понес он меня по кочкам, -- дурачок ты, когда только ума-разума наберешься!
   Хорошо, думаю, однако, ты разгрузился. И про ботинки свои забыл. А если б он узнал, что это я их выкинул, он бы меня наверное точно убил.
   Ну да ладно, украли и украли, значит кому-то ж понадобились.
   Больше разговоров на данную тему у нас с ним не возникало.
   А тут как раз приходим мы в Вентспилс. Приезжает к нему жена и маленькая дочка. Он взял женщину с ребенком. Старший же сын его от первого брака, который к тому времени давно уже развалился, закончил институт финансовый где-то в России и уже работал. Его не было. И надо сказать: жена кэпа, прямо скажем, держала в ежовых рукавицах: что скажет, то и закон. Незыблемый.
   А были как раз ноябрьские праздники. Встретились мы на обеде. Он сидит во главе стола, слева от него жена, а рядом -- Катя, приемная дочка, на моем месте. Я говорю:
   -- Мое место не занимайте, так же, как и ваше, капитанское.
   Смотрит он на меня, как будто впервые видит.
   -- Идиот, где скажу, там и сядешь.
   -- Как понять, сядешь? Вы, что, прокурор какой?
   -- Оп-оп-оп! Ты вечно затеешь разговор не по делу.
   -- Это мое место! Вы сами сказали: место третьего помощника здесь. Был такой разговор?
   -- Ну, прости-прости. Садись. Ладно, Катя, пересядь сюда, солнышко.
   Дальше сидим, кушаем. На второе была курица. Я смотрю: жена и дочка берут шкурку от курицы и кладут капитану на тарелку... Зачем?
   -- А что это у вас, Рафаил Иванович, собачий обед получается?
   -- Да, это мой обед. А это Катюша моя...
   -- Рафаил, веди себя прилично, -- подала голос жена.
   И тут, ни с того ни с сего, кэп как выдаст (чем и сразил меня наповал):
   -- Ангел мой, прости меня. Ешь. Что вы все мне шкурку да шкурку! Сами мякоть трескаете. Что я вам кобелина беззубая, старая? Вишь, шкурой кормят капитана.
   Я чуть не упал со стула.
   Кэп же в это время, как ни в чем не бывало, обращается ко мне:
   -- Витюша, может ты будешь шкуру есть? -- берет вилкой со своей тарелки ошмотья распотрошенной курицы с намерением перетащить все это в мою.
   Мне тут же становится не до еды:
   -- Я не буду.
   А тот продолжает усиленно предлагать, как ни в чем не бывало:
   -- Не обижайся, ешь. Что я, один буду?
   -- Я что -- свинья, по-вашему?
   Кое-как доел свой суп и быстренько восвояси смылся. Только меня и видели.
   Они же, между тем, еще долго продолжали свой бесплатный цирк на дроте.
   -- Рафаил, не хулигань.
   -- Ангел мой...
  
  
   В И Т Я У Р Е Ч Н И К О В
  
  
   Закончил я в свое время Макаровку или, сокращённо, ЛВИМУ. Ленинградское высшее инженерное морское училище имени адмирала Макарова. В пароходстве нашем на тот момент с работой было туго. Не было работы. В отделе кадров мне и предложили на время сходить на "Энгуре" старпомом, в речное пароходство. Я согласился. Еще бы! "Энгуре" катался на Европу, и шла ковровая операция. Ковровые заплывы. Очень советскому народу полюбились эти самые ковры с Запада.
   Командировали меня. Только вторым помощником. То бишь -- грузовым. Опыта мне было не занимать в этой должности. Меня все знали и везде: таможня, погранцы, трансфлот, врачи и т. д. Я всегда стол накрою, водки поставлю. Представительские мани были, и я их использовал на все сто.
   Капитан "Энгуре" был из рыбаков. Сделали мы один рейс. На второй приходит Рафаил. Мне говорят:
   -- Рафаил Иванович у нас капитан-наставник.
   -- Рафаил? Какой класс!..
   -- Какой класс? Дундук, и больше ничего!
   -- Это для вас он дундук, а для меня -- генерал, -- заявляю во всеуслышание, с расчетом, что мои слова дойдут до ушей моего незабвенного патрона, -- даже адмирал, по большому счету.
   И вот приходит он наше судно проверять.
   Тут необходимо маленькое отступление.
   Видишь на мне куртку промасленную, она у меня с 92-го года. Я до того уже полгода в ней в монастыре отслужил. А у него была куртка с 51-го года. Ровесница тех его гадов, которые я выбросил в Атлантический океан. (Кто не знает: "гады" -- это матросские рабочие ботинки). Вся она, куртка его, сочится, и вся она состоит из заплат.
   Приходит в мице (мичманке) с крабом. Настоящий генерал! Увидел меня -- улыбка до ушей:
   -- Ну, вот, наконец, я вижу: штурмана настоящего прислали!
   -- А другие, что, игрушечные? -- не преминул я подколоть его по старой своей изуверской привычке.
   -- Да хуже, дурачки одни. Витюша, ты им покажи показательную прокладку, сделай милость, пожалуйста. И как журнал вести.
   Здесь нужно отметить, что я уже когда-то с Рафом третьим работал. А Николаев, старший штурман в пароходстве, гонял нас как собак. Учили нас, как положено в мореходке, всему: повороты, буи, циркуляцию... Учили на совесть.
   -- Хорошо, Рафаил Иванович, как скажете, так и сделаю.
   Любил тот, когда ему леща запускали. Знал я, что сказать и где.
   -- Молодец!
   -- Служу Советскому Союзу!
   -- Ну, ты совсем у меня молодец!
  
   Вышли мы в рейс. Команда была наполовину из речников, а вторая половина -- рыбаки. В общем, пьянь одна. (Такова уж, как есть, сермяжная правда нашей жизни -- и слова из песни не выкинешь).
   Рафаил вышел с нами как наставник.
   Идем себе, идем. Балтику уже прошли. Проливы. И тут как нам дало возле Скагена!
   Пароход-то старый. Мощей нету. Судно под завязку груженое. Милю вперед, 15 -- в сторону. И несет нас на мыс Скаген. Он пересрал весь, бедный... Палец большой в нос и запустил.
   А качает посудину -- ужас! Судно, как яйцо болтается. Думаю, сейчас укачается вместе с ним и наш кэп-наставник. Ан нет, не сходит с мостика. Между тем -- моя вахта идет своим чередом.
   Обращается ко мне:
   -- Ну что, едрена вошь, делать?!.. Дед, где у нас дед?
   Я ему в ответ:
   -- А что дед? Он что -- руками будет крутить движок, что ли? Больше уже нет мочи. Пароходу-то тридцать лет.
   -- Он должен мне аварийный ход давать!
   -- Не надо, -- говорю, -- машину, движок поломаете, беда будет вообще.
   -- Вот здесь ты прав: вообще утонем на хер.
   Волны ж, меж тем, делаются все сильнее; 8-ми балльный шторм для нашего "Энгуре" -- это уже край. Как мандавошку, кидает параходишко в волнах.
   -- Не вздумайте делать, один тут такой уже сделал... Очень прошу вас.
   -- Не учи ученого, я сам разберусь, что к чему.
   -- Я не учу, только подсказываю.
   -- Не надо мне ничего подсказывать, без сопливых обойдусь.
   -- Спасибо, -- говорю, -- молчу уже.
  
   Высунулись мы мордой своей корабельной за Скаген... Только он хотел на 270 градусов лечь, как нам дало по зубам! С запада шквал налетел, всё задрожало, ходуном заходило, затряслось, всё в воде и пене, ничего кругом не видно. "Матерь божья! Спаси и сохрани!" -- молюсь.
   Еле-еле развернулись и пошли вниз. Стали. Сутки стоим, вернее, болтаемся как поплавок, временами движком подрабатываем, чтоб не слишком сносило. Двое суток так стоим. Неделя проходит. Опять стоим. Это был исторический рейс. Обычно как: трое суток туда, сутки выгрузка, трое обратно. У нас же на этот рейс ушло цельных 27 суток. Как на Кубу сходили.
   Зундом прошли туда и обратно без лоцмана. А что же Раф? Хитрый был этот татарин наш, Рафаил! И говорит третьему штурману: "Ты, главное, пиши. Пиши". Я ему на это:
   -- У нас один проход считается, за один только проход платят.
   Кавпитана-наставника же нашего так просто с накатанной дорожки не собьешь. У него, за все про все, свой резон имеется.
   -- Я что сказал: пишите всё. Я подпишу. Вы же все чекисты тут.
   -- Какие еще такие чекисты? Моряки мы.
   -- Ну, чеки ВТБ любите, вот потому и чекисты.
   Это когда за проход проливов без лоцманов платили пресловутые чеки Внешторгбанка СССР. Чеки еще называли бонами. Это был законный дополнительный приработок штурманской братии.
   Еле мы дошли до Бремена. Рождество как раз.
   Собрался он в город. Предлагает мне:
   -- Пойдем, Витюша, в город, погуляем. Моряков тут нету. Ты -- единственный.
   Ладно. Договорились.
   Вызывает меня тем временем капитан:
   -- Витек, что ему купить на культнужды, наставнику нашему?
   -- Давайте ему купим куртку, а то у него старая с 51-го года, трофейная.
   -- А какие ему нравятся?
   -- Я с ним в город иду, разузнаю.
   Ну и пошли. Гуляем по магазинчикам, да по маркетингам. Я у него исподволь выпытываю:
   -- Рафаил Иванович, вам нравятся лоцманские куртки?
   -- Нравятся, Витек, но они холодные. Они для воды хорошие, если замочишь. И карманы там есть, подул-надул их и не утонешь.
   -- А вот для жизни вы что бы себе купили? -- дуркую с ним дальше, травлю баланду.
   -- Вот эта мне нравится, эту бы я взял. Но дорогая. 800 марок.
   -- Зато вещь на всю жизнь. Она двойная. Шикарная, непромокаемая. Куча клапанов.
   Ну, посудили мы, порядили, пошли дальше. На судне я мастеру и объяснил, какая Рафаилу куртка нужна. Сказал и цену, и адрес магазина.
   -- А размер?
   -- Купи ему побольше, вдруг расти начнет, -- шучу.
   Они ему и взяли вместо 50-го -- 54-ый размер.
   Осталось -- вручить. Я капитану и говорю:
   -- Ты -- капитан, ты и дари.
   -- А что мне говорить?
   -- Не тушуйся. Я тебя подстрахую. Скажу вступительное слово.
   Хорошо. Собрались мы в кают-компании: я, кэп, старпом и третий. Я пошел звать виновника торжества.
   -- Рафаил Иванович, можно вас на минутку?
   -- Ну, чего там случилось?
   -- Да ничего, собрались мы тут.
   -- Ну, нет, пить мы не будем.
   -- Да, не будем. Тут у нас другой сабантуй намечается.
   -- Какой еще сабантуй? А насчет чего?
   -- Успокойтесь. Идемте. У нас очень интересное мероприятие. Без вас никак.
   Значит, пришли мы в кают-компанию, уселись. Я речь и толкаю:
   -- Разрешите мне от имени профсоюза поздравить вас с Новым годом и пожелать вам всех ваших чаяний, а самое главное -- крепкого здоровья, духовного равновесия и счастья в личной жизни.
   -- Ах, спасибо, Витюша, это так неожиданно, ты всегда у нас...
   А сам на кулек в углу косится. Кулек объемный. Ноздри раздул свои, как у жеребца. Носом чует, что дадут ему отборный овес.
   Тут и мастер встал:
   -- Разрешите вам преподнести скромный наш подарок.
   -- Какой еще подарок? Вы сами тут нищие.
   -- Что вы такое говорите! -- встрял я. -- Иначе мы, в самом деле, станем нищими. Ото всего сердца, ото всего экипажа, примите, пожалуйста. Иначе мы будем вынуждены выбросить его за борт, подарок наш.
   -- Спасибо, спасибо. Ты опять, Витек, все-таки что-нибудь да придумаешь.
   (А надо сказать, что я ему еще одну гадость наперед придумал!)
   Берет, значит, он куртку. И тут я ему предлагаю:
   -- Примерьте, пожалуйста.
   -- Да я потом.
   -- Нет-нет, примерьте, примерьте, вдруг не подойдет.
   Начинает тот примерять куртку, и буквально тонет в ней.
   -- Великовата будет, однако...
   -- Ничего, Рафаил Иванович, мы поменяем.
   Но надо было уходить, мы уже выгрузились. Так и не поменяли ему куртку.
   По приходу в Ригу уехал в контору наш наставник, еще раз напомнив мне о прокладке курса и о тренировке штурманов по этой части.
   Через рейс попали мы опять в Бремен, поменял я куртку, привез в Ригу. Приходит сам, встречает нас. Померил, все тип-топ.
   -- Спасибо, ребята, вы меня так выручили, а то у меня вот-вот...
   -- Это у вас антиквар с 53-го года, наверное, -- догоняю я.
   Только малость с этим перебрал. Тут-то наш бывший наставник и просек, где собака зарыта да откуда сыр-бор разгорелся.
   -- И когда ты только рот свой поганый закроешь, Витя? Ведь хороший мужик, но как ляпнешь когда, как корова по одному месту.
   -- Так ведь от чистого же сердца, Рафаил Иванович, -- говорю я, оправдываясь.
   На что Рафаил махнул, в сердцах, сокрушенно рукой:
   -- Хороший ты человек, хороший, так отоварил меня! Все нормально. Язык если б свой не отпускал, я б давно тебя капитаном сделал.
   -- Спасибо, больше не буду.
  
   Ну что к этому ещё добавить? Так до сих пор я старпомом и хожу, хотя диплом капитанский имею.
  
  
   С О В Е Т С К И Е Г А З О В О З Ы
  
  
   На советских газовозах такая катавасия творилась.
   Расскажу про "Дубулты". Это -- звездец! Капитаном был на нем Блинов.
   Начиналось так. Я там и насосным был, и рефрижераторным механиком был. И до феньки было, что ты там насосный или реф! С утра надо начинать охлаждать груз, запускать компрессоры. И вот с утра собирается компания... Саша, почему комиссар не бежит, когда ты главный двигатель запускаешь?
   (Про комиссаров -- это отдельная страница).
   Саня, дебильная система! Я -- рефмеханик... Чего вы лезете в мои дела?! Первые и последние... помощники. Комиссары и замполиты... А как у нас запускались компрессора?!
   До хрена капитанов, как тебе это, наверное, известно, газовозных, кинулись одно время писать диссертации. И Курила, небезызвестный тебе, в том числе. Это когда пошли у нас газовозы типа "Юрмала", с охлаждением груза. И диссертации у них были на одну тему: "Перевозка сжиженных газов морем". Они все внаглую передирали друг у друга эти материалы. Мода была такая. Они всякую хренотень туда гнали. И Блинов тоже писал подобный трактат.
   И вот утром собирается бригада "Ух!". Начинается канитель. Надо запускать компрессоры. Я, насосный Макаров, дед Коростылев приходит и старпом. Это после завтрака. Так я их жду, мать их за ногу. Я бы мог с 8-ми спокойно придти, запустить систему, туда-сюда, клапана открыл... Нет, я жду. Да и комиссар должен был подгребти. 2-го только штурмана не хватало, слава богу, не будили, после ночной то вахты.
   -- Самое главное -- комиссара дождаться.
   А у капитана утром перекличка, блин, по рации с родным пароходством отношения выясняют. Жду. Ждет и эта куча остолопов. Собирается кодла, и ходит вокруг компрессорного. Ходим и ждем капитана. Приходит кэп, ты его помнишь? Думаю, помнишь, и что он из себя представлял: ему бы шапку-ушанку и берданку через плечо, в угол поставить и ворон отгонять.
   -- Чонкин, Вовчик?
   -- Да, чистый Чонкин. Классик жанра.
   -- Соцреализма.
   Так вот: приходит Блинов. Еще не сообразит, какой танк охлаждать, какой чего, репу чешет свою:
   -- Нды. Мда. Мню. Хм. Угу. Ага. Так, -- и это у него минут на пять одних междометий. -- Во-о-т. Ну, доброе утро!
   -- Доброе утро.
   Он опять минут пять хмыкает и угукает:
   -- Ну, Владимир Семенович, ну...
   И вот он стоит, вспоминает, что надо для компрессора. Он что-то где-то такое уже слышал. А что? Постой-постой... Ах, ну да!.. И всю эту логическую схему мучительно пытается себе представить.
   -- Так как у нас там, Владимир Семенович, как у нас там?
   -- Нормально у нас, -- дед отвечает.
   -- Ага, все нормально?
   -- Да, нормально.
   -- Эти работают все?
   -- Да. Да, все.
   -- Что, все? -- не сдается капитан.
   -- Все генераторы.
   -- Они все у нас работают?
   -- Да, все, -- уже не переспрашивая, отвечают.
   Я, блин, отворачиваюсь и смеюсь: дебильно и смешно. Мне уже дед с комиссаром замечание делали, когда я в лицо смеялся. Ну не мог не смеяться.
   -- И как там у них?
   -- Нормально, -- отвечает дед, -- ништяк.
   -- Ага. Григорич, -- я оборачиваюсь, смешно, не могу, блин, -- ну как у нас тут?
   -- Нормально.
   -- Этот самый есть?
   -- Есть, -- этот самый, значит -- воздух.
   -- А эта самая работает?
   -- Эта самая работает, -- гидравлика, значит.
   -- Семеныч, а у нас этот самый включен?
   Этот самый, значит -- соединительный аппарат. Здесь у нас такой штуки нет, вы стоите в машине, а я хрясь: сейчас я вам, сука, устрою веселую жизнь -- пошел, на кнопку нажал, и вы там побегаете у ГРЩ (главный распределительный щит). А на "Юрмалах" был этот самый -- соединительный аппарат. И силовая линия была обесточена, пока две динамки в параллели не работают -- хрен запустишь компрессор.
   -- Ну, так этот самый?..
   -- Этот? Да.
   -- Ага. А тот самый?
   -- И тот тоже, -- насос переборочных сальников.
   И вот эта мозготрепка продолжалась минут 40-50: а это самое есть... а это работает... а этот? Кто этот? Не этот. Ну, тот? Нормально и тот.
   -- Да, ага. А вы как?
   -- А мы зашибись!
   Наконец получали мы с Колей "добро" и запускали систему. "Этим самым" подобная развлекаловка порядком поднадоедала, расходились по кабинам. Кэп -- диссертацию писать. Дед -- в машину. Старпом -- боцману ЦУ (ценные указания) давать да скорей в люлю баю-бай после вахты. Комиссар -- свои бумаги строчить. То бишь доносы. О нелояльности поведения рефмеханика: подозрительный тип, держать на контроле.
  
  
  
   Г Е Ш А И К Е Ш А
  
  
   История про них по всему пароходству гремела, разные байки ходили. Геша и Кеша были обезьяны, а какой породы, история умалчивает. Сохранились только их клички, если хотите -- имена. И память.
   На "Юрмале" это было. Она после приемки сразу в Бразилию махнула. Три года там отработала. Коля Иващенко ее принимал, и в первом заплыве гужевались они там 10 месяцев. Потом отдохнули и опять. И после гарантийного ремонта по новой туда залудили.
   Для начала заходили в Венесуэлу, брали груз и по всему побережью Бразилии развозили свой газ, постепенно спускаясь на юг. По всем дырам, по всем портам. Куда-нибудь в речку зайдут и выгружаются. Подъедут две-три машины, зальют их, раз и уехали в джунгли. Все, пошли дальше. Так и работали в местном каботаже.
   Ну и где-то надыбали эту пару, на что-то серьезное выменяли.
   Основным заводилой там был Геша. Он орлом расхаживал в курилке, от стола к столу, рубаха-парень такой был. А Кеша, забитый, зачуханный, сидел всегда за шахматным столом, интеллигента из себя корчил.
   Бабы как зайдут покурить, только сядут, тут кто-нибудь команду подает:
   -- Геша!
   Бабы сразу в кипиш:
   -- Ну, вот, и покурить не дают!
   А Кеша в уголке затаится за шахматным столиком, скорчится в три погибели, весь в себе.
   Геша в центре углового дивана развалится, ноги на стол закинет и покачивает ими. А то научился манерно нога на ногу закидывать, и так в компании себя наравне с командой чувствовал.
   Тут еще кто-нибудь:
   -- Геша, а Геша?
   При этих звуках Кеша ежится и голову под стол прячет.
   А этот вальяжной походкой и с видимой равнодушной миной на морде... мол, так не хочется! Направляется к Кеше. Вперекат. Тот сидит тихо, как церковная мышь. Геша его в грудь рукой тырсь: подъем, мол. Кеша без реакции. Геша ему как заломит затрещину, и пошло-поехало!
   Кеша -- бамц! -- сразу становится как шелковый, тут же на четыре мосла падает. Геша сзади пристраивается и начинается езда во всю Тверскую-Ямскую! Жесткое порно и крутая эротика -- в одном флаконе.
   Бабы визжат, цигарки бросают и бежать.
   Пидорасит Геша Кешу. Ставит на еть. Как есть, ставит на еть.
   Потеха!
   Но всему приходит конец. Прищемило как-то Геше руку железной дверью машинной, чего он туда сунулся? А качка была и сломалась рука. Открытый перелом получился. Перевязали руку, наложили лубок, но пошла гангрена. Зверю же не объяснишь -- не трогай руку! Сдох Геша. Похоронили по морскому обычаю: выбросили за борт. А Кеша поскучал, поскучал и тоже сдох.
  
  
  
   Г Л О Р И Я
  
  
   Отчего я не люблю и не хочу работать с русскими командами, понял на "Глории". Я там кучу упущений сделал, и основное -- это то, что я пошел вместе с Тиграном, капитаном. Так этот придурок, блин, устроил на греческом судне советские порядки. Но это еще ладно.
   Когда мы приехали, работы там было выше головы: ни дня, ни ночи не видели, пока на ногах держишься, работали. Со временем не считались, думали, для общего блага. Я тоже, со свой дурной натурой (етит ее за ногу!), вкинулся в работу. Еще и старпому и донкерману помогал, старпом попросил. Хороший парень был, Сашка Мейер. Ну, и я там.
   Проходит неделя, первый раз за все это время удалось после вахты отдохнуть. Я в Риге-то оформлялся, как третий, а тут оказалось, что третий механик здесь -- как наш четвертый. Ох, угодил так угодил, а куда денешься... Да хрен с ним! Где наша не пропадала!
   И вот, только я после вахты прилег отдохнуть, прибегает матрос:
   -- Володя, так и так, общий сбор экипажа.
   -- Чего сбор? Какой сбор?
   -- В столовой команды.
   Думаю, может опять что там случилось, что-то не то.
   Соскочил, прибегаю. Зачем бежал, -- не понимаю. Смотрю: сидят с какими-то тетрадками.
   Тигран, блин, все штурмана, механики. Меня только не хватает. Вошел и думаю: Чего это они тут собрались? По поводу работы, что ли?
   -- А вы, что без тетрадки? -- обращается ко мне Тигран.
   -- Без какой такой тетрадки?
   -- У нас командирское совещание.
   -- Вы, что, охренели, что ли, тут совсем?
   -- У нас командирское совещание, -- он увидел, что я начал в бутылку лезть, -- присядьте, потом поговорим.
   Думаю опять: по делу может, что присел. Только я присел, смотрю: какую-то он ересь понес. Как на этом гребаном русском, вернее, советском флоте командирские были, так и здесь идет. Сидят, чего-то, блин! Какого черта, ты стармех! Что ты там записываешь? Тигран разносит 3-го штурмана. Веревки не так вот, а так надо, в другую сторону вертеть. Не по часовой стрелке, а против часовой, вокруг кнехта ее надо крутить. Замечание делает. А жопа-стармех, записывает.
   Посмотрел я, посмотрел на эту хренотень: звезданулись, что ли, ребята? Посидел-посидел, и говорю:
   -- Слушайте, вы конкретно что-нибудь по работе имеете: замечания, там, какие... или что?
   -- А мы, что не конкретно? -- Тигран отзывается.
   -- Зачем вы меня сюда позвали?
   -- У нас -- командирское.
   -- Конкретно ко мне что-нибудь имеется? Претензии, замечания.
   -- Нет, вроде бы.
   -- Вот и хорошо. Ну, тогда я пошел.
   -- Вы сидите, вы что это себе позволяете! -- Тигран меня знает. Мы с ним еще на нашем флоте воевали, не довоевали, когда он старпомом был.
   Я и говорю:
   -- Я тут сопли с вами жевать не намерен. Если стармеху интересно, пусть записывает, как надо веревки крутить, по часовой стрелке или против часовой. Это можно и на мосту объяснить, кого что касается. А ко мне нет вопросов?
   -- Вы сидите! Я приказываю!
   -- Тогда конкретно: давайте телекс грекам, чтоб меня списывали, что вы придумали тут какие-то командирские совещания, а я эти совещания напрочь игнорирую. И больше на ваши собрания не ходок.
   -- А вот у нас в пароходстве...
   -- Слушай, -- говорю я, меня уже понесло, -- я к вашему пароходству имею такое же отношение, как к Минздраву СССР! Мне ваше пароходство раком не переставить. Где оно это ваше пароходство, еще докажи, так заодно и объясни, что третий механик игнорирует всю эту вот мутоту, которую вы здесь придумали -- командирские совещания, -- бросил я в сердцах, и ушел.
   Да не тут-то было!
   Они от меня отстали только тогда, когда сгорело судно. Как это случилось? Да так, вот, и случилось. Команду подобрали -- долго ж ее искали,еть ее и резать! И когда возник пожар, они со своими пароходскими инструкциями жидко обосрались. Я здесь, конечно, не хвастаюсь, но пожар потушил, собственно, я. И все об этом знают. А случилось как?...
   Стармеx был, дай бог мне памяти, Смурыдин. Так вот тот устроил на судно своего сына мотористом. Сам-то, чтобы устроить своего сынка, работал тогда в ШМО, шмотке, школе морского обучения. Это ему стоило полкоманды балласта набрать, говна разного. А оформлял нас Биджай из Таллина. В результате получилось полкоманды случайных людей. Вторая часть была набрана Тиграном. Этот пидор, у него нормальных людей в друзьях быть не может. И эта сволочь тоже набрала дерьма всякого. И сексотов набрал -- в том числе; уж больно он любит их. И какого хрена я на эту фигню клюнул, сам толком уразуметь не могу! Подсуетил меня Володя Новоселов туда, -- повезло так повезло!
   Повоевать пришлось мне с ними тогда, с капитаном и прочими. И вскорости написал я рапорт: А пошли вы туда-то и туда, к едреней фене! "Вот у нас в пароходстве, у нас в пароходстве!" Да пялил я ваше пароходство! Где ваше пароходство? Где оно?!
   Стармех имел кое-какие виды на второго механика. Возраст у Смурыдина был пенсионный, не везде устроишься. А у второго механика, Анатолия Меркулова, первый разряд по специальности, молодой, сегодня он второй, а завтра -- стармех. А сынок у деда -- недоросль. Из этой, му-му школы. Мамин сыночек. Пожарником его прозвали потом. Вот стармех и соображал, как дальше своего ублюдка устроить. Имел такие шикарные виды на Толю. Понимал дед, что ему только у греков на пенсии работать, да и долго ли. И усек, что Толя, второй, залить за воротник любит. И вот он его к себе приохочивает, приваживает. Толя на вахту приходит пьяный и начинает мне мозги засирать. Я с ним особо не встревал: да-да, нет-нет. Все разговоры. Что возьмешь с пьяного. Так и шло. Однажды приходит, ведем базар. Он:
   -- Нет, ты почему со мной соглашаешься? -- начал меня за грудки теребить.
   -- Толя, отстань!
   Он начал дальше хвататься. Ну, я и заехал ему в рыльник от души, по другому я не умею. Улетел он в другой конец ЦПУ.
   -- Успокоился?
   -- О, так ты еще и драться умеешь?
   -- Иногда, -- отвечаю.
   -- Нет, мне это понравилось. Хороший удар. Дай мне еще раз. И все.
   Морду бить ему я больше не стал. Повернулся и ушел.
   И вот он все время приставал с одним и тем же: стукни меня еще раз. И эта фуэтень длилась до бесконечности.
   -- Ты почему такое, ты почему? Понимаешь, ты здесь самый младший, а корчишь из себя хрен его, знает, чего.
   Саша, там так и было! Стармех -- тупой, 2-ой -- идиот, 3-ий -- из рыбаков, а я, 4-ый -- всех имел в виду. И все вместе разом мне компостировали мозги. А я, в ответ, периодически всех их посылал в детородное место.
   Стармеху машина была до одного места. Он весь заплыв пилит доску. Я с ним из-за этого и ругался: Ты плотник или дед?
   В машине нельзя было находиться из-за газов. Выхлопной коллектор главного двигателя был весь в дырках.
   Много слышал на сей счет разных рассуждений: вот нечем работать, мол. Это я только там понял по-настоящему. Фланцы раздаешь: выбило прокладку старую. Делать не из чего. Но выход из этого должен быть... Ага, вот тогда берешь ржавчину, разводишь её маслом и уплотняешь. Каково? Неплохая идея. Ноу-хау. Дарю любому бесплатно, кто захочет этим воспользоваться.
   Теперь про пожар.
   Вечером я сдал вахту. Попил чаю с Толей в ЦПУ. Мы шли из Сингапура в Турцию. Были как раз посредине Индийского океана.
   Посидели, потрепались, я ушел. А меня перед этим прихватил радикулит. Взял я мази, позвонил на мостик, попросил матроса Геру:
   -- Гера, спустись, пожалуйста, ко мне в каюту, -- я хотел, чтобы он мне спину растер.
   -- А что такое?
   -- Это вопрос на сто тысяч миллионов.
   -- А какой?
   -- На сто тысяч миллионов разве говорят по телефону? Спустись и я тебе объясню.
   В тоже время в машине готовилась и успешно шла к логическому концу большая жопа. Этот ублюдок, сын Смурыдина, был полный идиот. Ему где-то уже под или за тридцатник, но у меня в заднице больше мозгов, чем у него в голове, если честно! Помощник из него никакой. Одно сплошное недоразумение.
   А Толя что, такой вот человек. В глаза никогда не скажет. Вечно придет ко мне, плачет: вот он, знаешь, заколодил меня, сука, дед. Вешает мне его, сынка-лоботряса, понимаешь. Я ему и говорю:
   -- Какого хрена ты мне это рассказываешь? Ты это объясни его папашке. Учи, ты деду кореш, на пару с ним пьете. Так вот: на шару пить тебе с ним нравится, а работать не нравится, -- ты и объясни деду то да се. Нет, ты идешь пить к деду, а жаловаться идешь ко мне... Мне это надо?
   И вот послал Толя этого придурка, младшего Смурыдина, чистить масляный фильтр. (Забивались часто.) А они на одной площадке с выхлопным коллектором. И у сынка-то смурыдинского ума ни фига не хватает, -- сколько раз менял он эти фильтры, так и не научился определять, какой фильтр в работе, а какой -- в резерве. Сколько ни учили. До этого уже было несколько трабалов при этой операции, но как-то обходилось. Обыкновенная трехходовая пробка и как по ней определить неработающий фильтр для него оказалось выше самой простой арифметики.
   Взял он, вскрыл рабочий фильтр под давлением. Как крышку отдал -- оно как шахнет это масло, горячее, на коллектор, и -- как пыхнет! А здесь же и турбина, и это все пошло полыхать.
   Только я позвонил, положил трубку, думаю, дай в туалет схожу. Вытащил из штанов своего дурака, мать его ети -- и тут слышу... Во-первых, резко упали обороты двигателя. Аларм вышел, сирена завыла. Понял: значит, какая-то авария. Я и писать забыл, кинулся вон из каюты. Значит, какое-то ЧП и помочь надо. Раз с полного хода стоп дали, -- так я понял. В коридоре пронзительно выла сирена. Только в машину дверь открываю, и мне в морду дым черный -- шух! Я аж офонарел, только успел увидеть столб черного дыма и язык пламени. Это -- с правого борта. Закрыл я дверь и с другой стороны сунулся. А там чистый огонь от двигателя идет. Смотрю, что-то бедный мой Толя там же внизу копошится, весь черный от копоти, и огнетушитель в руках крутит. Он его так и не смог запустить. Когда я это все увидел, вылетел из машины, схватил огнетушитель и вниз. Еще услышал на бегу, как тревогу пожарную объявили. А внизу горит турбина и два цилиндра.
   У Толи на что ума хватило, это остановить двигатель. Но насос масляный он так и не остановил. И корячится с огнетушителем, а тот никак не запускается. Инструкции-то по применению при нем не было. И с пароходства не было указаний, как действуют японские огнетушители.
   Стармех прибежал -- не знает, за что хвататься. Как увидел своего отпрыска, так и не узнал: их обоих со вторым облило маслом. Ну и выскочил младший Смурыдин на палубу. Там его потом и нашли. А Толю как заклинило, все пытался запустить свой гребаный огнетушитель. Все еще дергал его, когда пожар уже закончился, и я его затушил. Возится с ним: что за ерунда такая? -- только и спрашивает.
   -- Да есть такая ерунда, -- говорю я, беру этот огнетушитель, нажимаю на кнопку -- как шкварнет из него пенистая струя! А он возился с ним.
   -- В шоке был, -- оправдывается тот.
   Стармех в машину прибежал, схватился за пусковую ручку и смотрит, зенки свои вылупил, -- в-о-о-т такие глазищи! На лоб повылазили. Так он там и простоял в ЦПУ весь пожар. Вцепился мертвой хваткой. Еле оторвали его от той ручки. На палубу вывели.
  
   -- И как это, Саша, у вас в пароходстве? Как вы там делаете: все за ручку держитесь пусковую или за огнетушитель? И ждете, когда инструкцию пришлют?
   -- Ладно, не смеши.
   -- Так оно и было. Довели меня до точки этот гнус-вонючка, кэп...
   -- Ну что ты разозлился на всех? Или все были такие не подарки?
   -- Я не разозлился. Я просто взял и списался. Уж слишком они меня достали.
   Стармех, понимаешь ли, пилит весь заплыв какую-то невъе...нную доску. Переборку себе делает. Ему машина до фени. В машину он не спускается. Каюта у него без разделений и вот ему захотелось, как в пароходстве: отдельно спальня, отдельно кабинет. И нашел, мудило, доску и делал весь заплыв переборку. С ним о деле разговаривать было бесполезно.
  
   А вот еще что было...
   В Сингапуре берем топливо. Только что начали. Берем дизельку. 3-ий механик, Сергей, открыл спускной кран из манифолда, а я рядом был. Говорю ему:
   -- Смотри, Вова, что за муть?
   Взял он в жменю топливо, а в ней 70% песка, 20% мазут и 10% на какую-то непонятную смесь похоже. И это называется дизелька! Пальцы раскрывает, а там мазут. А уже минут 15-20, как давят бункер. Я тогда иду к деду:
   -- Мазут берем?
   -- Нет, дизельку.
   -- Какая дизелька, вот это, что ли? -- я показываю ему свою экспресс-пробу в руке.
   Смотрит, в ладони песок. Взял двумя пальцами, в ладони потер, непонимающе спрашивает:
   -- Чего?
   -- Вот что это?
   -- Не знаю.
   Меня такое мямленье начинает выводить из себя.
   -- Это то, что мы сейчас принимаем. Что мы по плану берем вначале? Мазут или дизельку?
   -- Дизельку.
   -- Не похоже это на дизельку, -- сую ему в нос результат своего анализа.
   -- Берем дизельку.
   -- Как же так берем? Сепаратора-то нет, дизельного. Встанем сразу же, как только отойдем.
   -- Что вы понимаете, берем!
   Дед продолжает гнуть свою линию, но меня эта его линия никак не устраивает.
   -- Куда это берем, на хрена такую срань брать?
   Видя, что меня не убедить, дед меняет стратегию. Обращается к 3-ему:
   -- Сергей Алексеевич, берем!
   -- Что берем, что берем? -- продолжаю настаивать я. Но деда так просто на голос не возьмешь.
   -- Ты вечно влезешь туда, куда тебя не просят!
   -- Что это такое, дед?
   -- Это дизелька.
   И так по замкнутому кругу.
   Сергей, как бы не замечая деда, обращается ко мне:
   -- Володя, что это такое?
   -- Это какая-то мутотень, но дизелькой здесь и не пахнет. Это топливо находится самое малое в километрах десяти от цистерны с дизелькой.
   -- Вот вы вечно суетесь, куда не надо. Я отвечаю! -- режет свое дед.
   -- Дед, нам через океан идти надо. И нам не отвечать надо, а работать надо. Это ты третий месяц свою доску пилишь, у тебя одна забота, а мы в машине работаем. Ты хоть и числишься старшим механиком и получаешь зарплату поболее нашего, но ты доску уже три месяца строгаешь. А динамки ты будешь крутить, как они встанут?
   -- Все, разговоры окончены, берем. Что наши греки на это скажут?
   Матерясь, на чем свет стоит, набираю в банку этой дизельки и иду выяснять отношения к греку, был у нас на борту представитель компании. Тогда только зашевелилось. Стоп бункер! И перешли на другой танк из бункеровщика. Пошла настоящая дизелька.
   -- Все, дед, -- сказал я, -- набирай себе кого хочешь, оставляй нас на берегу и пили. Бери Ковыляева и...
   Новый кэп приехал. Один был подарок, Тигран. Теперь, вот, другой приехал. Я мигом оценил, что он из себя представляет. Ничего стоящего. Прикажут такому греки без тени ходить, он избавится и от тени.
   Поэтому я и решил: гребитесь без меня!
   И вскоре списался.
  
  
  
   Г Р А Н А Т А
  
  
   Пришел к нам первым помощником на судно бывший капитан военмор Александр Иванович. С Черного моря на Балтику. Сидим как-то, баланду травим, возник законный вопрос: а чего, мол, первым пришел, почему не капитаном? Ну, он отшутился для первого раза: судьба, и все такое. Однако однажды чуток поддали, -- он и раскололся.
   "Служил я капитаном на Черном море. Служил себе, не тужил. И тут получили мы новый боевой катер: легкий алюминиевый корпус, весь нашпигованный электроникой и прочими достижениями науки и техники. И в береговой охране этот катер нес службу. А на нем и я, аз многогрешный, капитанил.
   Болтаемся на море, в бинокль смотрим, ну и рыбку, бывало, глушим, грешным делом. Как налетит стайка сардин -- гранату в воду, и собираем потом сачком. Приварок к судовому котлу, как-никак, да и свежак, все-таки.
   И тут, на мою голову, пристал один матрос: дай, да дай ему гранату кинуть! Очень уж ему картило: рвануть! Насмотрелся кино про партизан в детстве. Ладно, объяснили ему, что и как: чеку выдерни и жди, как увидишь стайку -- бросай! Да, что там объяснять, сколько раз видел!
   Солнце светит, солнце греет, ветерочек небольшой. Вода прозрачная -- дно видно, не то что рыб. Моряк мой приготовился. Ждём. Народ собрался. Тут и стайка появилась. Наклонился он над бортом и ждет когда поближе подойдет. "Бросай! -- кричу я".
   Сардины -- раз, и под катер нырнули. А он, не будь дураком, перегнулся через борт и вслед им гранату и бросил. Рвануло! Катер наш аж подпрыгнул! Как застоявшийся конь, когда его шилом в ляжку уколешь.
   Днище катера и разошлось. Конструкция то была клёпаная! Да если б и нет! Вода хлынула вовнутрь. Давай мы ее откачивать и на берег править. С водой воевали до берега. Еле до базы дотянули.
   Вот так пришлось повоевать в мирное время. Медалей за это не дают. Ну, а придурку тому что? Как с гуся вода. Да и ни при чем он здесь, в общем-то. Небось, хвастает у себя в Малых Автюках, как он воевал на Черном море.
  
   А в отношении меня сделали оргвыводы: как, мол, такое допустил?
   Ну, а дальше -- известное дело: погнали меня из капитанов, как допустившего халатность с отягчающими последствиями. Это я еще легко отделался! Тут уж ничего не попишешь, -- судьба.
   По знакомству пристроили меня в Латвийское параходство первым помощником. И вот у вас."
  
  
  
  
   Д Е Л О В С П И Р Т Е
  
  
   Райское местечко -- Канарские острова, были созданы Богом не только для отдыха трудящихся буржуев, но и как заправка для проходящих судов топливом, маслом, водой, снабжением и т. д. А для наших советских моряков это было еще и местом отоварки, шопингом, как ныне говорят некоторые продвинутые господа-товарищи. Дешевые лавки Лас-Пальмаса, раскинутые вдоль острова Гран Канария знали все наши моряки и рыбаки. В них же они заправлялись и дешевым пойлом типа "Фундадор", испанским бренди, или еще круче -- спиртом в соседних аптеках. На те гроши, что мы получали это было самое то: дешево и сердито. Экономя валюту, промышляли бронзой. Так как обычно мы стояли на рейде, на якоре в ожидании баржи ли, постановки к причалу ли, в утренних или вечерних сумерках подплывали местные контрабандисты на своих лодках, и торговали спиртным.
   Меняли его на бронзу и другой цветной металл. Для машины это был стратегический товар, используемый в сугубо производственных целях. Вот его-то и утаскивали моряки для совсем других стратегических нужд. Еще не грех было бы старую, отработавшую бронзу менять, но бывали и такие случаи.
   И вот, стоим мы здесь в очередной раз на якоре. На утренней вахте вышел я из своей кочегарки перекурить. В коридоре встречаю Леву, здорового матроса, который вахту нес на мостике. Вахта с четырех до восьми утра. Идет он как-то деревянно: правая нога не сгибается в колене, правая же рука прижата к бедру. Идет как инвалид.
   -- В чем дело, Лева, помочь? -- говорю я.
   -- Молчи, -- шепчет он, -- беру в долю.
   Лева отогнул ворот рубахи: смотри. Из рубахи торчал конец бронзовой чушки, другой же ее конец уходил в штаны, в правую штанину. Диаметром так сантиметров на 10. Килограммов, этак, на 30-40 потянет.
   Я еще был неопытный моряк и впервые нарвался на подобную операцию: бронза -- спиртное.
   -- Покарауль на палубе, -- попросил Лева. Сам начал подниматься по трапу. Это надо было видеть. Оживший манекен поднимался по трапу. Боялись, первого помощника, бомболита, как позднее называли его арабы. Тот, зная подобные проделки за некоторыми ненадежными с его точки зрения моряками, любил совершать неурочные круизы по судну, чтоб подловить и наказать любителей халявного спиртного. Хлеб свой отрабатывал. Мораль блюл советскую. Души наши неопытные берег от греха тяжкого.
   Поднялись наверх. Внизу с кормы уже ждала шлюпка с двумя аборигенами. Лева потребовал, чтобы они сперва отдали свой товар, на что они, посопротивлявшись для вида, уступили -- и Лева поднял корзину, наполненную бутылками. Рассматривать и считать было некогда, и Лева быстро перевязал свою болванку боцманской выброской и начал опускать ее в шлюпку. Я стоял на шухере. Светало. И тут послышалось: Ой! -- это Лева. Ах! -- это внизу и Блюмш! -- там же. Я бросился к фальшборту и увидел картину: лодка стремительно погружалась в воду. Оказывается, эта бронзовая чушка выскользнула из ненадежно перевязанной выброски и солдатиком нырнула вниз, пробив деревянное днище и навсегда канув на дно Атлантического океана. Лодка затонула за три секунды, может и больше. Те двое в горячке было кинулись вычерпывать Атлантику из лодки, но это было им явно не по силам. Безмолвно потрясая кулаками, они поплыли к берегу, благо стояли мы недалеко от докового отбойного мола. Тут и мы разбежались. Я к себе в машину, а Лева на мостик, где нетерпеливо пританцовывал вахтенный 4-ый штурман. Он с крыла мостика увидел тех двоих, плывущих к берегу, и растерялся: что же делать? Тревогу играть: "Человек за бортом" по правилам надо. А дальше? Тревога была ни потерпевшим кораблекрушение, ни нам не в жилу. Неприятностей не оберешься. Пока раздумывали, уже и поздно было. Контрабандисты оказались хорошими пловцами. Да иначе -- какие б они были контрабандисты, если б не умели плавать?
  
   По традиции после отхода собирались мы в компании и отмечали событие, обсуждая кто чего прикупил и почём, в каких лавках (а они были более-менее известны бывалым морякам, вплоть до имен местных маркитантов). Посидел и я со своей компанией до 24 часов, и пошел спать, до вахты оставалось 4 часа. В соседней каюте жил токарь и там продолжался гудеж, ему на работу с утра -- так что ж! Всего их было трое, из сорокотов: он, повариха и старший моторист. Повариха была на удивление симпатичной бабой, -- из тех, которые на флоте долго не задерживаются, а быстренько выходят замуж и уже на берегу несут семейный крест морской жизни. Наша повариха не то развелась, не то потеряла мужа, и вот вернулась на море. А может ей в море больше нравится, тем более мужиков навалом и каких хочешь, и сама выбирай, а хочешь -- меняй. В общем -- кому монастырь, а кому гарем.
   Гуляли они крепко. Пили спирт. Сперва разводили и пили, а когда адаптировались, то перешли на чистый. И разделись, к тому же, догола. То есть, идею простой вечеринки довели до абсолюта: кто ж пьет чистый спирт одетым?!
   Долго не мог я заснуть, за переборкой шумели соседи, тосты провозглашали, песни пытались петь, спорили. С трудом, но все же я заснул. И тут громкий ор вышиб меня из постели. У токаря в каюте поднялась буча и вопли. Я в одних трусах кинулся в коридор и затем, распахнув двери, в каюту токаря, где и увидел: три голых фигуры бестолково тычутся друг возле друга, а на столе, на палубе, а главное -- на голых ляжках поварихи полыхают жуткие синие змейки огня. Спирт горит! Я схватил с койки одеяло и набросил его на повариху, повалив ее на пол. Другие же подушками и простынями накрыли остальные языки пламени на столе и на полу.
   Стал сбегаться народ. И вот вам сцена: повариха на полу, на ней одеяло и я в трусах, эти двое голые -- и гвалт стоит, как на одесском Привозе в базарный день. Плюс среднерусский отборный мат-перемат. Картина, достойная пера (кисти!) Айвазовского. Из сцен морской жизни: новый девятый вал. Нет. Скорей, Босха. Правда, больше комедии.
   -- В чем дело? -- поступил от кого-то вполне законный вопрос из коридора.
   И понеслось:
   -- Это ты, сука, что, делать нечего было? Гусары, гусары...
   -- А кто поджигал, не ты?
   -- А зачем ты стакан ей на колено поставил?
   -- Так ты же сказал: так гусары пили.
   Эти мудаки ни до чего хорошего не додумались, как поджечь спирт в стаканах. Крепость сперва проверяли. Убедившись, что спирт правильный, вспомнили про гусар. И тут одного придурка и осенило: пить с голого колена их общей пассии. Она была готова ко всему. Но стакан возьми и опрокинься. Повариха непроизвольно сомкнула колени и огненный спиртовой ручеек рванулся вверх к заветному треугольнику, обпалив его сверху, и потек вниз, не получая преграды на своем пути, на пол. Свое золотое руно она худо-бедно защитила, при этом -- опрокинула оба горящих стакана на столе. Ну и пошло полыхать. Это ж было секундное дело. Три секунды! -- как любит говорить мой друг по поводу сверхсрочности чего-то.
   Потушили, протрезвели в те же самые три секунды; следом убрали погром, оделись. Воняло паленой шерстью и, еще мне казалось, серой. До большого начальства весть о случившемся, правда, не дошла. А если б дошла, тогда проблем не оберешься: пожар на танкере! -- это круто.
   Наутро первый помощник, завидев повариху на своем обычном променаде по палубе, спрашивает:
   -- Что это вы, Ирина Петровна, так неловко ходите, в чем дело?
   -- Да это ничего, Виктор Иосифович, жарко, вот я ноги и натерла, -- смущенно улыбаясь, ответила ему красная распаренная повариха.
   Да и то сказать -- жара! Только что из тропиков выскочили.
  
  
  
   Ж А Л К О П Т И Ч К У
  
  
   Приезжаем в Пирей, что в Греции. Прямо на ремонт угораздило. Пароход, как водится у греков, разваленный, полузатопленный, не дышит. Никакая техника не фурычит. Еле-еле запустили одну динамку. Две другие -- полутрупы. Кругом детали, втулки, подшипники подпаленные. Все течет, капает. Словом на три месяца работы здесь нам было обеспечено. Так оно и получилось. А до нас разваливали все это хозяйство кубинцы, веселые ребята. Они знали, у кого работали. Они им и наработали.
   Ну, ремонтируем себе потихоньку. Денег греки не платят, не торопятся, а только обещают. Если б мы со вторым механиком деньги не сорвали за ремонт, совсем тоскливо было бы. А так хоть можно было выйти куда-нибудь в город пивка попить иногда.
   Собаки там бегали сворами, штук по двадцать, самых разных мастей и пород: от мелкой шавки до огромных кобелей благородных кровей. Как раз весна была. Пора любви. Естественно они там начали щенков выводить, когда мы уходили.
   Рядом с нами лагом стоял грузопассажирский паром. Он уже заканчивал ремонт, но по какой-то причине питался от нашей электросети. Жратвы на этом пароме было до отвала. Вот они и прикармливали собак со всей округи, чтобы ночью спать спокойно. А собаки, естественно, там и дневали и ночевали, на причале. Жизнь у них, судя по всему, была шикарная. А заведовал всей этой братией один грек, электрик.
   Так вот...
   Одной сучке пора было щениться, а она была любимицей этого электрика. Им уходить надо было. Так тот и спроворил эту сучку нам, чтобы мы за ней смотрели. На берегу валялось всякого хлама навалом. Вот он соорудил для нее будку, и там прикормил и поселил ее. Сдал же нам эту будку электрик. А еще надавал нам гору всяких продуктов: масла, консервов, сахара, риса -- немеряно, два часа на пароход таскали. Им в рейс выходить и становиться на линию, все равно старые продукты будут выброшены.
   Но вот они ушли, и свора убежала в поисках нового хозяина. И стали мы таскать этой собачке воду да колбаску. Она уже ощенилась -- и мы целились щенка у нее на память взять в рейс, только в ремонтной и отходной суматохе не успели. Да, и потом этот грек оставил нам трех цыплят живых. Как они там у него оказались, вылупились ли сами, он ли их высидел, купил ли -- неизвестно, факт только то, что цыплята оказались у нас на судне. Маленькие, чирикают. Уговорил:
   -- Возьмите, цыплятки-то еще глупые, рису им посыпьте, они поклюют и все.
   Так и остались у нас.
   Растут же цыплята быстро. Подросли и оказалось, что две из них -- курочки, а один -- петушок. Можно было уже различить гребешок. Петушок ходит, выпендривается, а курочки -- те поспокойней.
   И пошли мы с ними в Румынию. Месяц там отстояли и через Суэцкий канал поползли на Индонезию. До Индонезии мы шли больше двух месяцев: сутки идешь, двое-трое стоишь, ремонтируешься. В основном динамки нас и душили. Одна осталась на ходу, остальные гавкнулись. Вот одна еле-еле и вытягивала ходовой режим. Все вспомогательное хозяйство было вырублено. Кондиционер жилых помещений, естественно, тоже. В каютах жара несусветная и влажность неимоверная. А также -- все остальные прелести греческого парохода в тропическом аду.
   Меж тем, подрастали наши пернатые. Кормил их повар. Жили они на палубе.
   Когда мы оказались в Красном море, то пекло там было самое настоящее. Курочки -- те тень ищут, а петушок -- тот нет: вел себя по-хозяйски, все наверх куда-нибудь старался забраться и прокукарекать. В 4-5 часов утра начинал. Занятно, конечно, слышать в море это кукареканье. А курочки только квакают от жары.
   Там же, в Красном море, недели две мы отстояли на якоре. Запчасти ждали и некоторые документы. Потом еще неделю у Адена гужевались. Ремонтировались. За это время цыплята наши уже очень даже хорошо подросли. И что ты думаешь -- петуху нашему курей надо? Не тут-то было!
   На выходе из Красного моря в Индийский океан водятся огромные чайки, здоровые такие битюги черно-белые, типа фрегатов. Может альбатросы? Гадят по-страшному. Садятся только на мачту, наверху где-нибудь. На палубу не садятся, взлететь с нее не могут. И вот к ним-то наш петух и приставал, дурачок. Наверху их не достанешь, а там, бывало, и на палубу какая сверзится, и ходит, пока ее лопатой шуфельной не подденешь и не вывалишь за борт. Тогда она уже, падая, взлетает.
   И вот петух наш норовил приставать к этим чайкам, как мужчина. Курочки его клювы пораскрывают, крылья опустят и в тень. Он походит вокруг, покрякает и отстанет. А чайки, те повеселей. Бегают, еще и клюнуть норовят. Он к ним. Вокруг них, крыло опустит и прошпацирует, за крылья похватает. А те не понимают, что за чудо в перьях вокруг них танцует, прыгает на них.
   Да и погиб-то наш петух геройски только из-за них, чаек этих.
   Как раз вышли мы из Красного моря, уже на полпути к Коломбо были. То идем, то стоим. А в Коломбо нам ремонт обещают: дойдите только! В Адене тоже, вот, обещали. В Коломбо же как пришли, приказ: следуйте в Сингапур, там будет ремонт. Вот перед Коломбо и погиб наш петух.
   Сидел он на леере, кукарекал-кукарекал себе. А тут эти дуры чайки собрались, как цыгане на ярмарку, и затеяли массовое выгуливание петуха. Облетывают его и слева и справа, пикируют на него, все клюнуть пытаются. Петух как мог, огрызался, но в какой-то момент не удержался на леере и кувыркнулся за борт. Кто-то крикнул: "Петух за бортом!", -- но как мы шли, так и пошли. Нам останавливаться по своей инициативе никак нельзя было. Могли не завестись потом. И так ехали на честном слове.
   В Коломбо, меж тем, сто раз обещанное-переобещанное, мы так и не зашли. Идем с крейсерской скоростью 9-10 узлов в Сингапур. Проходим мимо Андаманских островов, проходим Малаккский пролив -- вотчину пиратов и бандитов. Там дрейфует танкер тысяч на пятьдесят тонн. На нем наши ребята скучают: у них главный двигатель отказал.
   -- На буксир не возьмете, -- запрашивают нас, -- до ближайшего порта. А там документы оформим, как за спасение?
   Мы отвечаем:
   -- Если мы встанем, то придется оформлять документы за спасение уже на два судна.
   Так и прочухали мимо.
  
   А петуха жалко. Как он здорово кукарекал!
  
  
  
   З А М Е Н А
  
  
   После ночной вахты, поднявшись к себе, Иван нашел на столе радиограмму с таким содержанием:
   "Милый Ваня зпт доехала хорошо зпт следующие выходные собираюсь приехать тчк сообщи подход тчк. Люблю тчк целую тчк твоя Маня". Маня хорошо рифмовалось с Ваней, и так у них повелось cо свадьбы, что Маша, Мария, Мари до замужества, сократилось потом в ёмкое простонародное имя -- Маня. Да и модно было какое-то время давать просторусские имена, надоели все эти Жоржики да Эльвирки. Ваня собирался списываться с судна, выходных кроме отпуска накопилось достаточно, да и лето входило в пору. Отдел кадров не чесался, но обещал после этого рейса на Антверпен уже точно списать. Поэтому Иван тотчас же и ответил, без уточнения подхода, что он списывается и чтоб она, Маня, ждала его дома.
   Рейс прокатился быстро, что там на Антверпен сбегать, всего-то неделя в оба конца. Но по приходу в Клайпеду Ивана ждал сюрприз: замены нет и надо сходить еще в такой же короткий рейс. Только после этого предполагалось, что судно пойдет рыбаков бункеровать к берегам Канады, с последующим заходом на Кубу за патокой. А это светило на 2-3 месяца заплыв. Так что, кто не успел, тот опоздал. И лето -- тю-тю.
   Иван заволновался, решил дозвониться до отдела кадров и самолично переговорить с Мешатовым, старшим инспектором ОК.
   Пришвартовались они к причалу в воскресенье вечером. А на утро Иван поехал в город, зашел на главпочтамт, заказал разговор. Сперва трубку взял Карл Свилпис, инспектор, однокашник Ивана по мореходке:
   -- Отдел кадров слушает.
   -- Карлуха, ты? Здравствуй, как поживаешь?
   -- Спасибо, Ваня, твоими молитвами. Как сам-то?
   -- Нормально. Ты, наверное, в курсе, чего я звоню?
   -- В курсе, в курсе. Ваня, был человек тебя сменить, но срочно пришлось послать его на "Талсы", заболел там Иванов Вовка, такое вот дело. Лето, хрен кого застанешь дома, а кого застанешь -- арканом не вытащишь.
   -- Карл, ты же знаешь, что через рейс мы на Кубу идем. У меня дел дома по горло и выходных с отпуском на все лето. Уже по закону меня надо списывать. И Маня там наседает, -- Иван на ходу сымпровизировал, -- говорит, что если не спишусь сейчас, то найдёт мне замену.
   -- Ваня, о сегодня речи нет, но к следующему приходу постараюсь что-нибудь придумать.
   -- Карлуха, не придумать, а списать всенепременно.
   -- Ладно-ладно, готовься. С Евгением Ивановичем будешь говорить?
   -- Нет. На тебя вся надежда и с меня причитается.
   -- Ну, все, давай, до встречи.
   -- До свидания Карл, привет жене, -- Иван положил трубку.
   Разговор его сильно насторожил. Что-то в интонациях голоса Свилписа показалось ему не слишком обнадеживающим. Позвонил он своей Манюше, рассказал, что вот в кадрах какая напряженка, но Карл обещал обязательно в следующий приход списать. Так что жди.
   -- А если не спишет, и ты на Кубу уйдешь?.. Может мне приехать к тебе, на всякий случай?
   -- Не надо, если что я с моря тебя вызову. Да и не может Карлуха меня подвести. Так что соли огурцы. (Иван обожал малосольные огурчики с мёдом.)
   После этого разговора прошло какое-то время.
   Вышли в рейс. Весь рейс Иван переживал, и разговоров у него только и было, что о своём. Наболевшем. "Будет мне замена, не будет мне замены?"
   И его сомнения, наконец-то, разрешились.
   Уже на обратном пути в Союз Иван решил все-таки вызвать Маню на судно, и дал такую вот радиограмму: "Если хочешь тире приезжай тчк Ваня". А в ответ получил от Мани следующее: сообщение: "Замену тебе нашла тчк работай спокойно тчк Целую Маня".
  
  
  
   "З И Е Д З И Н Ь Ш"
  
  
   В Латвийском, ордена Трудового Красного Знамени, морском пароходстве, сокращенно -- ЛМП, трудилось в оно время рефрижераторное судно, сокращенно -- банановоз, по имени "Карлис Зиедзиньш". А на нем трудилось много славного народу, и я -- в том числе. И вот как мы там жили.
   Как-то пришел на судно гуцул, Илья Платонович. И привел с собой еще и рембригаду, человек пять. Те ребята были только после мореходки, лет по 19-20, а Илье было уже под тридцатник, моего года был парень. А было это в году -- дай бог памяти! -- в 84-ом.
   Серьёзным нам представлялся этот Илья. Мы его за такого и держали, пока не раскусили. А как раскусили -- пошла потеха! Его прикалывали, как могли. Он все за чистую монету принимал.
   Вот как его с английским провели.
   На судне были: точило (токарь) -- Витька Кравцов и электрик, Сашка Степанов. Одно только не знаю - заранее они эти розыгрыши репетировали, или все у них экспромтом шло, спонтанно, -- не знаю.
   Короче, заходим мы как-то в Гонконг. А там, чтобы в бухту зайти, проходишь такое узкое горлышко. Уже лоцмана на борту. (Дело после обеда было.)
   И вот они сидят. Возле прачки организовали курилку. Лавка там еще удобная была. Хотя курить можно было, где хочешь, не танкер, все-таки.
   Кончился обед, лоцмана на борту, вся эта шушера на мосту: капитан, старпом, 2-ой штурман, матрос на руле. 2-ым был хороший парень, Сашка Левчук, на Руцкого смахивал (хотя тогда Руцкой, наверное, в Афгане служил, и о нем еще никто не знал).
   Пообедал и Илья. А стояли на рейде, воду брали перед этим. Идет послеобеденный перекур, перед работой. И Илья сидит на лавке. Там же и точила сидит. Тут идет Сашка Степанов с оранжевым английским под мышкой, с учебником. Весь такой из себя деловой, не подходи! Он учился заочно в мореходке, электрик этот, и кличка у него была -- Искандер. А тут толпа. Точило увидел на трапе Сашку, и спрашивает:
   -- Сдал?
   -- Да, сдал.
   -- Ну и отлично.
   Тут еще и моторист Славик Калачев в разговор вклинился:
   -- Ну и зашибись!
   Илье интересно даже стало:
   -- А что сдал?
   -- Английский.
   -- И зачем?
   -- Как зачем? В город чтобы идти.
   -- Как в город?
   -- Ну, как, не знаешь разве, первый день на флоте?
   Перед этим Илья закончил ШМО, школу морского обучения, уже не знаю, почему так поздно. И до нас поработал на "Циолковском".
   -- А зачем он этот английский сдавал?
   -- А чтобы в город пойти. Ты английский сдал?
   -- Зачем это?
   -- Перед приходом в иностранный порт надо сдавать зачет по английскому языку. Не сдал -- сиди на судне. Сдал -- вперед.
   -- Так я же только пришел, я же не знал, мужики. Расскажите.
   -- А что тут рассказывать? 2-му помощнику сдаем каждый раз, когда в иностранный порт заходим. Он как уполномоченный от пароходства, как знаток английского языка. Мы сдаем ему зачеты, и потом он представляет комиссару эти списки. Комиссар из них составляет список увольняемых в город. Кто сдал -- идет, кто нет -- остается и учит английский, пока не сдаст.
   -- А я не сдавал, как быть? -- заменжевался Илья.
   -- Да что ты нам рассказываешь, что ты не знал...
   -- А на "Циолковском" я ходил в город и ничего не сдавал.
   -- И что, английский не сдавал? -- корчат честные рожи балаболы Сашка с Витькой.
   -- Не сдавал.
   -- Ай, свистишь, блин! Везде в пароходстве сдают, а у вас не сдают!
   Тут голос подаю я, так как я работал до этого тоже на "Циолковском":
   -- Да, на некоторых судах не сдают. На "Циолковском", например. Ну, там когда как.
   По всему выходит, что расстраивается Илья: как ему в город сходить?
   -- Разговаривай со вторым штурманом.
   -- А он, что уже сдал комиссару списки?
   -- Да кто его знает. Надо с ним самим разговаривать.
   -- Как же мне сдать? Слушай, а если его попросить, чтоб он вперед мне зачет поставил, а я потом подготовлюсь и сдам? Как он по характеру, нормальный? Можно его попросить?
   -- Поговори, язык не отвалится.
   Илья в грязной робе, в говноступах -- собирались какую-то чёрную работу делать, поперся на мостик. А судно, как раз входит в узкое горло бухты гонконгской. Туда еще и комиссар прибежал. И тут Илья вваливается. Сашка его как увидел, сразу к нему: в чём дело? Лоцман с капитаном обернулись: что это еще за чудо объявилось? Они все там в белых рубашечках, бабочках, рюшечках, а тут пугало какое-то...
   Илья к Сашке:
   -- Александр Петрович, тут такое дело, вы знаете, я не знал, вы, пожалуйста, запишите меня туда, в списки комиссару. Я не знал, что тут так это надо...
   Сашка сразу смекнул, что тому что-то не то вправили в мозги:
   -- Хорошо, хорошо, да-да, записать -- запишу, куда?
   -- Вы комиссару списки дали?
   -- Нет еще.
   -- Ну, вы меня запишите, я просто не знал.
   -- Хорошо, да, да, -- отвечает Сашка и пытается выставить Илью вон.
   -- Вы понимаете, я по натуре человек такой, что если я чего-то обещаю, то я обязательно сделаю. Я на "Циолковском" работал, там не надо этого было.
   -- Хорошо, нет проблем, запишу.
   -- Я словами на ветер не бросаюсь, если вы думаете... Я если сказал, то серьезно. Я обязательно, сейчас вот выйдем, подготовлюсь и сдам вам.
   -- Хорошо, я вам верю.
   Спридзан, капитан, посматривает в их сторону, недоволен этой толкучкой.
   А Сашка так и не понял, о чем речь: куда его записать, какие списки, какие комиссару? С трудом вытолкал Илью с мостика. Вышел тот. Спридзан и говорит:
   -- Что ему тут надо было?
   -- А кто его знает, записать его куда-то надо было.
   -- Куда?
   -- Комиссару. Чего-то сдавать собрался.
   Спридзан потом Илью допрашивал:
   -- Какого черта ты на мостик в робе приперся? Лоцман же на борту.
   -- Да я знал, что лоцман, но тут такая ситуация, я хотел узнать: второй списки отдал первому помощнику или нет.
   -- Какие списки?
   -- Я английский зачет не сдал...
   И Спридзан запретил ему на мостик ходить после этого.
   Потом он еще раз на Спридзана нарвался, еще была попытка на мост забраться. Это когда мы возвращались обратно. Когда из Панамы идешь на Дальний Восток, то за счет перевода судового времени одни сутки теряются. К примеру, сегодня 13-ое число, проходишь демаркационную линию, хрясь, 15-ое наступает, 14-го уже и нет! Корова языком слизнула. А обратно идешь -- одно число два раза повторяется. Идешь, а тебе два 13-ых числа трень-брень! Не хило?
   Ну, здесь и долбоноса этого, Суровешкина зацепили ненароком. Комиссара. Не работал с ним?
   -- Работал. Еще на "Казбеках", он тогда боцманом вкалывал.
  
   Отработали во Вьетнаме -- и пошли через Тихий океан. На Кубе нас ожидала погрузка фруктами, и дальше на Питер.
   Вот мы идем-идем, переход большой, больше месяца. Монотонно. Прямо укачивает, как в сильную морскую качку. Скучно. Решили, чем бы таким позабавиться. Задумали опять этого Илью наколоть. И началось... Однажды с самого утра затеяли свою игру Сашка с Витькой: сегодня проходим 14-ое число, потом назавтра опять 14-ое. С утра завелись эти засиратели мозгов, точило с электриком:
   -- Слушай, а как платить будут?
   -- да бес его знает!
   -- А может и работать не надо, платить не будут, -- с самого утра суричит каждый мозги себе и окружающим, но все понимают, что это артподготовка направлена, прежде всего, в сторону Ильи. До обеда вешается развесистая лапша на уши и варится в котле розыгрыша.
  
   После обеда сидит Илья в курилке, курит. Молодые его напарники в столовой в "козла" забивают, пока обеденный перерыв. Там же Суровешкин, комиссар, я его звал Сыроежкин, газеты листает.
   В курилке, между тем, спектакль по заявкам слушателей и зрителей набирает силу. Витька обращается к Сашке:
   -- Ну, ты записался?
   -- Да, а ты?
   -- И я. Ну и плюнь ты на эти чеки.
   -- Да, я тоже так сделал, мне они тоже не нужны. Потом возись еще с ними.
   Илья тут уши навострил. Матросы... А у них морды квадратные, оглоблей фиг перешибешь. Каменные морды. Илья долго не выдерживает:
   -- А в чем дело, мужики?
   Чеки ВТБ -- чеки Внешторгбанка СССР, были эквивалентом иностранной валюты, еще они назывались боны (сертификаты). Один бон стоил нормально 10 рублей. По ним отпускались товары иностранного происхождения в спецмагазинах с гордым названием "Альбатрос". Это было в период развитого социализма.
   -- Вчера было 14-ое число. А сегодня какое? Тоже 14-ое. Правильно? Короче, надо записаться у Гришки, 4-го штурмана. Кто хочет. Сегодня мы опять работаем, два раза получается 14-ое число. Все нормально, платить будут. Только надо Гришке данные дать: песетами испанскими получать или чеками. С Кубы идем на Канарские острова, а затем -- на Питер. И на фига нам эти чеки!
   -- Конечно, пусть лучше песетами заплатят.
   -- Дело личное, кому-то, может, и чеки нужны, в Риге получит...
   -- Да не нужны мне эти чеки! Чеки у меня и так есть еще после "Циолковского".
   Чеки нам и так давали за тальманство, за чистку трюмов.
   -- Ну, нет проблем, надо только у Гришки записаться.
   Илья тут же соскочил и ринулся свою бригаду "Ух" искать. Нашел ее в столовой. Влетает туда:
   -- Вы записались?
   -- Куда?
   -- Надо обязательно записаться у 4-го штурмана по поводу оплаты сегодняшнего дня.
   Суровешкин глазом зырит, ухом ведет: что за оплата?
   -- Кто не запишется, тому дадут чеками в Риге. А кто запишется, тому на Канарах песетами заплатят.
   -- Надо записаться, мы сейчас. А ты куда?
   -- К 4-ому.
   -- Постой, вместе пойдем.
   Добро. Кинулись они Гришку искать. В каюте его нет. А у штурманов было заведено после обеда перекур на мостике устраивать, на вахте 2-го. Там и старпом, Шура Федько, и 3-ий -- все там баланду травят.
   Спридзан после Гонконга запретил Илье на мостике появляться. Те вычислили, что Гришка на мостике. Но на мосту и капитан! И вот они собрались на палубе ниже под трапом и совещаются, как им Гришку вызвать. Ждут его. Работу по боку! Надо на песеты записаться. До песет же этих еще больше месяца, а они уже записываются, стоят ждут.
   И если им вход был закрыт на мостик (персонально Илье -- за английский), то Суровешкину -- везде дорога! Как услышал он эту хрень, тут же дернул по их колее. Влетает на мостик, взъерошенный как петух и к 4-ому:
   -- Григорий Ильич, ты меня там тоже запиши. На кой ляд мне эти чеки. У меня их и так хватает, еще будучи третьим заработал. Все равно в боннике делать нечего.
   У тех, кто на мостике глаза захлопали. А этот как разошелся:
   -- Да, лучше песетами, в "Альбатросе" ничего нет, одна коррупция и мафия заправляет. Ничего, там, хорошего не застанешь. Знакомых там у жены нет, никакого толку. Запиши мне лучше песеты.
   -- Чего? -- капитан спрашивает.
   А Гришка врубился, значит, согласился:
   -- Да, хорошо.
   Суровешкин еще более свое мнение закруглил о мафии-коррупции, видит, все с ним соглашаются, с тем и отбыл. Спридзан -- к Гришке:
   -- Чего ему надо-то было?
   -- Не знаю.
   Смотрят они друг на друга: ничего не понимают. Наверное, внизу опять какую-нибудь гайку не так загнули.
   Спускается Спридзан по трапу, а там ремонтники дожидаются.
   -- Добрый день, чего вы здесь стоите?
   -- А Григорий там?
   -- Да, там, там. А вам зачем он?
   -- Записаться.
   -- Куда?
   -- Не нужны нам эти чеки.
   -- Чего, чего?
   Стали они объяснять мастеру про 14-ое число, про песеты, про оплату двойную. Врубился кэп.
   -- Ладно, идите, работайте, -- повернулся и пошел обратно на мостик. -- Гриша, тут еще очередь стоит, записываться пришли. Ты уж и меня заодно...
   Прошла эта комедия, другая подваливает: клей.
   В Гонконге нам притащили клей, Лок-тайт, молекулярный клей, очень жесткий и действенный. Я третьим механиком был. Обычно выписывали маленькие пузырьки по 20 грамм, а тут привезли пол-литровые банки. И выдали всем механикам. А я к моточистке готовился. Колец уплотнительных не было. Был шнур резиновый, и я готовил эти кольца. Полная моточистка предстояла, втулки надо было дергать и все такое. Моторист такой стоял у меня на вахте, Паша. На год старше меня, здоровый лось. Ну, я всю утреннюю вахту клеил эти кольца. Потом Паша шел будить толпу. А Паша этот, как пошлешь, так и с концами. Но со временем прояснилось. Там камбузница была, Мила. Очень маленькая. А тут Паша, раза в два пошире меня, конь такой, а она -- полвовчика. И этот Паша, как выйдет вахту будить, так на камбуз. Милу сторожить, чтоб не отбили. Пошел он вахту будить, и я ему эту банку Лок-тайта даю: Паша, поставь в каюте в холодильник. Тот взял ее и ушел. Я параметры пишу, журнал заполняю, вахту готовлюсь сдавать. Сдал, в начале девятого выхожу из машины, как раз по левому борту. Вышел, смотрю, один Илья сидит, курит. Привет, привет, -- и я ушел. Позавтракал. Иду в бассейн. Смотрю, блин, Пашка сидит смеется.
   -- Иди сюда, концерт увидишь.
   -- Чего мол?
   Я после завтрака всегда в бассейн ходил на корму, там и покурить можно было. Пашка уписывается:
   -- Пошли, здесь покуришь, а заодно и концерт посмотришь.
   Я спускаюсь вниз. Дается картина: стоит Илья раком, а ему ножом задницу вырезают. Ничего не понимаю.
   Оказалось, этот Паша крутился с моим пузырем, с лок-тайтом. Команда же позавтракала, и -- в курилку: обычное дело перед работой баланду утреннюю потравить, святое дело, кому чего снилось и тому подобное. Ну и у Пашки этот пузырь. Заняли всю лавку, с краю только оставили место, для Ильи стерегут. Услышали: Илья идет! Плюх, плеснули из бутылки на лавку малость этого термоядерного клея. Появился Илья.
   -- Доброе утро, Илья Платонович!
   -- Доброе утро.
   -- Садись, Илья Платонович, вот тебе место молодежь уступила.
   -- А, ну да, -- сел Илья, закурил.
   Они посидели, подождали, чтобы Илья лучше приклеился, дружно соскочили и смылись быстренько в машину.
   Илья докурил, поднимается, а лавка за ним! Он подумал: гвоздь! Так и сяк покрутился: ничего не выходит, весь с лавкой вместе идет. Что за чертовщина получается с этой лавкой? Дергался, дергался -- не отпускает. Так и не может врубиться, отчего это да как? И ведь не посмотреть, в чем дело, и помочь некому -- все на работе.
   Решил подождать кого-нибудь, узнать, что там за хреновина с морковиной внизу.
   А тут Балбес идет, старший механик. Рабочий день уже начался. Он нашему Илье и говорит:
   -- Ги-ги, доброе утро, Илья Платонович!
   -- Доброе утро, Василий Петрович!
   Балбес нырк в машину. Обошел, посмотрел там всё, где работы какие ведутся, что второй в журнал записал, кому что делать, кто чем занимается. Выходит. Никого в курилке нет, один Илья сидит, курит.
   -- Ги-ги...
   Он никогда не мог впрямую что-либо сказать, а начинал со смешка педерастического, с которого начал и теперь.
   -- Хге-хги, доброе утро, Илья Платонович!
   -- Доброе утро, Василий Петрович!
   Сделал Балбес круг по пароходу, опять в курилку заходит. Сидит Илья, покуривает, как ни в чем не бывало.
   -- Доброе утро, Василий Петрович.
   -- Доброе утро.
   Смотрит Балбес: чего это Илья работать не идет? День рабочий в разгаре. Чего это он? Он к нему:
   -- Как у вас дела, Илья Платонович? Как дома?
   -- Все в порядке, -- хмыкает.
   Ладно, ушел Балбес. Пожимает непонятно плечами. Приходит через некоторое время проверить: сидит Илья!
   -- Илья Платоныч! Уже время -- 9 часов!
   -- Спасибо, Василий Петрович.
   -- А у вас все в порядке?
   -- Все в порядке
   -- Ты работать-то думаешь? -- заело уже Балбеса. Тот начинает было потихоньку закипать.
   -- Да я отработаю.
   -- А чего ты не идешь?
   -- А ничего, Василий Петрович, у меня времени много, отработаю. Курить очень хочется. Я потом отработаю.
   В общем, отчекрыжили ему штаны. Пашка, моторист, не пожалел, от души плеснул. До трусов приклеился Илья. Как он потом шел! Ты бы видел. Жалко, фото не сделали. Как вырезали? А так и вырезали: половина штанов, половина трусов лесенкой выстрижены. А выстриженная часть на лавке осталась, -- штатное место Ильи Платоновича.
   -- Что ж это такое? -- интересуется он.
   А те вырезают и смехом давятся, но гонят дурку:
   -- Вечно эти рогатые (матросы) что-нибудь да утворят!
   -- А чего утворят?
   -- Об лавку кисточки свои обтирают, после лака. Уже было такое. Не ты первый, не ты последний. Вальки свои моют. Видно валек после лака был. Взял, скотина, и теранул.
   Говорят, а сами едва не заходятся от еле сдерживаемого смеха. Илья же нипочем не догоняет, продолжает обиженно возмущаться:
   -- Что они, треханулись, что ли?
  
  
  
   К А П И Т А Н Л А В Р О В
  
  
   Это был артист номер 1. Сам он с Дальнего Востока. Судьба у него сложилась переменчивая и сложная. Там еще на Востоке были у него ЧП на судне. Два убийства. Кочегар убил машиниста и еще один повесился. За такие ЧП по головке не гладят. И так его всю жизнь корежило. То взлет, то посадка.
   (...)
   -- У нас он тоже был. Старпомом, кажется.
   -- А последнее время он капитанил на "Антонио Грамши". И на мель его посадил. Но сам-то не виноват в том был абсолютно. Ну, вот ему и очередная посадка. Сам знаешь, если ты поклоны не бьешь, то ты никто у них. Будешь у начальства задницу лизать -- и все тебе сойдет. Если хребет гибкий.
   Как-то качается на палубе гантелями: ух-ух... А мне надо было что-то насчет корректировки карт спросить. Спрашиваю.
   Он:
   -- Не-не-не, забудь!
   -- Так их корректировать надо, карты эти.
   -- Да не надо. Это ты Николаева наслушался. Слушай меня. Все осталось на месте. Для чего карты? Чтоб смотреть. Буи. Не надо мне ничего. Иди.
   Вот, думаю, хоть один мужик умный попался! Бросил я всю эту канитель с корректировкой и пошел спать. А он качается. Чтоб мощей больше было. Потом я узнал, что жена у него молодая, потому и качается.
   Тут приезжает к нему все семейство. Жена, сын, дочка. Сыну было лет шесть.
   Стоим на 18-ом причале, грузим бензин. Погрузка шла быстро.
   Он утром встал, выходит. Я на вахте. Он:
   -- Виктор, как наши дела?
   -- Ваши -- хорошие.
   -- Не-не, наши с вами дела?
   -- Ну и наши с вашими хорошие. Пока.
   -- Карты подготовили там?
   -- Прокладку сделал, как положено.
   Тут его пацаненок появляется.
   -- Папа, я с тобой.
   Он пошел дальше, пацан за ним. Взялся за косяк двери. Он не посмотрел, хлобысь дверью и по пальцам сына. Сильно прижал. А тот терпеливый.
   -- Папа, мне же больно!
   Кровь течет. Но молчит, как Герасим в "Муму".
   -- А нечего подставлять пальцы тут.
   -- Он же ребенок, -- подал я голос.
   -- А ты не лезь, иди, служи. Я сам разберусь с ним.
   -- Вы хоть перебинтуйте.
   -- Ничего, заживет и так. Чего-нибудь придумаю. Обязательно вылезет что-нибудь... То голова, то пальцы. Лучше б не приезжал.
   Ничего себе отец! -- думаю. Пошел, врача поднял. Сделал тот перевязку.
   Выходим мы в рейс на Стокгольм. Туман, ни зги не видно. А ты помнишь, у нас эти тогда Доны стояли, радары. Они, конечно, для того времени были неплохие. Но уже были и САРПы, и еще какие хочешь. А с этими сколько надо было задач решать! Не успеваешь, мозги не те. То ты на курсе, то не доспишь, господи, спаси и сохрани! Порой нет настроения, а судов столько соберется, особенно рыбаков... И тут, как сейчас помню, подходим к лоцману. На часа два ночи вызвали. Уже в маневренном режиме идем, и он бегает по мостику. С памятью у него было плохо, так как пил он здорово. Так-то не пил, но другой раз как врежет! -- и хоть бы что. Дар божий был. Да. Тут он ходит. Я точки беру. Ты помнишь, эти гиперболические сетки надо было разделывать. Он мне:
   -- Да вы их не берите, а параллели...
   -- Так вы уточните, здесь 40 метров, а у вас миля.
   -- Нет, ты меня не учи, я сам знаю.
   Ну что с ним делать? Молчи и все. А он же знает, что я точку возьму. Ходит, ходит... Возьмет дистанцию: 1,2. Любил это: 1,8... 2,4... Идет. А там три шага до РДС. Ровно три шага до рубки. Шагает: 1,2... 1,8..., -- считает.
   -- Не 1,8, а 1,7 -- уточняю я.
   -- Да, ядрена вошь, я и забыл уже все. Что ты меня дергаешь, забыл! А что мы тут будем ставить?
   -- Нормально, мы на курсе.
   -- Не надо. Ты для себя точки ставишь. Я -- для себя. 1,3... 1,9
   -- Вадим Алексеевич, там...
   -- Ты дай мне покой, дай мне покой! Не трогай меня. У меня и так памяти нет.
   -- Так может бумажку вам дать, запишите.
   -- В башке у себя запиши! Я в своей записываю.
   Короче, довел я его. Звоню в машину. А стармехом у нас был еврей один, ты должен помнить. Моисей Аронович. Его потом выгнали за то, что он письмо им, евреям заграничным, передал от наших евреев. Родственников. Вот такой мужик был!
   -- Как там у вас машина?
   -- Все нормально, капитан...
   -- Не-не, брось ты этот дурдом, выключи эту трансляцию совсем к такой-то матери. Я их и так позову.
   -- Пожалуйста, -- говорю.
   -- И вообще, расплавались! Причем здесь капитан...
   Я ржу. Циркач.
   Стою и думаю: во собака, не дает мне работать.
   -- Так не надо точки брать?
   -- Да нет, бери. Ты же третий, а я капитан.
   Раскапитанился. Ладно, думаю. Надо ему что-нибудь подстроить. Крутятся у меня в мозгу разные каверзы.
   А он же здоровый мужик. Ты помнишь, как на "Бауске" дверь открывалась в рубку? Вот он идет. А я тогда толстый был, 98 кг. Ты меня таким не видел, 78-ой год был. Я пишу. Жопу так выставил. Вижу, он крадется. Думает, я чем-то серьезным занят. Крадется-крадется между мной и дверью, а я еще больше задницу выставляю. Он боком-боком и хлястиком за ручку двери и зацепил. Рванулся и оборвал его. А куртка была лайковая, за 300 зеленых. Так с мясом хлястик и выдрал. Как он меня схватил!
   -- Я тебя сейчас убью, ё... твою мать! Я куртку из-за тебя порвал.
   -- Какую куртку, Вадим Алексеевич?
   -- 300 долларов стоит, тебе два месяца работать.
   -- А у меня три есть.
   -- Чего три?
   -- Доллара.
   -- Где здесь первый помощник? Уходи с вахты!
   Я собрался, ушел в свою каюту, сижу.
   Вызывает он первого. Тот приходит.
   -- Иди и разберись с этим уродом. Дурак, ничего не понимает.
   -- А что он сделал?
   -- Он мне хлястик порвал.
   -- А что вы, дрались здесь, что ли?
   А первый был бывший радист Колесников, царство ему небесное. Он приходит ко мне:
   -- Витек, иди на вахту.
   А мы с ним друзья были.
   -- Не пойду.
   -- Чего так?
   Я так и так рассказал.
   -- Какой негодяй. Пойдем со мной.
   Поднялись мы на мостик.
   -- Что вы его трогаете, Вадим Алексеевич? Нормальный же парень.
   -- Дурак.
   -- Если вы будете называть его дураком... Во-первых, права не имеете, вы же коммунист. Кто вам сказал, что он дурак? Он такой же, как вы, член экипажа.
   -- А чего он мне куртку порвал?
   -- Как порвал? Он же нечаянно, вы же сами зацепились за ручку. Что вы спорите, снимайте куртку, я вам зашью гардеманом. У боцмана возьму суровые нитки или капроновые и зашью.
   -- А на хера мне этот гардеман, буду как баба ходить.
   -- Ну и будете, ничего страшного.
   Гардеман черный, а куртка красная.
   Колесников юморист тот еще был. Покуривает и мне подмигивает.
   -- И не курите здесь, я вам запрещаю.
   -- Вадим Алексеевич, вы себя так не ведите, а то с вами потом буду разбираться.
   -- Во-во. Это вы любите, писатели, я знаю. Уёбывайте отсюда вместе с ним.
   -- Пошли, Витя, водку пить.
   Спускаемся.
   -- Доставай, Витек. Пусть стоит, болван.
   Достал я из холодильника водку, налил ему стакан, себе стакан, выпили. Звонит мне этот козёл с мостика:
   -- Идите лоцмана принимать, что я за вас буду точки брать?
   -- Никуда я не пойду. Все. До самого Вентспилса не ждите. Забастовка.
   Он в каюту скребется.
   -- Не трогайте дверь, я не знаю, что я с вами сделаю. Не открою вам, -- уже пьяный был, под хорошей кочергой. И Володя у меня сидит, вернее, спит. Даже храпит. Бутылку допил. Лежит у меня на диване.
   Так я до утра и не вышел. Нам повезло. Поставили нас на якорь. Причал был занят.
   Я умылся, привел себя в порядок, чаю попил, прихожу на вахту.
   Ходит-ходит наш командир.
   -- Ну, вы мне лоцмана вызовите?
   -- Хорошо.
   -- Вы слышали -- две мили?
   -- Слышал.
   Снялись с якоря, взяли лоцмана, подошли к причалу, пришвартовались, выгрузились.
   Идем обратно в балласте. Сдали лоцмана, всё. Шурик Прокопенко на руле стоит, кореш мой, хороший парень из Могилева. Сейчас лоцманом работает. На руле курс, помню, 234 градуса. Кэп спрашивает:
   -- На румбе?
   -- 234, -- Саша отвечает.
   -- Слушай меня внимательно: право на борт, 235!
   Судно и покатило вправо. Как же ты удержишь картушку!
   Я молчу. Поворот быстрый, буи мелькают.
   -- Сколько на румбе?
   -- 260!
   -- Не-не, право на руль, 235 я сказал! Что вы, так вашу растак, команды не выполняете?
   -- Невозможно. Вы сказали право на борт, я и положил право на борт.
   -- Не разговаривать! Пошли отсюда, третий штурман -- на руль! -- это уже мне.
   -- Я такие команды не выполняю. Я не дурак.
   Он на меня так удивленно смотрит:
   -- А как же я был на паруснике?
   -- Вы на паруснике были, а это же не парусник.
   Видит он, что зашился не в ту степь.
   -- Ладно, 235 держать, эй, на руле!
   -- Есть 235! -- Саша отвечает.
   Ну и так при случае не упускал возможности прищучить, по делу ли, не по делу.
   Стоит как-то в рубке, на иллюминатор дышит. А я только рубку вымыл с моряком, блестит все. Стекло -- газетой. Зовет меня:
   -- Виктор, иди сюда. Почему иллюминатор не моете?
   -- Как не моем, только что помыли.
   -- А чего оно мутное такое стекло?
   -- Надышали потому что вы. Луку напоролись, и надышали.
   -- Как вы со мной разговариваете? В общем, так, дай мне ту бумажку.
   Даю.
   -- Я должен указать, что должен делать третий помощник.
   -- Да я знаю.
   -- Да ни х... ты не знаешь.
   -- Не ругайтесь матом, а то в "Комсомольскую правду" напишу.
   -- Вот-вот, писатели! Слышал я о вас. Попробуйте, напишите.
   -- А чего меня пугать, возьму -- и напишу.
   Принес ему карту. Тот пишет:
   Стекла на иллюминаторе.
   Точки -- через 5 минут.
   Ты бы смеялся, как он надо мною издевался.
   Заходим в Лаполи, военный порт на юге Франции. Там же снимался фильм "Три мушкетера", чтоб ты знал. Рядом, Ла-Рошель, был я там, агент меня возил. И там такое мелководье, банки -- лабиринт целый. Курс был 93-92 градуса, и он дал самый малый ход. И заставил меня точки рисовать через каждые пять минут. Прямо бисером. Скорость небольшая. Когда скорость большая, тогда расстояния между точками увеличиваются. А тут налезают друг на друга эти точки нашего следования. Я хранил эту карту, думал, кто-нибудь напишет, что и как я чувствовал. Хранил и потерял. Хранил для памяти, чтобы знать, с какими дураками я ходил, чтоб потом не попадать.
   -- А он, что умер?
   -- Нет, я не слыхал, чтобы умер.
   -- Я смотрю, ты крестишься, думал, поминаешь.
   -- Нет, пусть он живет. Я всем добра желаю. Это просто эпизоды. Н-да... Нет, ну надо же -- каков капитан! И как это он надо мной издевался! А потом: "А ты молодец, молодец!"
  
  
  
   МАТРОС К А Т Л И Н С К И Й
  
  
   Коля был старшим матросом, но стоял вахту. Вдобавок он был еще и артельным. Старпом -- Букс Юрис, хороший мужик и отвечал за артелку и питание команды.
   И вот Бразилия, мы на "Булдури" и водка вдруг закончилась. А водки было -- море. Хоть залейся.
   Смирновской, причем, не абы чего. По 3.07. Три рубля ноль семь копеек платили в артелке за бутылку. А закупали за валюту в Бразилии. Сигарет своих было на десять лет вперед. Элита, Рига, Латвия. Последняя уже два года как не выпускалась, а у нас на борту имелась. Проблем не было. А вот водка закончилась. Капитаном же нашего газовоза "Булдури" был Яремчук.
   И ведь что тут было особенного?
   Коля Катлинский -- язвенник, шампанского не потреблял. Пока водка не закончилась, Коле ключи не давали от таможенной кладовки, где водка и сигареты хранились. Только от артелки у него ключи были, от продуктов. Потом водка закончилась, вовремя не заказали и старпом ключи отдал ему: задолбали чифа хождением за сигаретами, дай да дай. "На, Коля, ключи, сам выдавай". А там оставалось, в кладовке, 4 бутылки "Советского" шампанского. НЗ (неприкосновенный запас), на всякий пожарный случай.
   Яремчук это знал, Букс знал, что Коля пьет только водку. Сколько ему через это дело уже желудок резали!
   Ну и ладно, пусть охраняет шампанское, для солидности. Букс предупредил, что шампанское стоит для капитана, у того скоро ожидается день рождения.
   А эти: третий механик Мишка Фирсов, Вовка Васильев и токарь Иван Павлович Доровской вернулись из города, мягко говоря, нализамшись. Наступило горькое похмелье. Они туда-сюда -- и к Коле: там у тебя пузыря не завалялось? Нет.
   Коля все прекрасно понимает, особенно подобное состояние похмелья и, родное до боли, чувство неуютности этого бренного мира. Очень даже близкое его телу и душе.
   -- Нет, мужики, ни шиша. Там только шампанское стоит. Да толку с него. Предупредили, что у Яремчука день рождения скоро. Шампанским надумал отмечать. Водки не может заказать.
   -- Коля, может чуть-чуть, опохмелиться, а?
   Крутился Коля, крутился так и этак. Видит, мучаются ребята.
   -- Да провались оно! Какая разница: 4 или 3. Пошли!
   Ну и пошли. Зафуфырили одну. Коле приятно было наблюдать за возвращением к жизни друзей, за расцветающими их рожами, из постных в одночасье становящихся скоромными. Так и не заметил, как выдули за все про все данные четыре бутылки. Сам Коля, естественно, не пил.
   А потом Коля ходит, репу чешет. День рождения-то капитана близится. Как быть? Коля все оттягивал наступление момента истины, соображал, чтоб это такое сочинить для отмазки.
   -- Коля, шампанское стоит? -- чиф спрашивает.
   -- А куда оно, на хрен, денется. Я ж его не пью.
   -- Принеси ко мне в холодильник, пусть остывает.
   -- Ничего и там остынет.
   И как не оттягивал, пришел день рождения капитана и день расплаты для Коли. Капитан уже с ножом к горлу: неси шампанское!
   Катастрофа! А оправдываться-то как-то надо. Но как?! Коле ничего не остается, как признаваться.
   -- Шампанское? А нет его.
   -- Как нет?
   -- А вот нет -- и все тут. Выпил.
   -- Как это выпил? Ты ж не пьешь.
   -- А вот захотел и выпил!
   -- Но как так?
   -- Да вот так! Что я не могу? Что я не человек? Не пил, не пил его, а тут захотелось, взял и выпил.
   -- Пиши объяснительную.
   Это была не объяснительная. Это была исповедь. Это был роман. Это была всемирная трагедия. Все, что хотите, но только не объяснительная.
   А надо сказать, что работали мы в тот момент без комиссара. Комиссар был придурок типа Мошнакова. И ростом одинаковы, и внешне похожи, только Мошнаков потемнее был. Этот в Вентспилсе был партийным боссом порта, Зиновьев. Той ещё выучки. С нами пошел. Работал под дурачка. Телеграммы его если собрать -- Жванецкий там, и Задорнов, оба отдыхают!
   "Сердце болит. Прошу предоставить возможность умереть на Родине. Перед смертью хочу вдохнуть родного воздуха социалистического отечества". И всё в таком роде.
   По 5-6 радиограмм слал в разные концы.
   Радист, латыш Аустерс, давал мне почитать эти перлы, эти шедевры казенного патриотизма и признания в любви к социалистической Родине. Мутотень полнейшая. "Совсем умираю. Сердце отказывает".
   Его два раза возили в кардиологический центр. Один раз в Форталезе, а другой -- в Рио-де-Жанейро. Отвезут, констатируют: здоров как бык, отклонений от нормы нет.
   И было это в самом начале заплыва. Нам еще пообещали, что "Юрмала" из гарантийного ремонта выйдет и пойдет на Бразилию. "Дзинтари" и мы пойдем на гарантийный. Но -- дудки! В Европе погрузились, в Штатах выгрузились. Пошли в Венесуэлу, в Маракайбо, погрузились и получили рейсзадание -- на континент. Рассчитывали на Марокко, Канары, а тут новый приказ -- на Белем. Ясно, что на север Бразилии, и ясно, что въехали на полгода минимум.
   Комиссар смекнул, что это надолго, до смены экипажа. И сразу больным прикинулся. Мол, сердце. Возят его туда-сюда, проверяют. Мы же потихонечку сползаем на юг Бразилии. Какая там самая у них южная точка на границе с Уругваем? Паранагуа возле Монтевидео. А он все шлет и шлет свои послания героическому советскому народу.
   "Эти индейцы, они только и могут, что стрелами командовать, стрелять-убивать, а лечить они не могут. Понятия о медицине нет никакого. Наука убивать у них хорошо развита, а наука лечить -- ни фига".
   Зашли мы в Рио, пошли южнее, к Сантосу, обратно возвращаемся и опять в Рио зашли. А комиссар все штампует свои РДО: прошу предоставить возможность... И домой слал, жену инструктировал. И в ОК, и в ЦК, и комитет плавсостава. Перед Рио пришла РДО: сдать его, к хреням, в Рио. Там большая бухта такая. Выходил к родным берегам "Новомосковск" и мы сдали его, наконец, на рейде, с легким сердцем.
   Что тут началось!..
   Наступил для команды великий кайф. Обязанности комиссара возложили на деда (царство ему небесное, прекрасный человек был), Рудольфа Михалыча Швецова...
   -- Да, ты знаешь, мне его тело чуть не пришлось на одной из "Баусок" везти в Союз, в Ригу. Вышла с этим курьезная ситуация. Мы шли тогда датскими проливами на Балтику. Звонит мне утром дед, однофамилец вашего, Швецов, и говорит: Александр Владимирович, надо доставить покойного стармеха Швецова в Союз. Тут пауза. Я остолбенел. Я ещё в койке, перед вахтой, не прочухался, как следует, ото сна.
   -- Так вы же живой, шутите?
   -- Нет, я не шучу. Это Швецов с "Булдури". Нам надо возвращаться в Северное море, снимать его тело и доставить в Союз. Уточни наличие бункера и доложи, хватит ли.
   Бункера у нас хватало, но потом уже кто-то другой занимался этой печальной миссией.
  
   ...Как только прежнего дурака-комиссара сбыли, стало задери нога ногу. Толпе, естественно, свободу дай, что будет?.. Вот именно: анархия мать порядка. Вот-вот. А ведь там и так свободно было. На эти газовозы чуть не в приказном порядке посылали народ. Козодеров, в основном. Никто туда не хотел идти. Так вольно жили, а тут еще этого придурка с рук сбыли, -- вот житуха пошла!
   Как толпа уже совсем заборзеет, для порядка, для острастки проводится собрание, беспротокольное, и чихвостить начинают. Иногда для видимости, для блезиру и протоколы велись. Кому-нибудь какие-нибудь выговоры объявлялись: для проформы или по-разному. Кому -- по горячим следам мозги прочищают. А тот мозголоб еще не отошел от большого бодуна, сидит, кивается. Выговор тебе! А как же! Согласен.
   Тут надо сказать, что старпом Букс был у нас главный опохмелятор. Ключи у него, водка у него. Увидит, муторно мужику, отрубается, и помочь человеку надо. И надо войти в его положение. (Тем более что репрессии, как правило, носили чисто декларативный характер. Ни к чему никого не обязывающий.) Эка невидаль, невелика печаль! Один выговор дали, потом другой выговор дали, но театр когда-то заканчивается.
   -- Пошли, старый, ты что корчишься. Пошли, -- в каюту к себе заведет, двери запрет за собой на ключ. -- Открывай холодильник, смотри, что тебе лучше подойдет.
   Откроешь, а там -- чего только нет: и виски, и шампанское, и пиво, и водка... Вот это я понимаю!
   -- Давай, дерни, а я пока бутерброды сооружу. Наливай, не стесняйся, я же знаю, как тебе тяжело.
   Замечу только, что, как правило, Букса выбирали секретарем подобных собраний, он же и протоколы их вел.
   -- Так... Что это за бумаги? А, это за прошлое собрание... Ладно.
   На них, на этих бумагах, закуску разложит, стаканы граненые расставит. В целях быстрой уборки.
   -- Давай, помогу тебе. Ну, поехали.
  
   А Катлинский написал, что выпил сам шампанское. Но написал детально, с того момента, как его разбудили на вахту. Он со старпомом стоял.
   "И вот я проснулся, чувствую, что-то не то. Кошки в душе скребли, камень на сердце лежал. Долго не мог понять: отчего? Вахту отстоял. Все свербит и свербит, покоя не дает. Весь день разглядывал себя: что же случилось? Пришел на завтрак. А на завтрак яичница и сосиски. Чай и кофе. Горчица и соль с перцем. Ничего не идет в рот. В чем дело? Ничего не понимаю. Носки одеваю, смотрю: не на ту ногу, левый вместо правого. Да и вообще их снимать надо, спать ложусь. А тут носки перепутал".
   Это был шедевр. Классика объяснительной литературы эпохи позднего соцреализма. Бестселлер, в своем роде.
   Яремчук на что уж был злой, когда остался без шампанского, но когда читал этот самый опус, ржал как сивый мерин. И толпа за ним следом. Может быть, Яремчук догадался сохранить это бесподобное произведение его создателя в назидание потомкам. Почитать на досуге еще раз тем бы тоже, полагаю, не помешало б.
   Ну, да я продолжаю.
   А Катлинский все не мог понять, где у него червь точит. Пошел продукты выдавать на камбуз. Чего-то выдает, а башка не соображает. Макароны надо взвесить, а цифр не видит.
   И тут на глаза ему попадается шампанское. Следующие три листа он описывал, как увидел шампанское: "Я знал, что у капитана рождения день скоро, и решил сделать ему приятное, чтобы Яремчук пил не теплое шампанское, а охлажденное, вот и поставил его к испарителю в овощной камере. Все четыре бутылки".
   Однажды занесло его в овощную камеру, где он в великом беспокойстве непрестанно ходил из стороны в сторону, тень свою по углам и простенкам искал. Увидел шампанское. Вот тогда его и осенило:
   " Я остановился, как завороженный. Вот оно! -- заорал мой внутренний голос, -- именно то, что ты сегодня ищешь. Я знал, что у капитана впереди день рождения. Я имел приказ-предупреждение, строгое напоминание, что спиртного больше нет. И тут меня как током обожгло, а потом настойчиво и даже грубо толкнуло в спину: ну чего же ты стоишь, Коля, как истукан, в землю намертво вкопанный? будь смелее, ты такой боязливый! Давай, давай! Это же так просто. И, в конце концов, движимый не своей волей, а волей провидения, направился я к испарителю. С трудом дотянулся я до одной бутылки, определенно решив про себя: а черт с ним, какая разница -- четыре или три бутылки будет! И тогда могучая побудительная сила окончательно победила мое долгое и стойкое сопротивление, и моей рукой открыла бутылку".
   Когда же он очухался и как бы вышел из сосотояния гипноза, то увидел, что и четвертая бутылка закончилась. И пришло успокоение: все, Коля, спасибо.
  
   Листов семь накатал Катлинский. Когда капитан это зачитывал, толпа писала кипятком.
   Катлинский же встал:
   -- Чего вы ржете, как жеребцы? Вам этого не понять! -- попер он тогда на Яремчука, -- а вы тоже устроили театр одного актера. Да ну вас к черту! -- листы скомкал, побросал и ушел.
   Яремчук взял бумаги, бережно расправил, и перечитывает: "И вот тут внутренний голос мне сказал..."
   -- Ха-ха-ха, -- толпа заливается.
   И часа три так зачитывали, наиболее удачные места сопровождая дружным хором здоровых морских глоток:
   -- Катлинский! Неси шампанское, небось уже остыло!
  
  
  
  
   П Р О К О Т О В
  
  
   Вот две истории, рассказанные мне электромехаником с "Авота", про котов, один из которых принадлежал лично ему, а другой -- судовому экипажу.
  
  
   История первая (сухопутная): "М И С Т И К А"
  
  
   У Ольги Сысоевны, женщины в годах, давно уже живущей без мужа, в квартире стали происходить чудеса. Стоило ей ненадолго отлучиться, как дома невесть что делалось. А причина была в том, что она занималась вязаньем. И клубки шерсти, мохера, и другие причиндалы ее искусства вязальщицы находились каждый на своем месте в квартире. Но однажды, когда она по каким-то своим нуждам ненадолго отлучилась из дома, это ее хозяйство было порушено, перемешано, сброшено со стола и дивана на пол. Нитки и клубки раскручены и перепутаны. С трудом восстановила Ольга Сысоевна первоначальный порядок, недоумевая, что же такое приключилось в ее отсутствие. Прикидывала и так и этак, и не находила решения загадки. Прошло несколько дней, успокоилась Ольга Сысоевна. И вот, пошла как-то в магазин. По возвращении домой руки у нее опустились: кругом был такой бедлам-кавардак, что хоть святых выноси. Опять все было на полу -- и клубки с нитками были так перекручены, что и концов не найти. "Да что ж это такое? Мистика", -- прошептала она и пригорюнилась. Не верила, почитай, никогда во всякую чертовщину-бесовщину, однако вот же творится что-то непонятное, -- хорошо, если домовой, а если это -- черт рогатый?"
   День на день не приходится. Снова восстановила Ольга Сысоевна порядок в доме и дальше вяжет носочки да варежки внукам. Дети-то выросли, завели свои семьи и разъехались, кто куда. И единственная радость старушке, как она подумает, что будет от ее занятия близким немалая польза, когда придут долгие зимние холода. А теперь -- вот это.
   ...Нет-нет, да и вспомнит, что у нее тут случилось. Но вот уже несколько дней было спокойно. Даже когда выходила куда-нибудь по делам на улицу. Правда, первое время прятала она свое вязальное имущество в шкаф. Потом постепенно привыкла к своему прежнему привычному укладу жизни -- и клубки шерсти опять заняли свое законное место на диване, на столе, на полу. Вокруг нее. А только однажды возвращается домой и, привет тебе, все перевернуто вверх дном!
   Батюшки-светы! И даже испугалась всерьез в кои-то веки бедная Ольга Сысоевна. Не знает, что и подумать. Вдруг слышит в другой комнате шорох какой-то, скрип, Она туда, а там соседский кот Филя в дверь балконную скребется. Испугался и под кровать нырк! "Попался, разбойник! -- торжествует Ольга Сысоевна, -- ну я тебе уже задам", не отказала себе в удовольствии она -- и погоняла Филю шваброй под кроватью, но тот не дурак, забрался в самый дальний угол и сидел там, сжавшись в комочек, тихо, не вылезал.
   Пошла она к соседу по лестничной площадке: Идите, мол, забирайте своего проказника.
   Повадился, оказывается, Филя по балконным перилам шастать на балкон к Ольге Сысоевне, а затем и в квартиру, когда той не было дома и дверь балконная была открыта. И там хозяйничать в свое удовольствие. А когда она приходила, он благополучно возвращался к себе. А тут вот что-то не сошлось, дверь возьми и захлопнись перед самым его носом. Повезло еще Ольге Сысоевне, а то довел бы Филя старушку до инфаркта, ей-богу, если б не сквозняк
  
  
   История вторая (морская): "К О Т В А С Ь К А"
  
  
   На "Авоте" жил кот. Привезла его еще котенком буфетчица. Вырос он в хорошего котяру и жил у нас два года. Я ему сделал тоненький медный ошейник для снятия статического электричества. Долго кот боролся с ним, но потом привык. А назвали мы его просто -- Васька. Ощущал он себя важной персоной и вел себя как хозяин. А может, нам так казалось. Ночевал у старшего механика на диване, дед держал каюту всегда открытой. А по естественной надобности ходил к буфетчице. Она содержала ванночку с песком и другие туалетные принадлежности. Мыла его, чистила, холила.
   Особенно его любил боцман Москаленко. С одной тарелки ели. На палубу выйдет боцман с тарелкой второго и первым делом коту подставляет. Тот выгребает лапой, что ему нравится, остальное боцман доедает.
   Повадился Васька на камбуз ходить и мясо тырить у кока. Тот его гоняет, грозит половником. Только отвернется кок по делу, а тут и Васька, и что-нибудь да урвет. Даже умудрялся с электроплиты со сковородки мясо уносить. А куда ж унесет горячее-то! Так и бросит под ноги. И тикать.
   Боцман:
   -- Да что тебе жалко? -- повару.
   -- Так он же все равно не ест, утащит и бросит, сытый ведь.
   -- Ничего, я доем, -- ухмыляется боцман.
   И так кок с котом воевали. Давала себя знать натура Васькина. Назвали бы каким-нибудь Честерфилдом, может быть, и не воровал бы. А если бы и воровал, то честно бы и благородно, как английские джентльмены. А как это "честно и благородно", скажите на милость? Сам не знаю, но так мне представляется. Да-с... Но продолжаю.
   Все любили Ваську. На совещаниях у капитана приходил Васька, устраивался на столе под лампой, прижмуривал глаза и слушал. Ушами двигал, реагируя на малейшие изменения интонации или громкости речи. Еще любил кино смотреть. Как начинается вечером сеанс, садится на стул, который удерживал экран от качки и смотрел. Как что не понравится ему, так бросается на экран и виснет на нем. Гонят Ваську. Он опять садится, смотрит.
   Но прожил года два всего. Приехала как-то новая команда и новый боцман. Вышли в рейс. И что на боцмана нашло, непонятно. Только схватил он однажды Ваську за шиворот и выбросил в море. Крику было, ахов, охов, но постепенно все улеглось. Жизнь продолжалась.
   Прошло время -- снова смена экипажа. Боцман Москаленко приехал. Сразу же узнал о трагической гибели своего любимца. И направился выяснять отношения. Встретились они в коридоре, на нижней палубе, хохол и белорус. Оба-два -- здоровые битюги. Тут и сцепились. Пошла заруба до крови и свороченных скул. Прибежал капитан: "Я вам приказываю разойтись!". Но куда там. Пока порох не кончился, не остановились. Кое-как растащили их.
   И уехал тот боцман с судна в отпуск, но назад не вернулся. Уволился.
  
  
  
   Л Е Н А + Л Ё Х А
  
  
   Помнишь, когда еще дома были, поехали мы однажды с тобой к Корсаку, к Жене. И там эта фамилия вынырнула -- Валахнин. Я тебе и сказал тогда: Саша, вроде это -- тот самый кореш. Сделай всё, чтобы эта фамилия на "Тамаре" не звучала. Ну, а ты на меня понес: мол, еще в море не вышли, а уже начинаешь -- тот плохой, тот сякой... Я говорю: вот помяни мое слово! К чертям, его, собачьим! Ты же: на 9 месяцев выходим, не успели еще отчалить, а ты уже бочку катишь.
   А только прав оказался я.
   Всё гадство, что затеяно было на "Тамаре", было затеяно им. Он до чего проличился -- его даже греки не берут к себе, представляешь?
   -- Почему?
   -- Не знаю.
   -- С Курилой, капитаном, он-то сжился. Но, видишь ли, Володя, от меня уже не зависело на тот момент кого брать, кого не брать на "Тамару". Экипаж-то был набран. Я же к данному делу...
   И вообще я этого старпома в упор не вижу. Когда я был на "Беби", я в шутку говаривал старпому Васильеву: чиф, ты есть или тебя нет? Два месяца нас только двое было, бывших советских. Так вот чиф перед греками, капитаном и электришеном, всё боком норовил ходить, круги вокруг да около нарезал, чтобы задом своим непочтительность не показать.
   -- Это хорошо, когда незаметно, это бог с ним. Но когда эта падла абсолютно полезной работы никакой не делает, а говна до хрена, -- то как тогда с этим прикажешь поступить?.. Тогда по всем линиям: психологическим, физиологическим...
   --...электрическим, магнетическим, -- вяжу дальше я нить разговора.
   -- Смеешься, да?.. А я эту тварь хорошо знаю. Про него можно целую эпопею рассказать, было бы желание. Про эту падаль.
   -- Ну и говори тогда, чего тянешь кота за хвост.
  
   Все мои беды от чего были? Потому что я никогда не врал. Я подколоть могу. Пошутить, если что... Это да. Это за мною водится. А о человеке я врать не стану. И все беды мои именно отсюда. Отчего я в пароходстве не ужился? Да вот из-за таких, как Валахнин... Что за случай, спрашиваешь? Как не знаешь? Да, это та еще история!
  
   Дело было в 79-ом году. Или в начале 80-го. Пришел он к нам из этой своей бурсы одесской. Должности четвертого штурмана у нас не было, и поставили его 3-им. И вот он третий штурман.
   А еще была у нас такая повариха Лена, с "Огре". Имели её, кто только мог. Я это говорю уверенно, потому что моя каюта рядом с её была. Одна переборка нас разделяла. Я ей, стерве, подстилке драной, другой раз в переборку стучал, замечание делал: "Лена, ты, сволочь, хоть переборку-то не трогайте!". И дрючат ее целую ночь напролет. А на утро та рассказывает, какая она целка: на полшишки, мол, только дает, а дальше -- ни-ни! У нее там, видите ли, целка... Тьфу ты! Я поименно знал тех, кто там у нее бывал. А что поименно, -- почитай, весь экипаж! Вот... А с этой Леной я и познакомился, еще когда ходил на "Кегумсе". Кем я только там не работал: и рефом, и третьим, и насосным механиком... два года. Потом начали меня поджимать -- и я мотористом временно пошел.
   И вот пришел на судно такой Леха Андреев. Только закончил ШМО, шмотку. (Школа морского обучения). Это был его первый рейс в жизни. Вышли мы из Вентспилса. Ну и тут Лена, молодец, глаз на Леху положила. Было ей 18-19 лет. Но факалась, как швейная машинка.
   -- А швейная машинка, как она?
   -- Ну, посмотри, как она бегает.
   Одним словом -- уложила под себя Леху. А Леха где-то на Есенина похож был лицом. А ростом заморыш, как наш Вовчик, может меньше еще. Леша пришел камбузником. Тут и начал он ее тянуть. Поселили Леху в двухместной каюте с Шурой Бацаном, на корме они жили. И была их каюта, как зал для презентаций. Все пьянки там проводились. Шура всегда привозил с собой магнитофон, колонки, кассет штук сто и него там всегда шумела жизнь. Удобно, подальше от начальства.
   Костя Болотарев был старпом, а однокашник его, Боря Хрусталев -- вторым. Костя до Лехи эту Лену тоже оприходовал, ну а тут по ночам все это продолжалось, уж не знаю по какой схеме. Короче, образовался тандем.
   Докторицу же нашу звали Лидия Федосеевна, забыл ее фамилию. Докторица была помешана на фую. И вот у Лехи вскакивает прыщик или что еще. А у этой, которая помешанная, была своя тактика: как у кого что выскочит, тот же прыщик, сразу за него -- и в изолятор! Это серьезно! Это только стационар поможет! -- и лечила там в охотку. Доставала. Кляуз на нее было!!
   Она старше моей матери, но фигура, правда, ничего была. В бассейне любила купаться и фигуру свою выставлять на обозрение. И вешалась на всех. И раскопала у Лехи какую-то простуду и завалила его в лазарет. Ну и все. И начала там всякое декольте демонстрировать. Надеялась, что Леха перепихнется с ней, поимеет и ее. И однажды поняла, что Леха не герой её романа.
   Как-то утром Лена закинула кости в котел вариться и нырнула к Лехе, хотя трахали ее накануне всю ночь. А Лидия Федосеевна это усекла. И только Лена зашла в изолятор, она следом. А дверь закрыта. Стучит -- не открывают. Она побежала к Букину, капитану.
   -- Товарищ капитан, у меня в изоляторе комсомолец Андреев, а повариха Кикина вошла к нему -- и они закрылись, и дверь мне не открывают!
   Капитан ничего мудрее не нашел, как идти вместе с докторицей на место "преступления" и на пару дверь изолятора долбить. Стучали, стучали, -- не открывают, суки!
   На "Кегумсе" так было устроено, что из изолятора через иллюминатор не вылезешь. Кончилось тем, что Ленка с Лехой накувыркались, сколько им надо, и выходят. (Тут следует сказать, что эта баба, Ленка, -- она же была та еще оторва: без комплексов, без стеснения, никаких нравственных принципов). А эти замучались стучать. Стоят, ждут возле дверей. Тут дверь открылась, выходит Лена с колготками на плече, за ней Леха. Морды раскрасневшиеся, довольные -- ни страха, ни упрека. И она:
   -- Лешенька, мой родной, дай я тебя поцелую! -- чмок его в губы, -- я к тебе потом приду, хорошо, милый?!
  
   В тот же день состоялось комсомольское собрание. Первый помощник дал команду: срочный созыв комсомольского бюро. На кой ляд? -- тема-то не объявлена. А надо сказать, что я был в ту пору комсомольским вожаком.
   После обеда собрались: что, чего да как? -- у всех вопросы на лбу. Еще и профсоюз приплели к этому дохлому делу. Приходят Букин, первый помощник Лезин. Все собрались. Выступает Миша Стаднюк, его, видно, уже первый накачал информацией:
   -- Вы знаете, у нас на судне есть факты аморального поведения...
   А, надо сказать, на "Кегумсе" и его систер-шип "Краславе" были прекрасные экипажи. Один только стукач был недоделанный, Утюг.
   ... -- товарищи комсомольцы, у нас тут возникла одна проблема -- нам надо раздолбать комсомольца Андреева и комсомолку Кикину.
   -- А за что?
   -- Они занимаются аморальным поведением.
   -- Каким аморальным?
   -- Ну, понимаете... ну, вы сами должны догадаться...
   Тут влезает в перепалку Букин:
   -- Ради бога, только не заставляйте меня называть это своим именами.
   А перед тем у нас была другая докторша, Пейзанс по фамилии. Латышка. Высокая, Букин ей по пупок. И Букин ее обхаживал. Она еще долго к нему потом на судно ездила. Здоровенная такая бабища. Секс-бомба.
   -- Вы призываете их раздолбать, а за что?
   -- Не могу я это назвать нормальными словами, -- вконец завяз в словопрениях капитан.
   -- Ну, вы пришли человека долбать, давай долбать, но за что? -- причина-то должна быть уважительная. Если так косвенно будем фитили вставлять... Ты так поймешь, я этак. Давай, называй...
   -- В общем так: они трахаются.
   -- Ну и что, -- дружно выдохнулась общая реакция.
   -- Как это что, это же аморальное поведение.
   -- Олег Андреевич, вы как со своей женой?
   -- Не вмешивайтесь в мои семейные отношения!
   -- Вы со своей женой вместе спите, так что это, аморальное поведение?
   -- При чем тут моя жена?
   -- Причем, причем... А вдруг они полюбили друг друга. Лехе -- 20, Лене -- 19 лет, вдруг у них семья молодая возникнет? А вы говорите: аморальное поведение...
   Бухтел он, бухтел, выпускал пар -- Букин наш, -- но мы ему не уступали.
   -- Почему, когда вы с Пейзанс забавлялись, упражняясь в постельной борьбе, это не было аморальным поведением?
   ...По-моему он проклял тот момент, когда побежал вместе с докторшей Леху с Лены снимать. Пыкался, мыкался.
   Разошлись ни с чем. Букин так вспылил за эту Пейзанс, что сбежал с собрания, не мог больше гнать волну на наших героев по части морали и высокой политики. И решил наказать их своей властью. И Леху, и Лену.
   Приходим на Канары, в Лас-Пальмас. Комиссар, как обычно вывешивал списки на увольнение в город, в курилке. Лена их смотреть не стала и сообщила Лехе, что она пойдет в первой группе, а он -- во второй, что ему придется обед готовить. То есть, заканчивать готовить, так как она все с утра закинет в котлы. Лена, видно с Костей, старпомом, уже договорилась об этом раскладе. Стоим на якоре. Приходит катер. Она оделась, намазалась, и к трапу подалась. И тут-то она выдала фразу, ставшую знаменитой на весь газовозный флот.
   Букин из себя такого чистоплюя строил, что не подходи: "Товарищи, вот у нас такая морковина... Русская речь такая прекрасная, но мы её так поганим. Столько матов выпускаем! Давайте бороться за чистоту речи! И пустим эту идею по флоту, как переходящее знамя коммунистического труда. Я понимаю, что на всем флоте идет такая хрень!.. Давайте пустим...". А отдельно по судну предложил кассу чистоты речи.
   -- Сделаем такую урну: как кто ругнется, заматерится, с того гривенник в кассу. И наберется денег, купим спутниковую антенну.
   Катер подходит. Лена к трапу. А тут Букин. Нигде не объявляя, решил втихаря наказать грешников своей властью: лишить их увольнения. И вот, смотрит: Лена вышла, в город собралась.
   Ходил, ходил Букин, подходит к ней:
   -- А куда это вы собрались, Елена Дмитриевна?
   А Лена поддатая, пьет только спирт. И только чистый.
   -- Как куда, в город!
   -- А вы, что не знаете?
   -- Чего я не знаю?
   -- Вас же лишили увольнения!
   -- Кто меня лишил?
   -- Я.
   Он к ней на "вы", а он к нему на "ты".
   -- Ты? Меня? Лишил? Я ему блинчики со сметаной, а он меня увольнения лишил? Вот х... тебе, а не блинчики со сметаной! -- и показала ему, какой детородный член она преподнесет ему в следующий раз. И это при всей толпе. Недостатка в зрителях не было.
   Наверное, и на катере слышали эту тираду. Все уписались. Все легли покатом.
   Букина как смело с палубы. Он к чифу, а чиф что...
   Это прелюдия. Сходила Лена в город. Пошел и Леха затем. Старшим группы Валахнин был у него. Приехали они втроем в город, ходят. Тут Валахнин отзывает Леху в сторону:
   -- Алексей, ты знаешь, что кэп хотел лишить тебя увольнения?
   -- Знаю.
   -- А ты знаешь, кому ты обязан своим увольнением?
   -- Кому?
   Этот пидор вообще первый месяц на судне, только пришел, а оморячился -- вся жопа в ракушках. Без году неделя на флоте, а гляди ты, туда же: бывалый морской волк -- да и только!
   -- Старпому. Он заступился за вас, за тебя и за Лену и пробил вам увольнение. А знаешь ты о морских законах?
   И стал Валахнин говорить о морских законах... Сволочь. Говно труханое из Одессы.
   -- Ну, ты парень молодой, не знаешь... Морские законы так гласят: кто тебе добро сделал, тому добром надо отплачивать. То есть, ты должен. Как в Одессе. Или деньгами, или подарок.
   -- Что ж, если морские законы так гласят...
   А тогда, едрена вошь, Леха получил не то 525, не то 530 песет. Первый рейс. Из Вентспилса до Канар десять суток ходу. Ну, что там камбузник получит? Копейки.
   -- Проблем нет, -- Леха говорит. -- Какой подарок?
   -- Где-то на триста песет.
   -- А что взять?
   -- Давай лучше сделаем так: старпом тебя не знает, и ты к нему не подходи. Давай мне деньги, а я передам.
   И взял с Лехи эти триста песет.
   -- Только, знаешь, старый, ты это никому не говори. Обычно это делается негласно, сам понимаешь, через посредника.
   Так начал Леха познавать "морские законы".
   А Валахнин... Он же не на своей жене женился. Он женился на своем тесте. Тот у него в Москве служил, замминистра морского флота. Тоже одессит. Когда еще учился вдаль смотрел.
   -- У одного моего приятеля это называлось: сквозь тернии к звездам.
   -- Там у него жена... Не отрицаю: любовь зла, полюбишь и козла.
   Взял он, значит, у Лехи деньги. Конечно, никто об этом не знал. Молчит себе Леха, и молчит. Из города пришли все. После Канар обычно обмывка покупок, пошла пьянка. В Лехиной каюте и Бацана. Сидит Леха какой-то кислый.
   -- Что ты, пацан, ты чего? А ну выкладывай, что там у тебя!
   Тот молчал-молчал, потом поддал маленько и понемногу разговорился. И рассказал всю эту историю про морские законы. А рефмехаником у нас был Серега Гончар, ты его знаешь, по кличке Ремесленник. Вспыхнул он: что такое? ты не шутишь?
   Давай Леху допрашивать. Леха все и выложил.
   Серега парень здоровый, Леха ему по пупок.
   -- Леха, нет, ты свистишь!
   -- Серега, успокойся, -- это я уже на него.
   -- Что успокойся, что успокойся? Ты знаешь...
   -- Я знаю.
   Костя, старпом, нельзя сказать, что полностью положительный чудак, я знаю его и положительные и отрицательные стороны. Мое мнение: Болотарев на такую пакость не пойдет. Или Леха волну гонит, или здесь какая-то подлянка.
   -- Что ты, видишь, в глаза говорит, -- Гончар кипит, -- пусть Болотарев придет и скажет.
   -- Ну-ка, идем! Леха, ты как, на очную ставку готов? Готов. Идем!
   Заходим к Косте в каюту, а они там с Бобом, однокашником, дубасят уже вовсю.
   -- О, заходи Володя, -- стопку наливают.
   А тут Гончар, гора, влетает:
   -- Да я с тобой, дешевой резинкой, гондоном штопанным... да я тебя, -- замахнулся на старпома, но я руку его перехватил.
   -- Ты, что, звезданулся? -- понес Костя на Гончара.
   -- Стоп, стоп, ребята! Остыньте. Давайте разберемся.
   Стали разбираться. Разложили все по полочкам. Старпом:
   -- Или ваш Леха заворачивает, или...
   Позвали Леху. И Леха рассказывает все в том же виде.
   -- Ну, что, вызываем Валахнина? -- старпом к нам обращается. Как раз вахта того была.
   Звонит Костя на мост, просит кэпа вахту за третьего штурмана постоять, и вызывает того к себе.
   Приходит Валахнин к чифу, нас увидел -- и все сразу же понял.
   Замычал, замэкал.
   Проблема была вся -- Гончара удержать от расправы. Я ему руку защемил и держал так все разбирательство. Порешили: мародерство чистой воды.
   Короче, дело это всплыло на следующий день. Без ведома Букина и Лезина. Собранием комсомольским решили: из комсомола выгнать Валахнина к далекой матери, бумаги все выслать в пароходство. Настрочили ходатайство от комсомола и судового комитета, чтобы уволить его из пароходства. И даже в министерство послали реляцию, чтоб не использовать его на судах ММФ. Ты знаешь, чем это закончилось? Закончилось тем, что это говно стало старпомом, а экипаж сменили полностью. Полностью. Из-за этого говна.
   Я вылетел первый. Так как был в бюро и свидетелем всего, и Серегу удерживал. А ты говоришь!
   Валахнин, когда меня увидел... Да и ты тогда этого не знал. Ты на меня тогда понес: такой-сякой, еще в море не вышли, а ты уже смуту сеешь... А Валахнин тогда все меры принял, чтобы меня там не было, да не получилось.
   -- Да, мне за тебя с Иваном повоевать тогда пришлось с Корсаковым. Я ему сказал, что если вы не пойдете со мной, то я тоже не иду на "Тамару". Деваться ему было некуда.
   -- Я, Саша, о человеке никогда не скажу плохого, если он этого не заслуживает. И с чужих слов петь не буду.
   -- И, тем не менее, вы с ним работали. Я ушел, а он остался. Как и бывает в жизни. Если поставить нас по полюсам...
  
   Так, блинчики со сметаной, говоришь?
  
  
  
   Маленькие СЧСы и большие мужики
  
  
   -- Однажды по иранскому ТВ фильм наш показывали, и я там увидел этого Васю. Помнишь, я рассказывал про него и про фотографии? В "Селге" работал этот Вася.
   -- В кино снимался который? В белорусском. "Иди и смотри"? Или "Живи и помни"?
   -- "Иди и смотри". Да, там я Васю и увидел. В-о-о-т такая морда! Вася в простом советском пальто -- вылитый Ганс, как привыкли у нас немцев показывать в кино 50-ых годов. А там он рядовой солдат. В сарай жителей деревни загоняет. Ему они все по пояс. Я смотрю -- вроде Вася. До этого я этот фильм не смотрел, только отрывки, которые кинопанорама показывала, как пацан из винтовки портрет Гитлера расстреливал.
   А Вася, не помню, то ли 2.08, то ли 2.13 метра ростом. Как раз он вернулся с этих съемок, и мы познакомились. Привез кучу фотографий. Ну и пьянь как раз на судне была. По этому поводу. Там один пацан этих фото скупил на 100 рублей. Вот и гуляли. Потом пьянка выдохлась и я решил к Вовке Казакову, однокашнику, в гости сходить. Встретил я его накануне. Он в то время на лососнике работал, в "Узваре".
   Взял я вечером пузырь и пошел к Вове на пароход. Там еще двое ребят было, сидим, пьем.
   И я рассказываю им эту историю, про Васю. А Вася на тот момент вырубился и спал в моей каюте. Дурень, хоть и здоровый, но так же, как и Мигаль: 100 грамм дай -- и в ауте! 150 -- в полной отключке! И тоже самое -- Вася. Лоб здоровый, а алкоголь организм не держит. Его, кстати, за это и выгнали потом из "Селги", за пьянь.
   Сидим на лососнике у Вовки, базарим путево. Говорю, у нас на судне все пьяные, у второго штурмана дочь родилась, да вдобавок звезда экрана объявилась. Что за звезда? Да чудак к нам приехал из Белоруссии, фильм там снимали и его привлекли к съемкам. Травишь байку, говорят. Да я его сейчас приведу, если хотите. Он там немца играл, кучу фоток привез. Ну, веди его сюда, ему сейчас на пользу опохмелка пойдет. Ладно, говорю. Пошел я за Васей.
   А лососник этот из азовских СЧС-ов. Пригнали его с Азовского моря. Средний черноморский сейнер. Они там были изготовлены для ловли какой-то тюльки. Переоборудовали. Поставили сетевыборочную машинку. Она только называлась так: два вращающихся гидравлических диска. Сетка идет, подбор верхний, трос и к нему на ножках сетка. Обычно закачаешься ее тащить, а тут хоть помогает: диски эти разжимаются и сжимаются, вращаясь, и захватывают и удерживают сетку на момент. Там эти балберы проходят, поплавки идут через них. И всё это называлось сетевыборочной машиной. У иностранцев она действительно выбирает. Только мешок подставляй. Нас шесть человек, а там -- трое. Один мешок держит, а машинка шпарит. Сети не путаются ни хрена. Там сети беспетлевые. Задерись. Сетей ставят в несколько раз больше, чем наши. И рыбу ловят трое человек. У нас за сезон если выловишь 20 тонн рыбы, то это событие. А они, шведы, 70-75 тонн, не напрягаясь.
   Маленькие эти лососники. Вася в полтора раза больше этого СЧСа. Салон там маленький. Что там говорить, если мне надо вжиматься, чтоб сесть за стол. Такое переоборудование: в салон и трюм поставили холодильную машину. Все, лососник, на хрен!
   И вот я пошел, Васю разбудил. Вставай! Чего? Похмелиться хочешь? Ясное дело, хочу. Идем. И повел я его, звезду экрана, по палубе к месту встречи, которое изменить нельзя.
   Когда Вася влез в так называемый салон, это напоминало мне скорее сцену из небезызвестного мультфильма: Тук-тук в теремок, кто в теремочке живет? Кто в невеличком живет? Медведь стучится и просится на постой в этот терем. Как только голову всунул в теремок, так тот сразу и развалился. Точно так и здесь. Заходим. Ты, Вася заходи, а я здесь постою.
   Мужики орут: Привел? Привел. Заходи!
   Вася как морду свою всунул в теремок, так оттуда сразу и понеслось:
   -- Верим, верим, чистый Ганс! Шульберт! Налейте ему. За искусство!
   Таким его был коронный номер. Да-а... Сие надо было видеть. Ну, конечно, не явление Христа народу, но что-то с чем-то. Коронный Васин выход. Парад-алле. Это потом уже звезду экрана с треском выгнали с работы. А тогда...
   ..............................................................................................................
  
   -- Что "тогда"? Бывает, что и здоровые люди не выносят алкоголя.
   -- Как и Мигаль. Я же знаю этого Мигаля с мореходки, он, правда, на год позже меня заканчивал.
   Я увольнялся из рыбколхоза "Селга", в "Бангу" переходил, а он в это время в "Селгу" устраивался. Года два он там работал. Он тоже, как и Вася, выпьет немного и косеет, а косеет -- глупеет. А там ему попался такой Юрка Сколенко. С Черного моря сбежал, вернее, с Каспийского. Жил в Астрахани. Этих СЧС-ов понастроили и для Черного моря, и для Каспия. И они там тюлькой и промышляли. Но Сколенко перегонял ТБ-шку с Каспия по речкам в "Селгу", ему предложили остаться здесь, он и остался. Много этих ТБ-шек было у нас в колхозах. Или ПТС-ов, производственно-транспортных судов. В Лапмежциемсе так и жил Сколенко, капитаном работал. Говно ужасное, подлец первостатейный! Сам выпить любитель, спровоцирует пьянку и в сторону уйдет. Вину на других переложит. Умел это делать.
   И, в конце концов, я отказался с ним работать. А что, там движок на ТБ-шках стоял "Хабаровец", 225 лошадей. Потом многие переделали и поставили немецкие "Букашки", 300-сильные. А они в комплекте с планетарным редуктором. Серворедуктор с этими тремя клёпаными лентами. Скорость оборотами регулировалась, а ход -- лентами. Вся эта кибенематика спокойно крутится, только три этих ленты: одна на "стоп" работала, а две других -- на передний и задний ход. Но переключение должно происходить на малых оборотах, на трехстах. А они трахнутые все там пыльным мешком из-за угла. Как же, "Жигули"! Разгоняются и по тормозам! В манду! Сколько аварий из-за этого было! Перед моим увольнением питерцу одному въехал в корпус -- и голову отрезало в очередной раз. Разгонится, ручку не убирает, стоит до последнего на полном ходу. Остается метров 15-20 и с полного переднего -- полный задний ход отрабатывает. Тормозит так. Обрывается лента. И две ручки: одна оборотная, другая -- реверсивная. Так некоторые не затрудняли себя даже убавлением оборотов. На полных ходах так и переключались. Хотя я им каждому инструкции носил: читайте, гады!
   Почему оттуда ушел?..
   Мы подходили к причалу. Сколенко был пьян. Я как раз запустил эту музыку, поднимаюсь в рубку. Помощник мой тоже пьяный был. Сколенко по наезженной трассе: на полных оборотах дал задний ход, лента оборвалась, и мы торжественно въехали в такую же ТБ-шку, в борт. Себе нос расколотили, ей корпус. Этот же гамадрилл стал на меня бочку катить. После чего я и сказал, что с таким "г" работать отказываюсь. Еще и оправдывается:
   -- Ну, Володя, ты знаешь, я обязан был тебя наказать, тебе же за это ни черта не будет. Давай, оставайся у меня.
   Ни фига себе! Навалил на меня грязи всякой целый воз, в том числе и про пьянки. Меня, мол, не трогает состояние судна. Приходим с моря -- и я наравне с другими уезжаю домой. А что, я там сидеть должен, сучий потрох! Когда надо, я оставался. Приходилось форсунки менять, я никого не вызывал, сам делал. В то время, когда все вы разъезжались кто куда. Я головки делал и всё.
   -- Ну, понимаешь, мне надо было отписаться.
   -- Так ты, значит, свои просчеты решил моим горбом прикрыть? А теперь оставайся! Вдобавок ко всему вплел еще насчет этих пьянок. Кто тебя просил? А ты, что, разве не пьешь?! Все пьют.
   В общем, я отказался и уехал. А Мигаль к нему как раз и попал. А тот и на него рапорт настрочил, на Мигаля. Мигаль, в отличие от меня, как хлопнет 100 грамм, идет бить Сколенко морду. Болезнь у Мигаля образовалась: набить Сколенко морду. Писал-писал Сколенко кляузы на него, пока не уволился Мигаль по "собственному". А я в то время уже в "Банге" работал. Прислали мне помощника, Володю-питерского, где-то раскопали.
   Как-то задуло сильно. Дуло-дуло, в море не пускают. Занялись мы с Володей ремонтом. Что-то сделали. Пошли, хлопнем. Пошли, хлопнули. А тут как раз очередной подарок советскому народу сделали: наливать в кабаках не больше 100 грамм на рыло. Советского народа. Выпили мы, больше не дают. Пошли к цыганам. К моим цыганам. Я всегда водку у своих знакомых чавел брал. Крупный с ними контакт имел. Взяли мы пузырек. А тут селговские ребята пришли. Я их знал многих. Говорю Володе, давай зайдем к ребятам, проведаем. На одно зашли судно, другое -- нет никого. Уехали все. Смотрю, на мачте Мигаля свет горит. Идем туда. Приходим. Где Мигаль, спрашиваем у Шуры Соколова, помощника. Где-то здесь, говорит, может у Сколенки.
   У меня было красное удостоверение. Какую-то очередную хрень придумали по защите окружающей среды. Заставили деньги платить в "Банге" и выдали нам эти грёбаные корочки красного цвета.
   Слышу с одного из энгурских крейсеров колхоза "Падомью звейниекс" доносится голос, вернее рявканье Мигаля. Вот он где, оказывается! Володю я оставил на причале, а сам спускаюсь в каюту. И дается картина в панораме: двое пьяных борются, один за столом кемарит, второй тоже, но глаза полуоткрыты. Оба пьяные-пьяные! В стельку. По другую сторону стола волтузятся борцы, в одном из которых узнаю Мигаля. А в стороне сидит старик, как оказалось, капитан. Я вхожу и смотрю. Второй борец -- мастер с соседнего судна. Тоже здоровый амбал, как и Мигаль. Оба хрипят: я тебя убью! Вопят. Как их разнять? Ну, я подшофе, достаю эту свою красную корочку и говорю:
   -- Добрый вечер! Я представитель завготскотрыбгосинспекции!
   Реакция мгновенная. Старик подскочил.
   -- Попрошу объяснить, что здесь происходит?
   Чудак, который дремал с закрытыми глазами, не открывая их, хвать бутылку и под стол её. Второй стаканы -- раз и тоже под стол. И, как ни в чем не бывало, продолжают дремать. Мигаль оборачивается, тралмастер из-под него выскакивает:
   -- Да мы ничего, тренировались тут, все у нас хорошо! -- нос вытирает какой-то тряпкой, -- это нечаянно, это мы так по-дружески тусуемся.
   Мигаль меня увидел:
   -- Вова! Вовка, неужели ты?
   Мигаль еще с мореходкинских времен слушался меня, какой бы пьяный не был. Он меня хвать в охапку, рад до невозможности. Корефан пришел на подмогу! А эти глаза выперли, ни хрена не поймут. Мигаль орет:
   Налейте Вовке!
   Я говорю:
   -- Нет-нет, пошли к тебе, там и выпьем.
   -- Нет, погоди, сейчас. Эрик, что такое? Где пузырь? Только что стоял здесь!
   -- Какой пузырь, мы не пьем ни хрена! -- проснулся тот. Зыркнул одним глазом, другим, оценил ситуацию и сразу прикинулся шлангом.
   Однако подобные его действия не остались без Мигалева внимания.
   -- Кончай дурку гонять, тут было еще полбутылки, я помню.
   -- Это шутка, мы не пьем.
   -- Ты кончай это! Сам можешь не пить, но Вовке налей!
   Вслед за чем Эрик, не раскрывая глаз, тянется рукой под стол, достает бутылку, стаканы, ставит на стол.
   Мигаль налил мне полстакана:
   -- Давай, хлопни!
   Тут мастер встрял:
   -- Ты что, не видишь, человек хороший, налей полный, -- берет бутылку и доливает стакан доверху.
   Я говорю:
   -- Погодь, Мигаль. Выйдем, разговор есть.
   Тот ни в какую: давай выпьем. И все подхватили, на "вы" притом:
   -- Да выпейте, пожалуйста. Очень рады с вами познакомиться, -- пошло всякое гундобистое ля-ля-ля.
   -- Ладно, пошли.
   Тут меня в бок толкают. Смотрю, старик-капитан:
   -- Ну, пожалуйста, вас просят. Вы не подумайте, тут все нормально. Это у них обычное. Один здоровый, другой здоровый. И вот они начинают руками жаться, потом -- бороться и тягаться. Выпейте, а то они не угомонятся. Друг ваш тоже, -- и суют уже мне бутерброд с лососем.
   Ну, выпил, закусил. Капитан:
   -- Можно вас на минутку? -- в коридор вызывает.
   Выхожу. Протягивает мне сверток из газеты. Вижу по форме -- бутылка.
   -- Возьмите, пожалуйста. Вы не подумайте, что это взятка.
   -- Да угомонись ты, -- говорю, -- я совсем никакой не инспектор, а такой же рыбак, как и вы, -- достаю эту корочку злосчастную и сую её ему на глаза.
   -- Да я вам верю, не надо.
   -- Да что вы верите? Я не Госинспекция, я из "Банги".
   -- Какая мне разница: из Инспеции вы, не из Инспекции, а бутылку возьмите. Я по глазам вижу, что вы очень хороший человек. Вы мне очень понравились. Возьмите.
   Я ни в какую:
   -- Сейчас Мигаля заберу, и уйдем.
   -- Да, если можете, заберите его, а то он тут нам мозги клепает-клепает.
   Я к Мигалю: пошли.
   Тот еще попытался допить водку на столе в то время, как капитан настойчиво совал мне сверток, а я, как мог, отбивался. Но пока я Мигаля вытаскивал, кэп таки всучил сверток Володе, терпеливо ожидающему меня на причале. И пошли мы к Мигалю.
   Пришли. Камбуз рядом. Развернули бумагу. Так и есть! Водка. Она, родимая! Мигом закусь соорудили, выпили, сидим, курим. Вдруг Мигаль поднялся:
   -- Сейчас вернусь, -- и ушел.
   Минуты не прошло, слышу визг, вопли. Это у Мигаля тренинг: подрядился Сколенко месить. Влетаю следом, а там Мигаль коленом прижал того к полу и из него слезу выжимает:
   -- Ты кончишь на меня бумаги закладные писать или нет?
   Тот увидел меня, взмолился:
   -- Володя, забери его к дьяволу отсюдова! Дурилу этого.
   -- Кончай, -- говорю, -- тоже нашел себе занятие.
   -- Как выпьет, так драться лезет, -- послал Юрка вдогонку разъяснение.
   Услышав это, Мигаль вызверился мгновенно, пытаясь вырваться из моих железных объятий:
   -- Молчи, чувырло, твое счастье, что Вовка здесь, а то убил бы, падла!
   И мы ушли.
  -- Да, отношения у вас там были простые, -- заключил я Вовкин рассказ.
   -- Да, отношения простые. Капитан ты, маршал -- похер дым!
   .
  
  
   М И Р Т Е С Е Н
  
  
   Володьку Мануйлова я встретил прямо на улице. Шел по каким-то своим делам. Только собрался переходить улицу, и тут вижу: он. Ну, точно, он! Собственной персоной. Чешет мне навстречу, а меня в упор не видит. Окликнул его. Встретились. Разговорились. Зашли в пивнушку базарную. Приняли, как водится на грудь и выше. Стали вспоминать прошлое-былое. Затем постепенно перешли к дням нынешним.
   -- Так вы в балласте переходили из Германии?
   -- Да, приняли "Булдури" и пришли в Ригу. Отстояли там ровно две недели. Таможня нас с 8 вечера трясла до 6 утра. Из Риги ушли 22 июня.
   -- А мы флаг на "Залке" подняли 8-го мая. 9-го еще проболтались, пока 4-ый(то есть я) механик не проспался после трех бессонных ночей. Принимали бункер, снабжение, оборудование. Испытания ходовые проходили совместно с чрезмерными возлияниями с югославскими дечками.(пацанами). Мы их угощали нашим дизель-бренди -- латвийский бальзам с югославским спиртом. У нас укороченный экипаж был. Вы тоже без первого судно принимали?
   -- Да.
   -- Ну и мы тоже. Во жизнь была! Я на баке работал на швартовках, на брашпилях стоял. Дед за меня в машине. По пути зашли в Гибралтар, взяли груз на Европу, сдали и в балласте пошли в Вентспилс. Там уже был причал готов глубоководный.
   -- После нас "Юрмалу" принимали, зимой, в январе-феврале, а может и в марте.
   -- Погоди, вы пришли, а вас тогда погнали, черт его знает куда... Тогда же еще не работала вентспилская химия.
   -- Мы в чартере работали.
   -- И Южный на Черном море тогда еще не функционировал.
   -- С полгода, как работал. Первый пароход пришел в Вентспилс -- это "Дубулты". Вентспилс начал функционировать, как газовозный порт в начале 78-го года. Сперва действовал этот, ближний причал, в углу. А дальний, 36-ой, начал с "Лиелупе" в марте-месяце. И мы первый раз грузились на ближнем причале. Малышев был вторым, Вяткин -- первым. Капитаном -- Горшков. А потом мы с ним встретились на "Дзинтари".
   -- Я на газовозы попал, как раз заменив Малышева. Дачу ему финскую нужно было выкупить в Вентспилсе и перевезти в Ригу. Жена никак не могла. И мы полетели в Одессу вместе почему-то. Не помню, почему она полетела? Может, боялась, что я не долечу.
   Полетел я срочно и неожиданно. До этого меня в службе сватали: смени Малышева на пару рейсов. А тут звонят, давай, некем Малышева менять. И сразу же Лиля звонит, жена его: выручай. Я и сорвался, еще и двух недель не отгуляв после списания. Вылетели с неописуемого бодуна. Я имею в виду себя. Кресла наши рядом были. Лиля спрашивает: плохо? Открывает сумочку, достает фляжку с коньяком, угощайся. В смысле, причастись. До Одессы я ее уговорил, в смысле, фляжку. Судно должно было на следующий день придти, так что я особо не переживал: успею войти в спортивную форму.
   Вечером, уже в гостинице для моряков, где ты с Высоцким хлестал водяру и мы посидели, поговорили за жизнь. А на утро сунулись в "Море"... или в "Черное море", ресторан, который недалеко от бонового магазина.
   -- Знаю, есть такой.
   -- Там еще рядом Одесская киностудия находится. Меня там Лиля чуть не сдала. В артисты рядила.
   В кабаке пусто было. Заказали почему-то грибы и шампанское. А тут еще и режиссер подвалил из этой самой студии. Седовласый такой мужик, представительный. Официант нам доложил это и фамилию назвал, сейчас уже не помню. А Лиля возьми и брякни в шутку, что у нас тут и артист есть готовый, имея в виду меня. Я ее за сутки здорово насмешил. Бывает, находит вдохновение, и ты становишься неотразим. Мужик тот тоже сел завтракать. Часов было 10-11, время глухое для посетителей. Редко кто в это время завтракает грибами с шампанским.
   Поглядывал этот режиссер на нас, несколько раз прошелся взад-вперед мимо нашего столика. Может, Лиля его привлекла, или что другое, -- не знаю. Я к 12-ти был уже на коне и был уже больше, чем артист. Наконец он подошел к нам, но не садился, расспросил кто, откуда. Рижане? Очень приятно, дескать. И пригласил на студию, в гости зайти. Так это, по-простому. Мы пообещали после обеда зайти. Попали бы мы, при другом раскладе, на ту студию, но, дозвонились в Южный и узнали, что судно заводят в порт. С чего моя карьера артистическая и не состоялась. Поэтому я так Малышевых и запомнил.
   Больше я Лилю не видел. Володю изредка встречал. Но вот сын мой учился в 34-ой английской школе с сыном Малышевых в одном классе. И чего-то они там не поделили, и подрались. Так что жизнь продолжается, а мир, подтверждается, в самом деле, тесен. Как и в нашем случае с тобой, Володя. Помнишь, как мы тебя на "Залке" перевозили? Мы тогда и познакомились?
   -- Помню, но тогда мы не знакомились.
   -- Но запомнили друг друга. А потом?
   -- А потом хрен его знает.
   -- Я другой раз думаю, не могу вспомнить. Может в пароходстве?
   -- Нет, наверное, пиво пили вместе.
   -- Где? У нас в Иманте?
   -- Скорей всего. Я уже этого точно не помню. Часто бегали пить в эту самую пивнуху. Что за овощным магазином.
   -- Пивнуха-то была вначале справа, у цветочного магазина.
   -- Неважно. А в пароходстве -- вряд ли. На "Залке" чего я тебя запомнил? Того, что ты мне показался молодым. Еще подумал, надо же, привилегированное судно и уже третьим работает парень. Остальные все в годах были, а ты офигительно молодо выглядел. Я думал, пацан проскочил. А 2-ым, по-моему, Бохан был.
   -- Бохана как раз я и сменил и он вторым ушел на другое судно, а вторым стал Богданов Саша. Бохан если и был тогда на судне, он мог быть только третьим, а я -- четвертым.
   -- Нет, ты уже третьим был. Точно. Это когда контрабанду выкрали у вас. Таможенники нашли у вас бесхозную контрабанду, 13 париков. И пока занимались дальнейшей работой, эти парики исчезли. Как в воду канули!
  
   Может, и в самом деле, канули. В воды Леты. Чего только туда не кануло.
  
  
  
  
  
  
   О Д А 19-му П О Д М Е Н Н О М У Э К И П А Ж У
  
  
   Девятнадцатый подменный экипаж был одно время такой сплоченный, как мы сейчас втроем: Мы обслуживали тогда суда серии "Бауска", польской постройки танкера. Это было удивительное время: за два года работы только один или два человека ушли из экипажа. Редкость необычайная. И, представляете, до чего додумался Слонимский, помните Слона? (мы на него грешили), -- что, мол, не все в порядке с экипажем. Этот Слонимский тогда по кадрам у нас работал, -- бывший прокурор города Лиепаи. Никто по своей воле из экипажа не уходит, значит, что-то там не в порядке.
   Контрабандисты ярые кто были? Сухогрузники, банановозники. Только не танкеристы. Им просто некогда. Нет возможности крутить разные левые дела из-за коротких стоянок. Хотя и это было, но не в такой мере, как на других типах судов.
   А тут никаких скандалов, разборок, народ крепко держится, -- значит, явно есть интерес. И раздергали наш экипаж не на сборах, не еще как-то, а прямо на работе. Это уже очень даже интересно и показательно. Это, возможно, единственный случай в практике флота. Нашего, латвийского.
   Как-то приходим в Вентспилс, стоят две "Бауски", наши систер-шипы у причала и мы на эти суда разбиты и еще на один, который на подходе. И тут буквально за несколько часов до швартовки, приходит сообщение: 4-ый механик Дворников, электрик Худобашьян, повариха Зоя Беляева -- списываются с судна и направляются в Риеку на приемку нового судна. (Мы предварительно давали свое согласие.) Вадим Беликов, второй механик, идет на одно судно; Стас Попов, третий, на другое; дед, Чиликин -- на третье. Остальные тоже, кто куда. Наш настоящий дед, Горбунов, уже сидел в Югославии и ждал часть своего экипажа, но только трое из нас подписались на эту приемку. Но я не списывался сразу, а еще должен был сходить в один короткий рейс с Чиликиным.
   Приехала Наташа в Вентспилс. Мы сдали дела основному экипажу, уже не помню какой из "Баусок", кажется -- "Талсы" и народ стал разбредаться по другим судам, а я, Чиликин и остатки нашего 19-го должны были ночью пересесть на подходящее судно. И тот пароход собирался на Кубу. Так что Югославия у меня, похоже, обламывалась. Честно говоря, мы не сильно туда и рвались, шли разговоры, что в соцстране валюту платить не будут и нисколько это не выгодно, -- приемка в Югославии. То ли дело в Германии! С другой стороны, был интерес поработать на новом судне и побывать в Югославии не просто в качестве моряка -- пришел-ушел из порта, а -- пожить среди народа, пообщаться. Тем более на родине моей легенда есть, что кто-то из моих предков по маминой линии из сербов родом. Загорелось мне проверить на месте легенду.
   Но выбирать не приходилось: с одной стороны официальное сообщение пришло о приемке, а с другой еще удерживают на короткий рейс. Но речь-то идет о Кубе! Как будет, так и будет. Я, может быть, и не собрался бы в Югославию, уж очень мне экипаж нынешний был по душе, но демонстративный разгон нашего коллектива решил все: еду!
   День прокантовались мы в Вентспилсе по кафеюшникам и вечером я усадил Наташу на поезд и поехал принимать дела на подходящее к причалу судно. Поднявшись на борт с вещами, я с ужасом обнаружил, что все мои судовые документы уехали благополучно с Наташей в Ригу. Как бушевал дед Чиликин! "Ты нарочно это устроил, ничего ты не забыл, дезертир!". Я пообещал ночным автобусом ехать в Ригу за документами, а утром вернуться. И поехал. Судно, в самом деле, шло к рыбакам на банку Джорджес с заходом на Кубу, два месяца рейса светило. И Чиликин имел все основания подозревать злой умысел с моей стороны. Я же ни сном, ни духом!
   В Риге утром я догадался позвонить в кадры -- и мне сказали, чтобы я обратно не торопился. Они сами хотели меня утром снять с парохода. Но ехать пришлось - за вещами.
   Вот так развалился наш экипаж.
   И что вы думаете? Через год-полтора после приемки я вернулся в свой родной экипаж, который на три четверти состоял из 19-го подменного! Вадим уже был дедом, а я пришел третьим. Смогоржевский был вторым, но позже Стас Попов вернулся и сменил Смогоржевского. Четвертым был Коля Гурский, Коля питерский. Так что мы, как та птица Феникс: возродились из пепла. Правда, капитан, Трофимов, за это время тоже ушел на приемку, четвертотго из серии "Неруд" - "Викторио Кодовилья".
   И мне вот в таком экипаже довелось работать. Иван Михайлович Белоусов был первым помощником. Тихий, без говна, в пределах разумного. Конечно, он был угодник, конформист, но жизнь активно никому не портил. Тот же кэп, Трофмов, -- отличный мужик! Дед Горбунов Владимир Григорьевич -- замечательный человек! Вадим, Стас, Толик Андреев, Саша Пластун, я -- в конце-концов; прекрасный был экипаж! Там же я подружился с Серегой Курочкиным (задолго до югославских дел), который на деле оказался преданным и отчаянным другом. Мы были молоды и красивы!
   Первый помощник это чувствовал, силу экипажа, здоровый его дух. И хоть все было: и пьянки, и залеты, и ЧП, и раздолбоны, но все это экипаж выносил, как здоровое тело легко переживает какой-нибудь прыщик или насморк. Скальпеля или доктора в виде первого, не требовалось, он и не возникал.
   Вот это-то и не понравилось там, наверху: как это они работают без склок и скандалов! Ведь так можно и без работы остаться бывшим прокурорам и стукачам! И партийным работникам!
   И поэтому нас разогнали. По полной программе.
   Но спасибо тебе, мой великолепный, мой лучший, мой любимый 19-ый подменный!!!
  
  
  
  
   О Т Р А В Л Е Н И Е
  
   ...............................................................................
   -- И вот я у рыбаков "Саркана Бака", в Вентспилском рыбколхозе. Я тебе как-то рассказывал, помнишь?
   -- Да, Володя, ты на краю был, рядом пуля просвистела.
   -- В реанимации Дайниса откачали, но года два после этого он ни хрена не слышал.
   -- Да? Я знаю, еще и слепнут от этого.
   -- А ему и на слух, и на зрение дало. Он сейчас в очках ходит и со слуховым аппаратом. Как у Зайца, две штуки.
   -- И как это получилось?
   -- Сидели, пили, как обычно. В кубрике. Гунча притащил три бутылки этого напитка. Зачем ты только притащил, ругал я его. Кто это пойло выпил? Я половину той половинки, грамм 50. И то меня несло. А они же налили себе доверху, палец недоставало. А я сказал, что пить не буду. Давай они меня уговаривать, как водится, но потом отстали. Не было у меня никакого желания продолжать эту пьянку. При мне они эту бутылку одолели. Я покурил, потравили о том, о сем, и я пошел наверх к себе спать. Когда я проснулся, на столе оставалась одна бутылка, на две трети опустошенная. Во как! Уговорили.
   Просыпаюсь -- плохо, как никогда. Я вниз, к Гунче, -- он холодный. А Дайнис уже до меня двинул в поликлинику. Ну и я следом. Прочистили.
   -- Не дай бог! Это по пьянке... А вот когда уже трезвые, после пьянки на глазах слепнут и осознают это. Было такое у моего начальника и друга Горбунова, деда, на "Гурзуфе". Отравились нелегальным спиртом двое или трое человек. Умоляли спасти, слепли и помирали.
   -- Дайнису на слухе и зрении отразилось. Я тоже плоховато видел, потом отошло.
   -- Интересно, как это действует: на зрение, слух...
   -- Поражение центральной нервной системы. Кровь питает мозг.
   -- А мы питаем кровь... Хомо сапиенсы.
   -- Зверь бы, наверное, такую гадость не пил. Ночную самогонку в городе Вентспилсе.
  
  
  
   О Х О Т А В Ы П И Т Ь
  
  
   В Пирее дело было. Что-то у них там за гулянка была, не знаю. Насандалились "Метаксы" греческой, и давай. Помнишь, Иван пришел к тебе и говорит:
   -- Владимирович, отпусти меня в город.
   Ты: ни хрена!
   После рабочего дня Иван мучился-мучился, не утерпел: отпусти, Саша! Ну, дай сходить в город!
   -- С кем пойдешь?
   -- С Мануйловым и Иващенко.
   -- Ладно, с этими можно.
   И ты его отпустил. Выскочил Иван довольный; вперед!
   Пошли мы вместе: я, Коля, Джон и Иван. Иван же, конечно, пошел с одной единственной целью: заложить за воротник. Похмелиться.
   А мы без слов договорились потаскать Ивана и хмель выгнать. И пошли по пирейским горкам мотаться.
   -- Где-то здесь должен бар быть, -- не терпится Ивану.
   -- Да знаем мы этот бар, Иван.
   -- Где-то здесь, на горке.
   -- Да-да, знаем, сейчас только спуститься надо, потом подняться.
   -- Скорей бы уже.
   Поднимаемся, спускаемся.
   -- И где же он?
   -- Еще, Иван, немного подняться, и будет тебе бар.
   И так все бары прошли, ни одного не нашли.
   -- Может быть этот?
   -- Нет, Иван, этот да не тот. Это еще не наш.
   И так мы ему мозги часа два полоскали. Он тогда и говорит:
   -- Ах, чтоб вас и в хвост и в дышло! Дворников не зря мне ухмыльнулся: с этими, говорит, можно! Вот скоты так скоты!
   -- Ерунда, да ты не понял ни фига!
   -- Да понял я, все понял. С кем, спрашивает, пойдешь? А, с этими? С этими можно.
   Ваня тогда еще не знал нас так хорошо, как потом узнал. "Вот сволочи! Теперь я его понял: и вы с ним заодно."
  
   Одним словом пудрили мы ему мозги, как могли. Он и так, и сяк. А потом:
   -- Ну, все, блин! У меня сердце отказывает.
   Тогда мы возвращаемся; магазинчик по пути встретился. Зашли, пивка взяли. А Иван в витрину уперся и смотрит. В столбняке. Уставился в нее. А за стеклом стояла пятилитровая бутылка "Смирновской" водки. Ивана лебедкой от витрины не оттащить.
   -- Мужики, ну давайте скинемся!
   -- Ты, что, охренел, что ли?
   -- Все, я не могу больше. Мотор, кажись, отказывает.
   Это был полный абзац!
   Пошел Коля его трелевать от витрины. А мы с Джоном в сторонке стоим, пивко попиваем. Тут кто-то подходит к нам, мужичишко какой-то, и спрашивает:
   -- Ребята, а вы никак русские?
   -- Да, мы русские.
   Слово за слово, рассказывает он нам свою историю.
   Греков этих до хрена в Крыму живет. Сам он из Симферополя. А дочка в Греции, в Пирее живет. Вышла замуж здесь, а он к дочке в гости приехал.
   Между тем, Коля оторвал Ивана от витрины. Приводит его опечаленного. Подходят они к нам, слышат нашу речь. Иван тут же вклинился в разговор.
   -- Слушай, а ты никак русский?
   -- Да, русский.
   -- Так, ё.т.м! - ты же русский, блин! И я русский. Идем! Ты же русские обычаи соблюдаешь? Русские как делают, встретятся и выпьют, правильно? Пойдем, на хрен!
   Ну, что оставалось делать? Приходим на точку, набрал Иван вина, мигом забыв про мучительное стояние витрины со "Смирновской". (Ты что! Я пива не пью, не люблю. А вина и вовсе не беру.) Коля сердитый, я тоже, отошли. Остались они с этим русским и Джоном. Выпили вина. Болтают себе понемногу, мы их ждем. Потом этот наш земляк cмотрел-смотрел на данный междусобойчик, да и слинял потихоньку. Остались они вдвоем. Ивану явно полегчало. И тут его на подвиги потянуло.
   Выходим мы к ресторану тому летнему, где вы с Хуаном гуляли. Устроились повольготней на лавке, Иван с Джоном вино допивают. Тут на перекресток баба выскочила, такси ловит. Иван, неотразимый, как номер один, побежал к ней помочь. Рубаха вылезла, пузырь из кармана торчит, рожа счастливая и пьяная.
   Подбежал и стал что-то внушать ей. Баба испуганно на него смотрит и явно ничего не понимает. Иван орет нам через улицу:
   -- Как будет по-английски: ты свободна или нет? А ю фри?
   Та одну машину тормозит, другую, ни хрена никто не останавливается. Потом она, вроде, изобразила самоубийство, машина остановилась, она прыгнула туда и укатила.
   И пошла у Ивана черная полоса.
  
   Вот лежит Иван в постели. Перед ним на коленях стоит Леня Клундук с рюмкой водки в руке и с придыханием, ласково так, проникновенно, говорит:
   -- Ваня, выпей, -- и вставляет её в откинутую Ванину руку. Ваня тянет рюмку ко рту, рюмка вываливается из неверной руки и падает на пол. Он медленно начинает приходить в себя, и со счастливым выражением лица шепчет:
   -- Хорошо, что я больше не могу.
  
  
   П Е Л Ь М Е Н Ь
  
  
   На плавательской практике я попал на водолей "Славный". Это было на Черном море, и бункеровали мы военные суда пресной водой. Капитаном был небольшого росточка мужик по кличке Пельмень. Над ремнем нависал небольшой пузырь, правую щеку пересекал шрам от виска к подбородку (отсюда и Пельмень), на груди приютился орден Трудового Красного Знамени. Пельмень был из военных, никогда не улыбался, говорил хриплым, глуховатым голосом.
   Идем в районе Ялты. Погода классная. Места айвазовские, чудесные. Лето. Ложимся в дрейф, и по матюгальнику (судовая трансляция) слышится объявление: "Команде -- купаться!". Тут все и повыскакивали, и давай нырять с обоих бортов.
   Выходит буфетчица Люда, куколка судовая, вся в купальнике, живописных округлостях и вызывающих впадинах.
   Кэп по матюгальнику:
   -- Ну ты как пингвинчик, Люда! -- прокатился по судну жизнерадостный комплимент.
   Люда семейно жила с электриком-грузином. Не расписывались, чтоб не разогнали по разным судам. Была такая установка партии и правительства: чтобы семейные на одном судне не работали. Особенно это касалось судов работающих в загранке, чтобы не дай бог, пара семейная не осталась за границей.
   Слышится следующее объявление:
   -- Электрику Махарадзе зайти в каюту капитана!
   А надо сказать, что грузин Махарадзе в упор не принимал спиртного. Органически не переваривал. Страдал неимоверно после какого-либо празднества. Помирал.
   Заходит Махарадзе к капитану. "Гамарджоба, кацо!"-- встречает его Пельмень с полным стаканом коньяка ему и с другим, наполовину заполненным, себе.
   -- Ну, за праздник, Реваз!
   -- Какой еще праздник?
   -- Воскресенье, уважаемый Махарадзе.
   -- Я же не пью, Михаил Семенович, вы же знаете!
   -- И я не пью, Реваз, но праздник же. Пей, я тебе выходной даю.
   Выпили. Выпили и еще. И еще.
   Новое объявление:
   -- Сварщику Петрову и боцману Крюкову зайти в каюту капитана!
   Заходят оба-два амбала, за руки, за ноги ухватили Махарадзе и поволокли того в его каюту. И опять радостно орет матюгальник:
   -- Буфетчице Кукиной подняться в каюту капитана!
   Купание закончено, дают ход, и мы двинулись вперед.
   Рано утром поднимаюсь я на мостик. На мостике идет совещание: старпом, боцман и матрос. Что-то случилось. Чиф:
   -- Пришла РДО: подходит крейсер, будем заливать его водой, приказано ждать в этой точке. Что делать, то ли на якорь становиться, то ли в дрейф ложиться?
   -- Так у капитана спроси, -- боцман советует.
   -- Звонил, не отвечает.
   -- Так становись на якорь.
   -- Станешь на якорь, спросит, а почему не легли в дрейф? Ляжешь в дрейф, спросит, почему на якорь не стали? Боцман, сходи, выясни.
   -- Я эту сучку на дух не переношу, не пойду.
   -- Иванов...
   -- Чиф, я уже пять лет в каботаже. Характеристику на визу зарабатываю, ты же знаешь. Сейчас спишет -- и ходи доказывай, что ты не верблюд. И не видать мне визы, как своих ушей. А с ней и заграницы.
   Тут вступил в разговор и я:
   -- Я практикант и мне терять нечего, я пойду.
   Спустился на палубу ниже, стучусь в капитанскую каюту -- тишина. Захожу. Кэп лежит на палубе крестом. Люда в койке сидит, одеялом прикрывшись. А часов уже где-то под семь. Пора уже и столы бежать накрывать. Она мне:
   -- Дай закурить, матрос!
   Даю сигарету, огня.
   -- Что случилось? -- спрашивает.
   -- Так и так, -- говорю, -- не знаем, что делать: то ли на якорь становиться, то ли в дрейф лечь в ожидании крейсера.
   -- Становитесь на якорь.
   Поднимаюсь на мостик:
   -- Люда приказала бросать якорь.
   -- А на какой, она не сказала: левый или правый?
   -- Нет, а что?
   -- А то, что в левой цепи двух смычек не хватает, а правый плохо держит. Сходи еще раз.
   Пошел. Картина та же.
   -- Дай закурить.
   Даю.
   -- На какой якорь становиться? -- спрашиваю.
   А какая разница?
   Объясняю.
   Хорошо, на левый становитесь.
   Часов в одиннадцать поднимается на мостик капитан при полном параде: белая рубашка, китель наглажен, в чёрных очках на пол-лица, чисто выбрит и в неотразимом шипровом облаке. Старпом, закончив вахту, с моста не уходит, ждет раздолбона. И я тут же, на вахте стою.
   -- Что такое, почему стоим? -- спрашивает кэп.
   -- Ждем крейсер, согласно радиограмме, будем бункеровать.
   -- А почему не в дрейфе?
   -- Я заходил к вам, Михаил Семенович, -- встреваю я, -- так вы приказали...
   -- Хорошо, хорошо, помню.
   При этих словах лицо у капитана остается все таким же непроницаемым. Китель застегнут на все пуговицы. Орден начищен до блеска. Походка морского волка. Голос сиплый, но выразительный. Артикуляция жестов четкая. Глаза под очками задумчивые, но строгие.
  
  
  
   П И С Ь М О
  
  
   Привет, Старик!
   Уверен, что ты уже дома. В первую очередь передай искренний привет Наташе и Виталию.
   "... А догребем, так поживем".
   Помнишь, как в твоих стихах. Жестоко, но реально.
   Я опять в море. Меньше трех месяцев отдыхал дома. Перед самым отъездом получил твое письмо. Был очень рад. Взял с собой, перечитал несколько раз. Эх, судьба наша, моряцкая... Иногда вечерами слушаю твою кассету, записанную на "Бэби". Помогает. Вспоминаю тебя.
   Написал тебе письмо из Африки, Мавритании, но так и не отправил, лежит в столе. На берег не выходил, а агент был босой и плохо говорил по-английски. На берегу грязь и жара. Понятие почта отсутствует напрочь -- и я не нашел возможности отправить свой шедевр по назначению скорее из-за боязни быть разоблаченным чернокожими исламскими демократами, так успешно превращающими свою страну в дерьмо после французского колониального ига. Прости, уважаемый.
   Я опять на том же судне, что и в прошлый мой контракт. Английская компания "Зодиак" сделала мне персональный вызов за прошлые заслуги, а может быть и просто так, от фонаря, чего я до сих пор вроде бы как и не понял.
   Пароход в ужасном состоянии. 180 тысяч тонн балкер,1972 года постройки. Надеюсь, сказанного достаточно? Короче, тюрьма и драка за жизнь. Работаем по 12-14 часов в сутки. Дед -- поляк. Остальные -- югославы, филиппинцы, турки и т. д. Я один среди них русский.
   Машина (экипаж) грызется с мостиком (начальством на судне). Амбиции и ограниченность. Мною, вроде бы, все довольны. Стараюсь работать по-умному, так сказать, изучаю дипломатию.
   Идем из Бразилии в Японию. Сегодня Рождество у католиков. Удрал из машинного отделения. В Бразилии за десять часов стоянки удалось совратить береговых служак на несколько бутылок поганого бренди по тройной цене. Так что есть пока что выпить. На судне -- сухой закон.
   Вернуться бы когда-нибудь домой,
   Чтоб никогда сюда не возвращаться...
   Саша, твои стихи поражают ненормальной реальностью нашей морской жизни. Я скучаю по тебе, старик!
   Читаю переписку В. Конецкого с Ю. Казаковым:
   "...Человек растет сам. Скажу пошлость: есть только неумирающие деревья. Есть и будут после тебя... Ты водку брось... Найти свою жизнь человеку труднее, чем дереву. Понимание этого удерживает от зависти к ним."
   В свое время я ходил на курсы английского языка: "Хав ту севайв..."-- (Как выжить). Довольно абстрактно, не правда ли? Но сейчас я начинаю понимать, как это актуально для меня. Тяжело, -- это не то слово; даже рюмку выпить не с кем. Вот с тобой разговариваю -- и от того легче.
   Миновали Сингапур. Иногда слушаю русские новости, но больше по радио китайская и японская трепотня. У них свои проблемы. Что и говорить: у каждого сейчас свои проблемы.
   Но сколько расставались мы с тобой,
   Угрюмое, неласковое море!
   Так надоест хаос береговой,
   Что все простишь и снова на просторе.
   Вот так и живем, Саша. Ладно, всего тебе самого доброго и хорошего. Еще раз привет семье. Пиши, если есть желание. Я в море до конца весны.
   Жму руку. Паша
   25.12.93
  
  
  
   П О Д А Р О К Н Е Б А
  
  
   Два моих любимых человека родились под созвездием Близнецов (а просилось: в созвездии Близнецов!) 13 и 17 июня. Четыре дня разницы. Созвездие составляют разные звёзды, из которых четыре самые яркие образуют почти правильный прямоугольник. Но две самые-самые яркие соседние звёзды и являются собственно Близнецами: Кастор и Поллукс (Полидевк по-гречески). Наташа и Виталий, Касторка и Пол-уксуса, как я подшучиваю над ними. Близнецы иначе называются Диоскуры, т.е. сыновья Зевса и Леды, жены царя Тиндарея. По одной из версий мифа Полидевк -- сын верховного бога Зевса (бога ясного неба), а Кастор -- сын царя Тиндарея. Поэтому Полидевк считался бессмертным, а Кастор -- смертным. Близнецы почитаются с древности помощниками человека, особенно воинов, всадников, моряков(!) В мифах о Диоскурах перекликаются мотивы периодической смены жизни и смерти, света и мрака.
   Небо Лагоса, столицы Нигерии, я как-то ославил в таких вот строчках: "Загораю под бледной луной прокажённого неба Лагоса..." А оно возьми да и подари мне царский подарок! И прав оказался Ницше: "...нависшие тучи горести должны служить тебе выменем, которое даст молоко для твоего услаждения".
   С месяц назад, ввиду затянувшегося нашего "великого" стояния на рейде Лагоса, зарядил я по вечерам делать пятикилометровые марш-броски по периметру судна. Бегал в одних шортах и уверял себя, что загораю под звёздами и луной. Ходил, задирая голову, любовался и определял, где какие созвездия и яркие, известные звёзды. Забегал в каюту, сверялся с картой звёздного неба и опять мчался на палубу.
   Моих Близнецов в нигерийском небе не составляло труда найти: надо стать лицом в направлении между Орионом и Большой Медведицей, вытянуть одну руку в сторону Ориона, другую -- в сторону Медведицы, поднять к небу лицо и перед глазами увидеть Близнецов. А то и так, навскидку, посмотришь вверх и сразу увидишь двух братьев, небесного Поллукса и земного Кастора, который, благодаря любви своего брата Поллукса, тоже оказался на небе и стал бессмертным.
   К закату солнца первой выходила на небо Венера. Солнцу еще оставалось в 2-3 своих корпуса до воды, а я уже жадно шарил глазами в бледно-голубом просторе и тихо радовался, когда находил её на вчерашнем месте, над горизонтом и чуть правее заходившего светила. Я знал, где-то рядом и мои Близнецы. Скоро и они покажутся. Голубое в небе переходит в синее, синее -- в чёрное, чёрное -- в ночь. И как-то я не обращал внимания, что Венера находится где-то рядом с моими Близнецами. Соседи, ну и соседи. Что с того? И вот однажды! -- вижу я чудесную компанию, восхитительный квартет: оба-два Близнеца, как и положено, находились вверху, а нарождающаяся Луна и Венера заняли точное положение двух нижних звёзд созвездия Близнецов -- Тау и Мю. Фиеста звёзд! Праздник воспрянувшей моей душе!
   Каждовечерний мой марширен приносил новые наблюдения. Фиеста продолжалась, только в другом исполнении. Беспечная Луна, набирая форму и вес, поднималась всё выше, поочерёдно проходя созвездия Льва, Девы, Весов и, наконец, сваливалась к горизонту слева от хвоста-веера Скорпиона. Близнецы же с Венерой к полуночи уходили вслед за утонувшим в океане Солнцем. Когда Луна отвалила из квартета, остались три звезды в виде прямоугольного треугольника. Венера при этом была, конечно, ярче Кастора и Поллукса. С каждым вечером Венера меняла свое положение, двигаясь вниз вокруг Близнецов и образуя разные виды треугольников. После прямоугольного получился равносторонний, затем опять прямоугольный, развёрнутый. Дальше как бы раствор циркуля разводил все три звезды. Это все происходило, конечно, не за один вечер, а на протяжении месяца. Ближайшие яркие соседи, собачье семейство созвездий Большого и Малого Псов (с главными их звездами - Сириусом и Проционом), даже не пытались соревноваться с еженощной феерией: вальсом Венеры вокруг Близнецов!
   И сегодня, 31 мая 1999 года это трио почти образовало прямую линию, направленную вверх во главе с Венерой. Тогда, как несколько дней назад, равносторонний их треугольник угрожающе устремлялся к Земле, подобно пущенной небесным охотником стреле. Завтра это уже будет прямая. А что будет дальше? Если продолжить кривую по которой явно движется Венера, то она должна завернуть наверх вправо, огибая Близнецов, и завершить круг. Или она будет удаляться по другой траектории. Через два дня мы отсюда улетим... И дома я не увижу продолжения этой захватывающей истории, так как Близнецы будут на другой стороне Земли. И только Венера, низко над горизонтом будет высвечивать их местообитание. Но я увижу живых Близнецов, и мое сердце успокоится.
   И я повторю движение Венеры.
   Спасибо, тебе, небо!
   А в созвездии Девы, кажется, Марс. Рядом с голубой Спикой. Красный, как и положено Марсу. Луна уже круглая, полная, царственная. Стелет и стелет свои дорожки вниз по воде к нашему борту. Облака их старательно убирают. И так они соревнуются: кто кого?
   Так разве не праздник: Венера, Марс, Луна, Земля! И мои любимые Касторка и Пол-уксуса! И Солнце по утрам!
  
  
   П Р Е И С П О Д Н Я Я
  
  
   Мы выгружали бензин в Лагосе. У старого причала напротив нас стоял голландский буксир. По утрам из его машинного люка появлялась встрепанная рыжая голова на длинной шее. Удивленно и заспанно озирала окружающий мир. В этот момент к буксиру причаливала местная джонка, и толстая маркитантка вытаскивала откуда-то из-под себя увесистую кошелку с бутылками. У головы появлялась рука, которая хватала кошелку, и всё вместе исчезало внутри посудины. До следующего утра.
   А в новое утро опять выныривала из недр буксира рыжая патлатая голова и, подобно перископу, крутилась вокруг шеи, всем своим поведением показывая удивление и недоумение: оказывается, этот мир никуда не сгинул и продолжает существовать. Птички поют,солнце вжаривает по полной программе,облака беспечные бегут себе по небу. И судно новое встало у причала. И маркитантка подгребает со своей кошелкой. Безмолвно приняв сей груз, голова тотчас ныряла вниз, к себе, в преисподнюю.
   Мысли мои приобрели известное направление.
   Подумалось, что в той ситуативной мистике была своя железная логика. В старину, во времена перехода эры парусников в эру пароходов, назвали моряки кочегарку, котельное отделение -- преисподней, а кочегаров, естественно, чертями. Это когда они лопатами уголек шуровали, голые до пояса, потные, чумазые, в дыму и пламени. Сущие черти, да и только!
   С того, почитай, прошло сто лет и еще полста. Забыты лопата, и лом, и уголь. Пароходы ушли на гвозди и гвозди те уже соржавели.Память только генная хранит и преисподнюю, и чертей, а "Деловой английский язык для моряков" все еще предлагает заказать "бункер коул"-- уголь на следующий рейс.
  
  
  
   П Р И К О Л
  
  
   4-ый механик Кондратьев и моторист Иванов были друзьями. Оба мастера спорта: 4-ый по вольной борьбе, а Иванов -- по дзюдо. Оба здоровенные быки. Пили как-то в каюте и чего-то там не поделили -- о чем история умалчивает. Только началось побоище. Фирменное. Все судно затряслось и загудело. Народ сбежался, а зайти боятся. Один другого выпихивают: зайди ты, зайди ты. Чтоб разнять, значит. А кому охота, в ответ, ни за что банку получать! Нет, дураков нету. И вот идет толковище: что делать? -- извечный русский вопрос. А собрались уже все, даже капитан и боцман подрулили. Вот боцман-то и допер: воду в пожарную магистраль дать, напор побольше и ...
   Зальем же каюту и коридор, -- кэп возражает.
   -- Так они тебе вообще весь пароход поломают! -- отозвался боцман.
   Дали воду. Раскатали пожарный рукав. Боцман с пипкой в руках стал против каюты.
   -- Открывай!
   Все тикать, кто куда.
   -- Двери, сволочи, открывайте! -- орет боцман. Вода уже вовсю хлестала по коридору.
   Кто-то, все ж, набрался мужества, толкнул дверь -- и ходу. Боцман решительно направил мощную струю в каюту, где уже тихо и пристойно чокались приятели. Мирятся сидят.
   Обнимаются.
   -- Вы, что, -- орут, -- совсем охренели! -- и в коридор. Досталось боцману, правда, несильно, отделался фарой под левым глазом. А так, ничего. Обошлось на этот раз.
   Как говорится, обычная практика наших трудовых будней. Издержки производственного процесса. Главное, чтобы дегустация продукта прошла успешно.
  
   Однажды пришли в Вентспилс. Сидят, гуляют, как водится, в "Каравелле", компанией. Кондратьев: Ну, я пойду, 2-го обещал пораньше подменить. И пошел. Пошел не сильно поддатый, но где-то, видно, по дороге перехватил еще водочки. Дорога известная, через интерклуб. В порту встретил знакомую тальманщицу. Предложил ей станцевать прямо на причале. Но какие танцы без музыки! Девушка отказалась. И бравый мужик, 4-ый механик, спортсмен и бамбула, заехал ей правой своей нижней конечностью в живот. Она с копыт. Ребята с "Волго-Балта" с борта наблюдали за этой картиной. Соскочили они с парохода и накостыляли мастеру спорта, начистили тому рыло. Благо арматуры разной в порту валялось, сколько хочешь.
   Наконец забрался он на пароход. На судне тишина. Кто где. Только вахтенный у трапа дремлет, да штурман где-то в каюте хоря давит, да в машине вахта. Тихо.
   Прошло какое-то время и вдруг ночную эту благодать взрывает милицейская сирена. К борту подлетают два бобика. Из одного менты выскакивают, из другого -- погранцы с автоматами. Взлетают по трапу наверх и к вахтенному матросу. Что у вас тут случилось?
   -- А что случилось? -- в свою очередь спрашивает тот. -- Ничего не случилось.
   -- Где вахтенный помощник, позови его.
   Позвали штурмана. Идет, позевывает.
   -- Что тут у вас?
   -- А ничего у нас. А вы чего прикатили?
   -- Нам сообщили, что у вас тут погром и убийство.
   -- Да ничего у нас нет. Все в порядке.
   -- Давай проверим.
   -- Проверяйте.
   Кинулись они в разные стороны по надстройке, на бак, в машину. Все облазили -- тишина.
   -- Я же вам говорил, что все в порядке. Может это на другом судне.
   -- Да нет, вот о вашем судне сообщили: номер причала, название -- все сходится.
   Разводит руками вахтенный помощник. Уехали служивые.
   Проходит какое-то время, картина повторяется. Подъезжает милицейский бобик, уже без погранцов, выскакивают менты и по трапу устремляются наверх.
   -- У вас, сообщили, убит капитан, убит первый помощник, на судне банда зверствует.
   -- Наверное, кто-то шутит, -- выходит из себя вахтенный помощник. Капитан на берегу вместе с первым.
   Еще раз обошли судно. Все по старому. Никаких следов погрома. Уехали.
   Через полчаса в третий раз подъезжает милиция, без сирены, но на большой скорости. Выскакивают милиционеры и вверх по трапу, вверх по палубам на капитанский мостик. А там, на телефонной трубке, висит Кондратьев и повторяет: "Капитан убит, старпом убит, на помощь!"
   Милиция попыталась повязать его, но Кондратьев оказал мощное сопротивление. Бугай-то здоровый.
   Хотели уже было пристрелить, но у него пошла истерика, пена изо рта. Больной, значит.
   Нельзя стрелять. С трудом, но все же обротали Кондратьева. У него после припадка наступила апатия, обессиленность, штиль организма.
   Вскоре затем комиссовали его и уволили из пароходства.
   А тальманщица вздумала судиться, но капитан выплатил ей энную сумму и поставил ящик вина. На том и закончилась эта история.
  
  
   * * *
  
   Старшему механику т/к "Вадим С"
   И.Мельникову от 2-го механика
   А. Цыпкайкина
  
  
   Р А П О Р Т
  
   Довожу до Вашего сведения, что я, работая на судне с 6 ноября до 3 января 97/98 г., имею большие трудности по обеспечению работы энергетической установки и вспомогательных механизмов, а так же безопасности мореплавания данного судна.
   Я не состоянии в одном моем лице производить как ремонтные работы, по главному двигателю (ГД), дизельгенераторов, масляных котлов и обслуживанию вышеперечисленных механизмов, а именно: Мотористы -- Ю. Сайков, А. Воробьев, электрик В. Визир Абсолютно не компетентные лица как по ремонтным работам также по обслуживанию работающих Главных двигателей дизельгенераторов, масляных котлов, не говоря уже о насосах обслуживающих выше перечисленных механизмов.
   Привожу примеры:
   Мотористу Сайкову было дано задание опрессовать форсунки Главного двигателя, начал вступать в пререкания, результат пришлось делать самому. Далее разобрал насос циркуляционной горячей воды сломал фундаментный остов насоса, насос лежит до сей поры в мастерской в сломанном состоянии на вопрос когда соберет насос ответил не твое дело ты меня не учи. При вводе в параллель дизельгенератора Nо 2 обесточил судно. На мои замечания реагирует нервно. Любую порученную работу отказывается выполнять, а если за что возьмется делать -- то бросает не доделав или приходится переделывать. При работе Главного двигателя необходим постоянный контроль, как за мотористом Сайковым так и за ГД. Для него все равно какие температуры и давления как на ГД так и дизельгенераторов потому что не знает где и что нужно делать.
   Постоянно опаздывает на вахту 5-10 минут. На вопрос почему? Ответ не твое дело. Постоянно собирает в ЦПУ (центральный пост управления) кадетов обсуждает мои распоряжения.
   Считаю, что моториста Сайкова нельзя использовать по назначению -- можно только вайпером (уборщиком).
   Моторист А. Воробьев не отказывается от заданий, но нет никаких навыков как по ремонтным работам, так и по обслуживанию ГД и дизель генераторов -- необходим постоянный контроль за ним.
   Электрик моторист В. Визир -- непонятная личность: на вахте не понимает, что и где работает, за чем нужно следить, постоянно все разбросано и грязно после его работы.
   Вывел из строя автоматику масляных котлов, электрооборудование судна находится в критическом состоянии. Где только он начинает ремонт, далее этот механизм уже начинает давать сбои в работе постоянно вступает в пререкания. Маленький пример: Придя на вахту я обнаружил сильный запах утечки дизельного топлива, спросил у вахтенного Визир почему сильный запах дизтоплива в машинном отделении? Ответ поразил меня: А что должно духами пахнуть? -- после чего ушел из машинного отделения. Утечку топлива я обнаружил на дизельгенераторе N1 из-под штуцера топливного трубопровода от топливного фильтра к ТНВД (топливные насосы высокого давления) двигателя. За электрооборудованием не следит вообще нужно напоминать постоянно сделай то-то вплоть до смены лампочек, которые 10% не горят и по сей день. Поставили новый силовой трансформатор на правом масляном котле через неделю трансформатор сгорел оказалось неправильно был подсоединен. Все электрооборудование котлов находится в грязном и неисправном состоянии по сей день. На вопрос когда наведем порядок -- улыбка и какой-то бред. Считаю, что использовать эл. моториста В. Визир в этой должности опасно для экипажа и судна. В дальнейшей его работе могут быть большие поломки судового электрооборудования. Прошу в ближайшее время его заменить. Мои указания и распоряжения полностью не выполняются мотористами Сайковым и В. Визир.
  
  
   03.01.1998г. 2-ой механик А. Цыпкайкин
  
  
   Сохранена орфография первоисточника.
  
  
  
   Р О Д И Н А
  
  
   Я лежал на баке и, как у друга моего, Маяковского, в стихе: "вворачивал солнцу то спину, то пузо". Стоял январь, но было жарко. Обычно в это время в Персидском заливе зимой песчаные бури свирепствуют, однако сейчас, на удивление, было тихо и тепло.
   Мы уже целый месяц торчим на рейде у иранского острова Карк и ждём налива нефти для дальнейшего следования на Бомбей. С завистью наблюдаем за японскими двухсоттысячетонниками, которые один за другим становятся к причалу, быстро грузятся и уходят. Во всём чувствуется поспешность и нервозность. Они и не случайны, так как скоро американцы блокируют узкое горло Ормузского пролива, и тогда худо придётся японцам без персидской нефти.
   А пока худо нам, смешанному иракско-советскому экипажу танкера "Ханакин", работающему под иракским флагом в безвестности, бездействии и напрасном ожидании. Без пресной воды, продуктов и прочего. Ко всему прочему, в декабре советские войска вошли в Афганистан. Теперь наши друзья-арабы на борту "Ханакина" смотрят на нас косо, а то и вовсе отворачиваются. Ахмед, мой моторист из Египта, работающий здесь по контракту, сообщил мне по секрету, что арабы могут нас в одночасье вырезать, если поступит команда от Хусейна. И мы стали после этого на ночь в каютах запираться, чего по морским правилам делать не следует.
   Худо американским заложникам в Иране, из-за чего и разгорелся весь этот нынешний сыр-бор.
   Худо и Ирану в предстоянии большой игры и большой войны. Всем плохо в этом лучшем из миров, а кому хорошо?
   Американские военные корабли уже вовсю утюжат воды Залива. Эфир всё более наполняется английской речью с американским слэнгом. Всё чаще звучали по радиоволнам: бомбардировка, десант, мины...
  
   Когда заложников в Иране
   Взять с бою Штаты затрубят,
   Ко мне придёт радиограмма:
   Я беспокоюсь за тебя.
  
   Такие вот строчки однажды сочинял я после ночной вахты, загорая на баке, носовой части судна, наиболее тихом и укромном месте. А в это время по судну матросы долбили ржавчину и красили палубу.
   Временами налетал теплый ветер, шелестел страницами книжки, скатывался вниз на палубу и уносился дальше по своим делам. Берег едва виднелся в дымном мареве. Жёлтые воды залива незаметно сливались с белесым куполом неба по горизонту, который еле угадывался. В центре купола неподвижно зависло мутное светило, солнце то есть. Из радиоприемника, находившегося тут же, за брашпилем, доносилось неясное бормотание. Всё это: солнце, небо, берег, ветер сливались в голубую марь, мреть, дрёму, сон.
   И вдруг из транзистора чисто прощелкнулась и полилась песня. Чарующая индийская мелодия и дивный женский голос (может быть -- неподражаемой Латы Мангешкар?) заполнили всё и вся. Исчезло море, судно, люди -- осталась только эта песня. Было в ней что-то необыкновенное, щемяще-высокое и до боли знакомое. Появилось ощущение полёта.
  
   Я набираю высоту. "Ханакин" становился всё меньше и меньше и, наконец, совсем исчез. Беру курс на северо-запад. Вот устье Тигра и Евфрата. Слева Ирак, справа -- Иран. Через год начнётся война между ними и именно в этих местах. Но об этом пока еще никто не знает. Тигр уходит вправо, лечу над ним. Где-то здесь Вавилон, колыбель человеческой цивилизации, если верить историкам. А еще из древности до меня доносятся сведения, что здесь же рядом Эдем находился, где наши прародители, Адам и Ева, вкусили яблока познания Добра и Зла... Что ж, оставим Вавилону вавилоново и летим дальше.
   Сочная зелень долин Двуречья плавно перетекает в жёлтые пески и бурые горы. Вот и славный город Багдад, оседлавший своенравного Тигра. Привет, тебе, Шахерезада! Помнишь, как я тебе ночью стихи читал? А ты их своему мужу и господину -- шаху Шахрияру, повелителю правоверных мусульман -- с русского на арабский переводила?
   Далее виден багдадский аэродром. Поднимаются и снижаются самолеты. Мне они не конкуренты, я ведь гораздо выше. Ухожу в сторону. Становится прохладнее. Пошли горы, горы, горы. Всё сверкает и блестит сплошной белизной девственного и чистого снега. Глазам становится нестерпимо больно.
   Где-то здесь Арарат, -- гора библейская, -- давшая приют Ною во дни всемирного потопа. А! -- вот и она, синеет льдами в сплошной белизне снегов. Привет тебе, приют новой (нашей) цивилизации!
   Наконец, живительным оазисом вынырнуло из облаков изумрудное Чёрное море -- первое море, которое я увидел в детстве и которым бредил потом, как сладостной и манящей грезой.
   Дальше лететь было уже просто: берег моря, Крым, закованный в ледяные и снежные доспехи, Днепр, Киев, Гомель, Речица, Полесье, Малодуша... Здравствуй, родная земля!
  
   Я вернусь, повзрослев в полгода
   На какой-то десяток лет...
   Ах, какая у нас погода,
   А у них такой вовсе нет!
  
   Небо светом исходит синим,
   Снегом белым исходит свет...
   Вот какая она, Белоруссия,
   А такой у них вовсе нет.
  
   Раннее утро. Людей не видно. Только столбы дымов над крышами домов. Дым отечества...
   Вот и дом родной, и на крыше -- гнездо аистов, которое запорошено снежной шапкой. Ворота, сад, сарай, колодец.
   И снегири в саду, как яблоки румяные, живые.
   Тут скрипнет дверь, выходит мама с цинковым ведром. Остановилась. И в небо пристально глядит и говорит: "Что это жаворонок вдруг распелся посереди зимы? Да и откуда бы ему сейчас взяться?"
   ...Уже гораздо позже, с её слов, я напишу о жаворонке, который пел и пел, средь зимы, чтоб смолкли громы пушек, чтоб в Лету канула "племён вражда", чтоб для войн и атомных игрушек дети не взрослели никогда. И дальше:
  
   Этой песнью прохожу Босфором --
   Минареты замерли в строю
   Жаворонка слышите над морем? --
   Это, мама, я тебе пою.
  
   Мама задумчиво идет дальше. Вокруг колодца наросла скользкая наледь. Мама неловко забирается на неё, склоняется к срубу -- и тут подлетаю я, и говорю: "Мама, милая, дай помогу!"...
   Тут щёлкнул приемник, и диктор бодро обьявил: "Вы слушали песню о Родине".
   Мама!...
  
  
  
   Р О М А
  
  
   В портофлоте, на СПК-24 служил сменным механиком Рома. СПК-24 переводится на нормальный человеческий язык, как --Самоходный Плавучий Кран под номером 24. Это был самый мощный кран в Риге и её окрестностях. Он подымал за раз 100 тонн. Я попал на этот кран случайно-закономерно. На годичной плавательской практике, почти в начале её, умудрились мы с другом Валерой Эринцевым залететь с одной пьянки: Валера на год в тюрьму, а я на этот кран, на исправление. И вот, вместо экзотики морских горизонтов, Валера парил нары в РЦТ (Рижская центральная тюрьма), а я -- на СПК-24.
   Кран гоняли то в Болдераю, то в Вецмилгравис, то ещё куда. А за ним гонялся и я. На его высокой стреле, на самом топе, горел красный огонь. Это был мой маяк, мой ориентир, моя жизнь. Там была у меня шикарная большая каюта, там кормили раз в сутки -- и там я читал и курил ночами запоем. А должность у меня была -- моторист. Механики сменные стояли вахты сутки через двое. Жили в своих квартирах, отдыхали в своих постелях и при своих женах. Только Рома был холостой, но тоже жил дома. Также и помощники капитана. А на кране обретались мы,бездомные: я, Костя-земляк и Генка-южанин, мотористы.
   Надо сказать, что природа не пожалела на Рому материала: большое лицо, большой нос, руки-грабли, сутулая мощная фактурная фигура, -- но поскупилась на отделку. Все зато было зримо, грубо и надежно. Отвисшая квадратная нижняя челюсть придавала ему вид полуидиота, полуребенка. Своей простотой он мог довести до белого каления любого. Однако, кто знавал его ближе, прощали ему эту инфантильность и детскость. Подтрунивали часто над ним, но он сам добродушно посмеивался и над собой и над окружающими.
   Помытарившись так 3-4 месяца (осень-зима, голод-холод, тоска-раскаяние, непреходящее чувство вины и обиды) я, наконец, исправился и вернулся на белые пароходы. Здравствуй и прощай, портофлот, до свидания Рома! Арривидерчи, Рома!
   После этого прошло, почитай, сто лет. Ну, сто не сто, а под 30 -- так уж точно. И вот недавно узнал я про дальнейшую судьбу Ромы. Как его фамилия я не помню. Хотя мы иногда и встречались в Бассейновой поликлинике. Здоровались. Перебрасывались двумя-тремя фразами, и разбегались каждый в свою сторону. И -- вот как продолжалась Ромина жизнь.
   Значит, опаздывает Рома очередной раз на смену. На суточную вахту. Механик сменяющийся нервничает, дергается: придет не придет Рома. А тут приказ: идти через Даугаву в Усть-Двинск. Жди его там, пока объедет весь город. Наконец появляется Рома. Весь взъерошенный и злой.
   -- Где это тебя черти носят?
   -- Где-где, собаки на меня напали.
   -- Собаки, говоришь?.. Ну, давай, дела принимай. А я поскакал.
   Рома, не торопясь, принимал дела. Заваривал чай. Просматривал машинный журнал и записывал в него: "По дороге в порт на меня напали злые собаки и не пускали меня на кран. Поэтому я опоздал. Но собак я разогнал. Пускай не лезут. Куда смотрит ВОХР? Почему пропускает собак на территорию порта?" Подпись: Рома.
   На фамилию он не отзывался, только на имя. Им же и подписывался. Начальство к этому привыкло, не удивлялось, -- все знали про эту его особенность.
   Трудился он на совесть, так же, как и собак тех разгонял. Хоть и опаздывал в чем-то, но старался.
   Однажды старший механик дал ему на смену задание: расточить торцовый гаечный ключ под другой размер, не было подходящего, так подай. Почитай, всю ночь Рома пилил этот самый ключ. Сломал все машинные напильники -- и ни в какую. Ключ-то оказался каленый. Кто ж знал... Наутро записал в машинный журнал:
   "Заявление
   Советская промышленность выпускает некачественный инструмент, особенно напильники. Прошу принять меры.
   Рома."
   "Дед",стармех, за голову схватился от такой записи. Рому раздолбал в пух и прах. Да что с него возьмешь... Показал дед эту запись капитану, тот заржал.
   -- Слушай, дед, журнал почти кончается, новый заведешь, а этот я припрячу. Считай, не было журнала.
   А надо сказать, что судовые журналы надо было хранить на борту 5 лет для всяких проверяющих-исполняющих. А за такие воззвания, как у Ромы, вообще бы по голове не погладили. Так вот Рому и прикрывали, как могли.
   Но один раз не прикрыли и не уберегли.
   Ладили они как-то с дедом движок. Крутили, крутили. Дело двигалось. В очередной раз дед скомандовал Роме: Старт! Рома и стартанул. Из маховика выскочила забытая поворотная свайка, и снесло деду полчерепа. На суде Рома признал, что его была вина: не вытащил свайку из маховика перед пуском двигателя. Хотя тут главная вина все-таки деда. Дали Роме 8 лет. Отсидел. На зоне сделали из Ромы "петуха".
   По выходу из тюрьмы стал Рома активным завсегдатаем нудистского пляжа в районе Вецаки.
   -- У нас там публика исключительная: музыканты, артисты, художники, поэты. Балерины какие бывают! Таких и в театрах не увидишь! -- восхищался Рома. -- Да солдаты сидят в дюнах и подсматривают... А потом, смотришь, одни фуражки гоняют других. Милиция нас охраняет. Не понимаете вы, как это быть с природой заодно, в естественном виде.
   -- Рома, а вы как там со стоячими ходите или как?
   -- Или как, -- бурчал Рома и замыкался в себе, явно недовольный разговором...
   Время было такое, что нудизм уже не прятался по кустам и выходил вполне легально на божий свет в специально отведенных местах, как в Вецаки, например. Словом, прогресс был налицо. Однако народ еще не понимал своего счастья полного единения с природой и друг с другом и относился к голому стаду вполне адекватно своим понятиям. То есть били одиночек-нудистов путавших пляжи и зазевавшихся в своем торчке от окружающей среды. Но все еще было впереди: и голубые, и розовые, и серо-буро-малиновые.
   Рома вернулся в портофлот. (А куда ему было идти?) Его приняли. В сущности там понимали, что основная вина все-таки лежала на жертве, на деде.
   Стал работать Рома на лоцманском катере "Альбатрос". Капитанил там мужик по фамилии Неплохо. Неплохо, да? На катере камбуза не было, а на питание выделяли 15 рублей в месяц, тогда как на буксирах -- 30р. Там работал камбуз -- и никаких проблем. А на катер выдавали питание сухим пайком: консервы там, сгущенное молоко и прочее. Вот однажды прислали консервы и свежее мясо. Натуральное. Сколько той команды у этого "Альбатроса"? -- делить недолго. Служили же там, кроме капитана, еще два матроса -- здоровых таких бугая. Да Рома.
   Тут поднимается Рома из машины, смотрит: в газетах пайки завернутые лежат.
   -- Это тебе, Рома, мясо -- говорят ему те бугаи, и показывают пайку. Рома разворачивает газету, а в ней лежит кусок сала.
   -- А мясо где? - обращается он к капитану.
   -- А это такое мясо, что оно сало, -- лепечет капитан, -- такое привезли.
   -- Дай-ка я у тебя посмотрю, -- тянется Рома к капитанской пайке.
   -- Нет, не дам, -- отступает капитан.
   Рома одной рукой схватил кэпа за шиворот, а другой вырвал газетный кулек. Развернул, а там аккуратно разделанное чистое мясо. Причем порция и объемом явно превышающая Ромину пайку. Рома отложил капитанскую пайку на стол и не долго думая -- блямc! -- отправил кэпа в нокдаун. Ударом в торец. Затем собрал все мясо вместе и разделил поровну и по справедливости. Пока он этим занимался, кэп очнулся и заявляет:
   -- Я на тебя пожалуюсь, ты мне челюсть выбил.
   -- Пожалуешься? Тогда вообще утоплю.
   Оскорбленный, кэп со своей обидой сунулся было к корешу, Зяме (Зимину), тогдашнему капитану СПК-24:
   -- Что делать с уродом? Пойду к начальнику портофлота.
   -- Не ходи, не советую. Обещал утопить? Утопит.
   -- А что делать?
   -- Что тебе мяса мало? Ну дай ему по роже.
   -- Как я ему дам, ведь он здоровее меня?! Убьет же.
   -- Запросто.
   Делать нечего -- умылся кэп своей обидой. Никуда не ходил. Но Рому в черном теле держал. А Роме это как поощрение. Как с гуся вода. Не брезговал никакой работой.
   На "Альбатросе" стоял танковый двигатель -- 3Д6. Был надежен, неприхотлив, работал себе, как в танке, не подводил. Но последнее время что-то забарахлил.
   Вышли в очередной раз в Рижский залив, лоцмана везли. И еще пару специалистов из судоремонтных мастерских, чтоб те в работе послушали двигатель. Тот не заставил себя ждать: застучал. Собрался консилиум из тех, кто был на борту. Hачали движок обстукивать, обнюхивать, прослушивать. И вдруг резкий взвизг, и двигатель пошел вразнос. Обороты заехали выше некуда, начали стрелять предохранительные клапаны, стали вылетать искры, появился дым-огонь. К двигателю не подойти. Казалось, вот-вот сорвется с фундамента, если не взорвется. Народ врассыпную. В машине ничего не видно. Попытка перекрыть топливо к двигателю ничего не дала. Топливная заслонка была так хитро устроена, что ее без предварительной подготовки не закроешь, чтобы на ходу случайно не остановить двигатель.
   Короче в этом грохоте, огне и дыму остался один Рома. С кувалдой в руках наперевес. И этой кувалдой Рома стал забивать и плющить топливные трубки от топливного насоса к двигателю. Он их просто-напросто расклепал, а заодно топливный насос. Но двигатель спас. А возможно и судно. Движок остановился. Сам же Рома так с кувалдой и наверх поперся. Видно хотел еще и спецов по палубе погонять. Но кувалду отобрали. И вышла, наконец, Роме благодарность от родного портофлота.
  
  
  
   С А М О В О З Г О Р А Н И Е
  
  
   Ездил я в советское время по России-матушке, любил это дело, после морских заплывов. Молодой был. И вот закаялся я брать пассажиров, особенно после такого случая.
   Ехали мы с женой, где-то в районе Волгограда. И подсел пассажир: мент-сержант. В форме. Едем. Смотрим: на обочине стоит шаланда, чем-то гружёная. Два чучмека тушат её. Сверху горящие тюки сбрасывают на землю. Как оказалось, с бархатом были эти тюки.
   Пытаются пламя сбить. Подъезжаем.
   -- Стой! -- командует сержант, -- где твой огнетушитель?
   А я его только купил, помню, за 19 рэ. Достал из-под сиденья. Он вырвал его у меня из рук и побежал к фуре. Я следом иду.
   -- Как он у тебя открывается? -- крутит ручку туда-сюда -- нет порошка. Потом он берет его и тресь о борт этой шаланды! Да, мудрило пипкой к себе, а оттуда как фукнуло! -- весь с ног до головы в белом порошке оказался мой сержант.
   -- Что это он у тебя не работает?
   -- А это что -- говорю, -- манна небесная?..
   Полез командовать пожаром.
   -- Отряхнись, чучело!
   Прибивают они эти тюки к земле. Тушат узкоглазые, бегают вокруг тюков. Один сержанту:
   -- Самовозголание, самовозголание...
   -- Какое самовозголание! -- другой ему в ответ, -- говорил тебе -- не кури, говорил? Окурок в окно бросал? Бросал! Самовозголание...
   Придурки!
   Плюнул я и поехал дальше.
   То ли ещё увижу!
  
  
  
   С Б О Р Н А "Г Л О Р И Ю"
  
  
   Я стою в очереди на "Трубе" за водкой. Смотрю -- "Оппель" серебристый подкатывает. Володя Новоселов. Подходит он. Нас как-то Иван, мой приятель, познакомил. Я уже пол-очереди отстоял. Помнишь, какие очереди на "Трубе" выстраивались? В пору заката социализма? Никто и не догадывался, что очереди за водкой и будут могильщиками социализма.
   Подходит Володя и говорит:
   -- Хорошо, что я тебя встретил.
   -- А что такое? -- я знал, что он неплохо устроился через "Биджай" (Таллинская менеджментская контора) на датчанина-химика.
   -- Слушай, такая история... Я иду сейчас 2-ым, нужен 3-ий механик. Я тебя ищу. Твоих данных у меня ни хрена нет. Пойдешь?
   -- Пойду, чего не пойти.
   До этого он говорил, что работают они стабильно: 6 месяцев и три отдыхают. Два судна три экипажа обрабатывают, типа, как у нас, все на мази. Корсаков Женя, шеф "Бривайс Вилнис", все обещаниями кормит, а тут стабильную работу предлагают, чего не пойти.
   Единственное, чтоб я дал ему свои данные. Взял он мой телефон, чтобы потом договориться окончательно. И в этот же вечер он мне звонит. Так и сяк, мол, позвонил он деду, жалко поздно. Тот раскопал своего однокашника и хочет к себе пристроить, но как там получится, хрен его знает. Однокашник в БТО (База технического обслуживания флота) работает 17 лет. Так, что финн, посредник, может еще и не взять того на работу. Завтра дед уезжает в Таллин, если пройдет этот его вариант с однокашником, тогда извини. А если нет, пойдешь ты. Ладно.
   Проходит несколько дней, звонит Володя опять. Дали добро, и однокашник деда идет к ним третьим, так, что извини, поздновато я нашел тебя, такая вот петрушка. Но дед насчет тебя разговаривал в Таллине и оставил твои данные. Попросил тебя позвонить стармеху Смурыдину. Знаешь Смурыдина? Нет, -- говорю, -- не знаю.-- Позвони ему, они тоже собираются в рейс. Тоже на датчанина. И, вроде, ему нужен третий механик.
   Я набираю номер Смурыдина, представляюсь и спрашиваю, нужен ли ему третий механик. Да, нужен. Что да как я не спросил, я только про оклад спросил, сколько будут платить. 1500 на руки. Добро. Тогда приезжайте завтра в ШМО (шмотка, школа морского обучения) к 9-ти часам. Привет.
   У меня на это время было назначено рандеву с Зайцем. Я звоню Зайцу, объясняю ситуацию о завтрашнем дне. И Заяц тоже загорелся и пообещал к шмотке подъехать.
   А Зайцу суричил мозги Корсаков. Они давние кореша с Корсаковым были. И тот все обещал и обещал тому работу в перспективе. И держал возле себя этим. У Корсакова была куча дел со своим транспортом. Там у него химия была еще та с липовыми документами на машины. Заяц ему нужен был, как человек ГАИ.
   -- Мы все были ему нужны постольку-поскольку...
   Ну и подъехал Заяц. А там оказалось, что требуется матрос, и он кинулся на это. Тут я и узнал, что капитаном идет Тигран.
   -- Нет, Алекс, ты иди, а я пас.
   -- Чего так?
   -- Нет, нет. С Григоряном у нас дорожки разные. Жопа будет, полная, блин. Я с ним, еще когда он старпомом был, дрался. А теперь с капитаном; не хочу.
   -- Идем, Вовк, ерунда, кончай. Если ты не пойдешь, так и я не пойду. Идем, не писай, я Тиграна знаю, кореша...
   Заяц -- балабол еще тот, а я и не знал, что он балабол высшей гильдии. Милиционер, мать его растак. Они там в милиции мозги парить умеют.
   -- Давай, давай, не бзди! Я -- кореш. Все будет тип-топ.
   Ну, я на свою голову и согласился.
   И пошло, поехало. Всякой там на этой "Глории" хреновины было. Правда, надо думать, что эта "Глория" на моем пути, наверное, нужна была. Почему? После этой "Глории" я прозрел.
   Не знаю точно, блин, но говорят, что где-то есть такая страна Греция, и как будто там живут какие-то даже греки. И мало того, как будто у этих самых греков есть флот, -- тоже греческий.
   Я об этом после "Глории" не знаю. Единственно допускаю, что если есть Греция и если в этой Греции еще и флот какой-то есть греческий, то пусть на этом флоте и работают только сами греки. Для меня Греция, это блин... Прошлый год я взял с собой книжку в море. Книжку написал Дюма. Про графа этого, как его?.. Калиостро. Фильм сейчас, как раз, про него показывают. Магом был этот Калиостро, Жозеф де Бальзамо. Да. И вот в этой книжке описан такой момент. Поругались две женщины. И в пылу страсти, в пылу ругани одна женщина обзывает другую гречанкой и идет авторская сноска: игра слов, "грик" по-английски -- гречанка, а по-французски -- пройдоха, мошенница.
   Так это они, французы, суки, не зря придумали: грек -- пройдоха и мошенник.
   -- Не верь греку, даже если он спит, -- боцман-югослав говаривал мне на "Беби".
   После этого и до этого я много предложений имел на греческие суда. Но после "Глории" я сказал, все, финиш. Греков для меня нет, кончено. И об этом все знают. А тут Зига звонит:
   Володя, работа есть.
   -- Какая?
   -- 75 тысяч.
   -- Долларов?
   -- Нет, тонн.
   -- Зига, сколько? Меня тонны твои не гребут. Сколько?
   -- 2-ой механик нужен.
   -- Зига, 2-ой механик, 75 тыщ, хрен с ним, хоть 100 тысяч, но мотористам сколько платят?
   -- 1200 -- 2-ому механику.
   -- Грек?
   -- Да.
   -- Пардон.
  
  
  
   С Д
  
  
   Степан Дмитриевич был маленький, сухонький, желчный человечек. Я не помню, какую он должность занимал в отделе кадров, видимо по работе с плавсоставом, но каждый раз, когда был сбор экипажа перед направлением на судно, Степан Дмитриевич проводил с нами напутственную беседу.
   Обычно он приходил на сборы уже в конце, "подавался на десерт", так сказать, как шутили некоторые штатные остряки. И именно тогда, когда все основные кадровые вопросы были решены.
   Вот он приходит. Здоровается. Оглядывает строго толпу, уже подуставшую от четырех часов кадровой маеты канители, нетерпеливо ждущую конца этого балагана, да чтоб скорей с друзьями пообщаться где-нибудь в пивнушке ли, в рюмочной ли, а то и в кабаке. Душу свою излить или отвести. (В отпуске то, поди, у каждого много впечатлений набралось.)
   -- Как фамилия? -- пальцем показывает СД на моряка в джинсовой куртке c монтановскими лейблами, -- ты что это, немецких орлов нацепил? Ну-ка, снять, срезать! Немедленно! Сейчас же!
   Иванов, Петров, Сидоров уходили к секретаршам спарывать фирменные наклейки, наиболее ценное из всего костюма (чтоб после сборов по новой пришить), а СД, между тем, начинал свою установочную проповедь.
   Широко разворачивал полотно наших прекрасных социалистических будней и еще более прекрасного коммунистического будущего против их загнивающего капитализма сегодня и еще более ужасного завтра. И призывал нас не поддаваться внешнему шику и блеску Запада, его тлетворному влиянию. Не поддаваться проискам и соблазнам предателей Родины, таких как Солженицын, Буковский, Даниэль, Галич и прочие с ними.
   -- Вот вы знаете, сколько сейчас наших бывших советских женщин бегает по Африке, брошенных на произвол судьбы?.. Они, вот, выходят замуж во всяких, там, университетах типа Патриса Лумумбы в надежде на легкую и развеселую жизнь в этой самой Африке или Азии, а потом мужья их бросают с детьми -- и начинают они ходить по рукам. То есть заниматься проституцией. Родина их за это не простит. Пусть и не мечтают! И вы, как сознательный авангард советского народа, находящегося на переднем крае борьбы с западной моралью, в непосредственном контакте с врагом (и далее все в таком, вот, духе!) должны избегать с ними, предателями, всяческих контактов и не поддаваться на их гнусные провокации.
   -- ...А, кроме того, в Антверпене и Роттердаме открываются новые маклаки-торговцы. Какие-то братья-грузины. Они соблазняют моряков легкими заработками в виде контрабанды икон, серебряных и золотых монет, бриллиантов, предметов старины и исторических ценностей. Это ярые антисоветчики. Они могут вам подсунуть антисоветскую литературу, порнографию и если вы поддаетесь им -- это уже путь к предательству Родины. Знайте. Это прямые ваши враги. Они будут говорить вам: везите нам иконы, живопись, старину. Не поддавайтесь. И знайте, помните про святую заповедь наших предков: коготок увяз -- всей птичке пропасть. Так вы распродаете свою Родину, которая вскормила и вспоила вас. И помните, какое будущее строим мы -- светлое будущее всего человечества, коммунизм! Будьте же достойны этого высокого звания -- строителей нового общества.
  
   Беседа длилась от получаса и более, но обычно, перед обедом заканчивалась. Степан Дмитриевич желал нам счастливого плавания, и все довольные расходились по окрестным шалманам. После обеда иногородние возвращались в бухгалтерию, получали депонент, разные премиальные и прочие, за отпуск набежавшие доплаты.
   Да, Степан Дмитриевич... Сокращенно звали его СД. Его хобби все знали, как и его память. Это выглядело примерно так: СД встречал кого-нибудь из подчиненного ему плавсостава, и обращался к тому с очередной долей нотаций:
   -- Ваша как фамилия?
   -- Иванов.
   -- Товарищ Иванов, настоятельно советую вам подстричь волосы перед рейсом.
   А ведь стригли. Во избежание последующих неприятностей, ибо память у него была хорошая. Между тем допрос с пристрастием переносился уже на другого.
   -- А ты Сидоров пить бросил?
   -- А как же, Степан Дмитриевич, вы же приказали. Завязал.
   -- То-то, человеком стал. Молодец!
  
   Степан Дмитриевич привычно обедал в подвальном "Энкурсе", пароходской столовой на бывшей Падомью (Советской), затем опять же -- по дурной своей привычке -- поднимался на первый этаж пароходства в депонентный отдел, где всегда к этому времени у касс собиралась очередь к двум окошкам: валютно-чековому и простому. Здесь СД хищно высматривал и выбирал своих жертв. Это, видимо, улучшало его пищеварение и настроение.
   Толпа ежилась под жестким взглядом начальника, переминалась с ноги на ногу, но стояла. А тут как-то на свою беду приперлись два горячих молодца и оба под парами винными. Один из них был в ковбойских сапогах и с серьгой в ухе. Короче, явный рецидив скверны, сублимация низкопоклонства с временами Дикого Запада. А тут, ни с того ни с сего, как раз и СД.
   -- Это что еще за такое?! Что это такое, -- в бабских сапогах? И кольцо в ухе! Небось, и колготки под штанами? разорался СД, да так громко, что вся бухгалтерия дружно высыпала в коридор поглядеть на парня в колготках.
   Парню шепнули: беги от греха подальше, пока не запомнил! Но тот, видно из молодых, не понял, на кого он попал (а попал он на советского унтера Пришибеева).
   -- Ну и что, -- с вызовом заявляет моряк, -- что хочу, то и ношу. Мое дело.
   -- Твое дело? Я тебе покажу твое дело! Твое дело у меня в столе. Считай, что я тебя уволил.
   И, бывало, что и увольняли по разным СД-есовским вымыслам и сентенциям. Джинсы он, например, называл вражескими штанами. А всех их носителей -- потенциальными изменниками Родины.
   Путем некоторых размышлений я пришел к странному, на первый взгляд, выводу. Во время второй мировой войны у немцев была, кажется, служба безопасности -- СД. А может, то был маркиз де Сад, представленный здесь как анаграмма его имени? А может -- это была социал-демократическая партия? Кто его знает.
   Но однажды в очередной День Победы 9-го мая на встрече ветеранов боевой адмирал-североморец разглядел на груди у нашего СД среди других наград медаль "За оборону Севера" и спросил, откуда, мол, у него эта медаль. Этой медалью награждалось ограниченное число людей, и адмирал их всех знал, поскольку сам и награждал. Что ответил СД, я не знаю, но позже, гораздо позднее услышал я еще одну версию, как раскололи СД.
   Приехал к одному моряку отец из российской глубинки. И в отделе кадров лицом к лицу столкнулся с СД. Оба узнали друг друга. Отец моряка сидел в немецком концлагере, а СД служил там надзирателем-охранником. Оттуда и медали, и послужной список.
  
  
   Повесился СД на День Победы.
  
  
  
   С О Б А Ч Н И К
  
  
   В те еще, дай Бог памяти, не так чтоб уже и очень благословенные времена горбачевской перестройки, в самый последний ее период, у нас на пароходе была дневальная Соня, Сонька Золотая Ручка. И ее товарка-повариха -- Анита Б. Дня не проходило, чтобы эта Анита не запустила кастрюлей в Соню. Так было. Это -- на корабле. А на суше, после отдыха и перед выходом в очередной рейс, когда назначался, как обычно, общий сбор экипажа, нам представлялась уже совсем другая картина. Подъезжает Анита на своем форде к пирсу. И -- что мы видим? -- прямо глазам своим не верим: встречаются. Соня! Анита! Сколько лет, сколько зим! Обнимаются, целуются. Не разлей вода подруги. Соскучились, бедняжки!
   Парадокс? Никакого тебе парадокса! Все диктуется логикой жизненными обстоятельствами. И эта логика называется "зигзаг сознания", -- искривленного, надо сказать, сознания. Что, в общем-то, в порядке человеческих вещей. И никуда ты от этого весьма прискорбного и предосудительного факта не денешься. Явление-то повсеместное.
   Так вот... У этой самой Сони, она на Москачке жила, была такса и дог племенной. Как-то поддала она здорово, и разговор про собак пошел. Боцман был сильно озабочен проблемой, как это собаки теток трахают. Не представляет. Отвечает Соня заплетающимся языком:
   -- А ты знаешь, очень даже хорошо. Не то, что некоторые.
   Ну, тут все сразу переключились на нее, и давай секреты выпытывать насчет собачьей любви.
   Короче, она становится раком, ноги враскоряку, дог на нее и дрючит. Здоровый такой дог.
   Сонька эта -- по пьянке на нее глянешь, -- сразу и стошнит. Раскрасит морду с утра, ходит вся расфуфыренная с потеками бабского гуталина на лице, -- страшно даже подойти.
   И к комиссару:
   -- Виктор Георгиевич, опять мне комсомольцы спать не дают, стучатся каждый вечер ко мне.
   До боцмана дошло это, понес на нее:
   -- Да тебя даже по страшной пьяни кто захочет?
   Боцман стал для нее злейшим врагом. Это ж надо, так женщину обидеть!
   А Анита по пьянке... Стояли на ремонте. Она с матросом снюхалась с одним. Очередная пьянка -- и у нее засвербело, она к этому матросу кинулась. Тот ее выкинул. А она собачник (решетчатая вентиляционная филенка в нижней части двери) выбила в дверях и снизу заползает в каюту. Тот ее за ноги вытаскивают из этого собачника. А матрос тот, видно, по пьянке пару раз дрюкнул и все, хватит. Переходи на собак. Так она через собачник к нему и рвется. И вот таскают её туда-сюда.
   -- Вот это любовь!
   -- А если это, действительно, любовь?
   -- Утром почему-то эта любовь пропала. Дверь открыл, тут ее за руки, за ноги и в ее каюту -- шварк на постель. Отдыхай!
   -- Я в первый раз просто охренел, молодой еще был, всякого такого еще не насмотрелся. Флотской жизни не обнюхался. Повариха была одна такая, Маша В., на "Баусках" работала. В теле, надо сказать, дебелая была тетка. Кровь с молоком. Лет под сорок. Так, вот... Сижу как-то раз в курилке после завтрака, курю, блин. Заходит эта самая Маша. А дело было после отхода из Вентспилса. Маша поддавала здорово. Заходит в курилку, а там народу много было.
   -- Мужики, давайте договоримся так, если кто дрючит меня, так закрывайте потом юбку, а то матрос молодой приходит будить меня, а у меня п... наружу, а он и рот раскрыл. Аж неудобно прям, честное слово! -- повернулась и ушла. Я сижу и думаю: ёма-ё! ну и дела!
   -- Вот это девушка!
   -- Девушка. Ей уже за сорок!
   -- Тем более.
   -- Из Таганрога приехала Ирина...
   -- Аж из Таганрога!
   -- Да. Как она там пробилась, хрен его знает.
   -- Одно время ездили из пароходства по окраинам Российской империи вербовали на флот кадров из обслуги.
   -- Да, сначала она дневальной была, затем -- буфетчицей. Ну, грех был там, пришлось оформить. И вот выходим мы из Вентспилса...
   Тут кто-то из слушающей матросни перебивает рассказчика:
   -- Кого ты еще оформил? Для прессы, пожалуйста!
   -- Ха-ха-ха!
   -- По кадрам работал. Оформитель.
   -- Приходит опять раз-другой. Ладно. Ещё на диване развалится. Ну, двигай отсюда, здесь не гостиница, -- пришлось один раз заметить. Переключилась она на матроса одного, тоже не прижилась. Смотрю, уже из каюты деда выходит. Обкатку, значит, уже прошла. На трассу вышла. Довольная. А дед старый был, во всех смыслах -- дед. Как-то по пьянке стали её расспрашивать, как, мол, старик? А что, сидит, гладит. Каждую стоянку прикупает ей чего-нибудь. Жить можно. Потом все-таки приехала и дедова жена.
   -- Восстанавливать равновесие. Статус-кво.
   -- Да, благодетели нашлись, сообщили. Приехала. Прямо на трапе начала скандалить. Дед кричит: да не трогал я ее! Ты же знаешь, у меня не стоит!
  
  
   С Р З
  
  
   Стояли на ремонте. На ордена Трудового Красного знамени Рижском судоремонтном заводе, сокращенно -- СРЗ. За проходной пивнуха. Оазис страждущих похмельных душ. Я решил деньги на книжку положить -- 300 рэ. Взял с собой эти деньги, паспорт моряка и двинул с парохода.
   -- Не бери с собой такие деньги, если в пивную пойдешь, -- посоветовали старшие товарищи.
   -- Сам знаю, не маленький, -- и с этим покинул пароход.
   В пивнухе все было путем, кроме того, что на утро в карманах было пусто: ни денег, ни паспорта. Деньги -- ладно, а вот паспорт, это головная боль. Да ещё какая! Тут и визы не долго лишиться, а с нею прости-прощай, синее валютное море!
   Прошел день-другой, звонок:
   -- Нашелся ваш паспорт, не хотите ли вернуть за небольшое вознаграждение?
   -- А деньги, 300 рэ?
   -- Нет, денег не было, а паспорт есть. Так как?
   -- И сколько будет стоить вознаграждение?
   -- 300 рублей.
   -- Да вы опупели! 300 рэ!
   -- Как хочешь. Моё дело предложить, твоё -- отказаться.
   -- 200.
   -- 300 и я пошёл.
   -- Ладно. Где и когда?
   -- Ресторан "Щецин" знаешь? Подъезжай ко входу. Один. Завтра в 12.00. Сможешь?
   -- Хорошо. А как я тебя узнаю?
   -- Не переживай. Я тебя сам узнаю. По паспорту. Так будешь? С деньгами?
   -- Да, буду.
   Не будь дураком, я заявил в милицию. Там определили: вымогательство. Назначили следователя, узкоглазого. Тот наставляет меня: ты ему даешь деньги, он тебе паспорт, а тут и мы, берем его тепленького, с поличным! Понял? Мы рядом будем. А ты иди и не оглядывайся.
   Ладно. Иду и не оглядываюсь. А два мента в машине остались. Подхожу ко входу ресторана. 12.00. Подкатывает белый жигуль. Выскакивает из него хлюпик, я бы сам с ним в момент разобрался. Но веду себя по утвержденному сценарию: не оглядываюсь, даю деньги, получаю паспорт, смотрю: мой ли. Тот хлоп дверью и уехал. Оглядываюсь: где же вы, менты?! Узкоглазый стоит, в небо смотрит и в носу ковыряет. Одно слово: мусор.
   -- Что же вы, так вашу растак!
   -- Не беспокойся, я номер заметил. Счас выясним.
   Заходит в телефонную будку, звонит. Выходит довольный:
   -- Вот адрес. Поехали.
   Поехали. Приехали. Сходил он по адресу. Его послали. Тоже по адресу. Выходит: не ту машину записали. Ошиблись. Поехали обратно в отделение. Пишу новое заявление, что так, мол, и так, по вашей милости я лишился 300 рублей. Итого -- 600.
   В милиции наседают -- забери заявление. Мы его поймаем, вернем тебе деньги.
   Как же, вернете! Только что вернули! Нет, вот вам заявление: по вашей вине я потерял деньги. Прошу вернуть.
   -- Тебе, что паспорта мало?
   -- А деньги? Я и без вас мог паспорт получить! Без моральных потерь. В общем: примите меры! Пока.
   И пошли мы с приятелем (он к тому времени подъехал в отделение) в злосчастную пивнуху, отметить это дело. И там нас чёрт попутал. Пили мы, пили. Пиво, конечно. Обсуждали мои последние приключения. Ну и нагрузились маненько. Не так чтобы очень, но подоспело время "Х" -- отлить надо. А где? Ясно за углом. В те достославные времена, как-то не догадывались встраивать или подстраивать к пивным туалеты. Не принято было.
   Спасение заливающих в руках самих отливающих!
   Мы во двор. Согласно зажурчали две струи. Прямо "Весна на Заречной улице"!
   Вдруг сзади: Стоп, граждане! Перекрывайте краны! И вообще, пройдемте!
   Эх, такой кайф сорвали! Вот тут и спасайся. Кто может.
   Сели мы в милицейский воронок, и поехали. В участок, до боли знакомый. А там нас уже радостно ждут. Неужели пасли?! Козлы! И тот же дежурный:
   -- Ну, что, горемычный! Забирай заявление, не то -- 15 суток свободы не видать!
   В итоге, забрал я заявление. А куда денешься. Ну, просто не везет!
   Урок этот был мной усвоен накрепко. Обхожу теперь пивную. И с деньгами, и без.
  
  
  
   С У Д
  
  
   На танкере "Айнажи" одна красавица захотела выйти замуж. Сразу за двоих. Работал там мой однокашник, Саша Жаворонков, вот за него она и хотела выйти, а еще -- за моториста, который стоял у него на вахте, Миколу Васильева. Суда серии "Алтай" все время на Кубе ошивались зимой, а летом -- на нашем Севере.
   И вот умудрились они стоять на одной вахте, ходить к одной бабе и не попадаться друг другу. Кто еще с ней спал, они знали, а то, что друг друга меняли, про то ничего не знали. Видно, слово ей давали в ответ на ее: ты у меня единственный! И держали это самое слово.
   Они на Кубе в чартере работали по полгода. И там ее и капитан, и старпом, и комиссар имели. Да еще там пол-экипажа перебывало. Любвеобильная девушка была, в общем и целом.
   А узнали они уже об этом на берегу.
   Кончилось же всё тем, чем и должно было кончиться: заделали они дружно бабе пузырь.
   Начал он расти.
   Аборт делать? Туда-сюда, фуэ-муэ. А комиссар был такой, Лалетин. Он тоже был молочный брат экипажу. На Кубе аборт не сделаешь, неудобно: что Фидель подумает? У нас в стране не трахаются. На судне -- тем более. Какой может быть секс!
   Сунулась она к Лалетину, замполиту, блюстителю судовой морали. Что делать? Извечный русский вопрос.
   -- Хорошо, мы тебя замуж выдадим. Кого ты хочешь в женихи?
   Как она заявку сделала, непонятно. Но выбрала Шуру или Миколу. А потом оказалось: и Шуру, и Миколу.
   И начал первый потенциальных женихов вызывать к себе на ковер. Шура после мореходки работал, 2-ой или 3-ий год. Молодой.
   Вызывает одного, толкует:
   -- Такое дело нехорошее получилось. С девчонкой спишь, а она и забеременела. Аборт постеснялась делать, не говорила. А уже поздно делать. Рожать надо. Сам понимаешь, безотцовщина. Надо это дело узаконить. Комсомольскую свадьбу сыграем, а? Подумай.
   -- Хорошо, подумаю.
   То же самое примерно спел Лалетин и Миколе, слабо надеясь, но рассчитывая, что дуплетом, глядишь, хоть одного зайца да подстрелить. На авось.
   Пока шли в Союз, молчали ребята. Потом уперлись: ни хрена! Все трахали, все и будем отвечать... Как?
   Решил их Лалетин проучить. Раскрутили это дело, раздули кадило до небес, довели до товарищеского суда. Одного и другого. В пароходстве.
   Пришли домой и разъехались на выходные. Отдохнули. Сбор экипажа, а их в судовой роли нет. Назначили им товарищеский суд. По телеграмме вызвали. Они встречаются.
   -- О, привет, Шура!
   -- Привет, Микола!
   -- А ты чего в рейс не пошел?
   -- На суд вызвали. А ты чего?
   -- Меня тоже на суд.
   -- А за что?
   -- Помнишь буфетчицу? Так я ее канифолил, а Лалетин хотел, чтоб женился на ней. А мне это надо? Все толклись там, все и отвечать должны... А ты за что?
   -- Да за ту же буфетчицу. И меня Лалетин сватал, вот гад! Как же мы это так попались?
  
   Вначале один зашел на этот суд. Потом другой. Не получился "авось" у Лалетина: на суде все и открылось.
   -- Вот бумага от первого помощника т/х "Айнажи", -- зачитывают её Шуре и всему судилищу.
   -- А я знаю. Первый тоже отымел ее. Вы, значит, Васильева судили за эту буфетчицу, теперь вот меня. Да она блядь какая-то! Все отымели. Так что вы всех жениться заставите?
   Ну и оставили это персональное дело без последствий.
   Правда, Миколу на "Краславу" кинули. Лишили Севера! А Шура тоже еще поработал, и сам потом уволился, по своей воле.
  
  
  
  
   Т А М А Р А
  
  
   Судно наше звалось "Тамара". Обыкновенный греческий газовоз.
   ............................................................................
  
   Помнишь, как раз был случай, когда пускали чего-то, дизель-генератор, что ли?.. Я в это время сидел на корточках и перебирал стекло, по левому борту, за динамкой третьей. А потом все чё-то разбежались в разные стороны, никого не осталось. И вернулся Тасос. Посмотрел по сторонам, но меня не усек. Он поступил по-гречески, пока никого нету, закрыл один клапан на холодильник. Я тогда еще ничего не знал. Просто видел, что он крутил какой-то клапан, а чего и на хрена он его крутил -- понятия не имею.
   Вы там, это, бегали, испытывали, что-то там, какую-то автоматику, вроде бы. Думаю: ни фига себе! Потом закрутил он какой-то клапан и убежал. Я же, между тем, продолжаю себе трудиться. Вдруг проходит некоторое время, загудела сигнализация. Все прибежали, туда-сюда, Тасос тоже прибежал, тот самый клапан, только уже в другую сторону, крутит. Параметры смотрит.
   Чего-то это вы бегали там, бегали, ругались, шумели чего-то. Блин, Майстралис тут тоже бегал. Я же сидел, как сидел, в своем закутке, не вникал в это дело. Потом все чухнули разом из машины. Проходит время, идет Иван навстречу: вот ерундистика какая! -- с чувством произносит.
   -- Какая такая? -- спрашиваю.
   -- Да опять мы обосрались! Запустили дизель-генератор -- среди начальства пошел шум типа, русские приехали, кроме как водку жрать ничего больше не умеют, и далее все в таком духе. Кто-то, видите ли, закрыл клапан, запустили динамку испытать, а она перегрелась. Я сам проверял -- клапан был открыт, а чего-то оказался закрытым.
   Я и говорю:
   -- Иван, иди сюда,-- подвожу его к динамочному холодильнику и говорю, -- случайно не этот клапан?
   -- Он самый, -- отвечает.
   -- Так греки его и закрыли.
   -- Кто закрыл?
   -- Тасос, мать его ети.
   -- Откуда ты это взял?
   -- Да я там был, сам все и видел.
   -- Точно говоришь? А не врешь? Вот гад!
   И в это время ты идешь.
  
   -- Да там у нас война шла!
   ...и с понтово-деловым видом Тасос вернулся и открыл клапан. У них, у греков, такое в порядке вещей было: что-нибудь открыть-закрыть, подлянку устроить, а потом выйти во всем белом и -- что с гуся вода. Но тут, видишь, ты ни хрена не обнаружил, а я вот -- сразу.
   -- Да, Тасоса я раскусил с первого дня, и он это понял. Видел, что я его ни в грош не ставил...
   -- А потом ты подошел, и Иван рассказывает: именно этот самый Тасос, сука, клапан и закрыл.
   -- Что, чего? -- не понял ты.
   Ну, я и тебе рассказал то, что Ивану перед этим рассказывал. А ты уже и так был на ножах с Майстралисом этим и тут рванул то ли к Куриле, то ли к Майстралису. Пошел права качать: или вы, или мы будем клапана крутить! И какой-то у тебя конфуз приключился в этот день. Какая-то чернуха. Уже Зорин попался на крючок, уже попался Слава. (Нет, они позже попались.) А где-то уже и пьянка шла полным ходом. И уже замечания делались по этому поводу. Но у тебя, помнится, все нормально тогда было. А потом, как ты сорвался, я точно и не упомню. И с чего. А было это в тот день, когда пошли ругань и скандал, и ты пошел к ихнему начальству и выложил, что ты о них, греках, думаешь. И они унюхали от тебя спиртное... Верно говорю? Верно. А, еще что вспомнил! Накануне вы с Хуаном, стармехом, которого ты менял, и с Курилой, капитаном, ходили в кабак. Курила, ты и Хуан. Правильно? И на следующий день -- эта вот катавасия с динамками. А ты уже успел похмелиться. И тебя унюхали. Да еще вечером вздумали проверить тебя в смысле наличия, а тебя уже и нет на пароходе. Там Сайрис, или кто, позвонил, попросил тебя к телефону, а тебя на судне нет как нет.... Не знаю, что там Курила сказал тогда на счет тебя, но факт тот, что Курила вызвал меня и говорит, что стармеха надо немедленно найти и чтобы назавтра от него запаха не было, так как завтра к нему будет повышенное внимание. И хоть малейший запах будет, его тут же отправят домой... Что и чего? А тебя и нет ни хрена. Стал искать -- забегаю в изолятор, а ты там чего-то копошишься, штаны, что ли, переодевал. Я тебе и довожу:
   -- Давай-ка побыстрее раздевайся и спать.
   А ты -- ни в какую: "Понимаешь, Вовка, такая история, мы в кабаке застряли, надо ехать Зорина выкупать. Такси возле судна ждет. Он в кабаке остался, бабы там. У нас не хватило денег рассчитаться, вот я за деньгами и приехал." -- "Ладно, -- говорю, -- так и быть. Поеду. Только приходим, отдаем деньги -- и финиш. Тебе завтра нужно быть, как огурец с грядки, нет -- как стеклышко. Трезвым." -- "Да-да, завтра как штык... как стеклышко. А теперь едем!"
  
   Ну и поехали мы в Пирей, в кабак. Приехали, точно: Зорин сидит с двумя морковками. Сильно поддатые. Я сразу же направляюсь к нему и тебе:
   -- Давай, рассчитывайся.
   Ты же -- ни в какую: еще шампанское -- и все!
   А тут еще и эти бабы... Одна -- румынка, другая -- не знаю кто, по виду, еврейка. Ты спрашиваешь:
   -- Ты что будешь, виски, водку?
   -- Ни виски, ни водки, ни бабы... Ни фига не буду, -- ответил я и сел за соседний столик, так как за вашим места не было, да я и не хотел с вами тут рассиживаться.
   И тут Зорин совсем уж разошелся, и на манер Кисы Воробьянинова, бросил проходящему мимо официанту:
   -- А подать нам виску-куиску!
   Я ему раздраженно так:
   -- Слушай, угомонись. А ты, Саша, давай, плати деньги, сколько ты должен и мотаем отсюда к едреней фене! Едем на судно.
   Ты ни хрена, уперся... Зорин:
   -- Да что ты его тут слушаешь! И ко мне: Какого хера ты сюда приперся? Нотации тут нам читать или что? --попер на меня.
   -- Замолчи на хер, -- говорю я ему, и начинаю заводиться. Одним словом я с ним там уже в кабаке чуть не сцепился, потом это продолжилось на улице, пока я его об дерево башкой не треснул.
   Кое-как я вытащил вас из кабака. Идем к стоянке такси. Он же, Зорин, не перестает нудить: Шура, Шура... Терпение мое стало лопаться. Я слушал, слушал эту лабуду, надоело:
   -- Да замолчишь ты, наконец!
   А ему -- хоть бы хны. Он опять попер на меня. Тут я начал ему мозги вправлять конкретно и по существу:
   -- Если ты со стармехом пьешь, это еще ничего не значит. Субординацию надо соблюдать.
   Он же продолжал на меня катить бочку и первый меня за грудки схватил. Я его как шандарахну об апельсиновое дерево, которое нам по пути подвернулось. С дерева апельсин упал. Машинально я поднял апельсин и положил в карман, отвлекся, не хотелось мне на улице перевоспитывать молодого Сашу Зорина. Мы, наконец, поймали такси и прикатили на пароход. В этот вечер все так и получилось, -- остальное уже было довеском. Да к тому же у Ивана еще полбутылки виски оставалось. Ты добрался и до него.
  
   -- Я помню, у Курилы брал ночью бутылку, но не помню, тогда это было или после.
   -- Тогда это было, тогда. После кабака.
   -- Курила дал, что ли?
   -- Нет, тогда ты туда-сюда, надо, мол, еще добавить -- и баста. Разговорились. Сидели мы втроем: ты, Иван и я. Слово за слово. Ты мне: мне бы вот еще чуть-чуть и я пойду спать. 2-3 грамма не хватает. Хорошо. (Мы ж тебя еще не знали!). Иван достал пузырь. Ты как увидел его... Потом, после возлияния, ты уже попер к Куриле. В это время Куриле звонил Сайрис. А я перед этим передал тебе, что Курила мне сообщил. Ты мне или не поверил, или решил проверить, но когда мы прикончили этот "Олд мул", ты в порыве благородной ярости рванул к Куриле. И только ты к нему вошел, звонит Сайрис. И попросил тебя к телефону, видно, услышал тебя в трубку. О чем ты с ним говорил, ты так и не сказал. Сайрис тебя через трубку унюхал. Факт то, что он тебе сказал, что с завтрашнего дня ты свободен от работы. А перед этим, помнишь, дрючка была. Вызывали всех вас, механиков, к Куриле на ковер. Сайрис вас вызывал и баню устроил... почище турецкой или финской.
   -- Да, еще тогда было ясно: всё, кранты, списывают.
   -- Не надо петь, тогда еще не все было ясно! Короче -- пришел ты от Курилы, и говоришь: Все, мужики, списывают меня. Мы стали тебя утешать: Да успокойся, никто тебя не списывает. Ты же: Я вот сейчас был у Курилы, разговаривал с Сайрисом и он сказал: все, амба.
   Тогда Иван мне и говорит: что за лажа, сбегай, узнай, Вова.
   За разъяснениями я обратился к Куриле. Он туда-сюда, пык-мык, и рассказал про этот телефонный разговор. Что, мол, ты сам виноват, нечего было лезть к трубке и пьяным голосом выяснять отношения.
   А потом -- пошло-поехало. Начал ты: это не то и то не то. То белое вино надо пить, то красное. От белого вина башка не болит. Мудрый кто-то в древней Греции пальцем указывал, какое вино когда надо пить. Потом какой-то доктор прописал тебе красное вино пить...
   -- Что ты несешь?
   -- Было такое... Нес ты околесицу еще ту. "Один хрен списываюсь, вот мне и надо жажду утолить! Пошли на горку".
   И пошли мы с тобой на эту самую горку. Время было позднее.
   Назавтра, или нет, на послезавтра проводили мы вас. Тебя, Зорина и Славку Еремина.
   -- Зорина списали зря, это сам Сайрис признал накануне отъезда, ошиблись. Кто-то неправильно заложил. Там этих греков, суперов,шпионов, как Тасос - пруд пруди было. Обещал Сашке Сайрис: я тебя вызову сюда обратно. Как же, вызвал...
   --Да, ну и накануне, в честь вашего отъезда, ребята сбегали на причал, достали винчика, "Метаксу". Короче, организовалась очередная пьянка-гулянка. А тут, на следующий день приезжает Зиммер-Циммер, с Кипра, и еще хрен его знает кто с ним. Три рыжих таких мордатых немца. Пришли, туда-сюда. Долго говорили с Курилой. Не знаю, что они там обсуждали. Потом организовали в столовой встречу с экипажем. А тут наш боцман по кличке Достоевский, с похмела (накануне епошил подругу на пассажире "Маршале Бирюзове"), заснул на этом собрании, пока нам всем мозги чинили-вправляли: "Мы все знаем, мы делаем вам одолжение, мы знаем, что вы, русские, работать можете, но мы и то знаем, что вы -- пьяницы. Последние события наглядно подтверждают это. Мы рискнули, пошли на контракт с вами. У нас была мысль отправить вас всех домой. Но мы идем вам навстречу и еще на один риск и решили продолжить с вами контракт. В последний раз. Если что-нибудь подобное повторится, тогда..."
   А Достоевский уже храпеть начал, сука. Стас его толкнул в бок, тот и вскочил с перепугу. Вскочил и смотрит, что такое? Ну, встал, давай, говори. А немец еще речь не окончил. Коля с места и в карьер:
   -- Я хочу слова!
   Серега стоит, смотрит то на немца, то на Достоевского. Серега переводил немца. Ну, немец сел, дав понять, что пусть Коля продолжает. И тот понес, оседлав похмельного коня:
   -- Да мы вас уверяем, что мы понимаем, что мы осуждаем то, что у нас случилось. Вы учтите на вашей фирме, что все будет задерись и даже лучше... Мы приложим все свои силы и все свое дыхание ради процветания вашей фирмы, мы...-- и пошел травить баланду, как на партсобрании, не остановить. Серега смотрит, не перебарщивает ли Достоевский, он уже зашился переводить его. Но смотрит, немцы довольны. Вот так вот мы начали новую жизнь, без вас, не жалея дыхания своего.
  
  
   У С Ы
  
  
   Усы приклеили по пьянке. Я не видел, как клеили. Я отсутствовал. А перед этим, смотрю, "Белгород" стоит возле "Равы Русской", бункеруется. Там Вася Мельник, однокашник мой по мореходке, работает. Сходил я к Васе в гости, и он мнe подарил этот тюбик клея Лок-тайт. Я его в холодильник и поместил до случая. Этот клей рекомендуется в холодильнике хранить. Работал я тогда в "Саркана баке", у рыбаков, в Вентспилсе. А толпа начала расспрашивать, что это ценное я принес. Я и рассказал, какой это замечательный клей.
   Ну, так, вот...
   Работал там Модрис, из пароходства мужик, в годах уже. Еще Эдик-горлаcтый. И тут как-то они заквасили. А я, то ли домой в Ригу уезжал, то ли еще где был, -- факт, что меня на тот момент на судне не было. У Эдика было жуткое похмелье. Полгода не пьет, потом как на пробку сядет -- месяца два хер с нее слезает. День в день -- и так два месяца. Денег-то много, не женат, всю жизнь в море работает. Родом он из чангалов! По трезвянке, если зайдет какой разговор, его трудно понять, а по пьянке говорит, как будто у него кляп-свистулька во рту торчит: фыр-фыр-фыр. С похмелья трындит быстро, окончания слов глотает напрочь, по полслова проглатывает. Одно слово сказал, другое не сказал и бутербродами такими несет, догадывайся, где хлеб, где масло...
   Прихожу я на судно с утра, он ко мне: фыр-фыр-мыр...
   Я его спрашиваю:
   -- Чего ты там фырмыркаешь?
   -- Фыр-фыр-фыр...
   -- Да что такое? -- не врубился я, в чем дело. А он чего-то зеркало исследует. Посмотрит -- и опять свое:
   -- Фыр-мыр-дыр... дыр-бул-щил, -- прямо как заумь у поэта Кручёных.
   -- Чего ты там, а?.. -- смотрю, он оборачивается: -- усы! Мать честная! Вчера усов не было, а сегодня -- пожалуйста! За ночь выросли! По щучьему велению, по своему хотению... По своему ли?
   Пить-то он пил, но брился регулярно. И пока он спал эту ночь, Модрис сотоварищи взяли и приклеили ему моим клеем усы. Нашли шкурку кроличью, серебристую, как раз под Эдика, он блондин был, вырезали кусок и приклеили. Надо сказать, что очень они ему даже шли. А он на меня бочку катит. А я ему, чего, мол, тебе надо? Я с вами не пил, что ты на меня несешь?
   Тот же все мыркает и фыркает.
   Ладно, мыркай. Сижу, чай пью, сигарету в зубы. Смотрю, дергает-дергает за эти усы, видно привыкает. Пепельно-серебристый такой кролик поселился на верхней губе. Интересно! Я думаю, что такое?
   Потом уже стало ясно.
   -- Вечно ты какого-нибудь дерьма принесешь! Кто мне эту дрянь приклеил? И что теперь с ними делать?
   -- Да бес его знает! Я не знаю, кто их тебе приклеил, спрашивай у того, кто это сделал.
   -- А клей твой?
   -- Клей мой.
   Тут мы вышли в море, и через недели две эти приклеенные усы сами по себе у него отстали... Дергал он их, дергал. Компрессы делал, ходил обмотанный в тряпки, как пугало. Всё надеялся шкурку эту растопить, но -- нет, где там: хороший клей оказался. Пошли свои усы, и больно было, жаловался, но природа победила -- отстали приклеенные.
  
   -- Помнишь, если "Плаху" читал, про манкуртов, у Айтматова? "И дольше века длится день"? Или это у Платонова в "Джан"? Манкурты. Это когда скальп снимают c головы живого человека, а на то место натягивают свежеснятую шкурку ягненка или верблюжонка, не помню. И она прирастала к черепу, стягивая его, принося неимоверные страдания и муки человеку. И он в результате терял память и превращался в покорного и безропотного раба. В скотину. В манкурта.
   Тут, конечно, не тот случай. Скорее -- жестокая шутка в стиле лагерных придурков. С некоторым, правда, перехлестом, -- надо это честно признать. Но ведь никто же не умер. Так, разве что пара-другая недель болезненных ощущений приключилась на Эдиковом лице. Только-то и всего. Пара-другая недель. Только-то и всего.
  
  
  
  
   У Т Ю Г
  
  
   Утюжили мы как-то Амазонку в бытность мою на "Кегумсе", а рефмехаником там работал Утюг по фамилии Утюгов.
   -- Это когда вы "блинчики со сметаной" пекли капитану?
   -- Да, тогда, как раз. Когда Букин за чистоту языка боролся. Кассу свою организовывал.
   И вот Утюг бегал к нему, бумаги закладные таскал. И хранилась папка специальная у Букина с утюговскими доносами, наряду с судовыми документами.
   А я тогда сперва с краславским экипажем работал, а потом в кегумский экипаж пришел. Работал я там 4-ым механиком. Впервые к ним пришел. И мы поперли на Бразилию, через Канарские острова.
   Сидим мы как-то после Канар, как обычно, отоварку обмываем у этого, Миколы Матвийчука. Сидим, дубасим. А дело днем было, кажется. Киряем себе, киряем, и тут заходит Утюг. А я там, что,10 дней только, пока до Канар шли. Новый экипаж, обживаюсь, Утюга не знал. По виду солидный мужик. Толпа вышла перекурить, а мы с Кухарем Борей, форсунщиком, остались. Сидим, травим баланду. Утюг у Бори лепший враг был. А тут он как раз и заходит: так мужики... А на столе закусь, бутылки -- вполне рабочая обстановка для стола. Утюг:
   -- Так, мужики, разбегайтесь, наводите порядок здесь, я вас заложил, сейчас сюда придет Олег Андреевич, -- и урыл к себе.
   Я смотрю, Боря схватился и начал все это убирать, что на столе: бутылки, снедь... Я ничего не понимаю, думал юмор своеобразный, прикол нашего городка, -- не более того. Говорю: ты чё?
   А Боря на полном серьезе последние вещдоки наших посиделок со стола выбирает.
   -- Какой там юмор, ты что не слышал, что Утюг сказал?
   -- Как же, слышал.
   -- Вот и нам надо убираться, да поживее, сейчас Букин придет.
   -- Так он не пошутил?
   -- Какой там пошутил, этот никогда не шутит!
  
   Я, что-то, не понял. Впервые воочию такого стукача вижу. Нигде не встречал, чтобы тебя заложили и тут же предупредили.
   Что делать, бац-бац, мигом оставшееся убрали и давай ноги делать отсюда. Вышли в коридор, Боря мне и говорит:
   -- Вот не веришь, смотри, -- и ушел.
   Я остался там, неподалеку, наблюдаю, что же дальше-то будет. И точно, смотрю, минуты через 2-3 Букин бежит туда. Букин и комиссар Лезин, покойник, который на "Дзинтари" потом умер. Влетают в каюту -- никого. И ничего. Облазили все внизу, и ушли ни с чем. Ну а мы пошли дальше продолжать нашу установившуюся традицию. По новой дубасить... Только по стопке хапнули, прибегает Утюг:
   -- Ну, как, мужики, не заловил вас Олег Андреевич?
   -- Нет, как видишь.
   -- Вот и прекрасно.
  
   От выпитого я забалдел окончательно. А там однокашник мой работал, Анджей Петерс. И я его спрашиваю потом:
   -- Анджи, что за дела?
   -- Да какие дела?
   -- А такие, брат, дела... Странный стукач у вас тут.
   -- Он не странный, он чокнутый. Да, слава Богу, предупреждает. Стукнет и прибегает: мужики... И, видишь, беспокоится, чтоб не залетели.
   А потом он еще вот какой проблемой озаботился: Карла Маркса с Лениным стал корректировать. И раз как-то душу мне выложил, как он "Капитал" и Ленина поправлял. Свой же капитальный (можно даже так сказать) труд отправил в Москву, в Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, и ждал оттуда ответа на свою корректировку.
   Но пришли, однако, для Утюга и тяжелые времена в лице капитана Кулагина. Этот Кулагин был знаменит тем, что в попойках укладывал штабелем полкоманды у себя в каюте, а самому хоть бы что. Впервые я такого мужика увидел. И, сука, у него полкоманды в дупель пьяные, а ему все мало. И не спит. Вот кто-то из пьяной кучи зашевелился, он хвать его: иди сюда! Тот еще глаза не продрал, а он ему стакан в руку: на! Хватит тот стакан, и опять готов. Другой зашевелился, и тот готов. Кулагин в одиночку пить не может, вот и ждет, кто протрезвеет. Во хлестал так хлестал ее, горькую! А к Одессе надо быть трезвым. Так он хватается за гири, а их у него было цельных четыре, по 32 килограмма каждая, и давай ими махать. Намахается,100 потов с себя сгонит, и глядишь -- через какое-то время уже трезв, как стеклышко. И отчаянный был. Как-то в порту Южном долго не давали ему лоцмана, так он без него, без буксиров зашел в порт и пришвартовался. За что и смайнали его временно в старпомы.
   Вот ему этот наш Утюг как-то и попался. Когда Кулагин на судно пришел, давай документы смотреть. Букин уехал, а папку любимую оставил и тем подставил Утюга под хвост. А Кулагин ужасно не любил сексотов. Он, как человек, отличнейший мужик. Вот единственно это его пьянки и разгульные оргии с толпой губят. Собеседник он тоже хороший, стихов много знает. Начитанный. Жизнь у него интересная была. Еще он капитаном-наставником на Дальнем Востоке работал. С ним работать было одно удовольствие. Единственный его минус -- газ повальный.
   Как-то заходит к толпе, мы сидим, сухим вином маненько пробавляемся. Он окинул это наше застолье своим внимательным капитанским оком:
   -- А что это тут у вас? Газ-квас? Артельный!
   Подлетает артельщик.
   -- Тащи сюда ящик вина тропического.
   Вот это отношение!
   И вот мы вино дубасим-дубасим, баланду травим, он и говорит:
   -- Да вы отличные мужики, как я посмотрю. Но что у вас это за фигня завелась на пароходе?
   -- А что такое?
   -- Да стукач среди вас имеется.
   -- А мы знаем.
   -- Кого знаете, стукача?
   -- Да, знаем.
   -- И назвать можете?
   -- Да.
   -- Ну, кто?
   -- Утюг.
   -- Точно, Утюгов. И что же такое "Г" живет среди вас, а вы, блин, не притопите его? Его же за борт пора давно выкинуть!
   Каково это было слышать от капитана?!
   -- Ни хрена, пусть живет. Пришлют скрытного, этот хоть предупреждает.
   И рассказали Кулагину про Утюга. У того глаза на лоб полезли спервоначала. Не верит, как и я когда-то не верил.
   И вот однажды, когда все упились до положения риз (кто пил), а Кулагину уже не с кем было это дело продолжать, пошел он по коридорам и тут на него Утюг нарвался. А Утюг играл на баяне. Капитан же весьма уважал музыку, сам на гитаре немного играл, на кларнете, была у него эта дудка. Еще и макраме вязал, дочки научили. Талантливый, словом, был мужик, чего там говорить.
   Заволок он Утюга к себе в каюту: давай хлопнем по рюмке! Хлопнули. Разговор пошел. За жизнь, как водится. Начал он на дудке своей, на кларнете, играть, потом на гитаре.
   Утюг думает: с капитаном сижу, водку пью, свой капитан!
   -- А я на баяне могу играть! -- заявляет тут он.
   -- А баян у тебя есть?
   -- Есть.
   -- Ну, так тащи его.
   Приволок Утюг баян -- и стали они на пару песни петь. Утюга аж проняло, расчувствовался: душа-капитан! Свой в доску! Обалдеть можно. Обозначился капитально. Не сработала тут его жилка сексотская, подвела интуиция. И начал он выкладывать, что у него на душе накипело. Без Букина как потерянный ходил, плохо себя чувствовал без своей работы: стук-стук!
   И стал выливать на него помои: этот вот этим занимается, тот -- тем...
   Кулагин же достаточно натерпелся от этих самых сексотов. На Дальнем Востоке там ребята прямые работают, простые. Эти сексоты ему, как серпом по яйцам! Как он этого Утюга со своей правой захерачит! А потом еще и левой наддал.
   Я как раз в этот момент радиограмму нес в радиорубку, окольными путями пробирался, чтобы на Кулагина не нарваться. Поднимаюсь наверх, поднимаюсь, остался последний рывок. А радиорубка с капитанской каютой на одной палубе была. Вдруг дверь из каюты открывается и -- шух, баян летит по трапу вниз, мне под ноги. Потом слышу: бам-бом-бум, какая-то заморочка. Опять дверь настежь и мячиком вылетает Утюг и катится мне на голову, еле увернулся. Кубарем скатился. И Кулагин сверху: крепкий такой мужик, коренастый, спортсмен. Орет:
  -- Я тебя, блин, гада такого!..-- толкает ему вдогонку мешок неприятностей, -- я тебя, убью сексот недорезанный! Меня увидел:
   -- А, Володя... Заходи!
   Ну, думаю, попался... Не скоро теперь отпустит.
   Зашел я. Что такое?
  -- Вот сволочь! -- снова взвился капитан, -- садись, выпьем.
   Ну и за рюмкой все это мне рассказал.
   И такой вот Утюг плавал по морям-океанам. И не тонул.
   А команда на "Кегумсе" была хорошая.
  
  
   Ч О Н К И Н В А Л Е К С А Н Д Р И И
  
  
   Пришли мы в Александрию, египетскую. После ремонта, после дока, после Пирея. На "Тамаре". Перед этим зашли в Италию, взяли груз на два порта: Александрию и Бомбей.
   Зашли в Александрию, выгружаемся. Чонкин с Витькой Конаковым подались в город.
   На всю Александрию бегает одна лошадь. Они ее поймали и на этой лошади объездили весь город. Потом начали объяснять извозчику, чего они хотят. Стали показывать на пальцах. Тот их понял. И повез. Возил их возил, возил, и притарабанил -- через всю Александрию -- в одно место, где им и объявил:
   "Здесь живет баба, которая ебется!".
   Они заходят. Находят эту самую бабу и начинают представляться. Спрашивают по-английски:
   "Вотс ёоу нэйм?". Чонкин помалкивал пока. Витька в английском больше сек. Тот и взял инициативу на себя.
   -- Вот ис ёоу нэйм?
   -- Май нэйм ис Лиза, -- отвечает баба, которая ...
   Чонкин:
   -- Это же русское имя.
   -- Я и есть русская!
   -- Что? Я, блин, полсвета объездил! И чтобы русскую трахать? Нет уж, дудки! Ты меня прости, но я с тобой е.............. не буду.
   А та -- русская. Какой-то араб привез ее, как муж. Потом она ему надоела -- он и бросил её. Историй этих много было: чучмеки женились в СССР, вывозили их как своих жён, а потом большая их часть шла на панель.
   Так вот бабу эту вывез Абдула из нашего Союза. Потом она ему надоела и он сбагрил ее своему корешу, такому же Ахмеду. Тот -- другому. И пошло-поехало. Вот она сейчас этим самым делом и подрабатывает.
   Но Чонкин всё никак не мог не успокоиться:
   -- Это надо же! Я полсвета объездил... Русскую я могу и в России! И без долларов! А чтоб русскую на другом конце света и за доллары...
   И пошла у Чонкина чёрная полоса.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Из рассказов Мануйлова
  
   С Т Р А С Т И С У Д О В Ы Е
   (1)
  
  
   И вот попал я с газовозов на "Берг", танкер. Я бы хрен туда пошел, да у Вити Богачева батька помер. Мартынов с ОК позвонил: давай на судно, сколько без работы слоняешься. Никого под рукой нет. Молодого не хочется на подмену слать, давай, ходи. Валюты у тебя много, заодно отоваришься. И я, блин, дурак согласился.
   А получилось так. Витин отец умер перед Новым годом. У них смена экипажа назревала вот-вот. И где-то полкоманды менялось. Верховное главнокомандование оставалось. Предлагали из кадров частями поменяться. А они отказались: все вместе спишемся. Вместе Новый год встретим. А перед этим Кирьяченко, 1-ый помощник, Витю обрабатывал: ну, что, отец умер то когда, приедешь -- уже закопают, на похороны не успеешь. Оставайся, после Нового года смена экипажа будет, тогда и съездишь. А Витя не согласился. Кирьяченко этого не любит, когда не внимают его разговорам.
   Я приехал на судно, Витя уехал. Побегали на коротком плече в Европу (Вентспилс -- Роттердам).
   Наступает Новый год. Водки было до хрена. А пришли мы в Тернеузен с бензином, где-то перед обедом, 31-го декабря. Оперативная выгрузка: как бухнули два котла, две турбины, и -- выгрузились меньше, чем за полсуток, по-стахановски. И тут же отшвартовка.
   Лоцмана -- побоку! Веселов, капитан, там без лоцманов ходил, "капусту" шинковал. Он свою "Волгу" и купил за безлоцманские проводки, на чеки ВТБ.
   И вот, выходим мы из Тернеузена где-то в половине двенадцатого. Отошли от причала, рогатые (матросы) еще веревки свои не убрали. Погода была нормальная. А веревки эти койлать, сам знаешь, около часа надо. Там же концов завязывали, в Тернеузене, по 6-8 штук, на баке и на корме. Таскало море суда пришвартованные только так, терминалы в море выходили. Веселов команду дал: на хрен эти веревки, быстро переодевайтесь, мойтесь и за стол. Все кинулись, побросали свои веревки, персидский наш вариант, как обычно, и без 15-ти минут двенадцать все уже сидели в салоне.
   И пошло-поехало. Как мы загуляли!
   Я в то благословенное время занимался фотографией. Стенды судовые с фотками устраивал, корреспондентом внештатным заделался, щелкал, что на глаз попадало. Взял я эти свои аппараты и пошел Новый год снимать.
   Начали расходиться, когда первый вдруг позвал меня в каюту. Все были пьяные, я один не был, но чуток поддатым был. Первый мне и говорит: занеси, мол, аппараты. (У меня же два аппарата было: "Зенит" и "Фэд".) Я отвечаю: забирайте с собой. А он уперся: нет, занеси сам.
   Хорошо. Я занес эти аппараты, и он начал разговор: что, где, да как? Где ты раньше работал? Слушай, зачем тебе газовозы, оставайся у нас работать, на "Берге".
   Я думаю: ничего себе! А перед этим он меня месяц сношал, как сидорову козу. И я из-за этого паскуды не ходил в город ни разу. Не считая Эмдена, когда он мне самоволку паял...
   Он там армейские порядки ввел. Ну и мы, группа диссидентов: я, Базилио, Антипов и Джон носили прически, не устраивающие первого. Мы никогда не ходили в город из-за этого. А тут я намедни подстригся, а эти загогулины на ушах, оставил. Чтоб красивей было. А этот гамадрил оказался военной закваски... В Эмдене это было.
   Чистим мы окна на главном движке через смотровые лючки. Приходит Шура Балаганов, как мы его звали -- дед Смоляков -- в машину:
   -- Владимир Григорьевич, комиссар тебя в город записал, но подстричься велел.
   -- Я же только что подстригся. Вот короткая прическа, баков нет, косой срез над ушами, что ему еще надо?
   -- Ну, знаешь, косицы с ушей сними.
   -- Ладно.
   Работали мы работаем, время подходит, зашабашили, надо в город ехать. Помылись, переоделись, я вышел на причал. Какие там уши, паспорт взял, деньги получил, все путем. Автобус подъезжает, первую группу привозит. Толпа вылетает.
   А он же, Кирьяченко, никогда, кто рангом ниже его, первым не заговорит. Будет крутиться вечно перед глазами, чтобы ты на него хотя бы в щелочку, одним глазком, да посмотрел. Тогда он заговорит. Я гляжу, он глаз с меня не сводит, и -- держу его в поле зрения. Он же ходит вокруг меня кругами, а я как дурачок, стою себе непринужденно, с пяток на носки переминаюсь, травлю с Иркой-поварихой гоняю.
   Кружит он так туда-сюда. Он сюда -- я задом к нему, он туда -- я обратно. Он и так и сяк, ну никак! Я тогда мотористом не то 1-ым классом, не то 2-ым был. В конце концов, подошел, когда вторая группа начала в автобус залезать.
   -- Ты почему не подстригся? Возвращайся на судно. Я тебя лишаю увольнения.
   А я -- прыг в автобус, сел и поехали.
   Приезжаем из города. Тогда еще этих сучьих общественных комиссий не было, чтоб отоварку проверять. Парики тогда на продажу возили. Два парика -- рейсовая норма. И на кружку пива оставалось. Старшим группы был этот козел, электромеханик Вася Румянцев, покойник, бог его к себе прибрал. После города паспорта, как водится, сдали старшему группы. И все, отдыхай, команда! Лады. День-то кончился, в городе пивка в свое удовольствие попили. (Вася пиво не пил, а мы с Базилио выпили.) Сижу в каюте, заходит матрос: иди, говорит, к первому, вызывает. Иду, знаю, что это так для меня не кончится. Стучусь: да-да!
   -- Вызывали?
   -- Вызывал. Садись, пиши объяснительную.
   -- Какую объяснительную?
   -- Что ты в самоволке был.
   -- В какой самоволке? Вы что?! Чтоб я писал такое объяснение? Я вас что-то не понял. Списки в курилке висят. Чьей рукой написаны? Вашей. Паспорт мне кто дал? Вы. В журнале я расписался вашем? Расписался. О какой самоволке идет речь?
   -- Я тебя на причале лишил увольнения.
   -- Я писать ничего не буду.
   -- Нет, ты напишешь.
   -- Пошел ты! -- это я про себя, -- нечего писать мне, -- поворачиваюсь уходить.
   -- Стой!
   -- Вопрос решен. Объяснительной я писать не буду. Самоволки не было. Если б даже и была, я не такой дурак, чтоб на себя такую мутоту писать. Никогда.
   -- Ладно, с этим я разберусь, никуда ты от меня не денешься. Другой вопрос. Ты получил стoлько-то денег. Что купил? Два парика?
   -- Два парика.
   (Знает уже, сука, что я купил!)
   -- Сколько у тебя там осталось?
   -- Не знаю. Вам это интересно?
   -- Да, мне дебет с кредитом свести надо. Чтоб в точности было.
   -- Нате, считайте, -- вынул я мелочь и положил ее на стол. Первый быстро пересчитал оставшееся.
   -- Здесь не хватает 17 франков.
   -- Пива выпил.
   -- Пиво пил? Пиши объяснительную.
   -- А эту еще зачем?
   -- Затем, что ты употребляешь спиртные напитки.
   -- Да вы что?! -- продолжаю я еще на вежливой ноте, но уже начинаю весь закипать.
   Вот сволочь законченная! Видит, что голыми руками ему меня не взять, решил ждать подходящего случая. Внушение мне сделал.
   Больше я в город не рвался принципиально. Из-за каких-то сраных двух париков? За рейс 15 гульденов у меня выходило, от Вентспилса до того же Тернеузена. Два парика, гульден на пиво. Черт с ним, с пивом, мне ребята эти парики приволокут. 33-ий или 34-ый размеры. Номер цвета 6-ой или 7-ой, светлый. Два 33-их, каштановых -- и вперед!
  
   А тут вот первый, счастливый, наверное, от встречи Нового года парит мне мозги: оставайся у нас! Думаю: вместо кого он это предлагает мне остаться? Места-то все там у них крепко приколочены. Не уловил я, что-то, хода его мысли.
   Витю же он уважал за то, что Витя молчит. Когда мало болтают, Кирьяченко это нравилось. И кто мало говорит или говорит под его дудку. А я ему ни с какой колокольни не подходил. Но он добросовестно обрабатывал меня. Он прекрасно знал наши отношения с Витей. Что однокашники мы, закадычные друзья. И начал предлагать мне вместо Вити остаться. А разобиделся он на Витю за то, что тот, якобы, в домашней обстановке Новый год встречает, не взяв в толк, что Витя батьку поехал хоронить. У него в голове постоянно свербело, покоя ему не давало: Витя бросил экипаж, а мы с экипажем дружно встретили Новый год, а Богачев, видишь ли, уехал домой, не вняв совету его, первого (!) помощника капитана. А Витя прямым ходом уехал на Кубань, какой там Новый год! Шалишь!
   Я еще всего этого не знаю и спрашиваю:
   -- Вместо кого вы хотите меня оставить?
   -- Вместо Богачева.
   -- Как вместо Богачева? -- я прикидывал до этого, кого бы он хотел или хочет выкинуть из экипажа, и Витя туда никак не вписывался, а тут вот тебе раз, -- а Богачев чем вас не устраивает?
   -- Видишь, вот, не послушал меня. Я уговаривал его остаться на судне и ехать на 40 дней, а он...
   -- Что ж ты, сука, делаешь? -- вскипел я. Он аж охренел, таким тоном с ним никто не разговаривал.
   Я так и сказал: сука. Детально я не могу вспомнить этот разговор, просто все получилось. Поддатый был, непроизвольно думал и произнес это вслух:
   -- Что ж ты, сука, делаешь?
   -- Естественная реакция.
   Базилио прозвал одно телодвижение первого -- холостой ход. Заклинка речи и мысли. И тут этот холостой ход начался: челюсть дергалась, как от вибрации. Р-р-р-р, др-др-др-др... Прыгала челюсть, глаза в аут ушли. А что делать? Слово вырвалось, куда отступать?
   -- Вы же прекрасно знаете нашу дружбу с Витей, и на каком она уровне. И что же вы предлагаете? Чтоб я здесь вместо Вити мантулил?
   И как понеслось... Ничем это не кончилось. Я ушел и все. Потом он посматривал своим бычьим глазом, вечно недовольно косился. А я молчал, чего там, последний рейс перед списанием намечался.
   Пришли в Вентспилс. Груза нет. Стояли у причала этого, где "Свобода" потом взорвался, 27-го. Любка приехала, сутки побыла, уехала. Я проводил ее. А стоял я вахту со вторым механиком.
   Кирьяченко уже в экипаж всунул Мартишку. Как раз в конце 75-го или в начале 76-го года, что, впрочем, одно и то же. Вот ему Кирьяченко и начал карьеру делать. Оба они вентспилские, да еще и соседи по дачам. У Мартишки отец шофером работал, а первый дачу строил. Выгодное соседство, но надо и отрабатывать хорошее отношение.
   Мартишка стоял вахту с 3-им, Семахой. Знаешь Семаху? Тоже в фаворе был, пока под дудку кирьяченковскую пел, а потом Кирьяченко и его урыл. Семахе поставили на вахту в кочегарку этого мозголоба, Мартишку. А Мартишка, без царя в голове, любил поковыряться в автоматике (хотя сам без понятия), посмотреть, как она работает. Любил чего-нибудь засунуть туда. Как накрутит, Семахе потом долго не раскрутить. Начинаются фокусы с котлами. На этой почве Семаха уже с ним не разговаривал. Писал на доске указания, боялся, что не удержится и перегреет чем-нибудь Мартишку этого. Писал: сиди и ничего не трогай, как загудит, сообщай мне. Вот такие были высокие дипломатические отношения. Через послания и ноты.
   Все это Кирьяченко знал, сексотов на "Берге", его воспитанников, было как грязи.
   (...)
  
   Значит, стою я вахту, мечтаю побыстрей сдать ее и бухнуться в солому, не выспался накануне. Прибегает Мартын: так и сяк, отстой за меня вахту. У меня жена, тесть... У него вечно то жена в больнице, то тесть обгадится, то еще какая-нибудь распутица-чересполосица приключится. В Вентспилсе они все искали варианты дома на стоянке отсидеться.
   Я ему говорю:
   -- Если бы это было в моем экипаже -- нет проблем. В вашем экипаже все надо делать официально. Я ничего не решаю. Я кочегар.
   Меня туда послали старшим мотористом, но поставили к котлам по неизвестной мне причине. Заваруха там у них какая-то была.
   -- Как там по Уставу положено: через своего вахтенного механика, через старшего механика и т. д. и т. п. А мне это до фени; я отстоять могу.
   Тот настаивает:
   -- Выручи, брат! Я за тебя потом ночью отстою.
   Я прикинул: ну и зашибись, как раз отосплюсь после этой вахты, как добрый конь, в своем закутке-стойле.
   -- Иди, решай официально. Я не против, если договоришься.
   Ага. Тот мигом все понял, убежал к начальству.
   Прибегает назад:
   -- Володя, все хорошо, я договорился, получил "добро".
   Ну, если есть "добро", то я отстою. И он мигом испарился.
   Я отстоял за него вахту, потом за Шуру Богатко отстоял с вахты 4-го, Базилио. Но Мартишко не пришел, гад, на вахту. Моя ночная вахта наступает, которую Мартын должен был за меня нести. А его нет, как нет.
   Дальше стою, наступает 4 утра, спать страшно хочется. Единственно с Базилио пивка попили. Уже все, балласт отдали, уже погрузка шла. Котлы на поддержке, на хознужды работают. Форсуночка на одном котле работает. И вот 4 утра, приходит Мартын. Начинает извиняться, обещает дневную вахту мою отстоять. Я сижу, слушаю. Вдруг влетает пьяный Семаха, не пьяный, но поддатый. Он еще днем ко мне подходил, интересовался, где Мартын. Я ему объяснил, что Мартын, вроде с начальством о замене договорился, значит и с ним, с Семахой. Тот поднял шум:
   -- Как, я ничего не знаю! Появится на судне, получит фитилей.
   И тут появляется сам, когда Мартишко мне извинения приносил. А я уже, было, уходил. Семаха:
   -- Володя, стой! Ты, что, сволочь, Мартишка, с вахты сбежал и мозги нам вправляешь, -- и дальше понес бедного Мартишку.
   -- Ладно, выясняйте с ним отношения, а я пошел спать, -- говорю я.
   -- Стой, Володя! Я тебя снимаю с вахты, Мартишка.
   Мартын спокойно поворачивается и уходит.
   -- Володя, ты извини, я знаю, что ты и за этого говнюка стоял, и за того, ради бога, прошу, потом сочтемся, постой еще. Этого падлюгу надо на ноги ставить, с небес на землю. Думает раз с Кирьяченко вась-вась живет, так на него уже управы нет?..
   Короче, начал мне Семаха свои планы открывать, как он будет Мартишку долбать и в чувство приводить.
   Этот Мартын не будь дурак, кинулся в 4 утра к Кирьяченко, поднял его с постели и трелюет его сюда, прямиком в кочегарку. Пошли у них дебаты с Семахой. Но тот уперся и ни в какую. "Я его с вахты снимаю -- и все!" И пришлось мне таким макаром еще вахту стоять. Вторые сутки пошли без сна.
   В Вентспилс когда приходили, была эта зондеркоманда: Шура Балаганов, дед (ну, этот -- с боку-припеку), старпом Бабылев, Кирьяченко (оба вентспилские), капитан Веселов -- и вместе квасили. То у Бабылева, то у Кирьяченко. И как они наклюкались тогда! Бабылев, во всяком случае, был в дымину пьян.
   Я в полвосьмого утра вышел вахту будить -- и встречаю Бабылева. Тот знал, что я стою вахту со вторым механиком с ноля и до четырех утра. И по идее, должен был отдыхать в это время. А тут 8 утра, а я на ногах. Стоит он, за переборку держится, как удав извивается, но попер на меня:
   -- Ты что это в 8 утра делаешь? Водку трескаешь? На вахту скоро, а ты, пьешь?
   Я знал, что он спокойный мужик, и зла на него никогда не держал. Тогда водка в нем переливалась через край. Повернулся, ушел.
   Смотрю, артельный Леха Ширшов, по кличке Сухарик, сквозит мимо. А у меня сигареты кончились, думаю, дай, возьму.
   -- Леха, сигареты кончились.
   -- Давай, заходи, а то потом меня хрен поймаешь.
   Ясное дело, после отшвартовки газ-керогаз у них, точно, хрен поймаешь. Захожу, там уже теплая компания в артелке, к отходу готовятся: боцман Шуровский, Леха и прочие рогатые, все в фуфайках, в робе, в сапогах -- отшвартовка скоро и рабочий день начинается. Тут достают они "сухаря", похмеляться собрались. Мне тоже предлагают:
   -- Сухаря будешь?
   -- Нет, спать хочу, не хочу пить.
   Взял сигареты и только уходить, заваливается Бабылев и опять на меня понес:
   -- Ты, что тут бациллы разносишь!
   Эти в мазуте стоят, хоть бы что, а я в чистой робе, в тапках. Эти во всем зимнем, они бациллы проходили, а я не проходил и хожу в артелку.
   Опять я промолчал и тихо ушел. Занес сигареты в каюту, захотелось пить, хвать -- а кувшин пустой. На камбузе, если помнишь, бачок стоял с кипяченой охлажденной водой. Беру я кувшин и иду на камбуз, набираю воду. Тут Шуровский подходит, тоже за водой. Стоим, травим. Глядь, опять Бабылев появляется. Привязался со своими бациллами: на камбуз нельзя ходить тем, кто не проходил тест на бацилл. Опять я промолчал, ничего ему не сказал. Думаю: поцапаешься с тобой -- себе же дороже обойдется...
   Объявился Шура Богатко, весь в извинениях и обещаниях, сдал я ему вахту, иду на завтрак. Со своей кружкой ходил. Сижу, завтракаю. Tут подходит Лисицын, старший механик, с которым у меня прекрасные отношения были до этого. Я с ним в 31-ом подменном работал, а здесь он тоже временно сидел, после защиты диплома.
   -- Что случилось? -- интересуется тот, завидев мое удрученное лицо.
   --А что должно было случиться? -- ответил я вопросом на вопрос, думая про Мартина с третьим.
   -- Да нет, что у тебя-то случилось?
   -- У меня? У меня нормально все.
   -- Со старпомом, что у вас произошло?
   -- Да ничего у меня с ним не произошло. А что?
   -- Да жалуется на тебя комиссару.
   -- А что на меня жаловаться, -- и я Лисицыну кратенько нарисовал картинку про эти бациллы, -- ну, накеросинился тот, с кем не бывает, я внимания не обращаю.
   -- Ладно, ты с ним не связывайся, пусть треплется. А кстати: почему ты не спишь?
   -- Только с вахты сменился.
   -- Как так?.. Ты же в 4 утра должен был смениться.
   -- Да нет, как видишь, -- тут-то я ему как раз и объяснил обстановку. Он еще не в курсе был.
   -- И ты все это время стоял в машине? 20 часов?! Ладно, иди ложись спать, со старпомом никаких дел.
   -- Да на кой он мне сдался, старпом этот!
   -- Хм. Что ж, добро. Я с этим сам разберусь.
  
   Николаевич ушел. Вдруг влетает Сухарик; нетерпеливо машет рукой, подзывая к себе.
   -- Вовка, тебя к телефону!
   Я взял чашку свою с недопитым кофе и пошел в канцелярию. Ага. Люба звонит, жена. Да, да. Что так долго стоите? Разговариваем.
   Я первый раз говорил по городскому телефону из Вентспилса. У меня тогда в Вентспилсе еще знакомых не было.
   И бог шельму метит, везет же мне! Заходит опять этот самый Бабылев. И начал орать на меня, разинув свое поганое хайло:
   -- Ты, такой-перетакой! Отход скоро, а ты повесился тут на телефоне. Людям звонить надо по делам! А ты тут сидишь, блядям названиваешь.
   -- Люба, извини, разговор окончен, -- я швырнул трубку и проводом задел за кружку, она упала и разбилась. И тут я взорвался, -- ты, слушай, гребаный мудак, -- так прямо и говорю, в канцелярии больше никого не было. -- Чего ты до меня привязался? Иди ты от меня, сам знаешь куда. Ты мне никто -- ровным счетом! Иди своих рогатых сношай, что ты до меня имеешь? Я моторист. Иди к рогатым и компостируй им мозги, а мне этого не надо!
   А на "Берге" чтоб такое было! Чтоб с начальством на "ты" разговаривать!
   Тут и Кирьяченко подлетает, морда красная, перегаром разит:
   -- Ты как разговариваешь с командиром, ты с кем разговариваешь?
   У меня же в башке уже все прокрутилось, как в кадрах документальной кинохроники: дождался и ты своего часа!
   -- Что ты с меня спрашиваешь, не видишь с кем, с таким же пьяницей, как и ты!
   -- Ты пьян, иди проспись!
   -- Кто пьян?
   -- Ты.
   -- Хотя бы огурца дал закусить, прежде чем разговаривать со мной. Этот (я указал на Бабылева) вообще говно дело, а от тебя за версту разит, как от винной бочки. (Это буквальные мои слова). Оба туда же -- залили свои зенки, князьки без княжества!
   А Бабылев -- так тот руками машет, все надеется найти ими несуществующую опору.
   -- Я тебя убью, негодяй! -- и замахивается на меня.
   На что я чисто механически отмахнулся, за руку его схватил, как мотанул, он запнулся о комингс и башкой впилился в перегородку. И там губу или щеку себе прикусил, кровь пошла изо рта. Тут Кирьяченко на меня с лету залез, лапоть, давай руки крутить. Вижу -- концерт пошел сплошной. С понтом напрыгнул, дышит на меня своим перегаром, сопит, рожа красная, заламывает, падла, руки. Хоть и пьяный, а закалка армейская, проспиртован организм, алкоголь его не берет.
   Я руку дернул и как-то так невзначай задел его по ноздре. Как хлынуло кровище! Хватка моментально ослабла. Потом гляжу: он нос пальцами зажимает.
   -- Сука, напился, иди, спи, в море разберемся!
   -- Да пошел ты! С такими козлами я по нужде не сяду за переборкой, а не то, что в рейс с вами идти!
   Психанул -- и решил уйти с судна.
   Да и что тут такого? По большому счету я у начальства был, как бельмо в глазу. Ведь я их тоже доставал. Проходим Дрогдон, а они балласт начинают качать. Стабильно. Турбины греем, и балласт пошел за борт. И дернула меня нелегкая вслух неосторожно высказаться: Для чего у вас сепаратор стоит здесь? Постоянно это творили. В Вентспилс приходим без балласта, сэкономили время для грузовых операций. Ура, ура! Так ордена зарабатывались, а море загаживалось. Ну, я там много чего вслух говорил нелицеприятного, по этой части. Я у них как сексмашина был.
   Вырвался затем кое-как от них из канцелярии, и пошел к себе в каюту собирать вещи в чемодан. Тут Николаич прибежал: что такое?
   -- Ну, что-что. Они, понимаешь, трезвые как стеклышко, а я, видите ли, пьян!
   -- Но они же могут тебе полную жопу сделать?
   -- Да к чертям собачьим! Что они мне сделают?
   Я из пароходства вообще собирался увольняться, так что эка невидаль пугать ежа голой задницей!..
   -- Баста! Финита ля комедия!
   Собрал чемодан, пошел к 4-ому помощнику за документами. А тот мне и говорит: у комиссара твои документы. Выхожу я от 4-го, Кирьяченко навстречу попадается:
   -- Зайди-ка сюда, братец.
   -- Чего такого? Забрал документы? Вот и отдай.
   Начал он меня стращать: я тебе такое сделаю, такое сделаю!..
   Пошла словесная перепалка на повышенных оборотах. В этой перепалке я его кем-то нехорошим обозвал, кажется, мудаком. Он подбежал и давай финты руками выделывать: да я тебя...
   Не удержался я, сколько же можно! Как врезал ему между рог, он с копыт долой -- чух на палубу, шлепнулся на пятую точку; есть! готов клиент! Я ему на глотку ногой как надавил пяткой, так у него глаза повылезали из орбит и чуть уже пена изо рта не идет. Плюнул я ему в его паскудную рожу, что-то в назидание проговорил. А документы у него уже в сейфе были. Пугал же он, что такое сделает, что меня и в тюрьму не возьмут. Возьмут не возьмут -- дело десятое; я тут глотку ему передавил -- и он у меня в руках, может и до тюрьмы не дожить. Да и по морде ему нормально въехал. Ребята потом рассказывали, что тот примочки делал, гримировался и под черными очками скрывался.
   -- Ладно, живи пока. Документы от меня никуда не денутся, в пароходстве получу. И запомни: положил я на тебя с прибором и со всей твоей бандой! И вместе с твоим "Эйжен Бергом"!
   Повернулся и ушел восвояси. Без документов.
   А до "Берга" я писал заявление на увольнение. Не устраивали меня рейсы газовозные, по полгода в чартере. Наши причалы для газовозов не были еще готовы ни в Южном (на Черном море), ни в Вентспилсе. Но как молодого специалиста меня не отпускали. Предложили идти на сухогрузы. Я согласился. А так пугали лишением 13-ой зарплаты. Я сказал: можете меня лишать 13-ой,14-ой,15-ой -- на газовозы вы меня не загоните. В кандалах же не поволокёте? Ну, тут и нашли компромисс: сухогрузы. Взял Мартынов мою карточку, -- пиши заявление.-- Написал.
   Челомбиев не против был, капитан одного из таких сухогрузов, берет меня на свою группу.-- Возьмии свою карточку, приходи, будем разговаривать. Я к Мартынову, а тот не отдает: Таболин приказал задержать до середины января. Вот тут я Витю и сменил.
   Приехал я в Ригу. А за мной уже, естественно, катит телега. Телеграмм куча пришла. Сунулся я было к Мартынову: давай карточку! А тот уперся -- и ни в какую: иди, мол, погуляй.
   Через рейс списались и приехали берговцы. И бумаги на меня привезли. Я не знал, что там написал Кирьяченко, но, как в итоге оказалось, немного перестарался.
   Я опять к Мартынову: дай документы. Там паспорт моряка, медкнижка, расчет. Мартынов говорит: сейчас. Сел за машинку, печатает. Ну, сиди, печатай, жду. Он напечатал, сует мне направление на "Абрене". Я ему: ты, что, совсем уже! Середина января кончилась. Отдай мне документы и все. И забудь, как звали! Ан нет: он достает кипу бумаг из папки и показывает мне:
   -- Вот видишь это? И сегодня ты будешь работать там, куда тебя пошлют... куда я тебя направлю. Хоть у черта на куличках. Хоть у негра в заднице. Если хочешь работать. На направление -- и езжай в Клайпеду.
   -- Слушай, ты понимаешь русский язык или нет? Отдай документы, и все дела. Заявление, резолюция есть? Есть. Так что давай.
   Вздумал он шантажировать меня, собака. И пошел ты... со своим "Абрене"!!
  
   Пошел и я. Дальше гулять. Начал он названивать домой, к теще (мы тогда у нее жили).
   -- Приходи в кадры, надо ехать на судно.
   Я с остервенением бросаю трубку. На следующий день -- новый звонок:
   -- Приходи, поговорим.
   Прихожу, разговоры те же, та же бодяга и тягомоть:
   -- Ты понимаешь, в этой папке столько на тебя материала, что если ему дать ход, тебя даже на километр к тюрьме не подпустят.
   -- А мне туда не очень-то и надо.
   -- Иди отсюда пока по-хорошему, куда я тебя пошлю; папку я пока похерю, спрячу до лучших времен. В противном случае, я пускаю ее в ход.
   -- Пускай, пускай, я еще и руку тебе за это пожму... за увольнение из пароходства. А на "Абрене" ты не рассчитывай.
   Ну, тем разом он закрутил карусель, которая имела для меня весьма печальные последствия.
   На кадровую комиссию, как водится, вызывают. И зачитывают на меня телегу с судна, Кирьяченко состряпанную, любо-дорого читать и слушать! Он не написал там, что я вломил ему по первое число, что ты(!), а приплел туда и пограничников, которых еще и не было на борту, как и таможенной комиссии. Да к тому же еще полным ходом шла погрузка. Написал он также, что я был в дымину пьян, бил посуду мертвым боем, а меня успокаивала целая толпа. И здоровые мужики все никак не могли меня унять. Как мячики от меня отскакивали. Потом пришли пограничники, и ни у кого не хватило ума вызвать милицию. Почему не вызвали непонятно, тут, видите ли, пьяный дебоширит, а команда пытается скрутить и никак.
   -- Шварценеггер...
   -- Пограничники тоже от меня отскакивали, как мячики. Потом я с чемоданом пошел на палубу...
   Между тем Кирьяченко подсунул погранцам мой паспорт, и они штамп поставили о моем выходе в море, а потом аннулировали. Такая, вот, была сделана в отношении меня хреновина. Потом, значит, комиссия шла, буксиры были заведены, концы отдают, остались по одному на баке и корме, лоцман на борту, все на борту, а где был я -- никто не знает. Чуть не отходим от причала и тут вылетаю я. На меня насели еще пара матросов, пытались меня остановить, удержать, но я откинул их легко, как перышки -- так они чуть не упали за борт.
   -- Я ж говорю: Шварценеггер!
  
   Выкинул я, значит, чемодан на берег, там пограничник с автоматом бегал. Приказывал мне остаться, чемодан мой закинул обратно. Но я чемодан бросил на причал, и сам выскочил за ним следом. Сцепился с пограничником, рога ему скрутил. Судну пришлось обратно становиться к причалу. Занимать попусту причал и ждать новой комиссии, которая работала уже на другом судне. Сплошные получились издержки. Убытков -- на миллион! А Кирьяченко тут, как штык. Знал, на что нажимать, бил во все болевые точки, чтоб уложить меня сразу и наповал. Чтоб уже уволили меня так уволили -- с собачьей статьей, с которой и точно ни в одну тюрьму не возьмут.
   В общем, было там всякого понаписано. И указывалось там изрядное количество моих промахов.
   Стал я тогда в присутствии кадровой комиссии доказывать, что я не верблюд. Что много нестыковок находится в той писанине. Никто на это никакого внимания не обратил.
  
   Председатель комиссии был Веденников, который в Ирак потом снялся деньгу там заколачивать
   Я им не собирался в ноги кланяться, думал -- уволюсь, и дело с концом. Никто там со мной спорить особо не собирался: сказали, сиди, мол, и не вякай!
   Но то ли из-за упорства, то ли из-за упрямства своего, решил: нет, погоди ты! Решил побороться. И нагнал таки страху на Веденникова. Как мне это удалось? А вот как...
   Теща собиралась ехать в Казахстан тогда. Меня уже приговорили на берег, дали адреса по трудоустройству, куда обращаться, значит: БТОФ (база технического обслуживания флота), судоремонтный завод, т.е. предприятия ММФ (министерство морского флота). Устраивайся, мол, и будешь трудиться там до лучших времен. А я выкинул то еще коленце -- никуда и не ходил.
   А тут как раз теща попросила меня билет взять ей. Поехал я за билетом. В городе встретил Колю Клочкова, однокашника по мореходке, ныне, к сожалению, покойника. Разговорились, туда-сюда, давай вмажем за встречу -- столько лет не виделись. На том и порешили. Давай. Билет только возьму -- и вмажем. Зашли в аэрокассу, помнишь, напротив памятника Свободы была? Стал я в очередь. Подходит очередь, а я паспорт тещин забыл. Объяснил кассирше ситуацию, и она посоветовала мне, чтобы я взял билет на себя, а в аэропорту, когда лететь придется, переписать его на тещу. Добро. До Актюбинска, правда, кассирша билет сразу не дала, только до Москвы. Оказывается, до Актюбинска надо было за 15 дней брать билет. Взял я на свое имя этот билет до Москвы -- и пошли мы в "Луну". Приняли на грудь коньячка,посидели -- и тут Коля говорит, что ему надо расчет получить, он только что списался с судна. Ладно, пошли мы в контору. Коля в бухгалтерию заскочил, а я остался у входа ждать. Решили мы наши застольные посиделки с ним, стало быть, продолжить, а следовательно -- и усугубить.
   А надо еще добавить, что до этого я пытался несколько раз к Веденникову на прием попасть, поговорить с ним. Еще раз указать ему на его неправильную, -- в отношении меня, -- политику. На что он мне однажды сказал:
   -- Ты говоришь, что это все неправда? А ты правду любишь? Если ты правду любишь, то плохо кончишь. В лучшем случае -- тюрьмой. Мой совет тебе: ты еще молодой, ищи не правды, а делай то, что тебе говорят. И тебе проще будет жить. И всем с тобой будет проще. А будешь правду искать -- пеняй на себя.
  
   Рассказывая это, надо добавить еще и пару слов о Епифанове.
   Епифанов прежде был начальником отдела кадров. У него жена умерла, и он ушел в море. Прекрасный, надо сказать, был мужик. А за него остался этот самый Веденников, а замом при нем -- Таболин, который тоже в комиссии был. Веденникову светила командировка в Ирак, и он рвался туда всей душой.
   Стою, значит, я, жду Колю у парадного подъезда, на Падомью. Тут этот Веденников и появляется:
   -- Ты опять здесь, все не успокоишься? -- понес он меня по старой трассе с теми же кочками, теми же колдобинами и выбоинами.
   При этих его словах у меня мгновенно созрело в башке некое подобие трюка. Смотрю я на него, смотрю, аж противно стало во рту до спазма -- и вдруг как бы разом просветило меня, почти мгновенно и целый план у меня появился. Он же, не заметив произошедшей во мне перемены, продолжал в прежнем своем ключе:
   -- Все упорствуешь? Иди, маршрут тебе определен, иди, работай и кончай тут добиваться своей правды. Я же тебе ясным языком сказал, что ничего у тебя с этим делом не выйдет.
   А я ему в ответ непринужденным таким голосом, как будто так всю жизнь с ним и балакал:
   -- Давай, давай, пой пташка, посмотрим, как ты через неделю петь будешь.
   Он от неожиданности так и осекся. Былой спеси самоуверенности как ни бывало. На лице же появилось выражение даже какой-то безотчетной тревоги.
   -- Что ты этим хочешь сказать, Мануйлов?
   -- По-моему, я все уже сказал. А теперь посмотрим, как ты (я специально обращался к нему на "ты") через неделю запоешь, каким голосом, приятно будет послушать.
   -- И что через неделю будет?
   Тут я достаю купленный накануне билет, как дубликат бесценного груза, -- говоря словами Маяковского:
   Вот видишь, билет на Москву, на имя Мануйлова Владимира Григорьевича? То есть -- на мое имя. Я уже звонил и мне назначено время, приемный день в министерстве, там уже немного в курсе. Нужно только персонально явиться по этому поводу. А твой инструктаж я очень хорошо запомнил, слово в слово передам его в министерстве строго по назначению... Во-первых, этот козел, Кирьяченко заполучит хороших пиндюлей за свою дребедень, что он на меня наплел (надо же! -- переплюнул самих братьев Стругацких, когда сочинял свою бумаженцию), а во-вторых -- и остальным достанется за так называемое "разбирательство", а фактически -- покрывательство своего кадра. И сегодня же, чтоб не забыть, я запишу слово в слово твой партийный наказ: не ищи правды, если хочешь быть живым! Это я обязательно передам, -- в общем, несу чистой воды экспромт-блеф и меня не остановить. Вот уж истинно: раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. Меня так просто на "фу-фу" им не взять. (...)
  
   -- Не зря, видно, в "Луну" с Колей зашел. Что хоть пили, помнишь?
   -- Конечно, помню, коньяк, "Плиску", кажется.
   А у него (как я уже об этом выше говорил) Ирак светил. А тут такая очевидность вырисовывается. Разом смикитил он, что запахло жареным. Мгновенно перестроился, хвать-хвать вежливо так меня за локоть, изобразил улыбочку, рот до ушей растянул: идем, мол, пошли ко мне. Ура, ура, ура! А там толпа еще стояла, слушала нас. Я поупирался для вида, но схватил он меня, надо сказать, основательно, или как плотоядно выражаются матерые особисты из органов -- "плотно взял в разработку", и поволок к себе. Спесь с него сразу спала, гонор и высокомерие -- куда это только все подевалось, когда припекать начало погорячее.
   Беседа наша с ним приобрела, -- можно так деликатно выразиться, -- сугубо теоретический, общефилософский характер.
   -- Ты вот думаешь, что нам это интересно пацана какого-то засадить? Что ты сам-то думаешь по этому поводу? Мы к тебе, вот, приглядывались, как ты вел себя на комиссии... Нам показалось, что что-то тут не то. Если какая-то вина твоя и была, что там описана, то за такие убытки в тюрьму надо и весь разговор. А ты начал вести себя так... как бы это выразиться... словом, после кадровой комиссии мы посовещались еще: что-то тут не то, парень-то ведет себя слишком уж уверенно...
   Лапшу он вешал-вешал мне на уши, будь здоров, поливал все это варево казенным елеем и, видно, не мог еще прийти в себя от моего заявления. Сооброжал,было видно, что бы ему контрпредпринять. Да только и я уже собака битая: от такого медоточивого голоса добра не жди. Тут как нельзя кстати была б и поговорка: гладко стелет, да жестко спать. Дал мне понять, что погранцов они запросили, бумаги затребовали. Я потом за ними сам в Вентспилс ездил. Но это было уже несколько позже, а тогда Веденников лопухнулся, без балды, пересрал еще как... Этот хрен.
   Мне плюс в этом эпизоде за находчивость? Можно сказать, что и так.
  
   А потом, как Кирьяченко приехал, или он его вызвал, тот очередную лабудень сморозил. Мне сие раскрыл и помог прояснить до мелочей Коля Орлов, с которым когда-то мы вместе на "Огре" работали: он -- вторым механиком, а я у него на вахте стоял. Помнится -- тогда он в кадрах работал, заместо Мартынова. И вот, как-то зашел я к Коле. Что да как, разговорились. Коснулись и моей ситуации с Кирьяченко и Веденниковым. Подожди, узнаем, что там. Я и не знал о существовании еще одной бумаги на меня. Коля посмотрел эти бумаги, и при следующей встрече говорит:
   -- Хреновое дело, понимаешь, Володя. Шьет Кирьяченко на тебя еще и контрабанду.
   -- Да что ты говоришь?!
   Я попросил у Коли эти бумаги на один день, чтобы снять с них копии. Снял. Далее Коля свел меня с юристом, который взялся за это дело. Я изложил ему все детали, показал все необходимые бумаги. Тот, просмотрев их, и говорит: нет проблем, от трех до семи лет за злобную клевету (злостную!), с отягчающими обстоятельствами (последствиями).
  
   -- И что же в итоге: тебя лишили любимой работы?
   -- А ты как думал? Лишили. Любимой. На год.
  
   Ну, так вот... Собрал я досье у пограничников, копии. Все это мне удалось. Судебная тяжба вырисовывалась со всей очевидностью -- и правота была на моей стороне.
   А тут как раз я получил квартиру. И, хочешь не хочешь, в долги влез. Пришлось думать, как деньги заработать. Что я в БТО получал (я туда устроился, пока этот сыр-бор разгорался, на временные подработки), 140-150 рублей.
   Когда у меня все созрело, осталось подавать в суд. Юрист в курсе всего был. Снял еще копии. "Что тебе надо конкретно от этого дела?" -- спрашивает.
   -- Деньги надо на судебные издержки, квартиру получил, -- хрен потом рассчитаешься.
   -- Плохо, а то бы мы с тобой его засадили. А раз так -- иди и подкинь эту папку, кому считаешь нужным. Кто заправлял всем этим наездом на тебя. Они сообразят, что дальше делать.
   Я пришел к Таболину, тот уже кадровыми делами ведал. Веденников же, к тому времени, слинял в свой вожделенный Ирак. Мозги мне пудрил капитально, сколько мог, и укатил валютой отовариваться до отвала. Все на стенд-бае меня держал, на поддержке: вот-вот разберемся с твоим делом; сам я ничего не могу поделать, это решение кадровой комиссии, я его отменить не могу...
   Кирьяченко сказали: "и чего ты только связался с ним", то есть со мной. "Чудак развил бурную деятельность."
  
   Прихожу в кадры. Таболин при мне звонит в БТО Лотоцкому, начальнику кадров, бывшему комиссару, который отсиживался, как и я, за грехи (в вытрезвитель попал):
   -- Юрий Иванович, давай на Мануйлова характеристику, забираем его в пароходство
   За оной характеристикой иду в БТО, -- там сидит Юрий Иванович, печатает. Звонок. Берет трубку: да, да, ага. Кладет трубку, вытаскивает бумагу из машинки, автоматически заученным движением рвет ее, а затем выбрасывает в корзину для мусора:
   --Отбой тревогам!
   -- Как отбой?
   -- Да Таболин звонил, сказал отбой.
  
   Вот такой мутотой они там без конца маялись. И все обещали, обещали, обещали... Не иначе решили измором взять, это когда или ишак сдохнет от бескормицы, или шах окочурится от напрасных ожиданий.
   У меня уже набралась солидная папка, собрал я всю эту пеструю и весьма специфическую историю с географией и прихожу в очередной раз к Таболину. Тот: ну, что ты, подожди еще немного, все рассматриваем -- никак окончательно разобраться не можем, новые детали появились.
   Терпение мое лопается.
   Я бросаю на стол свою многострадальную папку и изрекаю:
   -- Ладно, оставим все эти формальности, все эти ваши реверансы, экивоки... Не хочу я разговаривать с тобой.
   Глаза у него округлились:
   -- Что такое, что за тон?
   -- Ничего особенного. Тот как тон. Я, в отличие от вас, считаю себя мужчиной, это вы все тут вокруг да около ходите, частоколы городите. А говорю я вам это затем, чтоб вы потом не базарили: не по-мужски сделал. Считаю своим долгом предупредить вас о своих планах.
   -- Ты что?! О чем таком? О каких, это, планах?
   -- Папочку на досуге почитай. Интересная, полагаю, будет для тебя. Я подаю в суд на Кирьяченко.
   -- Какой еще суд? Что ты несешь?
   -- Почитаешь -- поймешь, -- разворачиваюсь и собираюсь уходить.
   -- Постой, -- видя мою решительность, проговорил он. -- Надо поговорить.
   -- Чего мне с вами разговаривать? Полгода я хожу сюда. Веденников мне мозги тут парил, теперь ты мне их без конца крутишь, надоело уже хуже дикой редьки. Я подаю в суд. У меня уже все готово. Компромата тоже достаточно, -- всем хватит, особенно на Кирьяченко.
   Кирьяченко в новой своей ксиве налепил мне заведомо контрабанду. Приписал ту давнюю, якобы, самоволку, и что я контрабандист не абы-какой квалификации, а птица очень даже высокого полета, фигура чуть ли не международного масштаба. Ему до фени были все эти простои судна по моей вине. Видя, что не получается, решил он меня с другого боку взять за жабры. И пишет, что основная его, Кирьяченко, работа на судне была, это обезвредить особо опасного контрабандиста Мануйлова. И какой же я был контрабандист, если я и в город-то ходил один-единственный раз в составе группы. И обязательно с сопровождающим. Он же сам меня не выпускал. Шито все это было белыми и гнилыми нитками.
  
   Бросил я папку на стол Таболину и ушел. А было часа два дня. Пошел, пивка попил. К вечеру домой пригребаю, теща тут: тебе звонили и телефон оставили. Захожу в комнату, звонок. А уже около 7 вечера. Беру трубку, слышу голос Таболина:
   -- Чего не звонишь?
   -- Кому?
   -- Мне.
   -- Не считаю нужным. Я вас проинформировал.
   -- Зайди завтра утром, поговорим.
   Я еще повыкобенивался, что завтра не могу, цену стал набивать себе. Но все ж договорились завтра встретиться в кадрах после обеда и решить мой вопрос.
   На следующий день прихожу к нему.
   -- Ну, что? -- спрашивает.
   -- Ты вызывал, что тебя интересует?
   -- Чего ты, собственно, добиваешься?
   -- Чего я добиваюсь, вы знаете. Я получил квартиру, залез в долги, кровь из носа мне нужны деньги. В БТО я их не заработаю. Надо капусту делать. То есть возвращаться в море.
   -- Слушай, давай по-мужски. Я понимаю, что ты мне копии здесь оставил, оригиналы у тебя. Разговор сугубо мужской...
   -- Вы что, способны и на мужской разговор? Вы полгода пудрили мне мозги "мужскими" разговорами, а за спиной крючки вставляли. Мне ваш мужской разговор во где сидит! -- и ребром ладони показал на шею.
   -- Ну, все. Амбиции в сторону. Как я понял, тебе надо вернуться в пароходство? Так?
   -- Да.
   -- Обещай, что прекращаешь беготню по судам. Ты уже в суд подал?
   -- Нет. Сегодня собирался, после разговора с вами.
   -- Обещай. Мы тебя берем в пароходство. И ты с судом сейчас прекращаешь дела. В суд ты можешь в любой момент пойти, но... только потом, не сейчас.
   -- Если вы такой вариант мне предлагаете, то я принимаю его к великому моему сожалению. Честно говоря, я не рад своей квартире, больше удовольствия я получил бы, если б увидел этого козла до семи лет на зоне за колючей проволокой, в ватнике и с пилой, в роли дровосека. Но, к сожалению, ситуация сложилась так, что я вынужден дать вам такое слово. Не вижу другого способа заработать деньги.
   -- Хорошо, приходи завтра утром.
   Прихожу назавтра к 10 часам в кадры. А секретарша не пускает: не приемный день оказался. Я говорю: скажи, Мануйлов пришел. Он знает. Он сам мне назначил сегодня прийти.
   -- Заходите.
   Захожу. Он:
   -- Ты чего пришел?
   Ну, думаю, опять пошел сопли жевать.
   -- Чего пришел? Ведь это ваши слова: приходи к 10 утра.
   -- А ко мне почему пришел? Ты на каких судах работал?
   -- На газовозах.
   -- Так иди к Мартынову, раз газовозник.
   А намедни я встретил Рудольфа Швецова, стармеха. Разговарился с ним. Он спрашивает, как дела? Говорю: всё чин-чинарем, всё на мази.
   -- Возвращайся на "Булдури", скоро у нас смена экипажа. Я: годится! И он в кадрах насчет меня Мартынову удочку закинул.
  
   Штрафники, вроде меня, возвращались в пароходство с большим скрипом. По неделям бегали, собирали всякую макулатуру: выездные дела, заявления, справки, характеристику от дяди Васи. И вечно в неприемные дни или во время не то попадаешь. Или не в те кабинеты. В лучшем случае на месяц растягивалось подобное удовольствие. А тут сразу: иди к Мартынову.
   Думаю, что за прикол?
   -- Иди, иди, чего стоишь.
   -- А зачем мне к Мартынову?
   -- Мы вчера поговорили? Да. Что тебя беспокоит?
   -- А заявление писать и прочее?
   -- Ничего не надо. Иди к Мартынову.
   Думаю: опять что-то затеял. Может быть, снова подкопно-минная война?.. Прихожу к Мартынову. Тот радостно меня встречает: здравствуй, здравствуй. Что, как, рассказывай. Руку мне жмет с усердием. Ведем дружескую беседу, совсем не о деле. Подвох, что ли какой готовится, думаю. Чего они, суки, там еще затеяли?
   -- Работать будем, или как?
   -- Собираюсь, вроде.
   -- Ты, насколько мне известно, в свой экипаж хочешь вернуться? На "Булдури"?
   -- Есть такое желание.
   -- "Булдури" недавно ушел в рейс, на Штаты, а там отфрахтовка и раньше, чем через три месяца тебе его не видать. Ты, как, гулять будешь или поработаешь?
   -- Вообще то отдохнул я выше головы, мне бы поработать.
   Он дает мне листок:
   -- Вот такие суда есть, "Певеки", на какой хочешь?
   Беру листок, смотрю, там среди других судов "Берг" светится.
   -- Мне хочется поработать на судне, которое почаще в Роттердам и в Антверпен бегает.
   -- Так бы с этого и начинал. Вот "Аусеклис" ходит на Швецию и Финляндию, потом нет-нет и в Роттердам или еще куда в Европу заходит. На "Эйжен Берг" не хочешь, -- ухмыляется.
   -- Спасибо. Обойдется без меня "Берг".
   -- Ну, что ж, могу на "Аусеклис" направить.
   -- Неплохо, -- соглашаюсь я.
   -- Тогда, подожди.
   Сел, печатает что-то. Работа такая: печатать. Встает, дает мне эти выписки из приказа: "Направить Мануйлова В.Г. старшим мотористом на т/х "Аусеклис".
   -- Все, договорились.
   А я опять не верю, не врублюсь, все думаю, подковырка какая, глубинная мина заложена где-то -- явно направленного действия.
   -- Ну, что стоишь, иди. Забыл уже, что ли? Одну копию в бухгалтерию отнеси, проездные до Клайпеды получишь, сегодня ехать надо. Эту капитану порта, паспорт моряка получишь, эту -- на судно.
   Я стою, еще какое-то время с ноги на ногу переминаюсь -- и тут Таболин заходит.
   -- Давай, желаю удачи, старое забыли. Кто старое помянет, тому глаз вон. Приступай к работе, все хорошо.
   -- Не въезжаю я: опять от вас какой сюрприз ждать? Я всё уже...
   -- Иди, иди, бери билет и отправляйся на судно.
  
   В этот же вечер я уехал. Никаких обратных фиговок не писал. Сразу взяли. И пошла работа.
  
  
  
   П Р О Д О Л Ж Е Н И Е С Т Р А С Т Е Й
   (2)
  
  
   И вот прошло семь лет. Я снова встречаюсь с Кирьяченко.
   -- Один на один?
   -- С Салаватом Юлаевым. (Конечно, не с героем башкирского народа, одним из сподвижников Пугачева. Это только кличка.)
   -- С Салаватом? Известный намордник. Что, ты еще раз к ним попал?
   -- Попал, как видишь. Вернулся я на газовозы и так и работал, пока не начались рейсы на Турцию и Маргеру. Вначале на "Булдури", затем на "Дубулты". С полгода захватил работу денежную на Маргеру, в Италию. Дубленки тогда со свистом шли. В Одессе комиссионки от них прямо трещали. Первый заплыв.
   Мартынов ушел в профсоюзные боги, Буфал стал командовать газавозами, покойник. А как начались все эти волосатые рейсы, тут и начали мозги пудрить и сразу суричить. Срочно понадобилось на газовозах высшее образование. На длинном плече не надо было высшего образования, а на коротком, оказывается, потребовалось. Видите ли -- повышенная ответственность. Ну и началось. Я работал то насосным, то рефом, то третьим механиком, то мотористом. Так вот дергали, дергали, пока я на "Кегумс" не попал. Работал рефмехаником, не по специальности. Решили -- я работаю. В чем дело, давай по специальности! Третьим же работал, третьим и пойду. Нет, третьему высшее образование потребовалось. Таким макаром я и очутился на танкерах, на "Баусках".
   Как я там оказался?..
   Да встретил Турлысова, он меня и перетянул. На "Цандер" пригласил. Вначале мотористом, затем 4-ым светило. Но на "Цандер" я так и не попал из-за этого гнуса, бывшего электромеханика Мошнакова, а в тот момент -- первого помощника. Но это уже отдельная история. И попал я в 18-ый подменный экипаж. Капитан Татаринцев там такой был. За заплыв менял по 3-4 первых помощника и столько же стармехов. Постоянно воевал с ними. А потом, после того рейса, когда на борту было аж три капитана: он, Межапука этот и бывший капитан подводной лодки, забыл фамилию, и пришли эти двое. Кирьяченко и Салават.
   -- Два сапога пара.
   Вот именно. Кирьяченко с "Берга" ушел. Пережил там Веселова, капитана, которого писанули оттуда в году 83-ем, и сбежал оттуда. К этому времени прекратились у "Берга" так называемые "домашние" рейсы на Вентспилс и стали его к рыбакам гонять. И ему, "другу моему" это, конечно, не в жилу. Бросил он свой пароход, и попал в 18-ый подменный. А Салават из Ирака только что вернулся.
  
   Наверняка он папку эту при себе держал, -- так, на всякий пожарный случай; думаю, что Таболин, что тот пидор, друг друга мыли, сообща выгораживали. Но тут он аккуратнее подошел. Начал он мне песни петь и лапти новые плести: ой, Владимир Григорьевич, я тобой восхищен, ты тогда такой раздолбай был, время так повлияло на тебя благоприятно, теперь ты такой рассудительный стал... И неожиданно заключил: Давай я тебе рекомендацию в партию дам?
   (...)
   -- Хороший поворот, ничего не скажешь.
   -- Да. Ты Дмитриева знал?
   -- Знаю. Второй механик.
   -- Так вот... Он учился с Салаватом. А с Дмитриевым у меня прекрасные отношения были. Хороший мужик. Я благодарен ему за помощь, хотя в ней тогда практически не нуждался. Я наперед уже знал ходы этого тандема: Кирьяченко-Салават.
   -- А как он реагировал вначале?
   -- Кто?
   -- Кирьяченко.
   -- Обыкновенно. На сборе экипажа встретились.
   -- Узнали друг друга?
   -- Еще бы!
   -- И ничего? Что там было?
   -- Да я как на сборе увидел его, подумал, может еще в какой экипаж собирается. Уже от Вити Богачева узнал, что Кирьяченко с "Берга" слинял. Потом смотрю, тут крутится-вертится. Вид сделал, что будто меня не узнал. На сборе. Эге. Как же!.. Они там прыгали, эти умные люди, типа СД Иванова. Представили: вот вам новый первый помощник Кирьяченко, закреплен за 18-ым подменным. Прошу любить эту гниду, и жаловать. Начали знакомиться по роли. Вызывал, смотрел в упор, не видел. Несомненно прикидывается, как бы не узнал.
   Нам сообщили "приятную" весть, что мы идем к рыбакам, на бункеровку. Я же после этого представления сразу пошел к Мешатову, старшему инспектору по "Баускам". Там и Карлуха был. Объясняю, что хотите верьте, хотите нет, рыбацкие рейсы мне очень даже нравятся. Я это без всякой иронии говорю. Рыбу я люблю и в рыбацкие рейсы с удовольствием ходил.
   Ты же помнишь, если на Кубу и к рыбакам рейс просматривался, то начиналась химия. У того тетешка болеет, у того дядюшка с бабушкой не в себе, лишь бы отвертеться от рейса.
   Я понимаю, что задний ход давать поздно, некрасиво получается, но, пожалуйста, ставлю вас в известность, Евгений Иванович, в этот рейс я схожу, а потом прошу меня из этого экипажа убрать.
   -- Что такое?
   -- Ну, публика там имеется некоторая...
   -- Какая публика, команда та же собирается?
   -- Кирьяченко там комиссаром пришел.
   -- А ты его знаешь?
   -- Лучше б не знать.
   -- А что у тебя с ним?
   -- Да разное. Рассказывать долго, да и неохота, а время у вас будет, загляните в личное дело, узнаете.
  
   И уехали мы на судно. Вышли в рейс.
   В то время у меня с моей Любкой напряженка была, отношения испортились вконец, дело катилось к разводу. Как в море я уходил, разругались мы вдрызг. Я ей тогда и заявил: я иду в рейс, а ты подавай на развод. Чтоб я пришел и с ходу пройти эту процедуру без задержек. И домой к матушке, под ее надежное крыло.
   И в этот момент мне подвернулась Ирка, дневальная. Завязался у нас роман. Пришла девка-то молодая. А они знают это, любители обсосать все за рюмкой. Дед, Салават этот, переимел всех подобных девок, на которых мы только бы в пьяном угаре полезли. И вот возмечтал очень со мной породниться, молочным братом моим, так сказать, стать. А ничего у него не получилось! Ирка -- она только-только пришла, после шмотки (ШМО -- школа морского обучения). Ну, распечатал я ее -- и все. Или она у меня в каюте ночевала, или я у нее. Замки у себя и у нее в дверях, к хреням, переделал.
   Кирьяченко Салавата прекрасно знал. Они долго работали вместе на "Берге". Всеми делами заправлял там Кирьяченко. Веселов же, кэп, только водку жрал и баб оприходовал. Наберет же вечно девок к себе, и устраивает с ними оргии. А Кирьяченко и держал его за это на крючке. Веселов же в кадровые дела не совался. А тот манипулировал им как хотел.
   Ну и еще знал Кирьяченко одно качество Салавата: за чужой юбкой увязаться. Между собой там за рюмкой обсуждают мелочи быта. А мне стал дифирамбы петь буквально с первого дня работы. Какой, мол, я хороший стал и пушистый! Я тобой восхищен, буквальные его слова. Давай в партию тебя примем.
   Я отбрыкиваться, как мог:
   -- Николай Федосеевич, мне приятно слышать от вас такие речи, но понимаете, партия не лавочка какая-нибудь. Мне надо подготовиться. Это очень ответственный шаг в жизни.
   -- Давай, чего ты там не уверен. У тебя сейчас как раз удобный момент (комсомольский пенсионный возраст), комсомольцы дадут тебе необходимую рекомендацию, я тоже...
   Я-то понял сразу, что он замышляет, куда клонит. Дать мне рекомендацию, довести меня до партии или еще чего. Потом как звездануть из нее и сказать: извините, я ошибся, эта сволочь еще тогда замаскировалась и сейчас обманула меня. Ату его!
   И потом, кто знал тогда, что коммуняки сдадут свои позиции вот так? И потом, блин, заберет партбилет с таким треском, чтоб еще и внукам моим икалось, блин. Нет, думаю, пошел ты на хер со своей партией!
   Он несколько раз меня цеплял по этому поводу, не оставлял своих попыток:
   -- Ну, как, Владимир Григорьевич, подумал?
   -- Да, вот все переживаю. Очень ответственный шаг, очень. Работаю над собой. Спрашиваю у себя: готов ли ты, Мануйлов, стать коммунистом, авангардом общества? И все колеблюсь, не могу решиться...
   -- Все еще не авангард?
   -- Аръегард.
   Понял я его планы.
  
   Поставили меня в кочегарку на вахту. Стоял с Васильевичем, Дмитриевым.
   Как-то он поднимается ко мне в кочегарку и говорит:
   -- Володя, такое дело, между нами разговор. Думай сам. Тебя хотят силком в партию впихнуть, чтобы так же славно из неё выпихнуть. С перспективой, взять и выкинуть. А чем это пахнет, сам знаешь. Такие соображения есть.
   Скажу только, что набрался Дмитриев этих самых соображений от "друга-однокашника" Салавата на кофетаймах. И часто меня предостерегал, с какой стороны сделают они очередной заход эти два сапога пара.
   А замешана тут была Ирка. Всё, гады, нас с ней сторожили, поймать на месте преступления хотели. Пока боцман голову не проломил, вентспилское говно факаное, шестерка траханная. Приохотили они гусака этого молдаванского за мной шпионить. Но ни хрена у них не получилось!
   Решил Кирьяченко жар чужими руками загребать. Мало того, что он меня с Салаватом все пытался сцепить. Как накиряется Кирьяченко, так и подкалывает Салавата: у тебя мотористы с бабами напропалую гуляют, а ты...
   А надо сказать, что Ирка боевая девка была, на все 100 свойская баба.
  
   По моему же непосредственному случаю комиссар решил на Васильевича давить, мол, дай Мануилу рекомендацию в партию. Напрямик мне так и сказал: В общем, я даю тебе эту самую рекомендацию в партию, а через некоторое время мы тебя оттуда торжественно, с почетом проводим. Так что делай выводы, а я приступаю к агитации тебя о вступлении в партию. Очень тебя просят.
   Я рассказал Васильевичу, откуда весь сыр-бор дымит.
   -- Ясно. Держись.
   Долго наседали. Но кончилось все это у них ничем: очередной домик.
   На "Талсах" мы работали на Кубу, Бразилию, Европу. Потом заладили идти на Роттердам, на списание. А тут как раз с Кубы мне домой письмо пришло. Там описали, какой я растакой аморальный тип.
   -- Официальное письмо или анонимка?
   -- Можно только догадываться. С судна. С Кубы.
   Однако по аморалке меня не трогали. Ирку вызывали к себе на правеж и уговаривали: уйди от Мануйлова, брось ты его. О моем моральном облике, стало быть, сильно беспокоились. Как же, в партию готовили!
   С Любкой я между этим делом окончательно решил вопрос о разводе. Расходимся, как в море корабли. А Ирка здесь ни при чем. Она просто на этот момент мне под руку попалась. А так она не знала о моих отношениях в семье. Да и никто не знал. Чего еще кого-то в них посвящать!
   Однако же, вот, прислали они жене эту бумажку: ваш муж связался с дневальной.
  
   Кирьяченко и Васильевича вызывал, так и сяк, мол, Мануйлов с Иркой скрестился, надо их как-то разогнать по углам. Проведи ты с ними воспитательную работу. Ну, это было потом. А тогда...
   Напрямую меня никто не поймал, как ни пытались. Был там мудак один такой вонючий, Загородный. Так он чердак свой чуть не проломил, голову то есть, все меня пытаясь в непотребном уличить.
   -- А он-то, с какой стати?
   -- А он сексотничал. Там система была четко поставлена... по воспитанию сексотов. И он в этой системе шестеркой у Кирьяченко подвизался, вечно на побегушках.
   -- Слышал, слышал про это... А с головой-то что у него случилось?
   -- Получил свое по заслугам. (...)
   А еще был у нас такой Паша, матрос. Стоял обычно со вторым штурманом, Сергеем Маркачковым. Вместе с ним мы стояли только одну вахту, с 12 до 4-ех. И Паша всю эту эпопею мою знал досконально. Да все знали про меня и про Ирку -- чего там кривить душой! На судне этого не скроешь. Паша мне неоднократно говорил: пасут тебя; смотри, братишка, будь настороже. А я и сам не раз замечал: с вахты сменимся, картошки пожрем, ребята еще фильм смотрят. Я покурю и -- бай-бай. И с некоторых пор стал примечать, как кто-то в иллюминатор блызь -- и пропадает. Что за дела?
   Я иду в душ. Туда-сюда: помыться, побриться... Если Ирка у меня в каюте, остаюсь. Нет, -- я к ней иду. Свою каюту на замок. Замки у нас одинаковые. Я ей тоже переделал, чтобы всякая сволочь не шастала. Старпомовский "вездеход", т. е. ключ, к нашим дверям не подходил.
   Однажды Паша мне и заявляет:
   -- Вова, я пока не могу рассмотреть со средней надстройки, но кто-то тебя стережет. Видел с крыла мостика из Белого дома, что кто-то из трубы дымовой и обратно ныряет. Странно все это.
   А ничего, как оказалось, странного-то и нет.
   Дело в том, что этот придурок Юлаев и Татаринову, капитану, свои подозрения вякнул.
   Вызывает меня Татаринцев:
   -- Меня это не касается, любовь там у вас или еще что. Но с вахты почему убегаешь?
   -- Я убегаю?
   -- Ты.
   -- Кто сказал?
   -- Дед.
   -- Ну, дед чокнутый человек, не обращай на него внимания.
   Промашка у них (Кирьяченко с Салаватом) здесь вышла. С этой стороны у меня надежные тылы.
   На хрен мне с вахты убегать, времени и так хватает!
   -- Так что за вахту будьте спокойны, -- говорю. -- У второго механика спросите. А этот, тот... что с них взять? Что этот, что другой -- оба гниды.
   -- Ты их знаешь?
   -- Еще бы мне их не знать! Они вам еще и не то про меня прозвонят.
  
   А перед этим Татаринцев меня как-то вызывал и осторожно так расспрашивал про мои отношения с Кирьяченко.
   Говорю, что это наша давнишняя любовь, так что не стоит сюда соваться.
   -- А Салават мне сказал, что ты во время вахты убегаешь к ней в каюту.
   -- Нет, это явный поклеп, не слушайте его.
   Ну и секли они меня. Паша говорит, что продолжает кто-то из трубы (дымовой) в трубу скакать.
   Потом позвали еще раз к капитану:
   -- Почему ты закрываешь свою каюту?
   -- Я говорил вам, что Кирьяченко гнус. В НБЖС (наставление по борьбе за живучесть судов) есть такое положение: в море запрещается морякам закрывать свои каюты на замочный ключ. Это не касается женщин. Но я заверяю мастера, что нагревательных элементов у меня нет и свет я выключаю, выходя из каюты. По пожарной части у меня все тоже в полном ажуре. А каюту свою открытой я оставлять не буду.
   -- Почему?
   -- Я знаю этого комиссара давно. Были случаи, которых три я знаю. Когда в каюту он подбрасывал товар в виде контрабанды. Мою каюту они хрен откроют.
   -- Но почему?
   -- А потому, что я замок переделал. Этот комиссар отличается такой чертой: двоим ребятам он подбросил секс журналы. Это было еще тогда, когда в Советском Союзе секса не существовало. А буфетчице Людке Барановой -- 7 париков закинул.
   -- Что и догадаться можно было, что это его работа?
   -- Ясно, что с его подачи. А в случае с Барановой он сам прибежал. Она -- молодец баба: не позарилась на эти парики. А даже наоборот. Заходили за грузом в Вентспилс, и та случайно на них наткнулась. Тетка она в годах, лет под 45, и, было как-то, разнесла этого Кирьяченку в пух и прах. Что и говорить -- боевая баба, хоть с виду и тихая. Но Кирьяченку на дух не переносила. А что, она пить не пьет, в блядстве не замечена, работала нормально. И Кирьяченке надо было как-то ее выгнать. Леший его знает, на что он купил эти парики, на культнужды или еще там на что. Может, им такие деньги выдавали -- на подкуп и на шантаж, когда уже слово не помогает. Не стану утверждать этого определенно, точно не знаю. Но подкинули ей эти парики. А тут идет швартовка в Вентспилсе. Хорошо, что она сунулась в рундук, где обувь держала, собралась туфли почистить, а там за ними аккуратно так сложенные и лежат эти прически, в дальнем углу. Она, не долго думая, за них -- и вышвырнула в иллюминатор. Приходят таможенники, сразу трое, обычно по одному ходили и один сопровождающий матрос или штурман. А тут трое. И сразу туда, в рундук. Нет, хотя бы вид сделали, что нечаянно нашли, не стеснялись, по наводке прямиком шли. А там и нет париков! Вот те раз -- какая оказия! Все перевернули -- ничего нет. Один ушел, с Кирьяченко приходит. Пошушукались, ушли.
   Она ему потом высказала: что ты дурью маешься, сказал бы, я б сама ушла с парохода.
   Я Татаринцеву все это пересказал и добавил, что если вы имеете что-то против, списывайте, а каюту я открытой не оставлю. Капитан не стал настаивать и права свои качать. Понял, в чем тут дело.
   И вот задача этим обормотам: каюты постоянно закрыты, а как поймать? Вахту специально ставить у дверей? Себе дороже. Весь флот смеяться будет. Думали, думали -- наконец, надумали. То изредка мелькали в иллюминаторе, а то буквально каждый день: зырк да зырк.
   Но мы тоже придумали трюк -- и почище ихнего. Часа в два ночи растянули с Пашкой веревку на проходе. После вахты я обычно шел курить. Паше через другой борт вниз ушел. Смотрю, есть! Тень мелькнула. Ладно, докуриваю. Обычно я по правому борту шел, где каюты обслуги были, вниз спускался и шел на свой борт. А тут резко через кормовую дверь выскакиваю и туда. Слышу, грохот. А Паша натянул перед этим веревку. Боцман спокойно стоял, он знал мой маршрут, а тут я на него выскакиваю! Слышу: бам-бом! В шкафуте грохот.
   Я немного постоял. На небо полюбовался и укандехал свой дорогой. Затем спокойно пошел спать. Утром этот придурок кепку на глаза напялил и в очках. Возле уха ссадина, еще какая-то хреновина, лицо расквашено, губа припухшая. В чем тут дело? Оказывается, он от меня дернулся ночью, а тут веревка сзади. Он как навернулся, а там трубы.
   Потом ходил, все на меня искоса поглядывал. А что докажешь? Иди, доказывай, чего тебя носит по ночам. Нормальные люди спят ночью.
  
  
  
   И Э Т О С Т Р А С Т И
   (3)
  
  
   Приходим в Вентспилс, списываемся. Я был комсомольский массовик-затейник, культмассовый сектор вел. Эти два козла, Кирьяченко и Салават, настрочили на меня очередной пасквиль (мне его потом в кадрах пришлось почитать). А тут в Вентспилсе ко мне приехали тесть с корефаном, полковником КГБ. Вот те уж концерт как по нотам и разыграли.
   Еще основной экипаж не приехал менять нас, а Кирьяченко рванул уже домой. Салавату бумаги подсунул, отвезешь, мол, в кадры. Рейсовый отчет, где в общей куче и про меня накалякано. Там все пьянки указаны.
   Я же этих пьянок избегал, уединялся (удваивался!). Где-то пьянка, а я -- на хрен! Что такое?
   После пьянки разбираловка идет, разбор полетов. А Мануйлов был? Нет. А как Мануйлов на вахту пришел? -- у Васильевича спрашивают. Нормально. Пьяный был? Нет, трезвый. Может поддатый? Трезвый. А почему это вы так уверенно утверждаете? Может, он поддатый был?.. Нет, я курить в кочегарку поднимался, специально нюхал, нет, не было запаха алкоголя. Нет, трезвый был.
   А пьянок этих море было. А я никак не попадался. Да что за оказия?
   А по бумагам я участником всех пьянок был. И как успевал?! Насчет Ирки, с которой я удваивался, тоже не пожалели чернил. А еще и то, что я во время вахты к Ирке бегал.
   -- Узнаю знакомый почерк.
   -- Ну, это совсем уж не удивительно.
   Писанина еще та... мол, относился халатно к комсомольским обязанностям, будучи зав. культмассовым сектором. Пустил это дело на самотек. Мало того, не то растерял, не то проченчевал спортивную форму, инвентарь на Кубе. Никто этот инвентарь не считал и не пересчитывал, только я сам. А у меня никто ничего и не брал. Как принял, так и сдал. Единственно, там два чудака попросили -- и я им дал по футболке и кеды. Бегали по пароходу. А больше никто и не притрагивался. Но написали, что у меня большая недостача.
   Тут, значит, гости у меня: тесть и Тихонович, кегебист. Сходу вникли в мое дело, разобрались, что к чему -- и с моей подачи решили устроить на корабле грандиозный спектакль. Тихонович познакомился с Салаватом, представился как полковник КГБ из Москвы. Так, ненароком, как бы между прочим, и обо мне речь завел: ты знаешь, это мой любимый племянник, я его очень люблю. Все боли моего племянника -- мои боли. Когда ему больно, и мне больно. Сделай так, чтобы ему не было плохо. Я найду способ облегчить ему судьбу, ну и ты постарайся. Если ты говоришь, что бумаги эти переделать уже нельзя, то сделай, чтоб моему племяннику от этих бумаг очень больно не было.
   В этом духе Тихонович провел беседу с Салаватом, как они это умеют, кегебисты. Обстоятельно так. С чувством, с толком с расстановкой.
   Не думаю, чтоб Салават сильно испугался, но, видно сказал Мешатову, чтоб ходу этим бумагам не давать. Только для информации, якобы они старались, видите ли -- борцы за идею.
  
   Мешатов меня вызывает.
   Как только я объявился в кадрах, то первым делом напомнил ему наш предрейсовый разговор. Помните?
   -- Какой разговор?
   -- Я пошел в рейс, считая некрасивым отказаться от рыбацкого рейса и просил вас следующий заплыв 18-ому подменному делать без меня. Любое судно, любой экипаж, только чтобы в нем не было Кирьяченко и Салавата.
   А тут еще такая накладка вышла. В очередной раз наша вахта лучшая по пароходству, и я лучший моторист. Выиграли мы все эти пресловутые социалистические соревнования, премии там за то, за се, за бункеровку успешную рыбацких судов.
   И -- надо же такому случится! -- Мешатов запустил меня к себе в закуток:
   -- На, почитай на себя досье, а я на время отлучусь.
   Сижу, читаю. Приходит.
   -- Ну, как, Мануйлов? Я что-то никак в толк не возьму... По одним бумагам тебя надо к медали представлять "За трудовую доблесть", а по другим -- гнать в три шеи из пароходства. Так кто ты: герой или наоборот? Объясни мне, недотепе. Я говорил с Салаватом Юлаевым. Сам написал тут серево всякое, а говорит, что лучше тебя человека не встречал. Но работать с тобой тоже отказывается. Привез бумаги, мешок дерьма, потом просит, чтобы ходу им не давать. Зачем тогда писать? Не врублюсь я в ваш "Санрайз кроссворд".
  
   В итоге я попросил Карлуху и Мешатова убрать меня из этого экипажа.
   Отгулял выходные, приходит телеграмма: такого-то числа явиться на сбор экипажа. На "Стучку" в составе 18-го подменного экипажа.
   Я уперся. Не пойду и все!
   Что такое, почему? Капитан -- за, все -- за, в том числе -- и этот факаный тандем Кирьяченко-Салават. Но я сказал: не пойду. Давайте другой пароход. Пошло, пошло, не знаю -- каким макаром до Камышана дошло. Тот: пиши бумагу, почему. Объясни причину. Объясняю: не буду работать с этим комиссаром и с этим дедом. Почему? Не сработались психологически.
   -- Ах, так! Тогда пиши: увольняюсь по собственному желанию.
   Камышан вместо Слона был. Того в жилотдел турнули, а этого, сюда -- зам. начальника по загранкадрам.
   Сажусь, пишу.
   "Прошу уволить меня из пароходства в виду того, что в 18-ом подменном экипаже я работать отказываюсь, а отдел кадров другой работы мне не представляет."
   Он:
   -- Чего ты тут ерунду написал?
   -- Я написал все, как есть. Дайте мне любое судно, кроме 18-го.
   -- Ах, любое? Тогда дуй на "Райнис", на Дальний Восток. (Ах, какова география родной страны!). С властями конфликтуешь? Ну и двигай туда, -- порвал мою бумажку, -- я тебе сделаю любое судно!
   Так я попал на бананы.
   Но до всего этого на личном фронте тоже пошла рубка. И все это были звенья одной цепи.
   Возвращались мы из этого кубинско-бразильского рейса, месяца три болтались, не меньше. Идем в Вентспилс.
   Да... а чего я разводиться-то хотел? Теща задолбала. Сколько с Любкой из-за этого натерпелся... Жили уже отдельно от родителей. А Любка: чтоб папа-мама были рядом -- и все. А мама ее так глубоко совала нос в мои личные дела, что я попросил вежливо не делать этого. Я родную мать в свои личные дела не пускаю, а чтоб тещу... Есть вопросы, которые я должен сам решать в семье. А теща -- ни в какую: лезет и лезет, суется вечно со своими нравоучениями. Достала -- дальше некуда!.. Из квартиры даже выгонял ее. Да. И вот из-за тещи родной это и случилось. Надюшка родилась, я хотел по свежим следам и второго ребенка заделать. Так Любка с тещей, блин, крутили обратку своей динамо-машины, до войны порой доходило. "Расшибу чердак, будешь нос совать!" -- угрожал. Один черт, жена аборты втихаря делала. Вот из-за этого все у нас и пошло наперекосяк.
   Тут возвращаемся из рейса, получаю РДО: приезжаю в Вентспилс. Надюша хочет тебя видеть.
   Надюшку приплела.
   Заходим в порт, кончилась комиссия, дело к вечеру. Я взял судовую роль на членов семей, и пошли мы на проходную. Пришли, бабы уже там стоят, на проходной, моей нет. Бабы говорят: в диспетчерской Люба. Иду туда. Выходит Люба с Надюхой. Я Надюху на руки, целую туда-сюда.
   А с Любой уже эти передряги были. Несколько раз я бросался разводиться. Кончалось тем, что прости-прости, все поняла, мама с папой одно, а семья -- другое. Разводиться самоцели у меня не было, только уж слишком она родителей тянула в нашу жизнь. Думаю, успокоилась.
   Надюшку обцеловал -- надо и жену чмокнуть, хоть для приличия. Нагибаюсь, а она от меня лицо убирает. Думаю, женское кокетство. Я дальше пытаюсь приблизиться, нет, отворачивает уже явно лицо.
   -- Что, не нацеловался?
   -- Чего, -- спрашиваю, -- что ты сказала?
   -- А ты что, не слышал?
   -- Что ты сказала, не понял?
   -- Я спросила: не нацеловался? Чего ты ко мне лезешь?
   -- Да ты что: сдурела, что ли?!
   -- Не знаю, кто из нас сдурел, ты или я, только знаю я все про тебя... На молодуху потянуло?
   -- Чего ты такое несешь!
   -- Ладно-ладно. Я бы не приехала, если б не Надюха. Она все: поехали да поехали к папке. Вот и приехали.
   Надюха, как и Валя, как хвостики за мной, мелкие, крутились.
   -- Идем на пароход, покажешь свою красавицу.
   -- Какую красавицу? -- продолжаю упираться я.
   -- Ладно, ладно, веди, показывай. Ира, что ли ее зовут?
   И что за дребедень получается, думаю. Многие писали письма с Кубы домой. Неужели у кого-то хватило ума, чтоб не дождаться встречи и в письме все это писать? Я б не обратил внимания и ничего бы не узнал про эту бодягу, она б наверняка не сказала про это письмо. В другой ситуации б было, поработали на коротком плече, там ясно. Жены с мужьями чаще встречаются, сплетни быстрей расходятся. Гондоны эти, штопанные гнилыми нитками, всегда были на советском флоте, мудаки, женам рассказывают, кто кого имеет и зачем, и как. А потом они начинают друг другу по секрету передавать и кончается в итоге скандалом, а то и разводом... Сколько таких случаев было!
   Я подумал, что кто-то письмо с докладом моей жене отправил. И не стал допытываться. И в голову близко не взял. А потом это выяснилось, когда я, в конце концов, списался с судна.
   Смотрю, она опять нос от меня воротит. Говорю:
   -- Ты на развод подала?
   -- Нет.
   -- Почему? Я поехал домой, а ты оформляй это дело, развод. Нечего мне в Риге делать, я поехал. Отдохну. Претензий у меня к тебе нет ни моральных, ни материальных. Все! Я буду жить с родителями. А ты действуй. Такая жизнь -- корчить мины друг перед другом, -- не по мне. Незачем зря мучить друг друга. Разбегаемся.
  
   Уехал я тогда в Актюбинск. А Мешатова попросил подыскать мне другой экипаж.
   И тут звонит как-то Любка. Я на переговоры не пошел, сестра моя пошла. Приходит обратно: звонили с работы, надо ехать.
   Что ж, надо так надо...
   Приезжаю, захожу домой за документами. Люба мне и выдает:
   -- Давай поговорим.
   Мол, так оно и так... Все, очередной раз прости. Я поругалась с мамой-папой. Осознала. Последний разговор на эту тему.
   И дальше мы базарим с ней в том же духе. Любка и говорит:
   -- Нет, ты скажи: а какая у меня должна быть реакция, когда я получила такое письмо?!
   -- Какое еще там письмо?
   -- На машинке отпечатанное. Об уважаемом тов. Мануйлове. "Ваш муж сцепился с дневальной".
   -- А письмо где?
   -- Я со злости его взяла и порвала.
   -- Что тут ещё сказать! Это ж улика против тех, кто нам устроил наши, с тобой, разборки... Дура ты. Дура и есть.
  
  
  
  
  
   В М О Н А С Т Ы Р Е
  
  
   Пишется лучше всего в монастыре. И кто бы говорил... Очередной раз, выходя из душевных травм, оставив за собой (за кормой) тысячи миль, я в очередной раз сел на пробку. (Кто не понимает - обьясняю: ушёл в запой. И запой духовный переходит в физический, а тот, в свою очередь - потерю ориентировки в пространстве. А позже - и во времени).
   Ехать в монастырь по принуждению - мука смертная. Ехать по вдохновению - рай! Душе моей - рай. А ребятам - весело. "Без пива не поеду!" - орал веселый и я.
   Что ж, ехали с пивом, только бы доехать. Я никогда не думал, что в монастыре можно жить вполне мирской жизнью, даже творить все, что ты хочешь. (в смысле слов Фомы Аквинского: люби Бога и делай, что хочешь). Я знал и знаю до сих пор, что всё у нас запрещено, в монастырях. Всё, что касается внешней жизни, особенно новостей большого света: газеты, радио, печать, ТВ, мобильники и всё остальное прочее... Не всё еще я знал. К моей великой радости, батюшка, о. Тихон, разрешил взять мне бумагу, ручку,записную книжку и духовную литературу. Кажется я взял Чехова,Шмелёва и какой-то детектив, на всякий случай. Случай не представился. Бумага осталась нетронутой. Книжки так и остались в сумке. Равно, как и газеты. Начались трудовые будни. Службы. О.Тихон предупредил: на службе будь всегда. Начнутся работы, - будешь работать. Служба в церкви монастырской начиналась рано. Трудно мне было определиться, как и что. Поэтому часто мне было веселей бродить в лесу за монастырем и наблюдать за природой. И никак не мог я понять, что место моё там, с другой стороны ограды. И ещё больше - за стеной нашей деревянной церкви. Спаси Господи, но долго я иду в монастырь. В нашу Елгавскую обитель. Я ведь знаю - меня там ждут. Даже уже и на том свете. Послушница Мария, мать Домна, мать Иоанна... Я всё кочвряжусь. И тут я встретил Николая. Рассказывает:
   -- Как начали мы с 7-го ноября гулять, так где-то в марте и кончили. Выгнал нас батюшка. А жили мы вот в этой келье, где сидим сейчас, в 17-ой. Бабы приходили с кухни, мама с дочкой. Хорошо тут было на отшибе.Тепло. А потом перевели нас в келью над гаражом.
   "Тут будете поближе к начальству, на виду". Не тут то было!
   -- Идите, копайте могилу!-мать Мария приказала.
   -- Себе?- ужаснулся я.
   -- Да нет, клиенту. Там, на мирском кладбище.
   Ладно. Пошли. Я и Генка. Копаем. Выкопали, только елками обложили, везут. Тут уже подошел сын или кто там он покойнице, дал нам по 15 латов, годится. Мы загудели. Прогуляли все. Заходит Иван из гаража, день рождения, коньяк несет. Накупили мы закуси, это в пост то! Мясо, рыба, курочки. Коньяк стоит, спирт в запасе, гудим. Заходит мать Надежда белье менять. На столе коньяк.
   -- Хорошо сидите,- обозвалась она, белье поменяла, ушла.
   Что ж, сидим дальше, даже ничего и не прячем, ждем комиссии. Наутро проснулись, головы болят. Роемся в келье, обыскались - нет двух бутылок спирта. Куда делись? Тут опять мать Мария зовет: идите, ройте могилу.
   -- Теперь уж точно себе,- поддеваю я.
   -- Нет. Куртку снял, чтоб переодеться и швырнул ее в угол, а там - дзынь! Стоят две
   голубочки, тесно прижавшись друг у к дружке. О, Господи, есть все же ты на свете!
   Одну мы с Геной сразу же и оприходовали (разведённого), а одну взяли с собой на кладбище.
   Роем. Вырыли. Приходит мужик, приносит две бутылки. И это все? За две бутылки могилы рыть? Но промолчали, склали их в сумки. Появился еще один. Тоже бутылку
   принес. А потом уже пришел настоящий заказчик, по 15 латов вручил нам. И опять
   понеслось. Мы уже и в трапезную не ходим. Ребята чего-нибудь принесут, а мы курочки,
   сосисочки варим. В строгий пост. Бражничаем. Но не попадаемся сильно. Работу справ-
   ляем. Я в котельной, Гена - разнорабочий. Но уже совсем обнаглели. Раз взяли в магазине по бутылке, идем. Не утерпели, перед оградой, воротами монастырскими встали и давай из горла пить. А тут и отец Тихон неожиданно.
   -- Ну-ну. Похмеляемся. Невтерпеж. Выбросьте бутылки!
   Мы их кинули в канавку.
   -- Марш на работу!
   Пошли. Обидно, конечно, еще и по половине не выпили. Потом Гена тайком сбегал, из обоих бутылок остатки слил, на стакан наскреб. Жизнь продолжалась. И так до марта. А в марте заходят к нам в келью мать Мария и о.Тихон. А у нас на столе как всегда курочки, сосисочки варятся.
   -- Этому лат на дорогу (мне), а этому - трактор (Гене),- о.Тихон мать Марии говорит.
   -- Ого!- говорю я, - целый трактор.
   -- Да нет, Генке вещи на хутор перевезти и его самого. Выдала мне мать Мария 5 лат,
   Mы еще дня три погужевались, а потом разъехались.
   -- Проходит месяца три, присылают за мной Романа, сына моего.
   -- Поехали, батя, в монастырь, о.Тихон зовет.
   -- Поехали, батя, в монастырь, о.Тихон зовет.
   -- Не поеду.
   -- Поехали.
   -- Сказал нет, и нет. И вот я здесь.
  
  
  
  
  
  
   К О З А
  
  
   Накануне мы договорились с Витей, что вместе поедем в монастырь и послужим там недельку-другую во славу Божью в Елгавской пустыньке. "При святых и Божьих угодниках" -- как любит назидательно наставлять Наталья свет Ивановна.
   Ехали мы на автобусе. Увидев на лугу около одного хутора несколько коз, мой друг рассказал мне о монастырской живности, в том числе -- и о козе Белке, которая там пользовалась большой популярностью и успехом.
   -- Я туда часто захаживаю, на хоздвор, чтобы навестить и угостить простым лакомством, типа яблок или морковки, своих любимцев.
   Вот Белка мне преподнесла свой сюрприз.
   Начиналась весна. Март. Выпустили козу. Я шел тогда как раз к матушке Нине, птичнице. А тут выпустили животину из хлева на природу, в загон на дворе. Матушка Наталья стоит у ворот, любуется. Четыре бычка, коза и овцы. Овцы прошли такие смиренные, меня не задели. Как эта коза выскочила, Белка, и давай краковяк танцевать. Я зову ее:
   -- Белка, Белка, Белка... Белочка.... Ну, милая, иди сюда.
   И она подошла ко мне. Я взял ее за рога. Как она меня рогами подцепила, как два раза ударила об землю! Я как мячик поскакал. Ты же ее видел, она же с небольшую корову комплекцией.
   -- Да, здоровая, я такую впервые вижу, -- подтвердил я.
   Он продолжал.
   -- И я решил отблагодарить ее, козу эту, Белку, за танец краковяк. Да еще и матушка Наталья смеется, рукой рот, для приличия, прикрывает. Я обращаюсь к ней:
   -- Что ты, как коза, блеешь, -- а она в ответ опять:
   -- Хи-хи-хи!
   -- Открывай рот, веселей будешь! -- у нее зубов нет. Она молодая, университет закончила. Хотя она и скрытный человек, по ее рассказу, по отрывкам я понял, что она была где-то в компании. Кто-то ли ее обидел, что-то ли еще произошло, но она сказало себе: всё! Посмотрела вокруг -- наркомания, пьянство, разврат. Высидела она вечер в этом притоне, а на завтра села в автобус и уехала сюда, в Пустыньку. И здесь три месяца она подвизалась. Родители подали в розыск, дали на опознание: "Вышла в кедах, клетчатой кепочке, в нейлоновой куртке...". И как они вышли на монастырь, кто надоумил? Сначала они обратились в центр, на Кришьяна Барона женский монастырь -- нет, не было. Тогда они поехали сюда, и здесь ее обнаружили. "Есть такая, она у нас послушницей". Вот так вот. И тут запричитали родители: "Доченька, доченька...". Она же сказала: "Пока я в мир не пойду" -- как отрезала. Так, мол, Бог положил. И ведь очень хорошая, добрейшей души человек. Очень воспитанная, грамотная. Компьютеры знает. Правда, говорит, они ей надоели хуже горькой редьки.
  
   Я, слушая Витино повествование, думал все время о чем-то о своем. Потому и вопрос у меня получился как бы невпопад, слишком риторический, что ли.
   -- А сколько здесь человек?
   -- 70 или около того.
   -- 70? Порядком. А я думал -- меньше. Но, как говорится: не построишь, так не увидишь.
   -- Увидишь на Пасху. Людей будет -- не протолкнуться, яблоку негде упасть.
   -- А где же они живут?
   -- Монахини в одном корпусе, послушницы -- в другом.
   -- А грехи тут бывали?
   -- ???
   -- Грехи. Не соблазняли ли тут монашек?
   -- Были, вроде бы. -- И уже более уверенно. -- Да, были. Рабочие, что здесь работают, из деревень, случается, иногда шалят. Тут много искушений, конечно. Бывают ссоры, друг в друга как вцепятся. Это сатана вовсю старается.
   -- Казалось бы, должно быть наоборот.
   -- Нет-нет, здесь много искушений. Злость, клевета. И все они такие больные... Много заболеваний онкологических. Почему? Да потому, что природа сделала женщин для чего? Для рождения, размножения, продолжения рода человеческого. Искушение -- это же всегда как стихия. А они что, из другого материала, что ли, сделаны? Нет, конечно. Вот и пошло-поехало. Прости меня, Боже, грешного. Тут есть одна монахиня, стихи когда-то хорошие писала. Так она как матрешка ходит, Лариса. С ней связываться никому не рекомендуют. Потому что она бывший комсомольский работник. Секретарь комсомольской организации. Нецелованная, целомудренная... Так вот она когда-то поклялась -- и замуж нипочем не пошла, а пошла сюда, в монастырь. И благодарна за это Богу. Говорит, что молится и все переносит. И спасает ее от соблазнов только молитва. Вот ведь Серафим Саровский на камне молился два года. Здесь, правда, такого не увидишь. Как что, так сразу на скамейку садятся -- во время молитвы. Устают, конечно.
   -- А есть, что уходят?
   -- Разумеется, есть. Здесь была такая Инна. Она еще постриг не приняла. Нет, ее постригли уже. И еще был тут такой Александр, косоглазый, столяр. Смотрел вот так, -- показывает, как смотрел.
   -- Как Крамаров, Савелий?
   -- Так точно.
   И, что же ты думаешь? Занялись они тут семейной жизнью. До батюшки это дошло. Решили они пожениться. Пришли к батюшке. Она: "Простите меня грешную, я здесь не могу". Отец Тихон их и благословил: Идите с Богом. Не было никаких скандалов.
   Да и то: здесь жизнь очень сложная. От тюрьмы и от сумы не зарекайся. Все в руках Божьих. Может я сам завтра в монахи уйду, не знаю. Может, -- ты. Может -- Наталья твоя. Когда она будет верить по-настоящему. Сейчас она головой вертит: где, что говорят. Но если она будет каждый день молиться, она постепенно, по ступеням будет приближаться к Господу.
   -- Но это же так тяжело. Да и лень...
   -- Слово "лень" надо забыть. Вы служите Господу.
   -- Но она читает молитвы и не только "Отче наш".
   -- Тебе надо тоже. Тебе надо: "Богородицу" три раза, "Отче наш" три раза, "Символ веры" -- три раза. И будешь с Богом.
   -- А я не стану таким, как Динамит?
   (Есть тут такой послушник Диомид, которого мы между собой прозвали Динамитом.)
   Витя только махнул рукой:
   -- Я не хочу о нем говорить, он далеко от Бога. Он мне тут как-то: не мешай, я молюсь. Если к тебе кто-то зашел во время молитвы, отвлекись, ответь, если надо, помоги человеку, а потом продолжай молитву. Сначала.
   -- Ну, а как же с козой? -- возвратился я к нашей теме.
   -- С какой козой?
   -- Да Белкой.
   -- А я уже и забыл про это... Как-то решил я отблагодарить эту козу. Тут служба утренняя. Я достал накануне круглые сварочные очки. Черные такие. Натянул их на резинке. Еще на кухне взял яблоко спелое, наливное, и хлеба -- и пошел на скотный двор. Там уже вовсю резвилась Белка. Она от весны совсем одурела. Солнышко светит, куры кудахчут, петухи орут, а тут еще и я с подарками. Зову ее: Белка, Белка, Белка. Она идет. Знает, что я ее подкормлю, забыла напрочь про свою подлянку. Угостил ее яблоком с хлебом, глажу. Она и присмирела. Тут я ей, раз, и очки натягиваю на лоб, на глаза, а резинку за рога забрасываю. Что тут стало! Новая Мадонна явилась, мать Домна! Белка задрала голову: куда девалось солнце? Только что ж было! Откуда ночь? И понеслась по загону с высоко поднятой головой, натыкаясь на бедных овец и на изгородь. Тут уже краковяк не краковяк, но целые акробатические этюды пошли... па-де-де и фуэте. Белка сделалась как ошалелая: головой трясет, вверх подпрыгивает, даже жалобно заблеяла: помогите, мол, люди добрые! Тут вышла мать Наталья и смотрит на кульбиты козы и ничего понять не может. А я ржу и пальцем показываю, смотри, мол, мать Домна в натуре! Есть у нас одна монашка, в таких же очках ходит.
   Мать Наталья, наконец, узрела очки. И поняла, что это я измываюсь над бедной скотиной. Недолго думая, схватила она хворостину и ко мне. Но я благоразумно дал деру, пускай сами решают проблемы конца света для козы. Проблема была решена. Но Белка на какое-то время перестала давать молоко. Перепужалась, однако. Мать Наталья пожаловалась батюшке. А тот, хоть и любит меня, -- ты же знаешь, как он ко мне относится, -- за этот случай меня крепко наказал. Во дворе как-то подхожу к нему благословиться, к ручке приложился, а он мне другой по затылку кулаком тресь, как он это делать умеет. Больно получилось.
   -- Козу обижал?
   -- Батюшка, я же только пошутил!
   -- Пятьдесят земных поклонов.
   -- Батюшка...
   -- Сто!
   И так я отбивал эти земные поклоны в церкви, -- все сто, и с гаком даже. И тогда у Белки пошло опять молоко. Мать Наталья говорила, что молоко даже стало лучшего качества, чем прежнее. А ты говоришь -- конец света...
  
  
  
  
  
   М А Д О Н Н А
  
  
   Среди монахинь в монастыре я заприметил одну старенькую, сморщенную старушку в черных круглых очках. "Это наша Мадонна" -- так Витя аттестовал ее при встрече. Витя -- мой старый приятель, старпом . У него была дурная способность более или менее колоритным личностям лепить клички. Что он с успехом и делал. Я легко перенимал эти клички, и поначалу между собой мы ими частенько пользовались.
   Послушник Анатолий, который поперек себя шире, звался Параллелепипед, паломник Диомид -- Динамит, и так далее.
  
   Мадонна в холодную погоду ходила в полуармейской шинели, накинутой поверх черного монашеского одеяния. Ну, и конечно, выделяли ее черные очки. Что-то, видно, было у нее с глазами. По первости, когда я только появился в монастыре, мы с Витей много шутили по поводу и без повода, много смеялись. В ход шли и клички. И в церкви умудрялись обезьянничать. Даже отец Тихон не единожды ставил нам на вид, если это правильно сказать в монастыре. Проще -- ругал. Потом этот выпендрёж наш, конечно, прошел. Когда я, наконец, оклемался и понял, где нахожусь. Я думал Витя дал кличку нашей героине, ан нет, кличка прилетела с другой стороны.
   С паломниками как-то приехали дети на праздники. Играют себе, в озере купаются.
   Послали тут одного мальчика: "Иди и позови мать Домну". Тот побежал. Прибежал в келью и кричит: "Мадонна, мадонна, вас зовут!" Вышли монашки, слушают. Нет у них такой, Мадонны. Еще не появилась. Но -- догадались. Позвали. Она вышла.
   -- Это вы, Мадонна? -- мальчик спрашивает.
   -- Меня не Мадонна, меня мать Домна зовут, -- строго сказала она и важно поплыла в своей неказистой, странно смотрящейся на монастырском фоне, армейской шинели и темных очках.
   На день святого Николая Мирликийского, 19 декабря 2003 года, я проснулся рано, еще перед заутреней и услышал чудесный звон. Как я позднее узнал, летом того года привезли новые колокола из Белоруссии и установили тогда же на колокольню каменной церкви. Службы же шли всегда в деревянной.
   Я вышел на крыльцо из кельи и, если можно так сказать, ушей не мог оторвать от волшебных, завораживающих звуков, наполнивших окрестности нашей благословенной Пустыньки. Для декабря было тепло и я, как выскочил полуодетый, так и стоял и слушал этот чудный разговор Земли с Небом. Потом уже в море пытался я серой прозой выразить свои ощущения в тот момент, но ничего не получалось, и только в стихах мне, кажется, удалось уловить эту щемящую нотку почти божественного бытия.
  
  
   Вот в неба молчаньи бездонном,
   Чуть звездочки станут бледней,
   Восходит мать Домна - Мадонной,
   Под стрех колокольни своей.
  
   И вот, отдышавшись немного,
   Себя осеняя крестом,
   Берет за веревки, небога,
   И -- с Богом, Исусом Христом!
  
   И дрогнули звоны от била,
   И ночь убежала в леса,
   И красная медь вострубила:
   Божественные голоса.
  
   Прижались мы к колосу колос --
   Единое поле земли, --
   И каждый услышал свой голос
   В том звоне... и всё, что смогли.
  
   Яз'ыки хлестались о донья...
   Окрест разнося Благовест,
   Сходила на землю Мадонна
   Из сонма христовых невест.
  
  
   Позже я ближе познакомился с Мадонной (так я ее про себя мысленно называю) и несколько раз разговаривал с ней. В том числе и о колокольном звоне.
   -- Как сейчас учат? Тили-тили-тили-бом, загорелся кошкин дом! -- наставляла она меня. -- А я звоню: Ка-те-ри-на, Ка-те-ри-на... пух! И добавляла, по глазам видя мой неподдельный интерес: -- Скажи батюшке, чтобы мне позволил позвонить на праздник, а ты будешь здесь и послушаешь.
   Ей по старости уже нельзя было звонить, а она очень хотела. И еще раз или два обращалась при встрече со своей просьбой, а я всё откладывал. И вот, в очередной раз вернувшись с моря, узнал, что умерла матушка Домна. Моя Мадонна.
   Так и не послушал я снова ее чарующе-волшебный, молитвенный колокольный перезвон. По своей ли вине, вызванной всегдашней нашей мирской суетой и повседневной действительностью, такой далекой от вечного и непреходящего -- в своекорыстном и меркантильном людском пошехонье, с его бесконечными заботами о пропитании, о хлебе насущном? Не знаю. Как-то, вот, этого не случилось.
   Ка-те-ри-на, Ка-те-ри -на... пух!
   Прости, мать Домна!
   Помолись за меня там...
  
   О частичной беременности
  
  
   "Тамара" во время ирако-кувейтского конфликта, когда Штаты вовсю утюжили и бомбили Ирак, сподобилась перевозить газ пропан-бутан в этом районе и заходила в порты Обьединенных Арабских Эмиратов непосредственно у границ Кувейта. Территория была обьявлена военной зоной и моряки за опасность (вредность!) получали дополнительную премию за каждый заход в порты этой зоны. Этот бонус превышал по первости месячную зарплату капитана. Получали те, кто оставался на борту. Часть экипажа не рисковала и оставалась на берегу, в Фужейре, что у входа в Персидский залив. А остальные испытывали судьбу. В том числе и мои друзья, Иван Мельников и Володя Мануйлов.
   Газ, вернее смесь бутана с пропаном, это обычный газ, которым мы пользуемся на кухонных конфорках. Обычный то он обычный, но свойств своих гремучих не теряет, что на кухне, что на судне.
   -- Давай я тебе, Саша, расскажу, как... Такого пресмыкающегося, как Курила, я не видел. Курила и греки. Это надо видеть, это не передать. Да я и не хочу. Как он кричал, наш капитан: "Ура дням сегодняшним! Ура перестройке!". А в глаза людей писал. Говно высшей гильдии, если таковое вообще есть. Ты может возражать будешь? Достаточно будет вспомнить, как он выразил "глупость Петровича" - чуть-чуть взорвемся и все. Вот дурак был, блин!
   -- А хватило на всех?
   -- Дураков? Да. Спокойно жить не давали. Петрович, Витвинов то бишь , который тебя сменил, проявил всю свою глупость, блин, весь свой глупый организм. Как он проявил все свои глупые измышления. Ведь старый газовозник, старый газовозник...
   Когда мы делали первый рейс в эту клоаку, матросы стояли вахту на баке, разглядывали там эти бомбы и мины. А механиков после вахты загоняли на мостик. Штурман по одному борту стоял, а механик по другому, на подвахте. Так вот Петрович, старый газовозник, но глупый, фигею. А глупость его в чем?
   Я пообедал. Дело было после двенадцати и Петрович мне говорит: иди на мостик. Я поднялся на мостик, там Джон был, второй штурман. Джон на одном крыле стоит, я на другом. Тут прибегает капитан, Курила:
   -- Ну, давай, Евгений, иди пообедай, а мы тут постоим.
   Стоим, смотрим, все задерись, тип-топ. И завелся у нас с Курилой разговор. Курила и говорит:
   -- Ты понимаешь, я офуеваю от нашего деда, блин, просто офуеваю!
   -- А чего ты оффуеваешь?
   -- Ну, как же, старый газовозник, а такой глупый.
   -- А что случилось?
   -- Ты представляешь, какую ерунду заявляет?
   -- А какую?
   -- А такую хренотень несет, будто если в нас ракета попадет, то мы взорвемся! Чего мы взорвемся? Ну, чуть-чуть только взорвемся и все. Чуть-чуть только.
   Тут я подаю коментарий:
   -- Это напоминает мне: нельзя быть чуть-чуть беременной...
   -- Да, Саша, вот насколько Петрович глупый. Старый газовозник, а такую чушь несет.
   -- Ну и что, чуть-чуть взорвались бы и все... чуть-чуть не считается.
   -- Нет, а Петрович заявляет, что взорвемся с потрохами и разлетимся кто куда.
   -- А-а-а, ну правильно.
   -- Старый газовозник, он вообще не в кассу залудил: разлетимся... Мы, оказывается, только чуть-чуть взорвемся. Со слов Курилы.
   --Ты знаешь, Володя, вот таким людям я не завидую. Ведь жизнь у них нормально проходит. Воспринимают жизнь в простом измерении. Понимаешь. Жизнь так и проходит, грубо говоря, на шару. Бывает так.
   -- Саша...
   -- Это дело судьбы, дело Бога. Но похоже на анекдот, правильно?
   -- Ну, какой в муде анекдот!
   -- Это не анекдот, это - жизнь.
   -- Приходит утром телекс...
   -- Это абсолютная получается, извини Вовка, белиберда! Это абсолютно безответственный человек, не сознает реально, что и как может быть. Действительно - жизнь на халяву.
   -- Я его полностью понимаю, Курилу.
   -- Мы его все прекрасно понимаем.
   -- Он старый человек, тут открылась такая дырка, повалили большие деньги и всякое прочее, блин. Я понимаю, если я готов для своих дочерей сделать до хрена, то что говорить о нем, что он хочет сделать для своих внучек.
   -- О чем речь, Вова!
   -- Он уже - дед, а здесь полкоманды молодых. Я понимаю, что где-то в его жизни эти дни одни из последних, правильно? Досталась такая кунда - сделать деньги своим детям, своим внукам... Задерись, что Петрович такой мужик, игрок, блин! Если бы Петрович, его, сука, не отстегал!.. Петрович ни хрена: шалишь, брат!
   -- Да, он мужик, что надо.
   Молодец. Грамотный. Единственно, глупый в вопросах пиротехники: заявить, что будто, если бомба попадет в танк "А", то мы к чертям разлетимся в разные стороны, а?!
  
  
  
   Б У Д Н И
  
  
   Наши ребята уехали на Дальний Восток. У кого романтика, у кого что. Наши поехали за карьерой. Я тоже чуть не подписался, но карьера не горела. Мотористами им идти не хотелось, а там сразу на должность ставили, четвертыми механиками. Месяца за два до окончания училища подали рапорта в ММФ с просьбой заменить им ЛМП на ДВМП. ЛМП считалось престижней пароходство, чем ДВМП и им с легкостью сделали эту замену. Так несколько человек и уехало. Уехал и Валера Горбачев, друг мой. Три года без отпуска проработал. Начал зондировать почву о возвращении в Европу и хотя бы в Литовское пароходство вернуться или в Калиниград, но хлопоты были пустые, он лет десять отмантулил там, уволился и окопался в своем родном Брянске. Потом все постепенно возвратились из тех кого я знал.
   -- Ну, наливай там, перегрелась уже!
   -- Опять я себе перелил. Всю жизнь я себе переливаю.
   -- Качнуло. Я торчу.
   -- А как в Библии написано: да отсохнет рука у того, кто нальет себе меньше!
   -- Вова, как тебе это удается при рассказе, когда ты легко уходищь на описание
   деталей, второстепенных сюжетов, как река разливается в дельте на рукава, но
   потом все вместе соберется в море уже?
   -- На судне я начал сдавать позиции. Не конкурент, но головное предприятие, это - Манджит, а второе - ты. Ты уже начинаешь болтать больше, чем я.
   -- Володя, ты что, не получится. Для меня это так, прорывы просто. Не беспокойся, ты что.
   -- Ништяк, прорвемся.
   -- Пацаны, ништяк!
   -- Тут еще разные весовые категории. У него легкая, по верхам, у Манджита.
   -- Я - пас.
   -- Представляешь: приезжаешь домой, а там - дожди. Ну его...
   -- А я другое подумал. Будем!
   -- Ну, ладно.
   -- Я в прошлый год в это время списался, толку ни хрена. Как приехал, так и пошел за таксиста работать. Любка с жидами снюхалась в соседнем подъезде...
   --Ну, будем!
   --Мочи. На меня не смотри. Не могу, понимаешь...
   --Ну, держись!
   --Днем школа, вечером школа. Того сюда, этого туда. Провались ты!
   --Фу, гадость!
   --Дед, а ты картинку эту переверни, а то мы часто на нее смотрим.
   --А мне Зоя кроссворды прислала, вот будем разгадывать.
   --Тебе сейчас будет не до кроссвордов.
   --Ты так полагаешь?
   --Уверен.
   --Да как - нибудь отбомбим.
   --Не как-нибудь, а спокойно. Вот ты говоришь вот, как это нибудь, Вольдемар. Хренотень это. Русского долбают за это. Течет? Ну и черт с ним! На Хормусе сделаем. Хресь: шнурку там, шкурку там, так? Приколись! Перестало течь.
  -- Володя, закопался я хомуты ставить, мать их такую-растакую.
  -- Все, хватит. Опять о работе. Давайте о бабах. Каждый получил письмо. С воли. Вот и обсудим, как в тюрьме.
  -- Люба пишет: что у вас там с Джоном произошло?
  -- Это она написала тебе, а ты что? Написал ей?
  -- Нет. Она перед этим звонила: как, что. Ну еще: чем занимаетесь?- В карты играем.-Кто?- Втроем: дед, Вовчик и я.- А Джон?- А Джон не любит карты.- А чем Джон занимается?- Фильмы смотрит. Вахту стоит. Наверное, английский изучает, того, что от видика его не оторвать.
  -- Ну, английский он, конечно, изучает. А про драку не проговорился?
  -- Нет. Последний раз, когда звонил она рассказывала, как снимались. И собиралась за фотками механика-пиротехника вовкиного. Стоп, говорю, фотки почтой не отправляй, позвони в Ханзу, где-то через неделю они человека к нам будут отправлять, с ним и передашь. Кого, чего? Старпома, говорю. Да? О,кей, говорит, тогда пришли с Джоном деньги. Я говорю: нет. А почему? Не хочу уламывать.
  -- Понятно. Все ясно. Чувствует, что не все ладно в датском королевстве.
   Я деньги все же передал с Джоном, хоть он и повыламывался, но не сильно.
  -- Тяжелый человек. Во всем.
  -- Его лучший кореш, это он так считает, Джон,- Витя Шляхлинюк. А тот его терпеть не может. Отказался с ним работать, хотя они однокашники и друзья.
  -- Все правильно.
  -- Когда в Биджае у нас развалился вариант работы, Витя ему даже не предлагал работать. Андрузскому подфартило, пассажиром отъездил здесь. Драй-док лист с сюрвейером такой слепили, что...
  -- Гляди, через месяц кэпом вернется.
  -- Брось, ты веришь? Для успокоения может сказали при списании. Этот кэп злой на него охрененно.
  -- Не знаю. Я сегодня к нему ворвался... Звонит 3-ий штурман, Боску, с мостика: лайт ин ёу кэбин. Кто говорит?- Капитан. Говорит он быстро, ты знаешь. Последние слова я уловил: кабин, йес, кэп. Понял: приглашает в свою каюту. Переспросить не успел бросил он трубку. Захожу к нему. Заходи, садись,- приглашает.- Какие новости,- спрашивает. У меня никаких, а у тебя?-У меня тоже никаких.-Ты меня вызывал?-Нет.-Не звонил?-Нет, не звонил.- Извини, капитан.Какая-то б... позвонила. Может быть шутка? Пошел в машину, туда-сюда. Звоню на мостик, какая скорость спрашиваю. О,кей, ты мне звонил? - Да, у тебя шторка открыта на иллюминаторе, свет мешает. Ну, ясно. Он быстро говорит и трубку бросает. Суматошный.
  -- Что ты с этим светом, что ты с ним дрочишь? У тебя уже скоро 30 лет стажу будет, тебе салабонов надо долбать, а у тебя? Постоянно свет горит.
  -- Ну, это ерунда.
  -- Это для тебя да, а если б ты стоял там, тогда не ерунда.
  -- Дело в том, что...
  -- Дело в том, что вот из таких вот мелочей... Что из Боски спросить? Это дурачок. Это однозначное мнение. Мое.
  -- Он умный мужик.
  -- Боска? Умный? Ну это тогда спорный вопрос. Дурачок он.
  -- Он работает под дурачка, ты не понял. Но он умный мужик. Ты его бойся. Я чувствую в нем большое говно и зло.
  -- Ну на хер! Это тебе нужно. У тебя иллюминатор открытый, ты свет включишь и уходишь.
  -- Володя, Володя, это не стоит выеденного яйца разговор. О чем ты говоришь...
  -- Нет.
  -- Вот и снова пришла весна... Лучше песню спеть, а мы триндим о чем то, о каком-то Боске спорим, что он есть. Лучше по рюмке дернем и споем, чем...
  -- А это свидетельство о личной распущенности, такого я мнения.
  -- О какой распущенности?
  -- О личной.
  -- Да катись ты... Ну, даешь! Вот и снова пришла весна...
  -- В Бендер-Аббасе выгружаемся, туда-сюда, какой-то он разговор завел, а я его хрен понимаю, про масло. Что то такое непонятное. Я говорю: все будет нормально. Про эти три бочки.
  -- А кто говорит?
  -- Боску.
  -- А-а-а. Это про которое получили?
  -- Да. Которое на Харке взяли. И клонит к тому, что это, якобы, упущение стармеха. Я говорю: Боску, а почему упущение стармеха? Если ты посмотришь ведомости, последний раз получили масло в Дюбае больше, нежели в предыдущий раз.
  -- Ну вот стармех давал расход, у него и запас был, а получилось ни хрена? - заявляет Боску.
  -- Как это ни хрена? Какие проблемы? - достаю его я.
  -- А вот эти три бочки.
  -- А ты знаешь, для чего их взяли? Их не трогают, они так и стоят.
  -- Как это стоят? Масла то не хватило? - настырно сверлт Боску.
  -- Как это не хватило, если бочки стоят? Мы еще работаем на том масле.
  -- Как это так? А зачем заказывали?
   Потом до меня дошло, что он хочет меня убедить, что это масло, якобы, не подходит по характеристкам.
   Надо же, пошел копать.
  -- Да. А почему его не используют? - продолжал гнуть своё Боску.
  -- А потому. Учти, на русском флоте не свистят: фью-фью. Моряки не свистят. А то, что стармех заказал эти три бочки, так он думал вперед, а не фью-фью, как ты тут насвистываешь. И вообще, Боску, у тебя обьект есть? Обязанности? Есть. Иди и занимайся ими, на хер. Где там грисинг на палубе, туда не суйся. Где у стармеха ойлинг, тоже не суйся. У тебя есть свое? Есть. Какого хрена ты считаешь, калькулируешь? Вот мне надо погрузить-выгрузить пароход. Меня больше ничто не клюет.Ты меня постоянно спрашиваешь: когда закончим? В 20.15 или в 20.19? Да мне насрать! Хоть в 20.15, хоть в 20.19. Насрать. Какого хрена ты у меня спрашиваешь? Это я тебя должен спрашивать. Обязанностей своих не знаешь, а суешься в чужие. Какого хрена тебе надо в машине?
  -- Ну а все-таки, что произошло с маслом? - дожимает 3-ий штурман Боску.
  -- С маслом все задерись. И это масло после Дюбая будет стоять нетронутое. Стармех предполагал и все рассчитал. А ты, сука, не суйся. Иди и разберись со своим гирокомпасом. На хрена ты напихал туда болтов? В инструкции про эти болты ничего не сказано.
  -- А там сюрвейер был.
  -- Сюрвейер? Вот иди и разбирайся с ним. А масло не твоя забота.
  -- Да, Володя, минут через пять позвонит мне моторист, Бохгадур. Я пообещал, что придем в ЦПУ, чай попьем, а Ханна с Бохгадуром масло в расходную зальют. Днем не залили, а до утра не дотянем, сигнализация сработает. Масло, которое в основной запас пошло, погодим использовать, пока это не сожрем. Чтоб не мешать. Днем я ЦУ давал нашим индусам, вайперу и фиттеру, но они хороший английский не понимают, будущее-настоящее с прошедшим путают и не залили расходную.
   Ладно, поможем. Чтоб утром ранним не дергаться. Так что сходим, чай попьем заодно.
  -- Давай. Только ты говоришь: остерегайся его. И я говорю, что дурак он стопроцентный. Вот Коробицына за что уважаю? Он при мне сказал, что не надо опасаться противника, опасаться надо дурака. Противник что - он известен, а дураку неизвестно что в голову стукнет. Сегодня так, а завтра - этак.
  -- Коробку я знаю не настолько близко, как некоторые. Но он в моей судьбе сыграл большую роль. Как-то вызвал в службу первого помощника Сольского, деда Кузнецова по кличке Кемел и меня. Я был вторым тогда. И на этой квадрилье меня чехвостили за мой основной грех и в хвост, и в гриву. И бумагу составили: шаг влево, шаг вправо - увольнение из пароходства, а через три месяца сделал меня дедом. А через год на Север сослал, исправляться. И я исправился...
  -- Он человек справедливый.
  -- Архангельский мужичок.
  -- Еще по чуть-чуть?
  -- Башка завтра болеть будет.
   Да у кого она болеть будет? Сиреневый туман... Опять перелил. ...над нами пролетает, над тамбуром горит, прощальная звезда...
  
  
  
  
  
   В З Г Л Я Д И З П Е Р С И Д С К О Г О З А Л И В
   (1)
   Наконец, на "Иран-газ" добралась почта из Риги. Втроем обсуждаем. Я к младщему Вовке, 3-ему механику:
  -- Ну, что, политинформатор ты наш, может вслух почитаешь? Газеты я с интересом просмотрел, но ничего нового. Все тот же балдеж и трепотня переходного периода. Доллар продолжает пятиться уже под натиском лата, как ошалевший лев под натиском пьяного ежика. Жизнь становится дороже - не новость.
  -- И Любка пишет про подорожание - вступает Володя-старший, газовый.
  -- Латвия установила торговое соглашение с Индией. Это надо обязательно прочитать Манджиту, обязательно, чтоб нес в массы. Пусть порадует индусов.
  -- Запах этот, не могу...
  -- Слушай, по моему он договорится. Есть еще виноград, хочешь? Ладно, чокнулись. А ему не надо, пускай розы нюхает. Завтра ему динамку делать, чувствует ответственность. Но если б рюмку-две выпил, пошло бы, только успевай подносить.
  -- Латвия ей будет песок поставлять.
  -- Кому?
  -- Кому, кому... Индии, конечно.
  -- А Индия - ширпотреб, самый дешевый в мире.
  -- Так, а карты есть?
  -- В карты будем у тебя играть. А здесь у нас разговоры.
  -- Суки, жирные...
  -- Даже не вздумай! Здесь никаких карт. Карты у тебя, а выпивка здесь. А политика у Папули.
  -- Пока поколение не сменится, все эти партаппаратчики не уйдут. Все эти прогнозы... Я им не верю. Судьбу России вершит Москва, которая нашпигована всей этой жидовней. Вся эта срань там и осталась, только партбилеты поменяли на билеты демократов и социалистов. Нет ни хрена. Московское княжество, Ростовское княжество, Тамбовское, Смоленское...
  -- Разделение началось с отделения окраинных государств. Области и регионы пошли. Я верю в судьбу. Кому какая судьба заказана, такая и сбудется. Хоть стране, хоть человеку. И никуда ты от нее не денешься. Надо пройти, и пройдешь. За год это не сделается, и за два тоже. Много еще будет всякой смуты. И в это время темное много появится любителей ловить рыбку в мутной воде. И рыбаки будут, и рыбка. А простой народ крест понесет.
  -- А кто? Москва эта гребаная? Управляет судьбой России, а там это всё говно осело. Где чистку надо, перетрясти всю эту Москву. Там из пяти человек, блин, четырех стрелять надо!
  -- Ну, что ты! Может через одного, да и то из верхушки. Думал я, все равно на Россию смотрим, крути, не крути. И в прошлом году, и раньше, когда эти партконференции пошли, думал, дело пойдет. Нет, одна болтовня. Облажает кто кого на всю страну и страшно рад. На весь мир театр устроили и... Понимаешь, Володя, в 18-ом году было легче оттого, что народ не отвык ни от сохи, ни от бороны. Дали свободу, так за какие-нибудь 2-3 года страна достигла какого-нибудь тринадцатого довоенного года. Несмотря на разруху и гражданскую войну. И если б так продолжалось, где б мы были?
  -- Все правильно,Саша.
  -- А сейчас, работать, кто хочет?
  -- Отбили всякий интерес.
  -- Люди идут, одиночки. Вот мне кажется, что я бы смог трудиться там, если б законы были. Чтоб никто не мешал.
  -- Тебе сейчас в любом случае никто не даст.
  -- Вот именно, не даст. Ни партийная мафия, ни другая, крайняя.
  -- А есть крайние ребята, в фермеры идут.
  -- Да, идут. Заехал я как-то в Балтэку. Встретил одного парня, забыл фамилию. Работали в ЛМП, на "Райнисе". Он третьим штурманом был, сам из Кубани. Жена тоже оттуда. Когда вся эта хренотень пошла, перестройка и прочие прелести, как-то: вперед, мужики! Берите ссуды, землю, стройте личное светлое будущее! Еще СССР был. Он в пароходстве раздумал работать. Он на земле вырос в кубанской станице. Когда клич пошел, он клюнул на эту удочку. Уволился из пароходства. Вот тогда я его и встретил. Он вздумал продавать квартиру. Разговорились, что, как. Продает квартиру.- Что, домой собрался? - Нет, в новгородскую губернию. Ссуду, то-се берем. Едем новую жизнь налаживать. Я говорю, Шура, ты что, рехнулся? На хрен ты квартиру продаешь? Ты едешь к черту на кулички. Продать ты ее всегда успеешь. Обоснуйся, разузнай все, пусти корни. А вдруг, что-нибудь не то. А ссуды эти? Дадут, потом не дадут. Кто у тебя партнер - советский банк? Ты, что, советским банкам веришь? Я лично не верю. Какие там ссуды? Говорят? Так много чего говорят. И анекдот ему рассказал, про чувака, который жалуется врачу, что у него слабо с женой в постели получается. А сосед, ему уже 85, говорит,что у него еще стоит. "Так и ты говори!"- врач ему отвечает.
   Так вот поговорили и разбежались. Долго не виделись. Вдруг, встречаю. И он рассказывает, что поехал он, куда собирался, но квартиру не продал, меня послушался. Приехали, всего пять семей из Риги. Дали им участок. Пообещали кредиты. Какая-то строительная бригада берет подряд, строит дома. Короче, государство оплачивает им все это и они там занимаются фермерством. Они посчитали, миллионерами не станут, но жить смогут. Если особо удачно какую-то прибыль сельское хозяйство приносит. Но всегда оно за счет государственных субсидий существует. И они клюнули.
   В итоге: приехали, жилья нет. Сколотили фанерный дом на всех. Ни о каком подряде никто и не слыхал. Земля, конечно, пустыри,да камни. Четыре семьи квартиры продали, отступать некуда. А дальше покатилось: мифические кредиты, техника, субсидии, помощь благодарного населения - все на бумаге. И вот они вернуись обратно. Очень меня благодарил и Господа Бога, что устроил нашу встречу.
  
  
   Л И Б Е Р Т О С Ы
   (2)
  
   К рыбакам меня Васька устроил. Он закончил мореходку и его направили в ЛМП. Он же активист был: коммузвзвода, спортсмен, непьющий-некурящий. На плавательской практике получил грамоту от министра морского флота Бакаева.
  -- Наши ребята на практике тоже отличились. Саша Коротков получил во Вьетнаме медаль от Хо Ши Мина.
   Грамоту Вася на практике получил, а ранение после училища. На практике он на Севере был, на таком же буксире, как я. Он был на "Бегичеве", а я на "Чигоре". Ну и таскали там лихтера. Однажды затерло льдами их, пробило в борту дырку. Пошла вода будь здоров. А на этих буксирах всегда были проблемы с осушительной системой. Вечно из кочегарки как качнешь, так всегда шлак в трубы попадает. На угле работали. Паровые. Насос еле успевал откачивать. А Васка цементный ящик заделывал в ледяной воде. В трюме. Оформили это дело, как спасение судна. В принципе, так оно и было. И получил Васька грамоту за спасение и всякое прочее. Романтик! Благодаря ей, романтике, он и попал на Дальний Восток. Заинтересовался джиу-джитсу. Тогда эта борьба запрещена была у нас, если помните. Как и карате. А как поближе к ней подобраться? Поехал в Москву. А затем и во Владивосток, в ДВМП. Дальне-Восточное морское пароходство.
  -- Были и карьеристы. Просились туда, на Дальний Восток по распределению после училища и через 5-7 лет возвращались капитанами и старшими механиками в Европу.
   Попал Васька на сухогруз. Лес возили. Бегали часто на Японию. В клубы спортивные он заходил, фотки делал. В Японии эти клубы тоже какое-то время были на полулегальном положении. Книжки доставал, с приемами. А потом у него на судне случилось, как это обычно случалось на советском судне: не поделили девку и попал Вася на танкерный флот, на "Баскунчак", головное судно наших "Нарвы" и "Судмалиса". Долго потом работал на нем. Там же его и ранило. Был он тогда четвертым механиком. Стояли на рейде Хайфона. Тут американцы стали бомбить. С боцманом он на палубе оказался. Якорь надо было вирать. Тут бомба. Осколком боцману череп снесло, а Ваське в колено осколок попал. Боцману посмертно дали орден и судно назвали в его честь, а у Васьки колено до сих пор болит. Четыре или пять операций делали, ничего не помогало. А потом уже будучи вторым с палкой ходил, хромал.
   Почти три года отработал без списания. А что, неженатый? Так работай!- решали в кадрах. Ништяк, еще рейс. Еще рейс. И так до бесконености. Кончилось тем, что Вася самовольно рассчитал себя. Деньги, правда, ни хрена не получил. Очередную операцию сделает, и опять на судно. И так до 71-го года.
  -- Неужели такое было? Что у них мореходок нету?
  -- Да хватает.
  -- Там с войны, Володя, остались суда американской постройки, "Либертосы", так называемые. Суда типа "Либерти". И было их много. И народу на них требовалось много. И кто попадал туда, застревал надолго.
  -- С американцами не было проблем. "Либертосы" строились на один перегон. А работали они и у нас, в Литовском пароходстве. Из ДВМП им передали "Александр Невский" и "А.Попов". Списали их в 77-ом году. В Нью-Йорке им там большой музей устроен.
  -- Вот я в него и не попал, кстати.
  -- Они клепали в среднем одно судно за неделю.
  -- Больше.
  -- За неделю, Саша. Больше - нет, меньше - да. 5-7 дней и судно.
  -- Да ну, брось ты!
  -- Да я тебе говорю!
  -- Не хочу спорить, но это нереально физически. Хотя бы собери все силы Америки.
  -- Слушай...
  -- 3 недели, 3 недели...
  -- Откуда берутся среднестатистические данные? Откуда?
  -- Вовка, погоди. Нормально - это три недели. Я поверю. Правильно, шла война. Но для 5-7-ми лет войны три недели не срок.
  -- Саша...
  -- Володя, ты собери весь мир. Ты собери, к примеру, на один узел 10 человек - быстрей не будет. Верно? Вот 1-2 могут, не так?
  -- Отчего произошел взрыв в Америке?
  -- Невозможно.
  -- 5-7 дней. Ты можешь утверждать...
  -- Ты можешь спорить, но это алогично, понимаешь. Этого не может быть ,потому, что этого не может быть никогда. Значит от чего, что считать. Если судно на стапели поставить, двигатеь забросить и т.д. и т.п. Даже в самом лучшем случае, Вовка, какая там неделя! Окстись, ты представь сам себе.
  -- Помню.
  -- Сколько у "Либерти" был дедвейт?
  -- 10 000 тонн.
  -- И для нашего времени это солидно. Нет, это нереально. Три недели - да.
  -- Вот приедем в Ригу, я покажу тебе эти цифры. Книжка воспоминаний Кузнецова.
  -- Володя, нереально. Ты моряк. Ты представь:за неделю собрать корабль. Даже если он готов по разным частям.
  -- Саша, это дается средняя цифра. Я тоже уперся, как и ты: не может быть! А мне обьяснили: пол-Америки строило. Буквально каждый день выходили новые суда. Их шпиговали. Рассчитаны были на один рейс, переход до Союза.
  -- Посмотрел я на эти ремонты. Год был какой, 42-ой, 43-ий? Извини, как варили сейчас сталь, примерно так и тогда варили.
  -- Это пароходы "Либертосы"...
  -- Про них же и говорим.
  -- Которые раскалывались на глазах у людей. Не дойдя до середины океана.
  -- Были же разные "Либерти" А которые еще по тридцать лет проработали? Ты знаешь о них, про которые сейчас говорим?
  -- Я про те не знаю, которые раскалывались на половине океана. Я много читал прессы. Они же были в караване PQ-17.
  -- Да, в основном.
  -- А сколько их было построено?- горячится Володя.
  -- Не могу сказать.
  -- Порядка 50 000. В Нью-Йорке музей есть. Откуда шли поставки? Из Америки. Из Ванкувера, Лос-Анджелеса на Дальний Восток. Отчего ДВМП стало крупным? Оттого, что суда эти оставались в пароходстве. Американцы удивлялись, что суда возвращаются и уходят в рейс по два-три раза. Они у них на балансе не стояли, - вполне аргументированно доказывал Владимир григорьеич.
  -- Представь себе какое качество стали и работы! Поверь моему опыту: краской и чисткой от ржавления не избавишься. Нужна хорошая сталь. Корпус. Можешь простучать или ультразвуком пройти и решить: годится корпус или нет. И я удивляюсь этим судам - подтвердил я.
  -- Они модернизировались потом. Они же много дали для жизни. Например у "Титаника". Раньше не было такого понятия: водонепроницаемые переборки. А на "Либертосах" они получили применение. Легированные стали стали применять.
  -- Если ты рассчитываешь судно на один переход, ты же не будешь ставить стальные листы по 20-25 миллиметров или бронебойную сталь. Нет. Если ставить минимальной толщины сталь и она потом работает хрен его знает сколько лет, то значит качество этой стали очень высокое. Разве не так?
  -- По старой статистике в ДВМП было 1200 судов. Всех, вместе с рыбаками - продолжал Володя.
  -- А торговый флот там составлял 600-700 судов. Отчего это пошло? От войны.
  -- Дальний Восток - морская страна, что там говорить.
  -- Но жить там очень даже сурово, как и работать. Мои однокашники и все кто туда двинули за карьерой после училища, постепенно возвращались домой. Правда, без берега годами сидели, как и Вася. У кого волосатая лапа была в министерстве, удачно внедрились в ЛМП, литовское пароходство, обогнав нас на две-три ступенив карьере.
  -- И куда романтики подевались?
   Володя оказался прав насчёт "Либертосов". Либерти - свобода по латыни.
  
  
   М ы п ё м
   (3)
  
   Такую короткую, но содержательную телеграмму однажды получила жена знаменитого писателя А.И.Куприна. Телеграмму эту Александр Иванович послал с последней станции перед границей, Вержболово. Как-то посреди общего кутежа сорвался Куприн с другом в Париж. И долго не думая в поезд и - пока Санкт-Петербург! Привет, домашние! Даешь Париж! (Вообще бывший град Ленинград, а до того и ныне - Санкт-Петербург, славился незабвенными литературными традициями: то Куприн - в Париж, то Довлатов и Веллер - в Таллин, то и я (примощусь с краю!) - в Москву, то... Бродский в Нью-Йорк. Не слабо?! Петербург притягивает, но и отторгает.)
   Спервоначалу Александр Иванович сотоварищи посылал очень даже обьемные послания типа: Милая, дорогая, едем Париж. Любуемся природой. Пьем твое здоровье и т.д. и в таком же духе. И так с каждой станции посылал он телеграммы, которые все больше ужимались и последняя так и читалась: Мы пём. "Не хватило денег, даже на мягкий знак" - так Горький рассказывал эту историю (наверное, завидовал Буревестник революции). В старину телеграммы оплачивали побуквенно, затем уже - пословно. Итак -мы пём!
   В Персидском Заливе под зелёным иранским флагом ислама особенно было приятно побузить с пьянками. Мы как-то не сознавали, что Коран может нас очень даже покарать.
   И знали, и сознавали, и не бооялись.
   - Ну, будем!
  -- Основная вина Джона была эта: брать не больше 200 тонн сверх положенного груза. Такие вот ввел ограничения.
   Ну и проходило - старое судно, фуэ-муэ. А потом так и пошло. Спрашивают меня как-то начальнички персидские: а больше можешь?- Могу. - Сколько? - А сколько надо? - Ну, 600 тонн сможешь? - Да ради бога. - Точно? - Давай! За 12 часов я загрузил пароход. Полностью. Конец шланговки бутана и конец отшланговки пропана.
   А почему так раньше не грузились?
   И пошли телеграммы.
   А Джона нет. А почему так грузились?- Распоряжение было.
   Старший брат темнил-темнил, сбежал. Они два пидора. Что старший, что младший. Этого лет 15 знаю. Дерьмо.
  -- Володя, забудем про него. Еще если выпью - аут.
  -- Заставили Славика Калитвенцева обьяснение писать: почему?
  -- Славик мой сын посаженный, а ему - отец посаженный. Я их женил с Лией.
  -- А тут заваруха. Благодаря Джону дурные работы записали в ремонтные ведомости: замена балластных танков. Как это так? Никто ничего не знает. Хайдер полез:
  -- А где этот чиф - финиш лоадинг? (конец погрузке).
   Манас, кэп, иногда мне то же самое:
  -- Где этот "финиш лоадинг" офицер?
   И иранцы тоже. Все ищут Джона. А он уже давно на берегу.
  -- Это психология: каждое производство должно иметь своего мудака. Карнеги читать надо.
  -- Это не психология, это - жизнь.
  -- Это повторение.
  -- Дед, может хватит? Тебе уже не катит ни хрена.
  -- Не тринди, мой капитан! Если есть проблемы - говори.
  -- Обижаешь, начальник.
  -- Вовку я очень люблю и тебя.
  -- Начинается вчерашний вариант.
  -- А как было вчера?
  -- Дед признавался в любви.
  -- А эта зараза очень сильная, да. Я вот сейчас выпью. Мой капитан,т ы выпьешь? Не растраивайся.
  -- Я уже выпил.
  -- Я не вижу, чтоб ты выпил.
  -- Видишь: я уже выпил.
  -- Как ты хочешь. А что, проблемы есть?
  -- Оставь на завтра, мать ее за ногу!
  -- Если есть проблемы, тринди сразу. Вот ты начинаешь, Вовка. Я тоже, наверное, хороший парень. А ты то один, то второй... Я спокойно могу. Могу налево или направо. А вот ты начинаешь: вот я ... и чего?
  -- Ты это, меня выведешь.
  -- Понял.
  -- Что ты понял?
  -- Я все прекрасно понял.
  -- Что ты понял, бляха-муха? Ништяк!
  -- Просто начинаете выгребываться не знаю за что.
  -- А за что?
  -- Вот перельем, тогда поймем.
  -- Нет, ты обьясни, а потом...
  -- Я знаю за что. Просто у вас кипит там в жопе, хрен знает что.
  -- У кого, что кипит...
  -- У кого чего не хватает.
  -- У меня в жопе...
  -- Не хватает? Я не про тебя, про себя говорю.
  -- Последнее время, скажу честно, упустил контроль за своим стулом.
  -- Охотно верю.
  -- Раньше: еще лезет, я уже смотрю. А сейчас что-то... Если ты даже скажешь предоставить отчет о моем стуле за последний месяц...
  -- Никогда не скажу.
  -- Не представляю. Забросил это дело. Но я обещаю исправиться.
  -- Хорошие ребята попались, давай!
  -- Что?
  -- Руку, наверное.
  -- Нет, дед, так нельзя.
  -- Все это может привести наши отношения... Ты скажешь: ах ты мать твою так!
  -- Ты и годами старше и всякое прочее, но как старший механик...
  -- На руку. Все. Я вас люблю.
  -- Ты не должен. Что это: на мою руку, я стармех...
  -- Да, Вовка, как раз я не стармех. Кому как. Для себя считаю, что лучше дернуть и забыть. Я вас люблю. Чтобы так просто порешить.
  -- Саша, вчера это, один любовник...
  -- А что, я вчера ничего.
  -- Ага.
  -- За Веру, Надежду, Любовь и сестренку их Софию пьем...
  -- А кассета, где эта, Вовчик? Плясать это, вздумал. Целовался с дедом, обьяснялся в любви.
  -- Отойду немножко.
  -- А кассета где эта, дед? Чего?
  -- Плясать Вовка вздумал вчера. Перепробовали все их. А у меня она - я родилась в России...
  -- В Сибири.
  -- Так где она?
  -- У Володи.
  -- А про майора где?
  -- У меня.
  -- Гвардии майора...
  -- У меня поближе.
  -- Вы мне гвардии майора, а я вам Машу...
  -- А стихи кто обещал?
  -- Это тайна. И я подумал, определился, что таланты мои скромные, но очень большое желание. О,кей. Да и вообще, все это... Стихи. Пошли из-за Наташи. Если б не она - хрен бы я писал. Ну и короче, завертелось. Я понял одну интересную вещь, что каждый из нас - это такой подарок под солнцем! Ты, я, любой. Другое дело, что мы не ценим это. Разве нет, я не прав, Вова?
   - Прав.
  -- И я подумал, раз каждый такая личность, пусть каждый пишет свою историю.
  -- Единственное, могу сказать - на мне большую литературу не сделаешь.
  -- Ты что-нибудь как траванешь!
  -- Если хочешь большую литературу, ориентируйся на Чонкина.
  -- Какого еще Чонкина?
  -- Саша, дай я тебе на ушко скажу, чтоб Вовчик не слышал, государственная тайна, абсолютный секрет...
  -- Ха-ха-ха!
  -- Он мне на полном серьезе это утверждал,что ему такая баба попалась,с двумя письками. Всякое видел, всякие девки бывали, но - с двумя письками!...
  -- Вовка, давай я выпью. О,кей?
  -- Давай.
  -- Ну бывают такие женщины, гениальные. Гениальные люди бывают?
  -- Похмелье бывает. Какое бы ни было, но такого у меня не было.
  -- Ну было. У тебя не было, а у него было.
  -- Обидно.
  -- Вот это другой разговор.
  -- Я считаю себя...
  -- ...Обиженным.
  -- ... кудесником великим, но у меня б ума не хватило придумать такую фуэтень, чтоб у бабы две п... было.
  -- Он же гарантированно говорил. Друг у него...
  -- Саша, прости...
  -- А я ему верю. Вот в этом я ему верю.
  -- Что две п... у него было?
  -- Да. Мне он тоже выдал этот биологический феномен. Я ему: не может быть! Может ты спутал: не две письки, а две сиськи?
  -- Ха-ха-ха!
  -- Нет. Божится, что его друг тоже трахал ее и убедился в этом. Говорит: я тебе найду этого друга и эту бабу.
   Ну, у меня не горело искать эту бабу и его друга. Спрашиваю: как ты убедился? - Взял ее за задницу и определил. Лично. Не веришь? - Нет. - Все,ищем друга.
   До друга я уже не добрался. Да. Вот таким людям,Чонкиным, попадается такое счастье. Это не шутки. Это люди, нацеленные на него, и они его получают. А ты на одну - получай одну.
  -- Вовка, хватит, Владимирыч, кончайте.
  -- Песню мою вы, конечно, не знаете. Давай я спою ее до конца, а, Вольдемар?
  -- Не знаю.
  -- Ее никто не знает, только я. "За Веру, Надежду, Любовь и сестренку их Софию пьём, пьём, пьём. За женщину...". А, ладно, все это образно. Жалко, Вова, что они так проходят, стихи. Вернее, они не проходят, нет. Ты знаешь, нам повезло.
  -- Ты так считаешь?
  -- Конечно. Если честно, Вова, хочется так надраться, чтоб никто не знал и самому ничего не знать.
  -- Вот вчера и надрался.
  -- А сегодня...
  -- Самую малость осталось. Сегодня достаточно. Пусть Вовчик отдыхает, задерись.
  -- Ну да, и что еще?
  -- И ты ложись, отдыхай.
  -- И что еще?
  -- Ни хрена больше.
  -- За, Веру, Надежду, Любовь и сестренку их Софию пьём.... Хлопнем, Вовка?
  -- Нет, я не пью.
  -- Володя, рюмочку одну. Не будешь? Так я выпью за тебя, о,кей? Володя, я выпью за тебя. Да. Я могу выпить за Володю. И он знает, за что.
  
   Все в жизни делаем из-за бабы.Я думал: она умрет. Нет. Думал: я умру. Хрен. У ней был рак груди, удачно вырезали, хорошо. Володя, ты знаешь ее. С кем она только не была. Гениальная проблядь. И вот на такую бабу я попал. Артистка, гастролерша, сука - и вместе с этим, прекрасная женщина! Влюбился, как хрен его знает, кто. Ничего нельзя было сделать. Сочинял, помню: "Ах, присуха моя, как ты зла...". Ладно, выпьем. Что, я один остался? И Володя не может?
  -- Сможет, если встанет.
  -- Вечно вы, Поляковы...
  -- Я ему пополам. Ни хрена, Владимир Григорьевич, я тебе налью, но не знаю, как достанешь. Вообще не будешь? А я налью тебе и себе. Полная рюмка. Будьте здоровы! Вовка, посмотри, как пью! Жду момента, Вовка. За Веру, Надежду, Любовь... Вовка, я написал песню одну. Но, единственно, никто не знает эту песню: за Веру, Надежду, Любовь...
  
   ­­
   П А Х А Н
   (4)
  
   - А хотите расскажу...
   - Опять по пятницам ...
  -- ­­­Т­­ак послушать наши разговоры про партию, так все теперь воспринимается, как анекдоты.
  -- Так это и был анекдот.
  -- В суровых и мрачных тонах. И получаются в натуре Балбесы или еще кто, у нас на флоте. А с партией...
   Тот, последний мой первый, бомболит, который на пару с капитаном Ващуком писали на меня всякую судовую помойку, был настолько противен мне, что я его и фамилию начисто забыл. Помню только, что лысый был. А Ващук - рыжий. Лысый и рыжий. Хороший тандем, сказочный.
   Бывают сильные люди с негативным уклоном. Их хоть уважать можно за силу. А есть - вот говно и ... Кроме говна они ничего стоящего произвести не могут. Перевернуть все наши истории, это - Чонкин. Череп лошадиный хоронили, это точно наши первые на флоте: хоронят череп лошадиный с костями, а выдают за героя. Войнович написал, как пародию на классику.
  -- Джон же сказал, что это классика.
  -- Джону надо верить. Они же понимают, что делают. Что Войнович пишет, то этот подтвердит. Ладно, не будем утрировать, они, ребята неплохие попадаются, конечно.
  -- Сами же насрут, сами же и головы пеплом посыпают. И что интересно - никогда не виноватые.
  -- Кто?
  -- Жиды.
  -- А почему? Потому что они сами никогда от свого лица не действуют. От имени партии, от имени народа, кого угодно. Но не от себя, если это пахнет жареным.
  -- А вот Вова то, а вот Вова это. А сделай еще и того. Слушай, какого хрена ты распоряжаешься мной?
  -- Такая мимикрия. Уже в генах сидит: выжить любым путем.Подставить кого, без буфера они не могут.
  -- Был у нас на "Беби" старпом. У того в крови было: подставить ближнего своего под удар, а самому остаться ни причем. Ручки то вот они!
   Это, как наши индусы, которым заложить кого - раз плюнуть. На уровне ябедничества школьного. Не соображают, что это плохо. Живут, как растения. Если ты дуб, а тебе мешает тополь, то ты должен убрать его любым путем. Я не оправдываю индусов, Манджита, в частности.
   А у этого старпома в любой момент кто-то должен быть буфером, мало ли что случится. Помню, два наших грека, капитан и электромеханик, очередной раз обрабатывали старпома и напели ему, что Ельцин и Хуссейн - люди ЦРУ. Ну и чиф по инерции и мне несет эту парашу. Я выразил сомнение. Мы поспорили. Очередной раз встречаемся все четверо в каюткомпании, он и говорит:
  -- А вот дед не верит,что Ельцин и Хуссейн люди ЦРУ!
   Ну, что тут скажешь! Я и говорю:
  -- Может я за ночь передумал и теперь думаю наоборот. А ты за меня триньдишь. За себя говори.
   И так на каждом шагу. Но он был чистый русский. Башкир,вернее. Я такого редко встречал. Впрямую ему говорил об этой его мерзкой черте. Да, видно, поздно пить боржоми...
  -- Да задолбали вы про свои дела, пошли они далеко-далеко, эти первые. Уже ж не вернутся... - встрял Вовчик.
  -- Тебе хорошо, у тебя с ними никаких дел не было - заметил Володя.
  -- Ты знаешь, эта тема... - подал реплику я.
  -- У меня был один первый помощник, душа-человек, Виктор Павлович - продолжал Вовчик.
  -- Ты мало работал, у тебя только один первый и был - Володя добавил.
  -- И то я с ним успел поскандалить. Сидим мы, пьем бражку и играем в карты в моей каюте.
  -- И в карты играете, и бражку пьете... - подкузьмил я.
  -- Бражка стояла под кроватью и была накрыта покрывалом. А мы сидим и в карты играем -рассказыва дальше Вовчик.
  -- Оборзели, да, Володя?
  -- А он заходит. Ну,здрасьте, здрасьте. И понес, и попер... Да я, да мы... А я: да иди ты...
  -- Обиделся? - подначивал дальше Володя.
  -- Да. А он: вот если бы я был твоим отцом, я б тебя наказал. А я: если б ты был моим отцом, я б тебе вообще накостылял. Просто-напросто. А он: ну попробуй! Я, вроде, дернулся, поддатый, но ребята попридержали.
  -- Ну ты здоров! - не преминул я подкинуть угля.
  -- Это что! Ты бы видел, что он в "Таллине" вытворял, в кабаке, когда его Иван оттуда вытаскивал, - продолжал Володя. - Хорошо, что он соседний стол напоил. Иван пришел, чуть его в ноги не заставили кланяться. Как Иван подошел к столику, за которым Вовчик спал и давай его поднимать, за руку тянуть. Тут два близстоящих стола встали:
  -- Ты что, сука, кого трогаешь? Это наш Пахан!
  -- Пахан!?
   Иван испугался. Одна надежда, что Вовчик его признает, хоть и пьяный в зю-зю.
  -- Да нет, ребята, это же Вовчик, я его знаю!
  -- Ты что? В натуре Пахана трогать? Откуда ты взялся? Пахан не видишь, отдыхает!
   Иван думает, что сейчас вломят и ни за что, главное.
  -- Мужики, он мне звонил, просил, чтобы я за ним приехал.
   А Вольдемар сидит, откинувшись. Глаза закрыты. Культурно отдыхает. Понять нельзя. Как доказать? Думает, какого хрена я приехал? А Пахан не встает. Кто-то из их компании говорит, точно, Пахан недавно звонил. Он тебе, что ли звонил? Ну, да.
  -- Не помню, - вставил Вовчик, -очнулся у Ивана дома. Как еще догадался ему позвонить.
  -- А Иван в натуре струхнул: не трожь Пахана, Пахан отдыхает, - грудью встали пацаны.
   Думает, жопа. Растолкали Пахана, правда, поторговались: будить-не будить.
  -- Это ж надо, за вечер такой авторитет! - восхитился я.
  -- Нет, он два или три дня оттуда не вылазил. Что ты, Паханом так просто не станешь - возразил Володя.
  -- Ну, тогда еще обьяснимо.
   Вежливо растолкали Пахана. С трудом разлепил глаза Вовчик:
  -- О, Иван!
   Тут все два стола опять соскочили, давай Ивана наперебой угощать: выпей Иван, дерни, Иван!
  -- Вот балдежники!- возмутился Вовчик.
  -- Вот зачастишь как-нибудь в кабак, или своим станешь, или наоборот. Толпа же там такая, легко управляемая - заметил я.
  -- А если на шару выпить, так свой в доску, корефан! - подтвердил Володя.
  -- А эти чувствуют, что ты сильный парень, как личность сильный, да еще деньги есть, тогда бери весь кабак в плен! Мы - твои! - вспомнил я свою практику в том же "Таллине".
  -- Иван думал,что вот-вот отмутузят по первое число, а тут через минуту лучший кореш пол-кабаку.
  -- А как получилось? - спросил я.
  -- Пару дней повыступал... - Володя пробовал ответить, - три или четыре дня не был дома, потом голос подал из "Таллина".
  -- Да, поменял я в отеле "Латвия" сотню долларов, а это по тем временам были большие деньги. Заезжаю в цветочный магазин, беру самые лучшие розы ей, этой тетке. А был я после очень суровой пьянки, так, что меня носило от стены к стене. Тут розы, разговор, восемь месяцев позади, а она: я не могу, на моей улице красные флаги! Давай поужинаем тогда. Где? В "Таллине". Ну, вот там я и очутился с ней.
  -- Весь "Таллин" тебе показался в красных флагах!
  -- Там музыка играла.
  -- Там он и Паханом заделался.
  -- Потом уже пошла музыка, обьявляют: для Ивана Александровича - "Летят журавли"! - Володя
   А кто такой Иван Александрович? А хрен его знает? Вон сидит Пахан, он знает.
   Иван говорит, захожу, ищу его справа, как договорились. Нормальная ситуация. Вижу, кемарит Вовчик. Я еще не знал, что он уже Пахан. Я к нему. А мне: стой парень! В чем дело? А это мой товарищ. Какой товарищ? Этот? Ошибаешься, это наш Пахан. И уже кто-то в морду целит Ивану, примеривается.
  -- Но я этого не видел - возразил Вовчик.
  -- Правильно, ты же Пахан, ты отдыхал от трудов, - три дня из кабака не вылазил. Ну, как проснулся, Ивана признал, ну тут кто, что. - Давай, Иван, выпей. Иван: да я не могу, я на машине. Пошло знакомстово, брудершафт. А Пахан:
  -- Мужики, помните, я заказывал "Журавлей" для Ивана Александровича? Так это он и есть! Мы ж плясали для Ивана Александровича!
   Как пошло братание!
  -- Ваня, наверное приторчал, это ж надо, Пахан!
  -- А этот, который примерялся: давай, Ваня, выпьем, ты - Пахана друг!
  -- Вот балдёжники!... - вомущается Вовчик.
   Давайте и мы выпьем за Ивана, за друзей, чтоб они всегда нас выручали, независимо: Паханы мы или нет.
  
  
  
  
  
   П О Х М Е Л Ь Е
  
   (5)
  
   ...На похмелье вылакали воду,
   Спиртосодержащие чаи.
   Сколько положили так народу
   Верные соратники мои -
  
  
   Вермуты, сухое и мадеры,
   Бренди, бормотухи, самогон...
   Пили мы до той и этой эры -
   Золотой, природы, генофон -
  
  
  
  
   Зачитал я своё будущее произведение, - Ну, как?
  -- А почему "генофон", а не "генофонд" - переспросил Володя?
  -- А потому что - фон, мы всего лишь золотой фон, генный. Крови нет, генов нет, фонда нет. Один фон. Тени. Я продолжаю:
  
   Ромы, водки, пиво и текила,
   Виски, фундадоры, коньяки...
   Веселись, эпическая сила,
   Укрепляйте мощи, слабаки!
  
   Не кривитесь, матери и жёны,
   Не бухтите други и родня!
   Пьющие - любовью поражёны,
   А любовь, известно, западня.
  
   Обложили, гады, обложили,
   Что ни перекресток, то кабак,
   Чтоб мы на том свете так же жили -
   Что ни переулок, то бардак.
  
   Тут попробуй жить благопристойно,
   Век нам той свободы не видать!
   Мы за барной стойкой будто в стойле
   Будем копытьём перебирать, -
  
   Ну, что, все в сборе? Продолжим? Как вчерашний сабантуй? Я вот стих написал.
  -- Да, а у меня с газа обычно живот болит. Если нерегулярно потребляю. Вчера ты точно перегрелся, Вольдемар. Ты вчера и уснул здесь. К деду лез целоваться весь вечер.
  -- Да?
  -- Он весь вечер меня критиковал, потом целоваться лез - заметил я.
  -- Ладно. Вроде всё. Хлеб у нас есть - Володя.
  -- Ты будешь наливать? Я не могу.
  -- Я ее запаха не выношу - Вовчик.
  -- Ладно, будет прикидываться. Прикидываться все умеют - Володя.
  -- Мне чуть-чуть - Вовчик.
  -- Моральное похмелье душит? - Володя.
  -- Голова болит, Вовка - Вовчик.
  -- Хлопни и отойдет - Володя.
  -- Ну да! - Вовчик.
  -- Вчера ты перегрелся, бывает.
  -- Синий поясок тут есть, видишь?
  -- Поэтому она в жилу и не пошла. Лично я себя чувствую задерись. Единственное с утра рези были - Володя.
  -- Пей пепси - Вовчик..
  -- Отравление- Володя.
  -- Ты лучше чистой водой запей - я.
  -- Первый блин всегда колом - Володя.
  -- Ух! Володя, сегодня еще крепче, чем вчера. Или мне показалось. Может на дне она крепче. Добродила - я.
  -- Дело в том же, что после обеда я поспал, хреново стало мне.
  -- Потом тебе лучше станет.
  -- Ты хлопни, потом посмотрим. Отойдет.
  -- Аж печет!
  -- Крепкая, сука!
  -- Вчера чуть больше двух литров получилось.
  -- Оно так и есть. Постояла и добродила. В любом случае плотность сверху ниже - я.
  -- Почти три литра сегодня.
  -- Пробовал, горела?
  -- Синим пламенем.
  -- Вовчик, ты себе внушай: надо выпить нормально, за столом - воспитывал я Сынулю.
  -- Натура, блин, алкаша - перед зеркалом пить.
  -- Ха-ха-ха!
  -- Компания его не устраивает.
  -- Стыдно ему пить.
  -- Долбанул?
  -- Обратно - взгрустнул Вовчик.
  -- Изводишь на хрен продукт - укорил я.
  -- Конечно, хреново перед зеркалом пить - Володя гнул свою линию.
  -- Внушение. Внушил, что не можешь, и не пойдет - пытался я до истины докопаться.
  -- Стыдно в глаза смотреть. В зеркало смотрит - дожимал Володя.
  -- А ты смотри, смотри в глаза нам обоим сразу!- развеселился я.
  -- Ха-ха-ха!
  -- Мы рядом сядем. А ты смотри!
  -- Ха-ха-ха!
  -- Ничего, сейчас пройдет. Уляжется и будет нормально. Захочешь, пивка выпей, обрезного.
  -- Мусульманского.
   - Ты такого деда не знал, Федосенкова? Его в 75-ом выгнали. А "Огре" в 74-ом сдали кубинцам, и он еще полгода сдавал. Команда уехала, он остался на Кубе. В Риге еще трубу перекрасили в кубинские цвета, назвали "Хулиан Антонио" и погнали многострадальный пароход (подпольная кличка "О, горе") на остров Свободы. И остались досдавать судно капитан Горшков и дед. Этот дед был типичный тихий алкоголик. Откуда он, хрен его знает. Факт, что не рижанин. А тихий он в самом прямом смысле слова: как собирается компания за столом, он, как все выпить не мог. Ему обязательно надо было выскочить и япошить перед зеркалом. Я слышал на судне разговоры про это, но не верил. Думал, треплются. И как-то встречали мы Новый год в Риге. Дизельку возили на Висмар. С причала на кольце пятого трамвая.
   31 декабря 1973 года подходим в Ригу. На "Огре". Обычно из Висмара мы заходили в Вентспилс балласт сдавать, а теперь без балласта причесали, чтоб Новый год у причала встретить.
   Горшков с моря заказал спиртное, а подходили вечером. Из трансфлота сообщили, что время позднее и обеспечить нашу заявку они не могут. Кэп вскрыл сейф и взял деньги.
   Горшков мужик, что надо, с ним работать можно. Единственное, что Коля с ним бабу не поделил.
   Подходим без таможни. А магазины до скольки работали тогда не помню: до 7 или до 9?
   - До семи.
   Времени было 20 минут до закрытия. А Горшков япошил без лоцмана, напрямую в Ригу завалил.
   Ну, кому бежать за водкой? (почти по Высоцкому!). Молодым, конечно. Мне и Вовке Казакову.
   Вызвал нас Горшков:
  -- Так, мужики, вот вам деньги. Сумки в руки, руки - в ноги. Подходим к причалу. Вы конца швартовки не ждите, прыгайте на причал и вперед. В магазин.
   Подходим. С моста команда:
  -- Прыгайте!
   А мы на палубе. А на причале солдат с автоматом. Видит, мы через леера перелезаем, в крик:
  -- Стой!
   А сверху:
  -- Не обращайте внимание, прыгайте!
   Куда тут прыгнешь, автомат наизготовку. Сверху:
  -- Эй, ты, солдат! Кто дежурный?
   А тот своё:
  -- Стоять!
   И мы зависли там: ни туда, ни сюда. Солдат из моих земляков, узкопленочных.
  -- Не двигайся, стрелять буду!
  -- Бегите!- командуют сверху, капитан.
  -- Куда бежать, видишь - автомат! Ширнет, нечего делать!
  -- Убери, сука, автомат!
   Тот ноль внимания.
  -- Кто дежурит? Ты что? У тебя хрен из ушей растет? Не слышишь? Выпусти ребят!
  -- Не пущу!
  -- Кто дежурит? - кэп злится, у него швартовка идет, а тут надо этого придурка уговаривать.
   Тот молчит.
  -- Отвечай, или иначе жопа тебе будет, обещаю! В лучшем случае - дисбат, о губе мечтать будешь! Если молчать будешь.
  -- Майор такой-то.
   Кэп его по имени-отчеству назвал: Евгений Петрович? Этот, что ли?
  -- Ну да.
  -- Обещаю, суток трое допонительных к отпуску получишь. Выпусти ребят. Срочно надо в магазин, закрывается.
   Тот убрал автомат:
  -- Бегите.
   Мы как кинулись! Прибегаем в магазин через переезд который, в сторону корсаковской конторы. А уже без трех минут до закрытия. Старик на дверях стоит, выпускает только покупателей. Мы подбежали, запыхались, еле дышим. К церберу этому, а тот:
  -- Нет, нет, закрыто!
   Так и сяк начали уламывать:
  -- Послушай, батя, мы для общественности, много брать будем.
  -- Надо было раньше думать.
  -- Не могли раньше, только судно пришло. Как это судно без Нового года останется?
  -- Точно?
  -- Да.
  -- Много брать будете?
  -- Много, видишь две сумки надо брать.
  -- Заходите.
   Зашли. К прилавку подходим, а сил уже нету. Все слова кончились, ушли на обьяснения со стариком.
   - Что вам?-продавщица спрашивает.
  -- А-а-а,- на шампанское пальцем показываем.
  -- Сколько?
   Я две пятерни показываю.
  -- Всё?
  -- Ха-а-а, то есть нет.
  -- Что ещё?
   На коньяк показываем.
  -- Сколько?
  -- Ха,- ясно, десять.
  -- Все?
  -- Нет.
  -- Что еще?
  -- Водки
  -- Сколько?
  -- Столько.
   Набрали две полные сумки.
   Горшков молодец. Не рижан было большинство команды. Рижане, ясно дело, по домам рванули. А мы на судне праздновали...
   - Вовка, слушай! Что это с ним? - прервал я Володины воспоминания.
  -- Давай выпьем, полечить надо этого - отвлёкся Володя.
  -- Прикидывается. Да ну его!
  -- Вольдемар, блызни, лучше будет.
  -- Добра желаем. - подтвердил я.
  -- Тебе же это, легче будет - продолжил Володя
  -- Нет, - уперся Вовчик.
  -- Ну и будешь три дня валяться.
  -- Не, не. Не пойдет.
  -- Пойдет, увидишь. Вот увидишь - настаивал я.
  -- Ты, что, сука, приказ стармеха не выполняешь?
  -- Игнорирует и подводит коллектив.
  -- Мы смотреть на тебя не будем. Только не бегай туда, а хлопни здесь. И в глаза, в глаза смотри. Обоим нам. Когда чокаешься - подначивал дальше Володя нашего стойкого друга.
  -- Ну, будем!
   ...Да, выбрали мы этого газива, - продолжил Володя свой рассказ, - пришли на судно. Да, и отчего это моряки держались за этот пароход? Хотя считался экипаж, как штрафной батальон. К чести Горшкова и этого Сейфуллы они связей имели много в пароходстве и вся команда получала государственные квартиры. Всем пробили.
  -- Я думаю, будут держаться.
  -- И хотя рейсы были не в жопу, команда была стабильная.
  -- Да, горело когда-то "Огре". Люди погибли.
  -- 6 человек.
  -- История, конечно,знаменитая. Могли спасти людей, - и не спасли.
  -- У нас в 19-ом подменном тоже люди года три держались вместе. Но за идею.
   - И вот празднуем Новый год. Повар был высокой квалификации. Готовил быстро и исключительно хорошо. Судно уже привязалось. Стол накрыли.
  -- На всех судах Новый год особый праздник - подал реплику неколебимый Вовчик.
  -- А что трансфлот хорошего сделал - елку на причале оставил. Дед Федосеенков был откуда-то из России. Вася Васильков 2-ым был механиком.
  -- А кстати, куда он делся? - спросил я.
  -- Уволился.
  -- Помню его, он в 6-ой роте учился.
  -- С Васей, братом моим вместе.
  -- Я из 6-ой роты многих знал.
  -- А перед этим праздником я и слышал разговор, что дед тихий алкаш. За стол сядет, но пить не будет. Забежит за угол, в туалет и хлопнет. Думал анекдот.
   И вот значит,12 часов наступает. Без 10 минут врубили телевизор, поздравление советскому народу смотрим и слушаем. И дед спустился на это поздравление. Первый тост за старый год, как водится. Налили, стукнулись, а я за дедом присматриваю. Интересно! Он:
  -- Ну, я сейчас,- и с этим стаканом убежал.
   Только выпили, прибегает. Поднимаем бокалы за Новый год, опять чокнулись, выпили все. Он опять шибко озабоченный, убежал.
   А Вася Алешка, моторист там такой был, который потом до белых зайцев допился, хохол, и говорит мне: вот видишь, я же тебе говорил, а ты не верил! Я отвечаю: все равно не верю. Потом тост, другой-третий. Дед прибежит, закуси в тарелку наложит, в стакан нальет и убегает.
   Ну, я как трезвый, ничего. Потом меня назначили вахтенным и моя обязанность заключалась в том, чтобы пить со всеми в столовой и иногда спускаться в машину.
   О,кей. Подпили, очередной тост, уже все навеселе, я собрался в очередной раз в машину сходить и тут дед вбегает с тарелкой и со стаканом. Налил полный стакан водки и убежал.
   Вася и говорит:
  -- Вот не веришь, иди и соври что-нибудь, загляни к нему в каюту.
   Что-то надо было соврать. Практикант к стармеху приперся. Какого хрена?
  -- Скажи отстой спускал и вроде тебе показалось, что воды в топливе больше, чем обычно. Или сепаратор хреново работает, свали на это,- науськивал меня Васька.
   Я, взбодренный теплым напутствием, через минуту стучусь к деду в каюту и сразу открываю дверь, как подучил меня Вася. А у него там сразу за дверью умывальник и зеркало.
   Я тук-тук, двери настежь, а он, видно только чокнулся с самим собой. Я увидел как он руку со стаканом вбок отвел, за угол. А в другой закусь, не то курица, не то огурец. Над зеркалом свет включен.
  -- Что такое?-спрашивает.
  -- Я отстой спускал и вода идет больше, чем обычно.
  -- А что 2-ому не сказал?
  -- Не могу его найти.
  -- Хорошо. Я ему позже скажу. Идите.
   Так я убедился насчет деда.
  
   Про комиссаров
   (6)
  
   Открываешь холодильник, а там чего только нет: виски-куиски, шампанское, водка, пиво.
  -- Давай, ты вначале хлопни, тебе очень надо, я видел, ты на собрании стоял - вот-вот грохнешься! Ты вначале хлопни, а я бутерброды пока соображу. А потом мы с тобой дернем. Ну, давай! - старпом начинает бутерброды лепить,- что-то бумаг до хрена. А это что? Протокол собрания? На хрен! - рвет его и в мусорник, - выговор сделали чудаку,- в мусор его!
   Вот так мы жили без комиссара. Или как их официально звали по должноости, первого помощника капитана.
  -- Вовчик, в Бразилии работали по 9 месяцев. От звонка до звонка. Приходим в Союз, а такое впечатление, будто ничего и не было. Обыденное состояние, всё до фени. Обычно же душевный подъем по приходу домой, радость встреч и т.д. А тут -
   Вентспилс - и, как из рядового короткого рейса возвращаемся. Вот что значит, когда тебе мозги никто не засирает. А собрания устраивали, когда толпа уже слишком буреть начинала. Для порядка, что советская власть на судне имеет место быть, несмотря на отсутствие первого помощника. Болели они часто в дальних рейсах. Тяжелый у них труд был.
  -- Что-то повело быстро...- Вовчик поставил недопитый стакан.
  -- Да, а я тебе что говорю. Ну, будем! - я.
  -- Кисловатая, сука! - Володя.
  -- Да. Тоник не требуется - Вовчик.
  -- А в трубку бражка не пошла? - спросил Володя.
  -- Нет, вы просто взяли больше, чем надо. На поллитра-литр меньше и было бы о,кей - заметил я.
  -- Теперь я мерку знаю. Я сейчас разградуировал - возразил Володя.
  -- Теперь п...ц, шкала Мануйлова! - восхитился Вовчик.
  -- Да ты что!
   Я вернулся к теме, затронутой Володей Мануйловым, нашим главным "историографом" бывшего Латвийского морского пароходства, ордена...забыл, теперь уже без ордена:
   - Прелесть работы без первого помощника я прочувствовал еще в пароходстве. На приемке "Матэ Залки" в Югославии. Вместо 20-ти дней мы застряли там аж на три с лишним месяца. Завалило снегом танки неожиданно. Стояли в доке, танки открыты были, только покрасили. Влага, сырость, краска начала сходить, некондиция. И надо было все снимать, все сушить и по новой красить. Представляешь - на 40 000 тонн танкер! Потом еще нас динамки доставали. Юготурбина клепала зульцеровские динамки, а не ладилось там у них со втулками, никак не могли правильную тельняшку на зеркале втулок нахонинговать. Привезут эти втулки, поставят, запустят, стоп. Вскроют - не то. На стенде, на заводе, все о,кей. На судне - не идут. И много еще каких недоделок. Благодаря затянувшейся приемке удалось довести до ума пароход и вышли мы в рейс в отличном состоянии. Вот тогда мы и жили без первого, не тужили, а даже совсем наоборот. Функции его отрабатывал радист.
   Жили мы порознь. В смысле экипаж. Механики возле судостроительного завода в Риеке, в частных домах, а команда во главе с капитаном - в Ике, курортном месте, в километрах тридцати от завода, в частной гостиннице. "Дед" Горбунов, я, Женя Крылов - электромеханик и Витя Григорьев, донкерман, жили на 1-ом этаже виллы главного экономиста завода. Второй и третий механики жили недалеко от нас. Жили как хотели. Деньги были приличные по тем временам.
  -- Так оно и должно было быть.
  -- В день по 11 рублей чеками ВТБ.
  -- А нам почти по 13 на "Булдури" в Германии.
   Да, во первых много денег, что приятно всегда. А во вторых - свобода. И свобода их тратить. И даже обязанность - потратить. Поскольку этот мудак, Савко, капитан, якобы дал в Москве подписку, чтобы динары из Югославии не вывозить, чтоб не подорвать экономику братской страны. Ну, некоторые на эту удочку поддались, и я в том числе. А другие оставили эту валюту, динары, и она оказалась ходовая в Европе. Любой маклак в Антверпене менял один к двум. Один динар - два бельгийских франка.
   Ну я Креза и корчил: книги покупал, шикарный костюм-тройку вместе с рубашкой и галстуком и плюс ботинки - единовременно, все в тон! Запрещенного у нас Сальвадора Дали великолепный альбом в роскошном золотом переплете и с чудесными иллюстрациями, по цене подержаной машины в Антверпене, приобрел. И вот, когда мы пришли в Европу после приемки, в очередной раз родное министерство разрешило брать машины за границей. Если помните, то запрещали брать, то разрешали. Такая вот шла борьба таможни с заграничными вояжерами и моряками в том числе. Мы на этой приемке заработали по 2-3 машины, конечно, не новые. Но все ушло на ковры, хрусталь-фарфор, шерсть, дубленки и т.д. Вот плевались мы в сторону Савко! Оказалось впоследствии, что Югославии до фени: вывозим мы ее валюту или тратим на месте. Личное дело каждого. А этому мудаку что, он же лучший капитан Латвийского морского пароходства, как доложила нам газета "Водный транспорт" сразу по прибытии в Югославию. Михаил Иванович по пути в Риеку зашел в редакцию нашей главной морской газеты страны и без ложной скромности нарисовался там "лучшим капитаном". И поделился своими творческими планами: кому еще он насрет в душу. А пока бегает вот по горам, жирок скидывает. Впереди говна - непочатый край! Впоследствии так оно и было.
  -- А первый танкер какой?
  -- Первый, головной - "Пабло Неруда", "Залка" был третий по счету, второй - "Давид Сикейрос".
  -- И мы без комиссара "Булдури" принимали...
   - Красота. За три месяца я все побережье обьездил: от Италии до Албании с югославскими друзьями. Есть, что вспомнить.
   Где-то мне еще повезло поработать без комиссара. А, в Ираке. На иракском флоте. Были в те застойные времена достойные командировки, где можно было заработать по-быстрому квартиру или машину и т.д. Главное, без очереди. За это и ценились эти командировки. Был у нас комиссар, Гуржий, но значился в судовой роли как моторист. Но его как бы и не было. В ЦК нашей родной партии, в Москве, настропалили: не высовываться! Всех нас, не только комиссаров. Никакой пропаганды советского образа жизни, никакой политики и никакой агитации! В Ираке в то время были сильные гонения на коммунистов. Саддам уже стоял у руля. 79-80-ый годы были на дворе. Я, когда более-менее с арабами подружился, вопросу удивлялся: кто у вас бомболит? Не сразу допер - помполит! Нам этого нельзя было говорить, так они сами мне сказали к т о. Тот, кто ни хрена не делает. Этого не скроешь.
   А перед нами, в предыдущем экипаже, арабы на мостике отколотили капитана Сергу. Стал было заводить советские порядки на судне, ну ему и начистили нюх. На "Ханакине" это было. Штурманов с мостика выставили на крылья, двери заклинили и обработали Сергу. В темноте. Культурно сделали, не подкопаешься. Наши моряки потом злорадствовали: Серга и на нашем флоте заслуживал серьезного разговора, да "настоящих буйных мало...".
   Так вот Гуржий и сам по себе мягкий человек, а тут и вовсе шелковый стал. Его это как нельзя лучше устраивало - не высовываться. Зарплата один хрен шла.
   В город ходили для приличия по двое, а возвращались кто когда хотел. Лишь бы вахту стоял. Да работу делал. В артелке напитков было - море. И потом по самой дешевой цене приличные напитки. И пиво разных калибров. Я там очень полюбил "Тайгер", тигр. После нашего сухого закона в море (кроме тропиков), жизнь здесь была терпима. Поскольку без пива в такой жаре особо не покушаешь. Совсем другая жизнь.
  -- Сволочи, сколько они крови попортили народу.
  -- Не говори. Редко встречались, которые хотя бы говна не делали. Может 2-3 и наберется за всю мою практику.
  -- А мало их было таких. У нас в 31-ом подменном экипаже был комиссар, Щук Валентин Константинович, из электромехаников. Он минимум какой-то делал, чтобы к нему в парткоме пароходства не придирались и ладно - спомнил Володя.
  -- Минимум говна, звучит! - отметил я.
  -- План же у них был, процент - Вовчик поддержал разговор.
  -- За рамки он не выходил, поэтому его считали мужиком что надо - Володя.
  -- А как тебя Мошнаков доставал? - я.
  -- Это был первый его рейс в роли первого помощника. После этой траханой академии комиссарской, ВПШ, высшей партийной школы. До этого работал на "Риге" электромехаником. Потянуло на легкие хлеба, переквалифицировался. Проснулся однажды с Лениным в башке.
  -- Хорошо, хоть без маузера в руке - добавил я в кассу.
  -- Да, все выветрилось, что за жизнь нажил.
   До этого было как? Мы приняли "Булдури". Пошли в рейс. Стояли на штатовской линии. "Юрмала" в Бразилии кочевала, а мы в Тернеузене или в Англии грузились и северным путем на Штаты шли. Сперва в Филадельфию, потом еще в какой-нибудь порт или в Мексику. Идем через океан. "Маяк" наше радио не берет. Гул идет: у-у-у. И все. Антенны спутниковой не было. Вот он поставит это у-у-у и на принудиловку, судовую трансляцию. Хотя бы так ставил, в обычную сеть. Не нравится тебе, вырубил и все дела. А принудиловку не выключишь. И вот она постоянно воет. Что только не делали. Проволоку перекусишь - тревогу обьявят, а ты проспал. Там же эта двусторонняя связь была: с моста кнопку нажимают, вызывают тебя, ты включаешь у себя и говоришь в динамик. Нельзя химичить со связью.
   И этот бывший электромеханик задрачивал этим своим у-у-у. С ним по хорошему сперва: так и так. Нет, свое гнет. А к Гренландии подходишь и вниз вдоль побережья спускаешься, много станций УКВ работает, чистейший звук, музыка прекрасная. Но видишь ли, они не поют Интернационала или еще какого-нибудь Кабыздоха.
  -- Широка страна моя родная - добавил Вовчик.
   И по хорошему просили: Алексей Васильевич, ну на хрена ты мучаешь приемник, он ничего не ловит и нервы наши треплет. Ты посмотри, сколько музыки, поставь музыку для души.
   Нет, лучшая радиостанция в мире - это "Маяк" и хрен ты ему что докажешь. Первыми лопнули нервы у меня. Поначалу мы на радиста тянули: Степа, ты мол, это ерундой занимаешься? Степа: что вы на меня бочку катите, по вопросам радиовещания к комиссару обращайтесь.
   Я смотрю,такое дело, по радио ничего не понять, два чудака этих, Римский с Корсаковым, япошат по "Маяку" весь день. Еть их мать! А что там по "Маяку" - или рабочий полдень, или жиды вправляют мозги советскому народу. Единственная передача - в рабочий полдень, с часу до двух: "По заявкам радиослушателей! Товарищи радиослушатели! Начинается передача в рабочий полдень! К нам поступило письмо. В Вологодской области, в селе Новые Пердуны живет тракторист Иванов И.И. Он пахать не может, пока Баха не услышит. Иван Иванович, передаем для вас Баха. Еть его неть! Врубают этому Ив.Ивановичу Баха. Себастьяна. А какая-нибудь Ефросинья Васильевна, доярка, доить не может, пока Листа или Бетховена не послушает. И так через день. Вот такая фуэтень! А строитель Сидоров кирпичи на ребро кладет, пока Вивальди не послушает. Один день классика, а второй - Лебедев с Кумачом наяривают. Ну и обязательно Кабыздоха всунут. Без него никак!
   Осточертело это дело. Комиссара все-таки еле уговорили ставить "Маяк" на обыкновенное вещание. После обеда у него режим, адмиральский час - хрюкает. Я - раз, и в трансляционную. Найду хорошую станцию, включу и трансляционную на замок. Вот он отрежимит, радио включит, а там "Битлы" лабают или "Катючи каменюки" (Роллинг Стоунз) заливаются. Империалистическая музыка! Он туда, а там закрыто. Кто закрыл? Где ключ? Никто не знает. И вот носится.
   Потом вычислил меня и стал я его злейшим врагом. Начал политику шить: что я презираю советскую музыку, которая лучшая в мире, а лучшая песня - Интернационал. И вот пошли у нас эти передряги.
   Сидим как-то в каюте и играем в карты. Водки нет. Не курим. Иллюминаторы глухие, лобовые, да еще и на нижней палубе. Сидим тихо-мирно. Вдруг ни с того, ни с сего,без стука открывается дверь и влетает этот придурок. С ним еще матрос Якубовский. А мы играли в простого дурака. Погоны вешали. Он заорал:
  -- О, а, у!- схватил эти карты, тюх-тюх, и в клочья пошел их рвать. Внутри заклокотало. Я говорю:
  -- Слушай, может меня мама и хреново учила, но с детства учила так: если ты к кому заходишь в жилое помещение, то надо постучать первым делом. Во-вторых, влетел, ни здравствуй, ни прощай и еще орать начал. В-третьих, я тут живу. Ты кто?
   Компания была у нас спаянная: я, Панин, Доровской - точила и Васильев, электрик. Самогонку иногда гнали. Вот где аппарат долго прослужил - на "Булдури". Может и сейчас еще действует. Стоял в фекалке, стационар. Рядом с насосом забортной воды, так что все условия были.
   Начался тут шу-гам. Говорю:
  -- Юрий Федорович, открой, пожалуйста дверь!
   Замешкался комиссар. Он не представлял, что в 21 год позволю себе такую борзость.
  -- Какого хрена ты порвал карты? Это твое имущество?
  -- Нельзя!
  -- Ах, нельзя!- я взял его за грудки, как фурнул, пулей вылетел. За комингс еще зацепился. Я вышел следом,- в твоих интересах - забыть ход в эту каюту. Увижу еще здесь рядом, о том,что здесь сейчас было, ты только мечтать будешь.
  -- Вежливый террорист Мануйлов! Гроза всех первых помощников - съязвил я.
  -- И старших механиков - добавил Вовчик.
  -- Отчистил столько замечательных людей в пароходстве, еще и работать там хочет - продолжал я.
  -- Нет, стармехов он через одного отоваривал. Говорит, попадались ребята ничего.
  -- Нет, одного только отделал, Балбеса. По крупному. А так больше нет, - заскромничал Володя.
  -- Пара фонарей - мелочь, не считается - Вовчик завершил тему.
  -- Дернули, чтобы все у нас было О,кей.
  -- А-а-а.
  -- А с Мошнаковым больше никаких приколов не было? - спросил я.
  -- Да нет. Потом уже боженька прибрал его к рукам.
  -- А мне он попадался, когда в парткоме сидел. В рейсы иногда выходил, как комиссар.Комиссар-наставник. Мало одного, еще довесок. Посылали их разбирать всякие тяжебные дела. Всякую фуэтень судовую разгребать. Как у нас в службе эксплуатации механик-наставник, так и у них парткоме. Мне он казался безобидным. Но сидел в парткомисси и согласно общему мнению кивал головой, когда меня вычищали из партии. Потом еще на судно выезжал, разбираться, зачищать следы. Все равно мне казался он безобидным и смешным.
  -- "Трембиту", фильм, помнишь? Там такой Шик был, герой. Вот он на него и был похож.
  -- Комиссар Шик.
  -- Да что кости обмывать. Умер человек. Еще не самый худший первый был. У меня вот в памяти остался человек с лошадиной фамилией, Овсянников, тоже первый. На твоего Кирьяченко похож, натурой - вернулся я к комиссарской теме.
  -- А ты Кирьяченко знаешь? - заинтересовался Володя.
   - Ну, как же не знать. Он же и сватал меня на "Берге" оставаться, как и тебя когда-то.Дедом обещал сделать по быстрому. Своего стармеха, Карклиса, они хотели убрать, тот был неуживчивый латыш, прямой, как палка, не поддавался на провокации дешевые его. А я после Ирака пошел 2-ым на "Цандер", поменял все поршни на главном двигателе, такую обкатку проходил в качестве второго и потом на "Берг" попал, однотипное судно, только двигатели разные. На "Берге" - Зульцер, а на "Цандере" и "Циолковском" - Бурмейстер и Вайн. Но карьера моя у Кирьяченки не состоялась, на курсы немецкого уехал в Питер, а потом и вовсе на газовозы попал. При тебе Карасев Юра был на пароходе? Да? Так он был тогда 2-ым помощником, потом старпомом. Хороший парнишка. Правда поддавать начал и турнули его.
  -- Карьера у него быстро пошла.
  -- Карьера пошла быстро, но на этом деле залетал. И в итоге... В итоге он у Челомбиева в речном пароходстве окопался, на бывших наших пароходских сухогрузах: "Роя", "Кемери", песок из Эстонии возили.
   Так вот, у меня предстоял день рождения. А каюта у Юры удачно расположена и совмещена с канцелярией. Получились приличные хоромы, есть где разгуляться. И решили мы у него отметить мой день рождения. Попал я к ним случайно, не помню уж как. Сделали 2-3 рейса на Европу. С Юрой покорешились, одну вахту стояли. Наступает 30-ое января, день рождения, отходим из Антверпена на нашей, ночной вахте. Вышли в море. А Юра меня предупредил, что у них традиция: чтобы не было потом разбора полетов у них заведено приглашать на такие мероприятия первого помощника. Ну, ладно, традиция так традиция. С волками жить... Под его надзором безопасней, обьяснял мне Юра. Приглашай, говорю. Это в 4 то утра.
   Лоцмана сдали, обе наши вахты закончились и собрались мы все вместе с Кирьяченко во главе. А Веселова, капитана, не пригласили. Только уселись, звонит он: почему его не пригласили? Почти с обидой. Да ради бога!
   Приходит кэп, бутылку коньяка приносит и пошел гудеж чуть ли не до обеда, до начала наших с Юрой вахт. А народу сидело - так с полкоманды. Хорошо когда поддали оказался я между Веселовым и Кирьяченко. По пьянке все мы добрые стали. И вот они дружно меня уговаривают остаться в штате, на постоянно, значит. Я там кого-то подменял, не помню уже кого. Друг твой Базилио, Володя, был тогда 4-ым. Да и вся бражка, что при тебе была: Мартишка, Сухарик, Шуровский. Ну и сватают меня два главных командира: сделаем тебя "дедом". Я согласно кивал головой и думал про себя: слепой сказал, посмотрим.
   С партией у меня пока осложнений не было и отношения были простые: принимал как необходимое зло. Перед выходом из комсомола, как и ты сподобился быть приглашенным в партию. Был я тогда 4-ым, в году это было 75-ом. И стал я кандидатом. Кандидатский стаж - 12 месяцев я не вытянул, за месяц до вступления в ряды нашей славной партии умудрился отстать от судна в Вентспилсе. На мое счастье первого помощника в этом рейсе не было. А балом комиссарским заправлял по совместительству в тот момент Вадим Беликов, прекрасной души человек. Он дедом был, а я уже - третьим на тот момент. И вместо того, чтобы законно быть отлученным от партии и от народа (Помните - народ и партия - едины!) меня вдруг торжественно принимают в нее. Ура!
   Так что опыт был. С первыми я не дружил, это пошло с первых дней моей карьеры на флоте. В лучшем случае игнорировал. Надо сказать так поступало большинство, кроме явных и неявных сексотов и откровенных шестерок. По моему глубокому убеждению большинство первых и происходило из этого жалкого племени: шестерок и сексотов. И что они могли нам дать? Слабых разлагали, сильных - ломали. Не трогали только тех, кто молчал.
   А ушел я с "Берга" уже будучи на ремонте. Елена Леонидовна Тубелис, начальница английского кабинета уговорила меня ехать в Питер на курсы иностранных языков. И подсуетила мне немецкий язык, у нее вакансия горела. А группа английского была уже набрана. "Давай, Александр, езжай, у тебя и так английский неплохой, там параллельно подучишь и сдашь два языка". За знание языков, как помните, платили дополнительные проценты к зарплате. Так что я одно время после курсов получал 25 % к зарплате за два языка. Мне бы и не надо идти. Я после Ирака сильно прогорел, еле от долгов открутился только. Надо было деньги зарабатывать. Потом подумал-подумал: ну когда я буду в Питере? Поеду на 10 месяцев, устрою себе достойную жизнь. Да вались они провались эти деньги! Так оно и получилось, не в смысле денег, а в смысле всего остального. Поехал я влезать в очередные долги.
   Но два языка я изучал только с месяц. Один рыжий еврей, Жора, он учил два языка до конца и, кажется, сдал.
  -- Жидее всех жидых?
   Рыжий. Но как замкнулся, так весь срок из Стрельни не вылезал. А мне это надо? Жора компьютерами в пароходстве заведовал, ему в море не надо. Он и так не вылезал из загранкомандировок. Один такой усидчивый оказался на все 4 группы: английского, немецкого,испанского и французского языков. Зато его девушки не любили. Это я уже в своё оправдание. Жора был в испанской группе, а английский был у нас по вечерам, как факультатив. Общий. Сперва нас было четверо, потом остались мы с Жорой. Потом Жора остался один. Но стоически вынес. Короче, Жора оказался молодец.
   Там на курсах со всех пароходств СССР народ понаехал, старший комсостав. И много штрафников, особенно из капитанов. Аварию сделает, его раз - на курсы, пока суд да дело, пока волны скандала не улягутся. Специалистов то неохота пароходству терять. А так прикроют. Отдыхай. Некоторые умудрялись по второму языку изучать. Капитаны-полиглоты.
   И я прикинул я в море уже на Невский не выйду. Сколько той жизни! Гуляй, Саша!
   И забросил я английский. Извини, Елена Леонидовна!
   Были на курсах и комиссары, но там они были хорошие. Не при деле. Хотя кто знает?!
  
  
  
   П Р О Д Л Е Н И Е К О Н Т Р А К Т А
  
   (7)
   Рассказывает Володя:
   Я пришел в ЦПУ. Там был один Кумар, электромеханик. Спрашиваю: а где дед? - Дед ушел наверх. Кофе стоит варится. - А третий? - Внизу.
   И вот хрен его знает, по своей ли инициативе, или с подначки Кореша (Суреш - 2-ой механик), он начал разговор:
   - Третий механик (Вовчик) списываться будет сейчас или нет? Контракт у него кончается.
   - Вообще то работать хочет. И я до февраля собираюсь. И третий то же самое, - я отвечаю.
   - А дед?
   - И дед также. А в чем проблема?
   - К капитану надо идти, заявить.
   - Вроде был у деда с капитаном разговор. Капитан сказал , что Компания хочет, чтобы народ работал по 6 месяцев и не перерабатывал.
   - Да нет проблем, пусть скажет капитану и все о,кей. Для Компании это даже лучше.
   Это мне все Кумар втолковывал. Он с тобой хочет работать. Я инициативу не проявлял. Оскар (второй) в декабре списывается. Если они вместе в декабре, то хреново. А если дед до февраля, то какие проблемы? Нет проблем.
   - Ну да, может в самом деле завтра затеять разговор. Но понимаешьу меня какое-то положение неудобное получается - начал возражать я.
   - Какое неудобное?
   - Он мне сам внушил эту мысль, что списываться нужно вместе, это выгодней Компании, понимаешь. И у меня сейчас появились сомнения, может быть не Тальвар, может быть он сам кого-то хочет вызвать на судно. Моежет он с кем-то заранее договорился.
   - Вряд ли. А сказать, Саша...
   - Хрен с ним, скажу: Капитан, мы тут посоветовались с коллективом и решили, что списавшись единолично сейчас, я разобью нашу Ко, нашу могучую кучку. И оставшимся товарищам не с кем будет играть в 1000, колода еще одна не распечатана.
   - Останется кто-то чемпионом.
   - Завтра я скажу по другому. Если Ко идет навстречу, оставляет 3-го и т.д., то я согласен работать до февраля. И даже не скажу ни про Володю, ни про тебя. Скажу, согласен работать до... Да я ему и так говорил, но про февраль не заикался, а про декабрь-январь. А в январе смена не предвидится. Да и вопрос так не стоял. Про 2-го вообще разговора не было, а он то в декабре списывается. Накладка. Но мне показалось, что на меня какое-то давление оказывается, мол, списывайся сейчас, я так понял это. Ну и неудобно было заявлять все по новой. Теперь я поговрю по другому. Скажу, мастер, ты говорил с Ко по поводу продления контракта? Не говорил? Нет. А теперь мое мнение другое, я могу работать до февраля.
   Еще когда у нас блэкаут случился, динамка перегрелась, остановилась, я ему обьяснил и сказал, что Манжит прощелкал. И это служило доводом, что народ устал и что надо работать не больше, чем по полгода.
   Мужик то ничего, но задолбывает простотой. У него такого нет, чтобы насолить. Другой раз поспорим, если чувствует, что не прав, впрямую не извинится, но понять дает, что не прав.
   Вот недавно. Пришел мужик согласовывать бункер. Мы заказали 300 тонн мазута и 200 тонн дизельки. А мы решили взять больше: 350 и 230 тонн соответственно. И я на бумажке написал это. Потом он повел этого хрена к себе. Я сижу в телевизорной, в шахматы играю. Кэп входит и говорит: человек пошел вниз бункер давать. Я отвечаю, что еще не пришланговали. Час-два пройдет пока они там раскачаются. Он свое: человек пошел вниз бункер давать. И так раза три одну и ту же фразу. Я: не понял? - Иди и договаривайся. - Так я же договорился и бумажку ему отдал. - Ты должен еще раз договориться.
   Толпа сидит слушает. Я пожал плечами, встал, вышел. Вроде как выгнал он меня из кают-компании. Пошел вниз к мужику. - О,кей? - спрашиваю. - О,кей. Ну, ладно. Толкаюсь там, ждем переходники с берега или еще чего. Мастер вслед выскакивает: договорились? - Договорились. - Ну, пошли, рукой машет. - Нет, я здесь побуду. - Пошли, пошли. Видит, что я обиделся. Ну я для вида там еще покивался, фэйсом поторговал. Поднялся наверх, продолжаем играть в шахматы. Заходит: о,кей? - О,кей. Доволен, по евонному вышло. Эта вот простота меня другой раз убивает. Так что завтра поговорю. Хотя, если честно, я уже настроился на ноябрь. А позже, боюсь, не выдержу, сцеплюсь с этим мудаком.
   - Кончай маяться фуэтой.
   - А ты что ничего не делаешь по общественной части? Где праздник души? Я поэтому и списываюсь. Не активный колхоз.
   - Кумар сам затеял это разговор.
   - Все, решено. Завтра поговорю. Как Компания решит, так и будет А я уже и писем не пишу, не звоню. Готовлюсь.
   - Поговори. Месяц остался.
  -- Жалко мне вас. Знаю, из-за карт расстраиваетесь, не так?
  
  
   Р А Б О Т А
   (8)
  
  -- Саша, когда это кончится?
  -- Что кончится?
   - Я прихожу в машину, захожу в ЦПУ и, как всегда вижу этого бездельника.
   Манджит, на хрен тебе стоять возле этой кнопки? Иди и смотри за чем-нибудь в машине. Нечего тебе здесь делать.
  -- Да, это он уже обнаглел. До этого он так не выступал.
  -- И еще. Я разговариваю, какого хрена ты суешься в разговор?
   После того, как я его осажу, все лепечет: морнинг, ивнинг... Кругами ходит. Проходит день-другой, по новой фуэтень. Как ни придешь в ЦПУ - он там. Ханна, Бохгадур где-то вкалывают, этот, как ни зайдешь, там. Я был бы доволен, если бы ему Ханна бланш подвесил. Еще б руку пожал.
  -- Это же не наш метод. Надо просто гнать его из ЦПУ.
  -- Я и гоню все время: шуф, давай на хрен, вон! Блин!
  -- То-то Ханна меня все расспрашивает: что вы все время "блия-блия" говорите?
  -- И что ты ему сказал?
  -- Перевел как: "голубчик, дорогой".
  -- Да, получается они у нас, как механики. Механики вкалывают, а они за механиков.
   Говорю: загружайте их работой, и ночью тоже, чтоб не дремали.
  -- Чтоб дурные мысли не возникали.
  -- Да, еще месяц остался, могут продержаться еще. Без файтинга и мордобоя. Сейчас
   они начнут бегать к капитану друг за другом. Никому не в пользу. Хотя у них это поощряется: закладывать друг друга. Как у нас было принято: из машины никаких дрязг чтоб наверх не доходило. Ни до капитана, ни до первого, тем более. Все дела внутренние самим решать. И их, индусов, к этому приучать надо. Я знаю, это Манджит крутит всю эту механику.
  -- Мало их Суреш гонял и метелил. Он с ними просто: чуть что и в рыло - бух!
   Носился как шакал этот Манджит. Мне его даже жалко было. Потом подумал: пожалел волк овцу. Сексот. Помнишь, как прибежал и заявил: а вот Ханна телевизор смотрит во время вахты! Заколебали своими связями. На фую я видел вашу тётю и вашего дядю!- разошёлся Володя.
  -- Где-то мы виноваты, механики, распустили. Надо в узде держать на вахте. А то
   приходят уже чай наравне пьют. На хрен! У пульта есть кому стоять, дуй в машину. Точно, распустились - констатировал я.
  -- Так и я говорю. Как прошлый год было: первый русский дед был Румянцев.
   Отличный мужик, прекрасный. Из рыбаков. Грамотный, всё. Ему уже за пятьдесят было и чувствовалось, что не за счет общественной работы и партбилета прожил жизнь. Молодец. И компаньон хороший. С таким работать - удовольствие. По нему видно. Но вот это, е.т.м., слишком мягкий был.
   До этого был фиттером у нас филипок, ничего парень. Тут приехал этот гнус, поменял того филипка, говно клёпаное и скотина. Как я его по машине гонял! Как он, сука,бегал!
  
   Надо было дегазировать танки. Я по нашим правилам кинулся в машину пускать инертгаз. Хайдера еще не было и я перед этим установку проверил. Знал, что дегазировать придется, сюрвейер смотреть будет. До этого Шульц, до тебя стармех, говорил: ни хрена, нечего крутить, как я спишусь крутите что угодно. В мой департамент не заходи, в машину то есть. Это он мне. О,кей. Он уехал и кинулся я шибера перебирать, ни черта не ходили. В общем все проверил, все настроил, задерись. Хреняк - дегазация! Я вниз запускать систему. Хайдер меня прогнал: это не твой бизнес, механики сами должны запускать и обслуживать. Твое дело - клапана, крути там наверху. Иди на палубу. Ну, о,кей.
   Взялись они запускать. Никто из механиков не может. 2-ой, которого я менял как газового, тоже ни хрена не волокет. Кто может? - встал вопрос. Никто. Посылают за мной эту обезьяну, третьего механика. Самая натуральная обезьяна.
  -- Да, есть филиппинцы, схожие с нашими прародителями. У них, кстати, манки, то есть обезьяна, самое плохое ругательство. Если обзовут, до драки доходит.
  -- Он, по моему, только с дерева слез, чистый гиббон.
   Прибегает: иди, зовут.
   Прихожу. Запустишь?- Хайдер спрашивает.- Запущу.- Ну, давай.
   Здесь система сделана плохо. Я запускал, но в атмосферу. Я не мог попробовать по танкам. До этого не проверил холодильную установку. Чтоб ее проверить, надо было на палубу запускать, а запустишь - засосет в кондишку. На хрен этот инертгаз в каютах нужен. Но шибера я перебрал и много оттуда всякого дерьма выкинул.
  -- Там же одна форсунка.
  -- Одна, но еще одна розжига. Запускаю, смотрю, фреона нет. А эти два придурка, что второй, что третий, бегают, ищут. Где он?
   А Хайдер послал их смотреть: идите, суки, смотрите, как инертгаз запускается. Запустил я в атмосферу. Он мне несколько вопросов задал на засыпку, действительно ли я владею вопросом, или шару гоню. И ушел, прислав этих двух козлодоев. Как в Сингапуре запускали, так больше и не трогали. Куда девался фреон, не знаю.
  -- Тащите баллон,- командую.
   Притащили, бросили, сбежали.
   Я смотрю, трубки нет наполнения. Посмотрел от провизионки - надо штуцер точить, переходник. Хайдер подходит: в чем дело? Вот, штуцер надо. Фиттер есть, пусть выточит. Всё. Дали задание фиттеру точить этот переходничок. Что ты думаешь? Он нашел какой-то штуцер, который налезал на эту хреновину, т.е. внутри резьбу не надо было точить, а только наружную резьбу сделать. Из одного переходника надо было сделать другой. Он возился 4 или 5 часов. Ты понимаешь?
   У этого гребаного фиттера ума не хватило или совести. Но, похоже, что кусок совести у него был и он дал этот штуцер обезьяне-третьему и тот притащил его мне. А там, знаешь, срезать он срезал по диаметру, а резьбу, хрен его знает чем он нарезал, какой плашкой. Все равно, как бы я напильником канавки резьбовые делал. Я третьему:
  -- Что это такое?
  -- Переходник.
  -- О,кей. Как им пользоваться, обьясни. Где резьба?
  -- А вот.
  -- Это резьба? Я считаю, что это дерьмо, а не резьба. Кто делал?
  -- Фиттер.
  -- Где он?
  -- Ушел отдыхать.
  -- Покажи мне, как им пользоваться.
   И без зазрения совести обзьяна эта подлезает:
  -- Куда его надо?
  -- Вот сюда, в это место.
   Он навернул. Я говорю:
  -- О,кей, эта резьба была готова, хорошо. А теперь покажи мне, как соединяется эта трубка вот с этой хреновиной.
  -- Ну, подумаешь.
   Там может быть три-четыре десятки углубление было, первой леркой прошел, видно, и все. Этот берет, наворачивает, гайка зацепилась. Хватает ключ гаечный и давай. Я:
  -- Ну-ка стой, на хрен! Что ты делаешь?
  -- Закручиваю.
  -- Ты не видишь, что резьба не подходит? Она от руки должна закручиваться, а ключом надо обжимать. Гайками так не пользуются. Можно и без резьб так закручивать.
  -- Нет-нет, все о,кей,- и опять ключом жать эту гайку.
  -- Ну-ка, давай отсюда,- открутил гайку,- зови этого пидора!
  -- Кого?
  -- Фиттера. Я его сейчас убью.Через минуту, чтоб был!
   И правда, через минуту прибегает. Морда гнусавая, педерастическая. Спускается в машину, озирается, ищет, видно, куда бежать придется. А я там манометры ставил. Этот чует, сука, неприятности. Видно, третий предупредил, что Газ (газовый или, правильно, рефрижераторный механик), т.е. я, на него злой.
  -- Иди сюда, на хрен! - зову его,- что это? - показываю его изделие.
   Он посмотрел и говорит:
  -- Ты знаешь, Газ, я сегодня переработал, пиши мне 5 часов овертайма.
  -- Что, блин?! 5 часов переработки? Пидорас ты, е.т.м.! Я тебе сейчас таких бубен выпишу! Ты это сделал? Это работа для дурного токаря на 15 минут. Дурного.
   А ты, козел, требуешь еще 5 часов? Я сейчас пойду к деду, он полбазиса тебе срежет месячного за такую работу. А у тебя еще язык поворачивается.
   И эту хреновину может зря, а может не зря, как кинул и этот щтуцер улетел вниз. Мигом третий бросился за ним. А этот побледнел, дрожит, морда в комок. А я его дальше чищу:
  -- Данка это за 6 секунд бы сделал, а ты? И что ты сделал? Как им пользоваться?
   А тут и третий:
  -- Возьми ключ и ...
  -- Ты будешь меня учить. Вот видишь, гайка. Это - гайка. Ее наворачиваешь на болт и затягиваешь ключом в конце. А на хрен ее затягивать по всей длине с рачьими глазами? Дурачок ты, мандец гайке будет! Что это за хренотень?
   Я усек, что третий, услышав, что я к деду собираюсь, порысил вниз, нашел эту гайку и забросил ее в деку. Ищи ее теперь! Нету гайки, сообразил, пенек!
  -- А где этот редьюсер?- спрашиваю.
  -- Не знаю.
   Я то видел, что он в деку его закинул. Ладно.
  -- Ну, вот тебе метчики-лерки есть, иди накрути какая тебе резьба нужна - совет мне фиттер подает.
   Ах ты, блин!
  -- А тебе 5 часов овертайма?- взорвался я и чух ему в лобешник. Улетел. Хорошо, что еще смазал нарочно, чтоб потом не обьясняться.
   После этого пришел новый дед, Румянцев. Я с ним разговаривал на эту тему: какого хрена ты такой мягкий с этими обезьянами? Не видишь, что за публика? Пока на дереве сидит и ты из рогатки будешь по ним пулять, они шишкой в тебя не бросят. У тебя рогатка. Спрячешь ее в карман, они кокосами тебя забросают. Это ж обезьяны!
  -- Извини, Оскару позвоню. Але, Оскар? Мы тут подумали и я решил... Проведи
   мероприятие, пока не забыл. Мотористов собери и проведи такую беседу по поводу последних событий. Воспитательную насчет драк, чтоб прекращали мордобой. И чтоб вели себя хорошо. Пока механик в ЦПУ, мотористу там нечего делать. В машину, на производство! Механик уходит, ладно, может там повращаться, чай попить и т.д. Мы их распустили, поэтому и файтинги пошли у них, разборки. И права начали качать. Надо, чтобы они все дрожали. Еще месяц есть погонять, дисциплину укрепить. Побольше загружайте их работой. Ну, все, пока.
   - Захожу в ЦПУ. Что-то надо было. Сидит дед скромненько так, со стороны Камевы. Второй напротив, через стол, что-то ему рассказывает. А этот пидор, обезьяна безрогая, 3-ий, сидит на лавочке, ноги задрал на ящик, рядом фиттер и остальные мотористы. Этот еще и в носу ковыряется.
   Я как зашел, за ногу его дернул, он и хлоп с этой лавки. И мигом в сторону туалета улетел. Боялся меня очень. Остальные, как фигары дриснули в стороны. Второй на меня вскочил: что такое?
   Я говорю: вот ты второй механик и обьясни мне, что это такое? Старший механик здесь.
   А тот тоже на меня: что ты, Володя, делаешь?
  -- Что за бардак? Вот вы, дед, здесь. Этот ноги задрал, в носу ковыряет. Ну-ка на хрен вали отсюда! - это я на третьего попер, тот уже очухался и встал в позу, видя поддержку своего начальства.
  -- Ладно, все о,кей,- начал успокаивать всех второй.
   Я потом, как входил, все по струнке и: гуд морнинг, хав а ю?
   А дед так и ни хрена!
  
   Р а с с к а з а н т и с е м и т а
   (9)
  
   В 1992 году, я, рожденный прирожденным антисемитом, оказался в Израиле. В порту Ащдот, немного южнее Тель-Авива. Судно официально называлось "Венера", а неофициально - "Морген Астра" ("Утренняя звезда"), что, в общем одно и тоже, только на разных языках. Левое, в общем, было судно.
   Водка заведет куда угодно. Началось с того, что накочегарились мы на пароходе, а похмелиться нечем. И Заяц вытянул меня таки на берег. Я не хотел идти в город, потому что я прирожденный антисемит. Я в Юрмалу не езжу потому, что там этих евреев выше крыши. А тут был полный Израиль одних евреев. За две недели я в город ни разу не сходил. Но опохмелка эта меня вывела.
   И вот пошли мы в один бар. Kомпаньон был у меня хреновый. Никого не трахает. Невезучий на это дело. Надо с Лёвчиком ходить, этот и в Сахаре, и на необитаемом острове найдет кого трахнуть. Кончилось это тем, что отвез я Зайца, как неспособного на судно и укатил на такси в Тель-Авив. Ну и приехал я в Тель-Авив, логово евреев, соскучился, давно не был; приехал, а там, блин, три жидовки в это время, меня поджидают.
  -- Всего? На весь Тель-Авив?
  -- Представь себе, всего три. Ну, вначале все было по человечески. Привели мне одну евреечку. Я как влез на нее, ну и с бодуна петрушу ее, мать ее ети, петрушу. А она говорит: всё, мол, финиш тайм. Я говорю...
   А еврей, который главный у них, говорит мне вначале:
  -- Давай деньги вперед!
   А я отвечаю:
  -- Нет, деньги потом, когда у меня хрен упадет, тогда и получишь деньги.
  -- Контракт заключил? - поддел я.
  -- Почти. Я ему - контракт. Нет, говорит еврей,- у нас свой контракт. У нас деньги вперед.
  -- Видел я твой контракт... Если не хочешь, я поеду в другое место.
   Он, блин, видит это, конкуренции мне нет ни хрена. Евреи, видно, затрахались трахать. И никого не было. Один я. На весь Израиль. Приехал еврейку трахать.
   Он говорит:
  -- Деньги вперед!
  -- Нет, вот когда писька упадет, тогда я тебе деньги дам.
  -- А есть у тебя деньги?
   Я показал ему пачку, долларов 500 у меня было.
  -- Ну, о,кей, вперед!
   Вот я продолжаю наяривать, а дело то с бодуна, блин! Стоит дурак и все тут, никак не могу завершить операцию.
   Она опять, которая подо мной, мол, - финиш время.
  -- Где финиш, где финиш? Ни хрена не финиш! Это у тебя может быть финиш. А у меня ни хрена. Видишь, вот.
   Вывернулась она, блин, убежала, нажаловалась шефу. Тот прибегает и что-то начинает мне про время. Я ему толкую:
  -- У меня часы есть. Я знаю сколько времени в Лондоне,- у меня были часы, мировое время показывали,- мне все это до фени. Я знаю сколько времени сейчас в Париже, знаю сколько в Каире. Я знаю это везде, в Гонолулу который час. Для меня проблем нету. Вот. У меня проблема одна: Он - вери стронг, что делать?
   Он и так, и сяк. Я ему:
  -- О,кей! Если так, я одеваю штаны, блин, и хрен с вами. Ты интересуешься мировым временем, а я пошел. Он:
  -- Стой, ты куда, блин?
  -- Куда? У тебя здесь интерес один: ты хочешь знать сколько времени где, а у меня другой - вперед!- и рвусь из заведения.
  -- Давай мани!
  -- Хрен тебе, а не мани! Когда писька будет болтаться вот здесь, тогда будет тебе мани. А пока она будет вот так - ни копейки на получишь.
  -- Вперед!- дает отмашку и включает зеленый свет этот еврей.
   Ругался он ругался с той бабой по еврейски, не пришла. Другая пришла. И пошло по новой. Эта орет. Я смотрю у меня уже у самого разболелось мое хозяйство. А она орет:
  -- Ты пленти виски, много виски выпил, ты пьяный, у тебя ни хрена факи-факи, а у тебя до бесконечности, пока трезвый не будешь!
   Этот марамой прибежал. Она ему орет. Он заорал. Еще две бабы появились. Вперед!
   И вот они втроем на меня набросились. Это был атас! Втроем и этот, сука, рядом. ОТК! Отдел технического контроля. Ну, это офуеть! Что там было, Саша, непостижимо.
   У меня у самого спортивный интерес появился: это ж надо, на антисемита три еврейки накинулись. Чуть не разорвали ту, первую сперва. А теперь сами заколебались.
  -- Это какая-то хреновина,-между собой говорят,- ты кто, японец?
  -- Нет,- говорю.
  -- А кто?
  -- Русский.
  -- А мать твою так, дожили!- так я перевожу их гелгечу.
   Одну, другую, третью петрушу. Хрен уже вишневый, мать его так! И все никак.
   Визжат они. А ни хрена не кончить! А хочется - глаза на лоб! Ну, думаю, пять месяцев терпеть, не выдержать. Один то раз за пять месяцев надо как-то разгрузить вагончик! И ни хрена. Етись, ты провались!
   Этот орет:
  -- Мани!
  -- Хрен тебе! В зависимости от положения! Контракт.
   Он на этих баб:
  -- У-у-у,- орет.
   Они визжат:
  -- Он пленти виски!
Он:
  -- Ввау! - по еврейски как-то, вроде, как собакам - фас!
   А меня все еще спортивный азарт душил и как это закончится? Погонял он этих баб, а они уже чуть не плачут. Если бы ты видел, какое у них умиление на лицах было, когда я кончил... В жизни не видел более довольных лиц. Когда это кончилось. Эта комедь продолжалась часа два.
   Таксист там тоже хохотал. Он меня ждал. Эти: хай-хай! Это когда я штаны одевал в очередной перепалке. Эти, бац, с меня штаны снимают и пошло. Таксист балдеет!
  
  
  
  
   С У Х О Й З А К О Н
   (10)
  
   И вот мы ходим из Ирана в Иран уже который месяц. Бутлегер всё взвинчивал цену на "Олд мул": 10 долларов, 15, 20, 30 и, в конце концов пропал, видно попался. А в стране ярого мусульманства тюрьма ему, если не что похуже, обеспечена.
   Очередной сбор. Дискуссия.
  
  -- Ты дрожжи забросил, сынок?
  -- Нет.
  -- Тебе все ништяк, сами забросятся, что ли?
  -- Затараним, не писай, дед!
  -- А вам, что, и поговорить не о чем? - Володя проявился.
  -- Две недели потребовалось, чтобы коктейль взболтнуть. Пока ведро не потребовалось, чтоб толчок смыть. Так бы еще месяц нужен был бы. С духом собраться - возмущался я.
  -- Надо на толчок ходить, когда вода есть.
  -- Когда вода заканчивается, дед на толчок ходит. Кстати, можно водички испить?
  -- Пожалуйста, давай, в холодильнике. Там одна заканчивается, открой другую.
  -- Да, если б могли обходиться без этого самого, без серева, тогда хрен бы вспомнили.
  -- Да, не говори.
  -- В общем, контроль, контроль и еще раз контроль. Даже за общественными поручениями. Это о многом говорит, о вас, мистер Поляков - констатировал я ситуацию.
  -- Я так подозреваю, что Советский Союз мы просрали из-за того, что потеряли контроль за общественными поручениями - въехал в тему Вова, - что это у тебя за кувшин такой?
  -- Железный? Восточный. Внутри только насрано, не отмыть. А то б подошел для нашего изюмительного напитка. Здоровый жбан.
  -- Про мореходку расскажи - Вовчик решил оживить нашу беседу.
  -- А про кота? Это же куда интереснее, - подал я идею.
  -- Про кота - это мы отдельно. Про кота это будет вступление ко всем историям - отбился Володя.
  -- Морские расказы. Там будут фигурировать Тотошка и кот. Тотошка его, а кот - мой. кот воспитанный, с бумажкой до ветру ходит.
  -- На задних лапах скачет от Тотошки. Одной лапой штаны придерживает, а в другой бумажка.
  -- В глаза не видел таких котов! - Вовчик.
  -- У Булгакова в "Мастере и Маргарите", там кот Бергамот, так тот ходил на задних лапах.
  -- А я как-то начал "Мастера" этого читать, страниц 10 прочитал и бросил, нудно показалось - Володя.
  -- Ну, да? Классика, почище Чонкина. Почитай потом. Я когда-то "12 стульев" начал и тоже не понравилось, бросил. Там начинается про гробы, Воробьянинова, Безенчука. Тоже плюнул, не читается. Правда, это в детстве было. Потом прочел. Так что все относительно. Каждая книга в свое время. "Войну и мир" тоже долго не мог одолеть, раз пять начинал. На 4-ом томе впадал в летаргию. А один раз бросился на пулемет, амбразуру Льва Толстого и закончил.
  -- А я тома два прочитал. Там много всяких описаний. Про природу. А нам же ж надо было про бал, Наташа Ростова на балу, сочинение написать - вспомнил школу Вовчик.
  -- Это про поручика Ржецкого и половую щель?
  -- Да, потом сочинения всякие. Это где-то полгода "Война и мир", вторые полгода - "Поднятая целина". Финиш. 9-ый класс закончился.
  -- А я единственно там читал, где описываются похождения Щукаря. Где он фигурировал, там я и читал. Как он коня у цыгана покупал, а? - мечтательно произнёс Володя.
  -- Они его перекрасили.
  -- Перекрасили, надули. В задний проход чоп забили. Надули, бока круглые, все. Он когда вел его, конь еле шел. У него чоп из жопы вылетел, он и сдулся.
  -- Он упал. Смотрит, ребра выпирают. Он сдулся.
  -- И на заднице болтается. Смотрит Щукарь, вроде вел под узду, подменить не могли. Начал его обходить и обнаружил под хвостом прилипший этот кляп.
  -- У нас, в Югославии, стармех Горбунов перстень купил, золотой. Деньги получали мы бешеные по тем временам. Он и купил. Круглый такой, мощный, с печаткой. Я определил его, как дутый. Чувстовался легкий вес для такого размера. Дед обиделся: "Да ты что, не разбираешься, тут столько-то граммов золота!". Надел его на безымянный палец, носит, не снимает. Проходит неделя, с внутренней стороны кольца дупло прорезается и растет. Фольга золотая оказалась, утяжеленная каким-то металлом. Понес он его обратно к еврею у которого брал. Тот от греха подальше - поменял на настоящий. А тот, видно, продает такие изделия туристам. Сегодня турист здесь, а завтра где? Я еще деду сказал: пригрози в магазине, что еще с полгода стоять будем, чтоб опять фуфло не подсунули.
  -- Жидяры еще те.
  -- Да. Ну, рассчитали, надеюсь, плепорцию? Отмерили? Чего сколько надо? - вернулся я к главной теме.
  -- Чего? - переспросил Вовчик.
  -- Чего, чего? Того, - возник в шутку я.
  -- Там Володя командует.
  -- Ладно, может Володя и доведет до ума.
  -- Скоро употреблять будем - подал голос Володя.
  -- Через три дня?
  -- Может через три дня. А может и через день. Через стиральную машину если пропустить - невозмутимо ответствовал Владимир Григорьевич, наш главный технолог.
  -- Через три дня меньшая производительность, да? Или слабая?
  -- Она еще бродить будет, елки-палки. Еще в желудке добродит, на хрен.
  -- Нет, ты же ее перегонять будешь, допустим.
  -- Неполностью. Продукта не будет в максимальном количестве.
  -- Неделю, 7-10 дней, я так думаю - Вовчик отметил.
  -- Вас, Поляковых на смоленщине много, говоришь?- сменил я тему.
  -- Немеряно.
  -- А кто Чонкина написал? Не Поляков? А, нет. Эмигрант этот, Войнович. И Поляков есть, писатель, Юрий.
  -- Вообще, Поляковых на Руси...
  -- Воз грузи и воз вези!
  -- Артист Лев Поляков Анисима играл в "Тени исчезают в полдень". Я книжку читал, сильно не соответствует фильму - поддержал тему Поляков, Вовчик.
  -- Да, так всегда бывает. Либо укорочено, либо упрощено.
  -- В начале все сходится, а середина и концовка - нет.
  -- А кто написал? - спросил я.
  -- А хрен его знает. Это у Вовчика память. Начнет рассказывать...
  -- Никакой ответственности.
  -- А что?
  -- Телефон звонит у тебя в каюте. Кисляк, зубы сводит. Сигареты эти.
  -- Владимирович, спрашивает: во сколько воду открывать? В 6 часов?
  -- Ты вахтенный механик, ты и решай.
  -- Ну, хрен его знает. Открою счас, не знаю.
  -- Перед ужином руки мыть надо?
  -- Ну да.
  -- Ладно, соблюдем этикет. На мостик звякну, может там знают. А там наш Джон, Кровавое Яйцо, рулит. "Бридж? Женя? Там нету мастера? Нету. У нас тут дискас идет. У вас там нет расписания, когда воду на палубу открывать? Пресную.
   А хрен его знает. Во сколько мы открывали? В шесть? Ну, о,кей. В шесть, без десяти. Ладно, о,кей".
  -- Ну, что?
  -- Без десяти шесть.
  -- Я этому придурку сказал: будете составлять эти заказы на Дюбай, скажи мне. В задницу мне все эти ваши сигареты, ваши слопчесты. Закажу себе "Винстона"... - Володя вернулся к нашим баранам.
  -- И ящик Смирновской впридачу - добавил неосторожно я.
  -- В задницу. Как будто это за чей-то счет. За свой же счет - спорил Володя с самим собой.
  -- Они же возвратятся, деньги эти - подтвердил я.
  -- Ну да. Никто и не заказал, а этот не соображает, Датта этот, Боску - уперся в тему Вовчик.
  -- Володя же говорил - напомнил я.
  -- Что ты не знаешь индусов? Им надо написать. "Данхилл" у них. На хрен он мне нужен, я "Винстон" люблю - подтвердил Володя.
  -- "Беломор" закажи.
  -- Ну его... Я сейчас уже наши сигареты не могу.
  -- Дожили... Уже и "Беломор" не в кайф! А помнишь, Вовка, одесские "Сальве"? Я как раз на них курить бросал. Но закупал их, как сувенирные. Пачка мне нравилась: желтая, как солнце. И то, что они с фильтром, одесским, правда. Итальянцы любили эти папиросы, называли их ласково: ма-ри-ху-а-на... По моему, в Европе никто больше папирос не производит, кроме России, ну и сателлитов: родины моей, Белоруссии, Украины и .д.?
  
  
  
  
   Х о р о ш о с и д и м
   (11)
   - Так, карты к бою! Никакой политики и самогона!
  -- Водички можно?
  -- Только осторожно!
  -- Пошла хорошо?
  -- Да там стоит пиво. Да не там. В холодильнике. Стоит там, может кто и выпьет.
  -- Какое это пиво - от него не стоит!
  -- Оскар у меня брал как-то пару бутылок пепси...
  -- А Оскар его, по моему, не пьет ни хрена, пива этого. Только ажиотажа и было...
  -- ... у него пепси кончилось, у меня попросил. Я ему дал пару. А он мне, блин, банку пива. Я ему говорю: забери его на хрен, мне его противно в руки брать, за борт выбрасывать. Ты его лакаешь, как главный мусульманин, и епошь его, исламское это пиво - отозвался главный наш технолог, Владимир свет Григорьевич.
  -- А он и не пьет его.
  -- А мне противно даже за борт его выкинуть - раздухарился Володя. - Рекламу только накидал, что вот, мол, пиво задерись, безалкогольное. На хрен! Теперь не знает куда его девать, пять ящиков.
  -- Они тут еще на толпу раскидали.
  -- А, раскидали...
  -- А так в основном Мурли с кадетом сосут это пиво. У каждого свои игрушки. Я вот резинку не могу жевать, оскомину набиваю, блин, с глубокого похмелья только, если на люди надо идти - пожаловался я.
  -- Ну, когда распишем?
  -- Да можно сейчас, предобеденную, укороченную.
  -- В каюте закрылся и балдей, так?
  -- Да в чем дело?
  -- Ты эту игрушку, аппарат изюмительный, доделай, потом будем говорить - стал в позу я.
  -- Ее так просто не сделаешь, работы до хрена.
  -- Чертежов нет. Оскар нарисовал такое, что...
  -- На неделю работы, блин.
  -- ГОСТы надо выдержать, сварочные швы прогнать, может быть ребра жесткости предусмотреть? - Володя заметил.
  -- Кницы там, маленькие, чтобы она не развалилась ни хрена - Вовчик отметил.
  -- Ха-ха-ха!
  -- Ети его мать!
  -- Штормяга как зацепит...
  -- Календарь какой-то?
  -- Да забирай, висел у меня в спальне, отвлекал внимание. Забирай его. Только китайский он - ответил я.
  -- А какой там год?
  -- 3703-ий.
  -- 3703-ий год. По китайскому календарю от рождества Христова.
  -- От рождества Христова, Будды или кого там еще?
  -- Нет, там у них...
  -- От рождения первого китайца.
  -- Иисус там, Будда, Магомет... Они, что, в одно время там как-то произвелись?
  -- Или ни хрена?
  -- Хрен его знает. Но уважаемые люди.
  -- Или Будда раньше? - спросил Володя.
  -- Культ, просто оформившийся к тому времени в Христа, Будду, Магомета. Еще за тысячи лет до этого существовал. Атеисты обьясняют появление христианства, смерть и воскресение, природными явлениями. Месяц рождается - умирает. Вот и символ у мусульман. Солнце у древних египтян. Каждый символ получил крещение на жизнь. Оформление. Солнце ночью умерло, утром - воскресло. Так обьясняют материалисты: Фейербах, да Маркс с Энгельсом - провел я небольшой эккурс в историю.
  -- На календаре ворлд холидейс, праздники мировые: Австралия, Брунней, Канада...
  -- Только СССР там нет.
  -- Штаты. Новый год. "10 января - день рождения Мартина Лютера Кинга".
  -- Вот видишь, национальным днем сделали. Не Кеннеди или еще какого-нибудь президента-жертву. Негра.
  -- Да, стреляли их президентов через одного.
  -- Анекдот был в старые времена : "А у вас мяса нету! - А у вас президента убили! - А у вас и колбасы нету! - А у вас еще одного президента убили! - А мы у вас Брежнева уворуем! - Тогда и у вас ни мяса, ни колбасы не будет."
  -- Это не китайский, это сингапурский календарь.
  -- Сингапур - это же не китайская территория.
  -- Малайзия. Остров. Малакский пролив.
  -- Вот по карте видишь - Суматра, Борнео...
  -- А Сингапур - островок-государство.
  -- Как Гонконг?
  -- Гонконг на материке, только отделен.
  -- А я думал, что Гонконг тоже остров.
  -- Нет, Сингапур - остров.
  -- Сингапур переводится как-то с тигром, что-то связанное. Синг-а-пур.(В действительности - Город льва).
  -- Тигр совсем по другому.
  -- Это же не по английски. Это же ведется с древних времен и письменностей. У них эти крестики-черточки. У индусов это переходная письменность, какие-то закорючки круглые. Все буддийские государства.
  -- И языки у них, видно, схожие.
  -- Все палками жрут.
  -- Но управляются.
  -- В Сингапур, что-ли рвануть?
  -- Жарко.
  -- По туристической путевке.
  -- К черту по туристической. На пароходе еще куда ни шло. А по турпутевке - в гробу я видел этот Сингапур! Там как походишь, ети его мать, этот Сингапур, сплошной асфальт и камни. Мощеные. В магазине-то задерись! В магазинах кондишен, прохлада.
  -- А зимой? Зимой прохладней.
  -- Да, прохладней, жопой на экваторе. Жара там... Дожди зимой.
  -- А вы из Вьетнама куда фрукты возили? - обратился я к Володе.
  -- Во Владивосток. А там свои законы, во Вьетнаме, такой договор: пять суток отстоял у причала и независимо, сколько груза взял - отваливай. Вьетнамцам нечем расчитываться было, что ли?
Мы не только фрукты возили, но и арбузы, лук, чеснок. Чтоб набрать кулек чеснока приличного, надо было перебрать 2-3 корзины его. А корзины по 50 кг. А головку берешь, там 200-300 зубков.Одна шелуха и ни хрена. Бананы? Если б у меня была ферма своя, я б свиней ими не кормил. Стручки с палец, черные. Апельсины еще ничего, но и то... Из трюма берешь его, апельсин, он сочный. Постоял, блин, без холодильника, всё, сок куда-то испаряется, одни жилы остаются. Но лук зато хороший. Арбузы хреновые, мыльные какие-то. Не вкусные. Я любитель и ценитель арбузов. Попробовал - говно! Сахар вообще отсутствует. Ананасы свежие возили. Чтоб хороших отобрать, надо полтрюма перебрать. Мелкие. Замороженные тоже возили. У нас продавали, видели? По рублю.
  -- Ерунда. С похмелья хорошо или компот.
  -- Как дефростация начинается, хватай его холодным и в рот. С похмела. Однажды у нас, кажется на "Зиедзиньше" ананасы эти разморозились. Полный трюм этого желе получилось. Куда его? В переплавку или самогон гнать.
  -- Грейфером трелюй и выкидывай.
  -- Жижа, пакеты расползаются. Но лук хорош. Крупный. Разрезаешь и молочко на срезе.
  -- Горький?
  -- Не горький, а такой... Сочный.
   Морковку, картошку, ананасы всякие возили: и свежие, и замороженные, и консервированные. Пока везли, полный рецесс набивали ими под плиты.Туда, наверное, целый трюм влезал. Банки небольшие. Там в туннеле гребного вала хорошо, прохладно всегда. И чем они мне нравились? Наших специалистов во Вьетнаме до фига. Они научились на этих ананасах сахар экономить. Это как ты, Саша, любишь цитировать Леонида Ильича: Экономика должна быть экономной. Я так ананасы не люблю, они сладкие. А эти берешь - кисленькие! На вахту придешь, плиту поднимешь и кисленького! Прохладненького в жару... Залепись!
  -- Что мы все про гастрономию да про бакалею...
  -- А бананы черные все. Отравиться можно. А стояли всего по пять суток.
  -- А если ничего не загрузили?
  -- Один раз везли 122 тонны. Это при наших тысячах грузоподъема. В основном грузили из джонок. Восемь суток до Владивостока и обратно столько же. Такая вот банановозная жизнь.
  -- Однако хорошо сидим?
  -- Давно тут сидим!
  -- Наливай!
  
  
   Э М Е Л
  
  
   Про то раскас, как Иван Мельников стал Эмельниковым.
   Во-первых, Иван пива не любит. Да, вот. Приехала к нему Тоня. Ну и после Тони, это,
   осталась бутылка пива. Вот. И вот стояло оно, пиво у него нетронутым и стояло. Потому что Иван пива не любит. Так он сам говорит.
   Проходит некоторое время. Очередной отход из Вентспилса. Опять отходная пьянка на судне и после этого влетает к Ивану моторист Толик Андреев... А Иван перед этим собирался робу после моточистки стирать. И притащил в каюту бутылку пенообразователя, из системы тушения пожара. Этот пенообразователь, Эмел, очень хорошо отстирывал грязную, замасленую робу. Лучше, чем стиральный порошок.
   Прибежал тут Толик: дай похмелиться. Пиво есть? Есть. Ну, дай.
   Иван пива не любит, но тут, это, жадность одолела. Он думает: отдам ему все, он, сука, все и выгложет. Хоть и не люблю, но немножко выпью. Ну и хватанул из горла. Говорит, "пью, пью и чувствую, что-то не то. Потом, когда бутылку оторвал ото рта, слышу, какая-то херня в животе борется. Я, наверное, в лице изменился, потому как Толик сразу куда-то испарился. А я слышу, запекло, блин. И с открытым ртом только, это ,хлебанул воды еще. Вперед поперла пена! Как из пожарного рожка. Я еще воды, тушу пожар в животе. А пена прет и прет. Толик окончательно убежал. Я за ним. И пена изо рта херачит".
   Это было давно и Иван забыл про это. Но жизнь не забывает и напоминает уроки. Чтоб служба медом не казалась. Тут, правда, я рядом был.
   Как у них там было, что там было, не знаю. Я в этом не участвовал абсолютно. Иван, правда, считает, что это я подстроил. Но я здесь ни при чем.
   Просыпается Иван утром. А накануне у него пьянка шла. Они еще с Князем плясали, как я ушел. А тут соскочил, во рту горит. А на столе, смотрит, стоит эта поедень зеленая в банке из под мороженого. "Ну, молодцы, ребята, мороженого на опохмелку принесли!"- только и подумал, хвать за ложку, зачерпнул и в рот. Первая проскочила лёгко. Вторую начал жевать и думать: что-то не то. Херово жуется и орехи не те. После третьей ложки: мать твою, растак, Мануил! Его работа!
   Он посчитал, что это я его подвел. Хотя, клянусь, я там ни причем. Стояла у него эта моечная паста под умывальником. Как она на столе оказалась?.. Хрен его знает. Факт, что...
   Проходит день, другой, очередная пьянка. И тут, сука, у меня в кабине пляски. Посуды после этого много, убирали в холодильник, что осталось. И много "Пепси" оставалось открытых банок. Все в холодильник загрузили.
   Смотрю, чего-то Иван бегает, суетится. "Ну, как,- блин,- ну как?"-спрашивает. Думаю, херня какая-то. Где-то подвох мне Иван приготовил. Думаю: где, чего... А он же приколоть, сука, по человечески не может. Бегает, бегает. Чую, рядом где-то подвох, а не знаю. Ага. Бегал, бегал... А тут утром, куяк это, беру банку пепси из холодильника, чувствую, какое-то гамно. Налил в чашку, а оттуда бычки и табак валятся.
   А Ваня:
  -- Ну, как Пепси?
  -- Вкусно, Иван, вкусно очень!
  -- Это тебе за мороженое.
  -- За какое мороженое?
  -- Сам знаешь, тогда-то!
  -- Иван, я тут ни при чем. Ей богу.
  
  
  
  
  
  
   А Н Ч А Р
  
   Ночью я грохнулся с верхних нар на пол. Удивительно, ничего себе при этом не повредив. Толпа храпела во всю мощь проспиртованных легких и в этом храпе мое приземление прошло незамеченными, только друг мой Валера проснулся, он спал внизу как раз подо мной: Что случилось, Шурик? - сразу врубился он в ситуацию.
   -- Мне Бог приснился.
   -- А-а-а... Ну давай спать. Скоро утро.
   Утром обнаружилось, что комната пуста. Койки-нары застелены, порядок вокруг и убийственная тишина. И только моя оружейная амуниция на стуле и на стенке, да смявшийся рюкзак в углу, да сапоги, сиротливо сложившиеся у печки, только это указывало, что охота идет без меня. Не разбудили, гады, а сами уехали! Разве так можно?
   А так можно?! - напомнила о себе проснувшаяся совесть. Голова затрещала от обиды, но больше - от похмелья.
   Я осмотрелся. Три двухэтажные койки у правой стенки от входа и три койки слева от него. Слева же и печка, вернее, задняя стенка ее. Передняя выходила в общий зал. Там мы вчера и гуляли всю ночь. Туда я и направился в надежде найти что-нибудь существенное для моей больной головы. Но ничего я там не нашел, кроме остатков поспешного бегства: остатки завтрака, воды, чая, но того, что я искал - ни намека, одни пустые бутылки. Нельзя же так пить, чтобы назавтра ничего не оставлять! Ну как так можно?
С трудом вспомнил, что ночью раза два гоняли на "точку", продолжали встречаться и брататься (я только что вернулся с моря). Отмечали начало моего охотничьего сезона, продолжение Валеркиного сезона и т.д. и т.п. Но Валера-то уехал полевать кабанов, а я? Валера, правда, раньше залёг в койку, а мы... Голова гудела от непрошенных и ненужных сейчас вопросов. Достать их, друзей моих серебряных, я сейчас не достану, это ясно.
   Да и состояние...Это было еще яснее. Яснее ясного.
   Хлебнув газировки, я вернулся в свою комнату. Там ничего не поменялось, только стало светлее. Неяркий зимний день набирал обороты. Порывшись в карманах своей охотничьей куртки, с удивлением обнаружил, что охотничьих документов равно как и денег там не было. Ясно, Валеркина работа! Вчера, помнится, отобрал он их у меня. С грустью посмотрел я на ружейый сейф. Он стоял неколебимо и очень замкнуто. В нем всегда хранится оружие. Приезжая на охоту, оружие охотников складируется в сейф и только непосредственно перед охотой выдаётся.Там сейчас мое ружье и хранится, вместе с документами, надеюсь. От этих нудных моих рассуждений мало что поменялось. Надо было что-то срочно делать...
   Я опять вышел в коридор. В другой половине дома, на втором этаже, как я узнал накануне, проживала молодая пара. Они снимали две комнаты у хозяев, стариков, которые жили внизу. А три комнаты, пероборудованные под наши охотничьи нужды, тоже находились на втором этаже.
   Дом был старый, старее хозяев. Слеплен был на века из камней-дикарей, которых неисчислимо скатило в древние времена на Балтийское побережье с гор Скандинавии какое-нибудь очередное ледовое нашествие. Так сказать, первый набег викингов-варягов на землю обетованную. В земле они и остались, камни эти, до поры до времени, чтобы уже в наше время периодически появляться из нее и родить народное поверье, что камни растут из земли. Камни эти расселились чуть ли не по всей Восточной Европе, но первый удар пришелся как раз на Прибалтику.
   Тут на мое счастье вышел из одной из дверей молодой парень. "Лабрит! - поприветствовал его я и легко перешел на язык родных осин, - извините, вы не могли бы мне одолжить пять латов до вечера, пока не вернутся мои товарищи с охоты?"
   -- Лабрит, я...
   -- Александр, - представился я.
   -- Мартин, - ответил он в свою очередь.
   -- Еще раз простите...
   -- Ничего. Подождите, - он пошел к себе, правда в другую дверь.
   Я остался ждать. Этот Мартин, похоже нисколько не удивился моей просьбе, хотя и видел меня впервые. А еще говорят: какие латыши сухари и немцы!
   В это общество я приехал, грубо говоря, на хвосте у Валеры. Из своего портовского охотницкого коллектива я незаметно выжался, как нерегулярно платящий членские взносы, а главное, нерегулярно охотящийся в силу специфики своей работы: по морям, по волнам, сегодня здесь, а завтра там. Но главная причина все-таки была другая: коллектив наш развалился. Вернее, не развалился, а разделился на две части: первая, молодежь, спелась с местными охотниками, выбрали себе гоношистого председателя, который, собственно и увел молодую поросль. Вот они и оттяпали у нас лучшую часть угодий. Обьединившись с местными и с их территорией у них получились очень даже прекрасная Швейцария. Вторая половина коллектива (большая часть ее), к которой принадлжал и я, осталась со старым председателем, но в удел зато нам достались глухие лесные массивы и очень мало полей. И это как раз не плюс. И зверь, в основном, остался в той, первой части угодий. Ветер перемен коснулся и нас. Менялось государственное устройство, менялась власть, менялись люди. Но другой вопрос касался охотничьей базы. Она была выстроена чуть ли не как санаторий для работников порта и пароходства. Там было все: несколько домиков, большой зал для пирушек, свадеб и презентаций, увешанный по стенам разнообразным охотничьим антуражем: оленьими, лосиными и косульими рогами, кабаньими клыками и головами, чучелами сов, ястребов и других пернатых; комнаты с хорошими кроватями и чистым бельем; общий обогрев (кочегарка); баня на берегу речушки с удобным затоном для прыжков в воду и многое другое. Все делалось и возводилсь в основном руками самих охотников, работников порта и пароходства. И все это предстояло делить...
   Мои грустные размышления по поводу ветра перемен прервал Мартин. Я и не заметил, как он вышел. Мне казалось я тут надолгозастрял, а прошло-то две-три минуты всего.
   -- Вот, возьмите, - протянул он мне зеленую пятерку.
   -- Лиелс палдиес лёти! - поблагодарил я его, сознательно переставляя слова благодарности, словом "очень" позади всей фразы, заменяя лишние извинения и словесные реверансы, - скажите, пожалуйста, а где здесь ближайшее место чтобы голову поправить? - махнул я только что полученной бумажкой.
   Мартин обстоятельно обрисовал мне дорогу. Идти предстояло не меньше трех верст с гаком и все лесом, но по наезженной дороге. Снега в то время навалило, будьте здоровы!
   Еще раз поблагодарив моего спасителя, но уже по русски, я двинулся в свой скорбный путь. Охотник, но без ружья. Заблудился. Ружье потерял. Вроде как отстал вот, братцы от коллектива, подайте, кто может! - изгалялся над собой я, спускаясь по довольно крутой и темной лестнице. Вчера этого как-то не замечалось.
   Во дворе меня ожидал сюрприз, даже три: солнце, разогнав, хмурую небесную сныть и серость безветреного утра, так разожгло снежные лампады и люстры, на окружающих двор ёлках и соснах, что я на мгновение ослеп. Глаза я закрыл невольно и восхищённо: как же, встречайте героя! Разжав потихоньку ресницы, начал обживаться на этом свете. Кажется, и голова прошла. Чудо да и только! Опустив глаза долу, увидел перед собой собаку, овчарку. Она требовательно смотрела на меня. Красивый пес, как у брата моего Вовы, Анчар. Точь в точь: буроватая лента спины плавно переходила по бокам в сизо-дымчатый окрас, уходя в серое-палевое брюхо внизу. Уши стоят в позиции сторожков: а ты кто такой?
   -- Ну, давай знакомиться, - присел я перед ней и протянул руку, повернутую вверх ладонью.
   Собака подошла, обнюхала мою пустую длань и уселась рядом, полуотвернувшись, как бы игнорируя мое присутствие.
   -- Меня зовут Александр, для тебя - Саша, -- настойчиво представлялся я, -- а тебя как? - может Анчар? - собаку приопустила голову, дав мне знак, что это так и есть, или могло бы так быть, -- серьёзно? -- переспросил я. Анчар лег на снег. - Ну, будешь сегодня Анчаром. А чья ты: хозяина, Мартина? Чья?
   -- Да брошена она тут одним "добрым" охотником, -- услышал я голос Мартина за спиной, -- год назад как оставил ее здесь и больше не приезжает. А она ждет все, надеется, никуда не сбегает. Прижилась. Хозяева кормят, мы подкармливаем. Охотники оставляют ей из своей добычи. В общем, не бедствует -- бросил Мартин и ушел по своим делам.
   -- Что, брат, досталось. Вот и меня сегодня бросили, -- ляпнул я про свою обиду и тут же сообразил, что сморозил глупость, -- меня то за дело, а тебя за что?
   Анчар поднял голову, посмотрел на меня, мне показалось с тоской и опять присел. У меня сразу пропала охота шутить.
   -- Пойдем, приятель, дорогу покажешь, с тобой то я не заблужусь, верно?
   Анчар бодро подхватился и бросился к дороге. Двор был открытый, никаких тебе заборов и запоров. Лесной одинокий хутор.
   С дороги, взметнув вихрь снежной пыли, он кинулся обратно во двор и, обежав кругом меня, снова радостно устремился вперед, как будто точно зная, куда мне надо идти: направо. И я пошел направо по укатанной машинами дороге. Здесь Анчар успокоился, без всякой команды пристроился справа от меня и ровным шагом, не обгоняя и не опережая, пошел рядом.
   Давненько я по такой волшебной дороге не ходил. Меня переполняли чувства странника, долго не бывшего на родине и вот, каким-то чудом, оказавшегося дома. Да так оно, собствнно, и было. После моря долго приходишь в себя, пока обвыкнешься, а привыкнешь к обыденности и уже не в диковинку будет тебе и простой солнечный день, и зимний волшебный лес, и брошенная собака, и похмелье... Но счастье первых дней возвращения не вернется, до следующего раза. Советую, сходите в море месяцев этак на шесть, не пожалеете. Заранее вам завидую. Ваш...
   Совсем зарапортовался, сбился с дороги и сошел влево, в боковую. Анчар сидел на главной и терпеливо смотрел на меня: что ты там потерял? Я виновато вернулся обратно, Анчар мне ничего не сказал и мы пошли дальше. Чинно, благородно, как равный с равным. Без ружья, но с собакой. Настоящие охотники.
   "Овчарка то ученая. Все понимает. Команды, наверное, знает. Интересно, как они, псины, переживают потерю хозяина? Ведь это, практически, потеря любимого. Ясно, что переживают, но как это они внутри переносят: думают, страдают, плачут? Или еще на каком-то уровне живут, неизвестном нам? Может у них душа есть? И не только у собак."
   Распрашивать Анчара о личном не хотелось, бестактно это было бы, зная, что у него на душе. Между тем день, а было воскресенье, входил в силу. Солнце, правда, попритушило свою борзость, но никуда не делось, а оделось в багряные мглистые покрова и медленно следовало за нами, то появляясь, то пропадая за высокими елями. Как бы все время высматривая: куда это они идут? Тихо было в лесу и торжественно. И только изредка тенькали синицы в елях, да постукивал где-то в глубине леса дятел.
   Я прибавил шагу. Если голова почти прошла, то все остальное настырно требовало продолжения банкета. "Вот несколько раз опохмелюсь в начале выходных и резко сокращу период адаптации и чудо пропадет. Живите долго, счастливые люди! Будьте счастливы, кто может, а кто не может - живите счастьем других! - только не бросайте собак! Любить, это же так просто!"
   Впереди показался просвет и слева от дороги стала вырисовываться церковь. Когда мы подошли поближе оказалось, что это лютеранский храм с петушком на шпиле. По случаю выходного храм был открыт. Стояло пару машин у ограды.
   "А почему бы мне не зайти по случаю воскресенья вхрам. В честь спасителя моего, Мартина, тезки того, Мартина Лютера? Зайду, не обеднею,- как думаешь, Анчар?
   Анчар остановился и понимающе посмотрел своими покорными глазами. - Ладно, так и быть, кабак не убежит, а церковь закроется. Подожди здесь, я ненадолго"
   Я зашел в храм. В Риге, одно время мы жили недалеко от Таллинской церкви, на углу Таллинской и Ленина иела (ныне - Бривибас). Вместе с Наташей иногда забегали погреться и поглазеть на церковь и в церкви. Правда она католическая. Открывалась только по большим праздникам. Мне было интересно, что там деется, а Наташе - внутренности храма осмотреть, она в те благословенные времена училась архитектуре и одно время изучала готику. Так что осмотр церкви был у неё что-то вроде практики. А потом, уже во взрослой жизни, став настоящим охотником (членом военно-охотничьего общества), запомнилась мне Таллинская церковь еще и тем, что это было местом нашего сбора перед выездом на охоту. И много чего еще было связано с этой церковью. Однажды я даже пытался носовым платком протирать её пыльные витражи.
   А теперь вот я захожу по настоящему, по делу. Помолиться за моего спасителя Мартина. В душе, конечно. Креститься я тогда еще не умел. В детстве умел: бабушка научила, но как в пионеры вступил - всё, прости бабушка, но Бога нет!
   В церкви было темновато, несколько бабушек и старичков сидели с молитвенниками в руках и слушали проповедь черного пастора. Обернулись на миг, но сразу же и вернулись к чтению-слушанию проповеди. Только две-три любопытные старушки продолжали изучать мою, отнюдь не для проповеди готовую личность. Я вел себя тихо и пристойно. Женщины успокоились, вспомнили, где они находятся и для чего они сюда пришли, и покорно вернулись к спасению души.
   Возблагодарив в душе Бога нашего Иисуса Христа за все что он нам дает и наоборот, не дает, я поклонился и вышел вон.
   Анчар радостно встрепенулся, он лежал тут же у храмовой двери, и, забыв воспитание ринулся к дороге, но тут уже, входя в роль хозяина, я заявил свои права: Анчар, к ноге! (и откуда что взялось, скажи ты?). Анчар тут же занял позицию справа.
   С храмовой горки была видна на небольшом удалении маленькая деревня-городок, на краю которой как раз и расположилась местная таверна. Все правильно, после церкви можно чуть-чуть и согрешить. Вот туда мы бодрым шагом и направились. Мне показалось, что Анчар эту дорогу знал. Тогда я мог судить о привычках его хозяина. Хотя о чём я мог судить!
   В таверну передо мной протиснулся и Анчар. Я его не останавливал. Он лег на коврике перед дверью, а я уверенно двинул к барной стойке. Внутри было трое посетителей, вернее, посетительниц. Две сидели за столиком, а третья болтала с барменшей, скорее всего, хозяйкой этого заведения. Заведение было полукруглое, казалось небольшим, но вместительное, уж столиков 6-8 там точно было. Женщины оторвались от беседы и уставились на меня. Под лучами их рентгеновых глаз я почти гвардейским шагом проследовал к стойке: Лабрит, кундзе, ка йет? Как поживаете? Можно, моя собака погреется тут, пока я посижу? - кундзе под напором моих вопросов не успевала отвечать и только согласно кивала головой: Лабрит, я, я, лудзу...
   Я обернулся к Анчару и грозно покивал пальцем: лежи, дамы тебе доверяют и смотри у
   меня... Он добродушно посмотрел в нашу сторону, улыбнулся мему театру и опять положил голову на лапы. "Мне двести граммов "Меркурия", сок апельсин, два бутерброда с колбасой. И чай."
  -- Садитесь, Илзе сейчас вам принесет, - на периферии русский слабо знают, но эта хозяйка владела им вполне сносно. Мне до нее далеко в моем знании латышского. Но то что я знаю, иногда, применяю легко и охотно, без особого душевного дискомфорта. Может быть это полуосознанное желание понравиться собеседнику, войти в доверие? Наверное, так.
  -- Спасибо, вы очень любезны, - я повернулся, наметил столик слева за стойкой, чтобы не отвлекать женщин и направился к нему.
   Вскоре простой как выстрел завтрак джентльмена стоял у меня на столе.
   После пары вместительных рюмок выздоровление пациента не заставило себя долго ждать. У меня оставалось ровно половина от пяти латов и какая-то мелочь валялась в карманах, около лата. Я повторил Илзе свой заказ и попросил, чтобы она завернула два бутерброда из заказа и еще добавила бы туда каких-нибудь мясных обрезков на лат, для собаки. Она не совсем меня поняла и я подошел к барменше и повторил свою просьбу.
  -- О, пусть, кунгс не беспокоится, я вашему хунду сделаю завтрак так, не надо денег, не надо, - проговорила она, делая отрицательные пассы обеими руками перед мной, увидев, мои трудные попытки выудить проклятую мелочь, со дна глубоких карманов охотничьих штанов.
  -- Вы так великодушны! -"Остапа понесло", как сказал бы мой брат. Краем глаза я зацепил Анчара. Он заинтересованно смотрел на нас обоих, заговорщиков. Неужели понимает, что речь идет о нем? А? Мы же имени его не произносили. - Понимает,- кивнул я через плечо.
  -- Да, конечно, она чувствует. У меня тоже есть собака, я знаю...
  -- Анчар заранее благодарит вас. Спасибо.
   Я вернулся к своему заарендованному столику и продолжал погружаться в нирвану благополучно решаемых вопросов: Быть или не быть? Пить или не пить? Оба вопроса я решил положительно. В свою пользу.
   Илзе принесла вторую часть завтрака.
   Тут вошла новая женщина. - Надо же, что у них тут за курятник? Или до обеда гуляют бабы, а вечером мужики догуливают? Надо бы спросить. Женщина застряла перед Анчаром.
  -- Обойдите его, он хороший, не тронет, - подал я голос из-за стола.
   Женщина бочком-бочком просунулась перед абсолютно индиферентной мордой пса. Тут поднялись те две, которые еще раньше сидели и пошли к дверям. Но тут уже Анчар тоже встал и потянулся. Женщины притормозили, было, опять пошли, но Анчар глухо заворчал: мол, тут уж извините, но только после нас... Я подошел к Анчару и вежливо попросил его лечь и дать пройти дамам - Идите, девушки, путь свободен! - Анчар вернулся в исходное положение с оскорбленным видом: вот уже и пошутить не дают!
   Допив первую часть завтрака я собирался было плавно перейти ко второй, чтобы укрепиться духом, телом то я уже закрепился. Но задерживаться здесь я не собирался, меня тянуло обратно в лес. День зимний короткий, а кабаков еще на мой век хватит. Да и охотник я или как? Решив и этот спорный вопрос в пользу леса, все-таки - Пить - вопрос был еще раньше решенный и их следовало как-то совместить. Это было легко.
  -- Илзе, - позвал я официантку, - я рассчитываюсь.
   Она подошла к стойке, выбила чек и принесла мне счет. Я расплатился.
  -- А это? - спросила она меня, указывая на непочатые 200 грамм "Меркурия".
  -- А это я возьму с собою в лес. Перелейте, пожалуйста в какую-нибудь посуду.
  -- Да, я сделаю, - она взяла графинчик и ушла с ним в подсобку.
   Вскоре оттуда вышли обе-две дамы: барменша несла пакет бумажный, а Илзе пепси-коловую бутылочку, наполненную по горлышко янтарной жидкостью. Я резво кинулся им навстречу:
  -- Лиелс палдиес лёти! - вы так щедры.
  -- Вам спасибо, мужчины тут редко бывают.
  -- А что так?
  -- Кто в Риге, кто в лесу деньги зарабатывают. Так, что редко кто с утра заходит. Да еще охотники, бывает, заезжают после охоты.
  -- Да, слабый бизнес. И на мне вы особо не заработали.
  -- Нет, нет, заходите еще, - пригласила меня барменша, говорила из двоих только она,- а что вы не на охоте?
  -- Не повезло: ружьё взял одного калибра, а патроны - другого, - попытался я отшутиться, - да перекушал вчера на радостях.
  -- Переели?
  -- Нет, этого перебрал, - показал я на Пепси-колу в руке у Илзе.
  -- Да-да, понимаем, нельзя, - сочувственно закивала головой барменша.
  -- Кстати, как вас зовут уважаемая ..?
  -- ... Дайга.
  -- Дайга, а меня Александр. Спасибо еще раз, а за это? - поднял я на уровень глаз пепси-Меркурий.
  -- Нет, нет, за это ничего не надо. Первому клиенту-мужчине с начала рабочего дня -
   полагается скидка.
  -- Вот это да! Тогда ждите, скоро буду, - не унимался грешный Остап моего языка, - пора, - откланялся я. - Анчар!
   Анчар уже давно стоял в боевой стойке, готовый в любую минуту выскочить за дверь.
   Открыв дверь и, выпустив пса на свет божий, я приветливо сделал дамам ручкой и отбыл восвояси, как говаривали древние греки на древней Руси.
   Морозное солнце зависло над петушком старой кирхи в раздумьи: не пора ли сваливать к лесу, или погодить еще? День раскачивался в равновесии, как коромысло на плече у женщины, а солнце на самом верху его тоже покачивалось, не решаясь перевесить одно из плеч коромысла. Но ясно дело - к вечеру катилось.
  -- Вперед, Анчар! Нас ждут великие дела! В лесу тебя голодного как друга покормлю я, - похмельный Остап моего языка продолжал куражиться.
   Анчар, игнорируя мой пятистопный ямб и пустой треп, снова устроился у правой ноги и мы двинулись в обратный путь. Солнце спустилось ниже, вышло из-за колокольни и светило нам ровно в спины. Я пытался подшучивать над Анчаром, как он невежливо относится к дамам, но Анчар явно был не в духе. Это передалось и мне. Шли какое-то время молча.
  -- Не переживай, Анчар, я заберу тебя в Ригу. Хозяина своего ты явно не дождешься. Может он собирался за тобой приехать, да взял и умер, бывает же такое. Может собрался помирать, да не хотел при тебе. Остался бы ты бездомным или усыпили бы тебя и все дела. А так жив, здоров и нос в табаке, а? Да нет, это я так пошутил, - ответствовал его поднятой вопросительной морде. - Это значит: дом у тебя есть и сыт, смотрю, не обижают старики. Да и охотники приезжают. Да и дичи в лесу хватает. Небось, летом глухарят под елями не раз выцарапывал? Или, опять же, яйца весной подкарауливал? Признавайся, - пытался я расшевелить грустного Анчара. Тот шел молча, в такт шагам помахивая головой, - соглашаешься, значит? И что тебе этот город? - причем здесь город? - оборвал себя я, ему ж не город нужен. Ласка нужна, любовь. В конце концов - хозяин. Говори, да не заговаривайся, - ладно, приятель, перекур. Мы вышли на небольшую полянку, сошли с дороги, отыскали удобный пенек между елками, я сгреб с него снег, присел:
  -- А теперь, друг мой, потрапезничаем, дамы настоящие попались, понимают брошенных псов и охотников. И еще кое-что понимают, но этого я тебе обьяснять сейчас не буду. Вот, посмотрим, что они нам с тобой в дорогу дали. Так, вот это, отдельно - бутерброды. Это мне. А это - тебе, - я расчистил неглубокий снег сбоку от пенька и вывалил содержимое большего пакета. Там было разного вида мясные обрезки и две-три небольшие косточки мозговые с ошкурками мяса на них. Я понял, что это было приготовлено для Дайгиного пса.
  -- Живем, братан, не писай! Со мной не пропадешь! Ну, чего ждешь? - заметил я колебания Анчара. - Приглашения ждешь? - догадался я, - так давай, хавай! - я нарочно перешел на этот ернический тон, чтобы сбить с нас обоих грустное настроение. -- Охотники мы или что?
   Пес с достоинством приступил к трапезе. Он явно был голоден, но догадаться об этом было трудно, поскольку ел, не торопился, не жадничал, не хватал все подряд. Только закончив с обрезками приступил костям. Они захрустели под его мощными челюстями.
  -- Пора и мне причаститься, что ли, а то что-то я захандрил тут с тобою, - достал из под куртки уже угревшийся бренди, отвинтил пробку и основательно приложился. Тихо и торжественно было в лесу. Внутри у меня растекалось благословенное тепло по всем жилам и клеточкам и стало легче дышать и думать. На сегодня я отболтался, - пришла, наконец, одна умная мысль. Оставшуюся часть напитка богов - Меркурий все-таки, засунул обратно во внутренний карман куртки, закусил бутербродом. Второй, выждав момент, подбросил в воздух, не привлекая к этому внимания Анчара, но в его направлении. Анчар к тому моменту уже покончил с костями и обнюхивал свою сьестную поляну: все ли в порядке и в чистоте? На бутерброд он отреагировал четко, только челюстями щелкнул, раз и - нет бутерброда, одно-два движения и проглотил его.
   - Ну что, не наелся, скажешь? Все равно спасибо, теткам! Живы будем, не помрем. Еще немножко посидим и тронемся.
   Какое-то время сидели молча. Думали. Переваривали каждый свое. Вдруг слева, со стороны дороги я услышал какой-то шорох. Медленно повернув голову в том направлении я увидел Его Величество - зайца-беляка. Косой, оправдывая свое название, не узрев нашу компанию из-за своей раскосости глаз, медленно пересекал дорогу мелкими прыжками. Нас до поры прикрывали елки. Приблизившись ко мне почти вплотную, запрыгал дальше в метре от моих вытянутых ног. Ладно, думаю, твой день сегодня, косой, скачи дальше. Да только я совсем не учел, что за моим боком сидит умный и терпеливый Анчар. Как только беляк пересек демаркационную линию, отделяющую меня от Анчара, тот одним прыжком достиг зайца, схватил его за шею и я услышал хруст позвонков.
  -- Стой! - запоздало вскрикнул я, но было поздно. Анчар пару раз шматанул в воздухе зайца и выплюнул его вместе с шерстью прямо передо мной. Заяц еще подергался в конвульсиях, но ясно было - не жилец, - не твой день, косой.
   Анчар стоял в виноватой позе. Своим выкриком я его напугал. Что, нельзя уже косого трогать в лесу? - посмотрел на меня с укоризной.
   Заяц был хорош, бел как окружающий снег.Только на шее выступили неяркие красные пятнышки крови. Он еще дергался. Видно недавно поменял шубку свою осеннюю на зимнюю и еще не успел ее обкатать, обтрепать и испачкать. "Хороший заяц, очень хороший!"
  -- Молодец, Анчар, уважаю. Заберу я тебя с собой, - Анчар, как ни в чем не бывало облизывался и пытался лапой заячью шерсть выдрать из пасти, - давай, помогу. Поохотились, однако.
   За уши приподнял я нашего красавца. Хорош, и на вес он тянул не мньше среднего
   русака:
  -- Какой же ты все-таки молодец, Анчар! Видно не зря год в лесу прожил. Догонять тебе этих зайцев не в жилу. Но моментом воспользовался ты 100-процентно. Но кто тебя такой выдержке научил? Неужели хозяин? Тогда честь ему и хвала. Да, видно и год в лесу тебе не прошёл даром. Одно слово - Молодец!
   Анчар понял и простил меня за тот окрик.
   - Пошли домой.
   Мы вышли на дорогу и неспешно потопали в сторону нашей базы. Беляк приятно утежелял плечо. Всяко бывало с зайцами в далеком детстве, но чтобы на твоих глазах собака поймала косого - такое у меня впервые. А вообще с зайцами часто приключаются разные истории охотничьи. Помню, как я как-то после школы ходил на лыжах часа три за садами - и хоть бы тебе что. Тут выехал за мельницу в сторону Лесного и что-то у меня случилось с креплением. Ружье перекинул на спину, нагнулся поправить, выправил что надо, поднимаю голову и - здрасьте! Прямо передо мной на дороге метрах в 10-15 сидит на задних лапах заяц. Я медленно разогнулся,- он сидит, я смотрю,- он сидит. Затем, как бы нехотя, развернулся и спокойно себе побежал мелкими прыжками прямо по дороге. Я стоял в каком-то трансе и с тоской смотрел на удаляющегося зайца. И только когда он небрежно скинулся с дороги и понесся к лесу как угорелый, только тогда я вспомнил о ружье у меня за спиной. Но, поздно. Или другой случай, когда заяц уходя от собаки и от нас с отцом, вдруг развернулся и ринулся на нас, по пути чуть не сбив ошалевшего от такой наглости Барбоса, и прошел ровно между нами (нас разделяло метров50), мной и отцом, а мы оба не рискнули стрелять, чтобы не задеть друг друга. Причем заяц в этом случае не в лес убегал, а наоборот, к деревне. Потом отец все-таки подстрелил зайца, другого уже, подошел к нему, чтобы поднять, нагнулся над ним и в этот момент заяц вскинулся со спины всеми четырьмя лапами вверх, сыпанув кучу снега, и хорошо еще лапами не попав и не повредив глаза. И тоже сбежал. Или у меня был случай в Вентспилсе, когда я поздно вечером возвращался на судно в такси и машина наша на повороте сбило правым передним колесом очумелого от яркого света фар, зайца. Его откинуло в сторону от дороги и, когда я вышел за ним, он был совершенно готов.Удар пришелся по голове, она была цела, но умер он сотрясения мозга. Потому что все остальные части тела были порядке. Как живой, но...Умер не приходя в сознание. Проходя через проходную порта я держал незадачливого самоубийцу за уши, держа его на высоте. Задние ноги волочились по земле, рука же моя была почти на уровне плеча. Вахтерша среагировала адекватно на склонившего голову зайца:
  -- А этот что, зайцем? Пропуск!
  -- Этот со мной. Ему уже пропуск не надо, отмучился,- ответил я смешливой вахтерше.
   На судне вахта моя начиналась с четырех утра, я тогда был 3-им механиком. Заделали же мы ночью отменное жаркое. До сих пор запах помню. Был у нас спецалист по этому делу. Толик Андреев, мой старший моторист. Земля ему пухом. Или...
   - Гляди-ка, Анчар, мы уже пришли.
   Во дворе царило оживление. Охотники вернулись. По тому что вернулись засветло, было ясно - пустые. Обычно если зверя добываем, его надо разделать, разделить, жеребьевку провести кому какой кусок мяса достанется, потом ужин и дело затягивается.
   - О, смотри, новичок без ружья зайца добыл! - кто-то из охотников другому сообщил. Они подошли ко мне, - хорош белячок, - как это ты его?
  -- Как? Просто. Сижу перекусываю в лесу, заяц мимо пробегает. Ружья под рукой нету. Что делать? Я ему и сыпанул соли на хвост, по старинному русскому способу охоты на зайца. Знаете такой?
  -- Ладно, не бреши, сами брехливые.
  -- Да собака, вон, Анчар взял.
  -- Да она же служебная.
  -- Служебная то она служебная, а кто рядом с ней был когда заяц пробегал? Я. Я ей приказал особой командой и она забыла, что она служебная, а наоборот, вспомнила, что она - волк. Вот тут она его и взяла. А потом опять: к ноге, и вперед.
  -- Серьезно, что-ли?
  -- Серьезней не бывает. А что это вы так рано домой засобирались?
  -- Вчера, как знаешь, неудачный день. Сегодня тоже мазали. Особенно друзья твои, с которыми ты вчера гулял до третьих петухов.
  -- Обидно.
  -- Куда уж обидней, под носом кабаны бегали, только что на мушку не садились. И хоть бы тебе что. Подранок один был, да рана пустяковая, ушел.
  -- Ну, наверное не первый раз, - поддел было я, но удрученный охотник иронии моей не заметил:
  -- Как сегодня - впервые. При избытке зверя, снега, нормальных обкладов - впервые.
  -- Ладно пошел и я собираться, чувствую и мне перепадет за компанию. Пока, Анчар, пойду договариваться насчет тебя.
   Поднявшись наверх, я услышал гомон в общей зале, там шел разбор "полетов". Я предусмотрительно туда не заходил. Пошел в свою комнату, там только один из моих вчерашних собутыльников паковался в дорогу. Увидев меня с зайцем буквально рот открыл:
  -- Ну ты даешь, Шурик! - закрыв рот, он не дав мне опомниться, схватил моего зайца и выскочил с ним в коридор. И видно потащил его в общую залу, так как там сразу же все стихло. Потом опять заслышались голоса. Тут Валера заскакивает:
  -- Где тебя черти носят? Я думал ты уже в Ригу умотал. А заяц откуда?
  -- Из лесу вестимо. Отец, слышь, стреляет, а я подношу. Снаряды. Валера, я хочу Анчара забрать.
  -- Какого еще Анчара.
  -- Да это я так его назвал. Овчарку эту, брошенную.
  -- Саша, даже и не думай. Председатель на тебя злой, что ты молодежь вчера споил, и они себя сегодня превзошли. Зверь, как на зло все на них выходил. А они... Один то проспит, то проворонит. Другой то смажет, то с предохранителя ружье не снимет и жмет курок до посинения, а оно, сука, ружье, не стреляет. Третий боится стрелять, руки трясутся. И так несколько загонов. Куда этих мудаков не поставишь - в самое дохлое место, где кабан никогда не ходил, нет! - хоть тресни: прут и прут на них.
   Как заговоренные.
  -- Валера, я же ему пообещал?
  -- Кому?
  -- Анчару.
  -- Что?
  -- Что заберу его с собой в Ригу.
  -- Шурик, у нас полный комплект пассажиров. Не влезет в "Жигули" твой Анчар. Да если бы и влез, председатель все равно не повез бы его. Злой он на тебя. Хоть мы с ним и в корешах ходим.
   Я молча стал собираться.
  -- Приедешь потом сам и заберешь.
  -- Да я дороги сюда не найду. Затемно приехали, затемь уезжаем.
  -- Да может на следующую охоту приедем и...
  -- Я не приеду.
  -- Чего это?
  -- Если у вас такой председатель, то пусть он козлов отпущения ищет в своем коллективе. А я в свой вернусь.
  -- Шурик, вместе приедем и заберем твоего Анчара.
  -- Точно?
  -- Точно. Хотя зачем он тебе. Он же тут уже прижился. Спроси лучше у стариков. Может они против будут.
   Тут принесли обратно зайца. Этот заяц председателя еще больше допек. Он принял это, как личное оскорбление. Это ему была как насмешка. Не учел я этого.
  -- Забирай, - говорю, - Лешке своему отвезешь, порадуешь. Я помню как в детстве
   отец дичь приносил, сколько было радости.
  -- Не надо, Шурик, твоя удача, ты и владей.
  -- Не спорь, забирай.
   Валера нехотя засунул зайца в рюкзак.
- Кстати, где мои документы?
  -- Здесь они, в тумбочке, - Валера открыл дверцу тумбочки, стоявшей между нарами и достал оттуда мой портмонет с охотничьим билетом, сезонкой и прочими бумажками, - получай, это я уже забрал, когда вы в третий раз порывались ехать на "точку".
  -- Так что здесь они в тумбочке и лежали целый день?
  -- Да, а куда им деваться.
  -- А я деньги у Мартина отдолжил.
  -- Так иди, отдавай, уезжаем. Уже все готовы.
   Я забрал документы и вышел в коридор. Постучался в дверь молодоженов. Вышел Мартин.
  -- Ну, пока, Мартин. Вот мой долг. Ты меня сегодня очень выручил. Спасибо большое.
  -- Да ничего, не за что.
  -- Мартин, старики не будут против, если я Анчара заберу?
  -- Думаю - нет. Они все ждали, что хозяин приедет за ней. Собака ученая. С ней работать надо. Она тут скучает. Охотники приезжают - радуется. Уезжают - скучает. И так каждую неделю ждет.
  -- Вот думаю забрать. Но позже. Специально приеду.
  -- Приезжай. Я старикам скажу.
  -- Пока. До скорого
   На дворе бродил неприкаянный Анчар. Охотники рассаживались по машинам, коротко гуднув на прощание, разъезжались. Я подошел к Анчару, сложил мои съестные припасы,что остались, перед ним, потрепал по морде. Слов не было. Куда они подевались? Анчар сидел на задних лапах и упрек читался во всей его позе: опять бросаете. В глаза смотреть я боялся. Он ткнулся мордой мне в бок: Вали, мол, тебя уже ждут. Наши уже сидели в машине. Ждали меня. Обнял я грустную морду пса, потрепал за загривок и запрыгнул в "Жигули".
   Мы поехали. Председатель вел машину. Справа от него сын его Толя сидел. Мы с Валерой сзади. Втроем допивали остатки былой роскоши (целая бутылка водки нарисовалась под сиденьем). Я рассказывал про особенности охоты на зайца без ружья в полевых условиях пересеченной местности белорусского Полесья. Нахально врал, что было и чего не было. Но, кажется, было интересно. Сердитый дед (так я его про себя прозвал) кряхтел-кряхтел, но в конце концов сдался и незаметно подключился к беседе.
  -- Так ты говоришь, овчарка - волк?
  -- А то. Читал я про это. Что овчарка дальний потомок волка. Да она из всех видов собак наиболее похожа на волка.
  -- А твой, как ты его назвал?
  -- Анчар.
  -- Анчар. Действительно зайца взял?
  -- Чтоб я здох. Пулей из-за моей спины вылетел на зайца. Тот даже не понял в чем дело, как уже косточки хрустнули.
  -- Да, жалко, пропал хозяин. Он из другого коллектива. Мы тут попеременно охотимся. Одни выходные мы, другие - они.
   Беседа выдохлась. Разморило. Жора и Валера уже дружно посапывали.
  -- Мой тебе совет, Александр - много не пей до охоты. А то видишь, как сегодня вышло.
  -- Согласен Александр Петрович. После моря никак в себя не приду.
  -- А так я согласен, можем принять тебя в коллектив. Да и доказал ты - единственный с трофеем едешь.
  -- Спасибо, я подумаю.
   Приехали в Ригу уже поздним вечером. Председатель с сыном жили в Пурвциемсе, в частном доме, а нам с Валерой еще предстояло ехать в Задвинье.
   Выгребая свою амуницию из багажника, Валера вытащил зайца из рюкзака и предложил мне:
  -- Шурик, давай председателю подарим, пускай...
  -- Ну, что собрались? - подошел Сердитый дед.
  -- Александр Петрович, а это вот вам Шурика вступительный взнос, так сказать, - поднял косого за уши Валера.
   Может Кит, может (кличка его от фамилии Никитин) леща запустить. Балабол еще тот.
  -- Да что вы, ребята...
  -- Берите, берите Александр Петрович, приговор подписан и обжалованию не подлежит, - вступил в разговор и я.
  -- Ну, если вы так решили... будь по вашему.
   За Анчаром мы так и не выбрались. Валера был вечно занят: работа, дети, садик. Меня тоже заела суета, дел накопилось за время плавания много. Две-три мои попытки поехать за собакой успеха не имели. А вскорости меня срочно вызвали на работу и я ушел в море.
   Больше я в той стороне не был. По возвращении с моря вернулся в свой коллектив. Старая наша гвардия базу отстояла.
  
  
  
  
  
   К а п и т а н С а в к о
  
   Ну, вот мы и встретились, Михаил Иванович, на этих страницах, которые, надеюсь, по словам вашего тёзки Михаила Зощенко, будут "не какая-нибудь там голая правда, а настоящий факт".
   "Голая правда" превратилась в легенды, а "настоящий факт" или факты - это как мы с вами, многоуважаемый Михаил Иванович, вместе работали. Не помните? А я очень даже помню.
   Так вот из легенд.
   Капитан Савко всю жизнь мечтал о себе книгу написать. Может уже и написал. Говорят, вернулся к себе на родину, на Брестчину, и пишет. Интересно, что он там пишет? Небось, какой он замечательный капитан. Подтверждаю, да, "легендарный капитан". Многим морякам запомнился. Особенно, когда, однажды, почти весь экипаж собрал шмотки-манатки и ушел за проходную Кайпедского нефтепирса. Отказались выходить в море с этим капитаном. Это было на одном из "Казбеков", кажется, на танкере "Ельня" в 60-70-ые годы прошлого века.
   Судно бункеровалось в Клайпеде с предстоящим рейсом на Север. Т.е. вокруг Скандинавии и на точки: или на материк или на Новую Землю, топливо воякам развозить.
   Было лето. Приехали жены, дети на судно. Так как заходов в иностранные порты не предвиделось, виза не требовалась, то некоторые жены пожелали выйти в рейс с мужьями. Когда еще такой случай представится! Это практиковалось и раньше в таких случаях. И никаких проблем. Но Михаил Иванович нашел здесь проблему и "мудро" ее решил. Он недавно стал капитаном и все еще никак не мог прийти в себя от угара опьяняющей власти. Он честно предупредил моряков, что жен в экипаж не возьмет. Чем мотивировал? Внутри себя он боялся бардака семейственности: пьянки, дрязги, склоки. Не дай бог, любовных треугольников. Но официально заявлял следующее: Не хватает спасательных средств. - Как не хватает? - заявляет толпа, - четыре спасательных шлюпки (две на средней надстройке, две на кормовой), спасательных поясов? - лишних еще на один экипаж "Ельни".
  -- Мы идем на 2,5 месяца. Продуктов не хватит.
  -- Дозакажи. В артелке места много.
  -- Документы не успеем оформить.
  -- Какие документы? Паспорта на руках. Граница не нужна. В судовую роль внести жен? - 10 минут работы.
  -- А вот ваши жены тут как начнут хвостами вертеть! - не выдержал давления капитан.
  -- А твоя? Ты берешь ее с собой?
  -- Беру. Имею право.
  -- Какое право?
  -- Я - капитан. И это мой приказ: жен в рейс не брать. И больше эту тему не обсуждать.
   Больше и не обсуждали. Толпа собрала чемоданы и выбралась на берег. За проходную. Ушли и те у кого и жен не было. Остались только несколько прихвостней. За проходной образовался живописный бивуак: моряки, жены, некоторые с детьми (детей правда, никто не собирался в рейс брать), чемоданы. В общем базар-вокзал, цыганский табор. Не хватало только гитары. И все это стойбище гудит, бурлит, кипит. Есть о чем поговорить. Благо, рядом портовское кафе-столовая. По вечерам здесь даже оркестр играет. Так что опасное соседство для людей со слабыми нервами.
   К счастью или несчастью день был воскресный. Судну надо было отходить, уже налились под завязку, но как ты отойдешь? Как "Летучий Голландец" во главе с капитаном Савко и его женой? Для кого как, но воскресенье было к счастью для Михаила Ивановича. Не было задействовано большое начальство. Не сносить бы ему головы, я так понимаю. Хотя кто знает. Это ж надо, в апогее Советской власти и вдруг - бунт на корабле! "Ельня" - новый броненосец "Потемкин"! Только наоборот. Там команда захватила корабль, а здесь - капитан. Он сам мог прекрасно разрулить обстановку. И сделать это было очень просто: извиниться перед моряками и их женами и пригласить на корабль, разрешив тем женам, кто хотел и мог, выйти в рейс. Или не брать свою жену (хотя об этом надо было раньше думать). И тогда приказ капитана не обсуждался бы по определению: приказ есть приказ. Но нет. Михаил Иванович пошел своим, неповторимым путем.
   Откопал или откопали моряки кого-то из профсозных деятелей посреди воскресенья и тот срочно прибыл из Риги в Клайпеду. Неслыханное дело, позор: команда отказывется выйти в рейс! Это же если дойдет до ЦК, то полетят головы у тех, кто повыше, чем самодур-Савко.
   Судно вышло в рейс, доукомплектовавшись отчаянными женами. Пока шли на Север, страсти улеглись и пароходское начальство постепенно переварило стряпню Михаила Ивновича. А к возвращению судна на Балтику же в глубоком октябре и вовсе даже отрыжки не осталось. На вид поставили Миаилу Ивановичу. Что это за наказание такое: поставить на вид? - Смотри, Мишка, больше так не делай. Не будешь? - Так они сами, Марь Иванна! - А ты не делай, обещаешь?- Не буду... Детсадовское наказание - индульгенция на будущие подвиги капитана Савко. А их впереди предстояло немало.
   И по рейду, по "Березке" ли по "Акации" разносился жизнерадостный голос капитана Савко: "Всем, всем! Следую таким-то курсом. Танкер "Мате Залка" водоизмещением 40 000 тонн следует в порт Батуми. Прошу уступить дорогу! (в смысле не суйтесь под ноги, я большой и грозный!)"
  -- А кто ты такой? - в эфире прозвучал голос с неотразимым грузинским акцентом.
  -- Я? - не врубился Михаил Иванович, - я - Капитан Савко!
  -- Капитан Сявко, громко гавкаешь, уши заложило! - дальше шло что-то грузинское пополам с русским матом.
  -- Кто, кто это сказал?
  
   Весь рейд слушал эту перепалку и хватался за животы. Свои же штурмана на мостике тоже слушали и узнавали много нового о своем капитане. Что он и "пидор Александра Македонского", и хрен с бугра, и не пришей к п... рукав, и т.д. т.п. Савко выключал трансляцию, сбегал с мостика, укрывшись до поры в каюте. Потом, как ни в чем не бывало опять, поднимался, садился на свой высокий стул-трон и продожал командовать парадом.
   На удивление Михаила Ивановича Север обошелся ему без всяких инцидентов и скандалов, которых он так опасался. А наоборот, было очень даже весело, и рейс пролетел как один день. Этот скучный и нудный Север. Мне ли его не знать!
   И, естественно, Михаил Иванович впоследствии поставил это себе в заслугу. Под его, видите ли, чутким руководством, все прошло без сучка, без задоринки. А как команда себя чувсвтвовала в том рейсе?
   А теперь самые настоящие факты.
   Пришло время ехать в Югославию принимать новое судно - "Мате Залку". Старший механик Горбунов запросил на приемку из своего 19-го подменного экипажа всю машинную команду. Сам он уже давно сидел в Риеке, принимал судно и ждал нас. Но только я и Худик (электрик Худобашьян) подписались на это дело. Ни Вадик (2-ой механик), ни Стас Попов(3-ий), ни мотористы не рискнули ехать на приемку. Зря, конечно, дед Горбунов обиделся. Мягко сказано. Прислали людей со стороны. Да, еще Зоя Беляева, повариха поехала с нами.
   Перед отъездом в Риеку всех нас (14 человек) собрали на напутственную беседу к зам.по кадрам, кажется им был в то время Быков.
  -- Вы едете на приемку третьего из серии танкеров "Неруд" - "Матэ Залка". Вам оказано огромное доверие. "Неруды" современные высококлассные суда. Капитаном "Залки" назначен товарищ Савко Михаил Иванович. Знаете такого? Кто с ним работал?
   Мы трое подняли руки: я,Худик и Зоя.
  -- Ну и что вы скажете о Михаиле Ивановиче?
   Желающих не нашлось.
   - Хорошо, я скажу, - поднялся я.
   - Мы с капитаном Савко работали в одном 19-ом подменном экипаже некоторое время. Однажды на "Балвы" мы вышли в Северное море. Была осень и был шторм. Старший механик пошел с утра отдыхать, так как шли проливами всю ночь. Я заступил на вахту в 8 утра. Вахту 4-го механика и третьего штурмана. Как нам дало по зубам Северное море!
   Баллов 9 не меньше. Бортовая качка усиливалась, так что если ни за что не держишься,то унесет к чертовой матери на противоположный борт. Но это бы еще полбеды. Главный двигатель еле держал обороты. Регулятор не справлялся и обороты то подали чуть не до остановки двигателя, то возносились выше всяких пределов, когда винт выскакивает из воды. Тормозная рейка бьет о топливную рукотку того и гляди, сломается. Будить деда я не решился, пусть отдыхает. Решил проявить самостоятельность. Я позвонил на мостик Пете, третьему штурману:
  -- Петя, давай сбавим обороты, пока наши командиры не отоспятся. У меня главный двигатель трясется как припадочный. Как бы не захлебнулся.
  -- Я тебе сбавлю, я тебе сбавлю, - раздался в трубке голос Савко. - Кто у телефона?
  -- 4-ый механик Дворников.
  -- Слушай, 4-ый. Идем полным ходом, - бряк, повесил трубку.
   Раскачивало все больше. Пробовал вручную удерживать обороты, да попробуй, удержи. Через 10 минут я сдался. Прошло еще полчаса, думаю, пора и тебе, скотина ты этакая идти дрыхнуть. Деда я опять пожалел, хотя куда бы проще: так и так, мол, двигателю может быть жопа. А потом пусть дед с капитаном разбираются. Нет, звоню на мостик, и опять нарываюсь на Савко:
  -- Обьявляю тебе выговор, Дворников. Держать полные обороты.
   "Бауски" в полном грузу сидят очень низко в воде. Грузовая палуба чуть ли не в метре от воды. Дымовая труба на корме не высока, метров 8 от ватерлинии. Только я повесил трубку как нас очередной раз так положило на правый борт, что я не успев за что-нибудь зацепиться, заскользил за креном в ту сторону, успев подумать,что добром это не кончится. И точно, ухватившиь за поручни трапика к ГРЩ, глянув в сторону двери рецесса в кормовой части машины, я обомлел: сплошной поток воды хлынул в рецесс так, что за ним не видно было ближайших механизмов. Поток этот не прекращался, даже когда судно бросило в другую сторону. Я бросился к пульту и сдернул топливную рукоятку на средний ход. О последствиях я не думал. Капитана Савко я имел в виду. Раздался звонок:
  -- 4-ый? Идем средним ходом.
   Смотрю и слышу, переставили телеграф на "Средний вперед". Я отрепетовал. "Мы им уже пару минут, как идем, придурок!"
   Через дымовую трубу накрывшей нас волной напрессовало морской воды полный рецесс. Только-только не достало до опорных подшипников гребного вала. А то надо было бы останавливаться, откачивать воду и менять масло в подшипниках. А попробуй в том штормовом море остановись! (Через три года в аналогичной ситуации, только наоборот, Савко не давал среднего хода уже на "Матэ Залке". Штормовали в Бискайском заливе вторые сутки на малых ходах. Ставший к тому времени дедом Богданов по кличке Сусик, не смог убедить капитана Савко, да он и не пытался, как мне Бохан рассказал, ставший там вторым, что надо периодически ходить средними ходами, чтобы выгнать и сжечь масла, собиравшиеся в подпоршневых полостях цилиндров, неизбежных при малых оборотах главного двигателя. Об этом большими буквами написано в Главной инструкции. В общем и Сусик, и Бохан жидко обосрались. Как докладывал при расследовании капитан: а меня никто не ставил в известность о существующей угрозе пожара. Сусика смайнали во вторые, а Савко даже и краем не задело: я руководствовался обстановкой. Может боялся воды через дымовую трубу зачерпнуть? Так зря. На "Нерудах" она высокая, да и конструкция другая. В общем, дружной компанией спалили они кормовую турбину. Бохан говорил: аж светилась. Пришлось идти на дорогостоящий ремонт в Бильбао. Шторм поутих к тому времени, а то неизвестно, чем бы там кончилось. Как еще судно не сожгли!)
  
   А на "Балвы" вода через дымовую трубу проходила почередно через кочегарку, залив электрический распределительный щит, залив все попадавшиеся по пути механизмы, в рецессе два пожарных насоса, два гидрофорных, еще какой-то насос, а также всю электрическую и коммутативную аппаратуру. Так что в Антверпене выгружались - вручную разжигали котлы, факелом, по старинке. Неделю сушили ГРЩ, элекромоторы щитки, рубильники и прочее.
   Хватило работы всей машинной команде. Электромеханик, кажется,Федя Громыко, по чем свет носил Михаила Ивановича по буграм и кочкам. Да и не только он.
   Еще могу сказать, что Михаил Иванович настоящий крохобор. У маклаков в Антверпене нахально набирает по мелочи, ручки, например, сует в карман: а это мне сувенир! Маклак криво улыбается, но подыгрывает неловко, особенно если загребущие ручки капитана Савко тянут дорогие вещицы. Неловко, стыдно мне за капитана. А он вовсю гогочет, настоящий совок! И даже хуже...
  -- Так что вы молчите, вы что-то хотели сказать о капитане Савко? - прервал мой исторический экскурс Быков.
  -- Я? Нет, я просто хотел спросить когда мы выезжаем?
  -- Завтра. Ну, так никто ничего не скажет? Итак капитаном "Матэ Залки" назначен Савко Михаил Иванович. На него в свое время были нарекания, но он исправился(!) (каково нам было слушать это напутствие!). Как капитан он на хорошем счету. Старшим механиком там Горбунов Владимир Григорьевич, один из лучших наших специалистов. Югославия страна социалистическая, но с капиталистичским уклоном, так что ведите себя как будто вы в плавании, достойно несите честь советског моряка.(такими вот перлами всегда перед плаванием напутствовали нас начальники).
   Слава богу, не затягивал он наше присутствие.
  -- Кто здесь старший?
   Тишина.
  -- По званию.
  -- Я.
  -- Кто?
  -- 4-ый механик. Дворников.
   Он с сомнением посмотрел на меня:
  -- Вы назначаетесь старшим. Старшим группы. У вас долгий путь через всю Европу. В Белград затем в Риеку. Вы деньги получили?
  -- Нет.
  -- Почему?
  -- Наш главный бухгалтер сказал, что нас встретят и проводят.
  -- Это еще вопрос. Но зайдите и получите деньги.
  -- Хорошо.
   После нашей встречи я еще раз зашел у главбуху, но еще на пороге он меня радостно известил, что денег я не получу.
  -- А я и не мечтал. На рожу твою поганую хотел я посмотреть.
  -- Слушай, как тебя там? Дворников? Что ты себе позволяешь? Кто ты, а кто я?
  -- Давайте вежливо перейдем на Вы. Я имею печальный опыт: никто не встречал и на хер мы были кому нужны в городе Багдаде. Но у меня были деньги и были связи. (в самолете Москва - Багдад я познакомился с женой посла. Вернее, сперва с ее внучкой, а потом уже и с бабушкой).
  -- Короче, Дворников, я прощаю тебе эту грубость, но ты учти не все такие добрые, как я. Что мне, из своего кармана валюту доставать прикажешь? Это не я решал. И вообще эти пароходы встанут нам в копеечку.
  -- Извините. Я не туда попал.
   А назавтра мы поехали. Прямо в распростертые руки Михаила Ивановича. Умеет он расположить к себе любого встречного-поперечного. А потом куда-то пропадает. Это в лучшем случае. В худшем - вы не будете знать куда деться от него. Я его как-то назвал "апломбированный вагон". Море обаяния и апломба.
   Короче, мы поехали.
   По приезду в порт Риека, по прошествии нескольких дней, приехал из Белграда какой-то представитель из посольства, провести с нами полит-эконом-информацию и привёз с собой последний номер газеты "Водный транспорт". Главную нашу морскую газету ММФ СССР. А в этой газете черным по белому: "Капитан Савко, навестил нашу редакцию перед тем, как ехать на приемку очередного танкера "Матэ Залка" в Югославию. Не будет преувеличением сказать, что капитан Савко один из самых лучших капитанов Латвийкого морского пароходства". И дальше пошла славословица в честь непотопляемого капитана Михаила Ивановича. А в это время капитан Савко интенсивно скидывал вес, носясь по горам Хорватии с неистовым энтузиазмом. В этом и заключалась его задача. К концу приемки (а пробегал на ней он аж где-то с полгода) Михаил Иванович выглядел на свои "семнадцать лет". Маленьким он и остался, но животик скинул. Кого же он мне напоминал всю жизнь? Да, Наполеона! Внешнее сходство? Да.
   Через год от экипажа "Матэ Залки" остался только сам капитан, Костас, 2-ой штурман, да два супермеханика - Сусик с Боханом. Дед Горбунов, первый ушел, не выдержал морального террора капитана Савко. Затем я и многие другие. Причины были у нас разные для списания, но обратно никто не стремился. Даже родственник Савко, третий штурман Лёха Сторожниченко, и тот сбежал от него.
   Костас к тому времени стал старпомом. И возглавил кампанию по дискредитации капитана Савко. Стали писать бумаги на капитана. Потому что у того пошло обострение "капитанства" - ни в грош никого не ставил. Через какое-то время убрали его на "Поль Робсон".
  -- Саша, я тоже приложил к этому руку. Терпеть его было невозможно. И на чем он держался? - На партии. Без Ленина - никуда. Он был партийнее комиссара. Самый левый фланг. Он врубился четко, что без партии он - ноль. Но даже и это не помогло.
   В итоге выжали его из танкерного флота и попал он на бананы, рефрижераторы. И судьба ему уготовила и там сюрприз. Стояли в Риге, вышли в рейс. И моряки ни до чего хорошего не додумались, как при очередном шухере, запрятать двух проституток в овощную камеру. И начисто забыли. Тут отход, ни погранцы, ни таможня туда не догадались заглянуть, подписали все документы, судно отошло от причала, за ворота вышли в Рижский залив и тут повар пошел в овощную камеру. Оттуда вылетели две фурии, одна краше другой. Кока чуть удар не хватил. А судно уже полным ходом на Кубу идет. Тут "Стоп" машина, разворот, следуем в порт. Сдали этих девочек. Особо не разбирались, так как все были виноваты, кроме этих девушек. Кто их привел? И как они оказались в артелке?
   По пути на Кубу зашли в Росток под выгрузку сливочного масла. Там не досчитались двух стропов этого масла. В Риге осталось. Спёрли. Это где-то 150-200 ящиков, сумма приличная, не спишешь просто так.
   Сходил он на Кубу, вернулся. Не знаю, сразу ли он ушел на пенсию или позже, но сплавили по тихому Михаила Ивановича. Его стали подводить нервы. И мы как-то встретились у "нервного" кабинета у какого-то частника-врача.
  
  -- Да, Александр, еду к себе на родину. Все это детям оставляю и еду на заслуженный отдых.
  -- Михаил Иванович, я слышал, вы книжку пишете?
  -- Да, долго, но пишу. Про пароходство. Про нас, капитанов.
  -- Михаил Иванович, а вы "Балвы" помните? 19-ый подменный экипаж?
  -- Конечно помню.
  -- А как мы вместе с вами черпанули воды через дымовую трубу?
  -- Тогда надо было идти полным ходом, чтобы отойти от берега.
  -- Значит, помните. Это хорошо. А в книжку вставите?
  -- А ты, Александр, поступал очень неправильно. Через голову старшего механика пытался действовать.
  -- А вы что сами не видели, что шторм?
  -- А я глядел дальше... А ты действовал не по Уставу.
   Крыть было нечем. Старинная морская поговорка гласит: Кто встаёт, живёт с Уставом,
   завоюет честь и славу. Кто живет наоборот, - тот последний обормот.
   Много еще легенд я слышал про капитана Савко. Да не все в строку вставишь. А настоящие факты...
   Хороших капитанов было в моей жизни больше: Островский, Егоров, Подолян, Гинзбуг, Кайзер, Мессерле, Чумаченко и другие, но запомнился неповторимый Михаил Иванович Савко. Плотно угнездился в моём сердце. До побачення, Михаил Иванович!
  
  
  
   Е Щ Ё Н Е В Е Ч Е Р
  
   Сколько я не сопротивлялся... Шальные деньги шли мне не впрок. А кому впрок? Еще сто лет назад Таня Барушко предостерегала меня: бойся больших денег. Они не для тебя. У тебя всегда должно не доставать денег. Как только ты получишь крупную сумму - замри на момент. Подумай. И отдай их обратно. Или выбрось. Если они - шальные, деньги эти. Будь скромным. Миллионером тебе не быть никогда. "Миллионером можешь ты не быть, но пионером..." Даже, если деньги и не шальные. В Москве я поняла, что тебя должны были грохнуть, если бы ты вдруг заартачился. Хотя мошенники мокрухой не занимаются. Но ты оказался таким редкостным лопухом... Что я даже удивляюсь, как они не заснули в твоих лопухах. Ты может обиделся? А хочешь я напомню, как я тебе приснилась? - так отчитывала меня жена моего друга за недавние подвиги в городе Москве.
  -- Ну?
  -- Саша ты же сам мне рассказывал. Про "сон уплывающий в дальнее". Ты долго cопротивлялся, но потом сдался. И при Владике рассказал.
  -- Не может ...
  -- Было. Даже мама часть твоего рассказа услышала.
  -- Елена Адамовна?
  -- Да. Да ничего то там особого и не было: ну подсунули тебе "куклу". А ты не думал, что у них была заготовка на момент твоего, как ты говоришь иногда - "опрокинутого стакана"? И твой жалкий газовый пистолет вообще ничего не решал? Они бы даже твоих друзей-ментов обошли. Уже не знаю как.
  -- Все равно обидно.
  -- Еще бы. Но считай что тебе повезло.
  -- Очень повезло: вместо двенадцати тысяч - 100+50. Сверху и снизу колоды. Порезанной бумаги.
  -- А голова?
  -- Какая голова?
  -- Твоя, придурок. У тебя же на уме ничего не было, только одно: разменять деньги и, - пока. А у них стояло гораздо больше проблем, согласен?
  -- Ну да.
  -- По твоим словам - ты был в эйфории, на грани прострации. Светился и сиял. Я думаю, после полгода южных морей... Как профессионалы, они должны были предусмотреть если не все, то большинство проблем. Вплоть до твоего временного или полного устранения от, грубо говоря, ваших дел. Ты же сам рассказывал, как тот мужик осматривал номер, туалет, балкон. Как нечаянно, руками столкнувшись, говорил, какой ты крепкий, почти с удивлением. Как они запротестовали на твое приглашение выпить, но потом, видя, что ты лопух неизвестной, но стойкой породы, выпили после тебя и вместе с тобой. Как, пересчитывая деньги, тебе надо было срочно сходить в туалет, и ты им чуть не испортил сценарий. И еще они опасались Наташи твоей, и мечтали: скорее бы смыться. Смылись, оставив тебе последнее "прости" с адресом в Гаграх. Зазежайте, дорогой, мы там все твои! Хорош был удар?!
  -- Ниже нижнего.
  -- Саша, ты извини, но мама тоже узнала про Москву. Я ей сказала. Зная, что ты ей все равно как-нибудь, да выложил бы. Так лучше я. Она за тебя переживает больше чем, ты думаешь. Так что если спросит - знай, она знает. Сам факт, никаких подробностей.
  -- Жалко. Елену Адамовну. Я так старался...
  -- ...выглядеть? Саша, она давно тебя раскусила. И тем не менее, любит тебя. За то, что ты "сябра", за то что ты земляк, за то, что...
  -- Все равно жалко.
  -- Ты учти, ты один из последних, "сябров".
  -- Таня, что в городе Риге, я из последних?
  -- Из предподследних. Она знает, что ты там живешь всегда, в Белоруссии. И она там же и осталась. Хотя оба вы здесь.
  -- А ты?
  -- Я? Не помню.
  -- Днепр. Город Лоев. Украина - рукой подать. Через речку. Вспоминай.
  -- Мне это надо?
  -- А почему я это помню?
  -- Мама тебе рассказала.
  -- Нет, дорогая, ниже по течению Припяти есть деревня Ведричи.
  -- Чтоб ты знал, ещё ниже, то есть выше по течению есть деревня Ловать.
  -- А почему я её должен знать?
  -- Потому что у деревни Ловать есть приток, - Ловать. Речка такая.
  -- Хорошо, Ловать. Припять. Днепр. Вопрос...?
  -- Я там родилась.
  -- В Припяти?
  -- Дурак полный. В Ловати.
  -- В речке?
  -- Нет. Рядом.
  -- А-а-а.
  -- Даже не в Ловати, а в Лоеве.
  -- Жалко.
  -- Чего?
  -- Что не в Ловати.
  -- Сашка, сейчас получишь!
  -- За что?
  -- За Ловать.
  -- За Ловать? Тут же граница рядом!
  -- А причем здесь граница?
  -- А тебе Лоевскую поставили печать?
  -- Мама... Сашка, какую поставили не твоё хрен дело. И вообще, чего ты допытываешься моих корней? Если тебе сильно интересно, спроси у мамы. Да и то, не сильно допытывайся, мама догадается что вопросы твои имеют интерес.
  -- Слушай, Таня, ты стала говорить за маму на уровне одесского Привоза. Но Елена Адамовна совсем из другого кубла. Извини... про кубло. Это чисто белорусское выражение.
  -- Саша, есть предложение: послезавтра вместе все, съездим в Юрмалу, в ресторан гостинницы "Юрмала".На ночной стриптиз. Вернее, варьете, с уклоном в стриптиз.
  -- А чем отличается ночной стрипиз от дневного?
  -- Александр Владимирович, предупредите жену.
  -- ... И жены его тёщу!Таня, а на хрена нам это надо?
  -- Не вам, а нам!
  -- На хрен нам "Юрмала", когда мы в ней живем? Вернее, рядом. Вернее, проживаем рядом со стриптизом. Стриптиз слева, а бар - справа, как заходишь.
  -- Короче, мы вас приглашаем.
  -- Есть повод?
  -- Есть.
  -- Представь себе: девки раздеваются медленно. Мы все, затаив дыхание, ждём, что они нам покажут, чего мы ещё не видели. Медленнно. Под Баха ли, Себастьяна, Людвига ли ван Бетховена. А еще лутше - под первый концерт Чайковского. Я такой в Югославии смотрел. Откровение. Непроизвольне слюноотделение...
  -- А я хочу посмотреть! Один раз, как раздеваются со стороны. С стороны сцены..
  -- Решено?
  -- Я уже взяла билеты. Владик, правда, как и ты проявил скепсис. Инертные вы какие-то.
  -- А Елена Адамовна знает?
  -- О чем?
  -- О нашем предстоящем слюноотделении...
  -- Нет. Она знает, что мы едем в гости.
  -- Не удивляется?
  -- Нет. После вашего последнего похода к Цирулису она не удивляется. Она говорит что надо съездить и обьясниться.
  -- Что?
  -- До мамы дошло краем уха, что вы там себя вели довольно привольно.
  -- Как это?
  -- Песни пели.
  -- Не пели. Пытались. Не в голос. Не в два. Я попросил гитару. Хотя там где-то был рояль. На котором, по легенде, однажды играла сама Белла Ахмадулина, а подыгрывал ей сам Евгений Евтушенко.Так, что до рояля мы не добрались, хотя желание было сыграть в четыре руки. Зато морские рассказы были - класс! Владик был в ударе. Цирулис даже про гостя забыл, так заслушался.
  -- Еще бы, вы прошвырнулись по всей Юрмале, начиная с Меллужи ( и что вас туда занесло?), не пропуская ни одного кафе, даже в пельменной побывали, пока не добрались до Булдури и тут вас осенило! - а не зайти ли нам к знаменитому писателю Гунару Цирулису? И зашли с четырьмя "бомбами", у каждого в руках по одной. Что за пойло вы туда притащили?
  -- Обижаешь. Самый натуральный молдавский розовый портвейн. Напиток деклассированной интеллигенции и прогулявшихся моряков. Постой, а откуда ты это всё знаешь?
  -- Владик рассказал, не все, правда. Так вот, мы едем в гости к Цирулису. Для мамы, родня все-таки. То есть мы с Владиком едем пораньше, обьяснимся с Гунаром и подойдем к семи часам к "Юрмале".
  -- Так мы до раздевания там со скуки сдохнем или напьемся.
  -- Не сдохнем. Потанцуем. К морю прогуляемся.
  -- Насмеемся от души. Особенно Владик.
  -- А причём здесь Владик?
  -- А при том, что Владик, наверное, даже не в теме.
  -- Да. Ты прав. А как ты догадался?
  -- Дедуктивно-индуктивный метод.
  -- Я вас умоляю.
  -- Таня, ты своего мужа знаешь лучше, чем я друга. Одозначно.
  -- Я его посвящу в свои планы в последний момент.
  -- И получается что мы с тобой - заговорщики.
  -- Еще бы. Ему эта "Юрмала"... он пойдет только из-за Наташи. Даже в этот бордель.
  -- Честно.
  -- Александр Володимерович! Встречаемся в семь.
  -- Интересные дела: Натка не знает, Владик тем более.
  -- Узнают. У меня юбилей.
  -- Сюрприз готовишь?
  -- Угадал.
  -- Посмеемся?
  -- Обхохочешься.
  -- Таня, тачка ждет. Владику и маме привет. Скоро увидимся. До послезавтра.
  -- Я Наташе вечером позвоню. Но ты учти, чтоб был в струнку.
  -- Мессдам! Ваше желание закон для непорочных! Дам!
  -- С той стороны двери - клямка. Поцелуй её на прощание.
  -- И ты - Таня...
  
   Был однажды день. День сирени. Владик предложил
  -- Сашка пошли за сиренъю!
  -- А может поехали?
  -- Двести метров.
  -- За сиренью?
  -- Сиреневая и белая!
   Мы поехли за сиренъю.Там и белая была сирень.
   Берег Даугавы, правый, был весь в сирени. Это у Владика в Кенгерагсе. Май был месяц.
   Машка была совсем маленькая, но ей понравилось наша сирень. Элина сказала: глупо так много сирени. Елена Адамовна сказала: Наташе отвезите.Тогда мы срочно уехали. Мы повезли остатки сирени к нам на девятый этаж. Наташа даже не удивилась, придя с работы, хотя нет, обрадовалась. Вся кухня благоухала. На Наташу мы не обратили никакого внимания, так как были увлечены спором. В этом сиреневом тумане мы вовсю спорили: чье выражение: "Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!". Школьных времен афоризм. Даже позвонили в Государственную библиотеку, но там нам ничего определенного не сказали. Я утверждал - Маяковский, Владик - Пушкин. Мы уже распечатали вторую бутылку коньяку. Спорили на коньяк и вторая бутылка, как позже оказалось, была тоже проспорена. Мы оба проспорили. Хотя мы об этом еще не знали. Через пару дней выяснилось - Некрасов, Николай Алексеевич.
   Мы всё-таки сходили на это ночное раздевание. Правда мы его делили: между баром, между стойкой. И столиком. Ничего особенного. Поплясали девки, как могли. В основном это были испытанные скаковые лошади из балета. А может из оперетты. До слюноотделения не дошло.
   Была ночь. В такси был мрак. Молчали. И вдруг Наташа запела. Грустную карельскую песню. Без перевода. Но спела она ее так, что мы поняли - вечер удался. В конце песни она мне подсказала: Куна ми ляксиме...(Куда мы идем? Куда, куда вы удалились?..). Потом Наташа попросила меня: спой теперь ты "Не бродяги, не пропойцы"... Потом мы вышли в Иманте, а Рецепторы покатили дальше.
   Гораздо позже Наташа рассказала о той песне. "Эта песня потерянной женщины. Я тогда испугалась, думала ты уйдешь."
  
   Теперь опять ночь.
   Теперь улетая в другую ночь, встал вопрос.
   Ты помнишь как пела Буланова Таня? Про ребенка. Откуда ж тебе помнить.
   Я ехала от твоей Светы. Пела Буланова. И я нечаянно разрыдалась.Таксист встал. Спросил: неужели так плохо? Может вернемся?
  -- Нет его там. Она сказала -ушёл.
   Таксист куда-то позвонил:
  -- Алё? Там парнишка к вам не попадал?
  -- А звать его как? - слышала я разговор по таксистскому телефону.
  -- Саша.
  -- Моряк, что ли?
  -- Да.
  -- У нас. А кто интересуется?
  -- Жена.
  -- Наташа?
  -- Да.
  -- Так мы едем к нему домой.
  -- А где вы?
  -- Мы перед мостом.
  -- И я перед ним, не торопитесь, мне надо приехать раньше. - О, кей, - Значит успею, пока, до связи. - Везут твоего мужа. Домой. А ты переживала.
  -- Кто?
  -- Менты знакомые из нашего района, откуда мы едем с тобой.
  -- Дома никого нет. Только кот.
  -- Наташа, я нечаянно узнал ваше имя. Успеем.
  -- А что мне с ним делать?
  -- Наташа, мой тебе совет - не ругай его. И никуда он от тебя не сбежит. Еще один совет бывалого: иди к нему навстречу. Не жди, когда он пойдёт. Он может пройти мимо.
  -- А вы откуда знаете?
  -- Прошёл через это.
  -- А если я злая на него?
  -- Перестань злиться. Ты его скоро увидишь. Если они его везут с доставкой на дом...
   Самое плохое, что ты сделаешь, - это начнешь ругаться.
  -- Извините, но я не умею ругаться.
  -- Вот и хорошо. Значит и ваш Саша будет на высоте.
  -- Он может быть пьяный...
  -- Это не страшно, главное, - дома. Вот мы кажется и подъезжаем. Здесь я тебя забирал.
  
   Вскоре приехали менты. Один из них, Иван, поднялся наверх с тобой и Иван обьяснил мне, что они тебя забрали совершенно потерявшегося и везли в участок. Но по дороге ты им все разъяснил и они передумали, решили отвезти тебя домой. А Иван, к тому же, твоим земляком оказался, из Белоруссии. Я думаю, это он тебя и выручил.
   Так ты очутился дома.
   Состояние у тебя было ужасное.
   Ты в кухне сел и заснул. Спал ровно пять минут. Я тебе налила сто грамм водки только после этого ты пришёл в себя.
   После Светы ты стал запивать. Она не зря угрожала. И мне, и тебе. Про порчу, помнишь?
  -- Да, что-то про бабушку свою плела. Видел я эту бабушку.
  -- Она не плела, она серьезно говорила. Что от бабушки ей досталось то ещё наследство.
  -- Но старушка очень милая.
  
   Да, завертелось колесо. Раньше я как-то держался, а последнее время вообще без тормозов. Стоит только сесть на пробку.
  -- А ты вспомни, как ты меня на море палкой огрела? Даже не палкой, а суковатой палкой. До сих пор спина горит.
  -- Еще бы. Надо же протащил в шортах целую бутылку водки до самого моря. Где были мои глаза? Только пришли, надо раздеваться, загорать пришли, а ты: мне надо срочно пописать. И пошел в лес.
  -- И тебе не стыдно было следить за мной?
  -- Да мне стало сразу подозрительно: двадцать раз можно было в лесу сходить пока шли, а тут приспичило. Я и поперлась за тобой. Смотрю, ты "в позе астронома", как ты позже написал, приложился к родимой. Я за сук и к тебе. Ты бежишь, смеешься и на бегу пьешь. Мне тоже стало смешно и я бегу. Один раз, таки, огрела между лопаток, да сук попался ненадежный, сломался.
  -- Да я же и бутылку ту выкинул, только начатую, так бежал, смешно было.
  -- А мне стало даже очень несмешно.
  -- Да, расплакалась, домой убежала.
  -- А ты хитрый оказался. Быстренько подался к Владику на дачу и вы тут являетесь оба-два да плюс бутылка. Так вместо моря и пили мировую. Да, Владик умница. Помирил. Еще и хохотали: впервые в жизни (и как оказалось единственный раз) побила любимого мужа.
  
   В Северной Америке, в смысле в Штатах, есть два Портленда: один на атлантическом побережье, другой - со стороны Тихого океана, на реке стоит, Колумбии. В обоих я побывал. (Это, наверное об одном из них поют песню муж и жена Никитины.) В одном - на судне (восточном), в другом - самолетом, на судно прилетел. Из аэропорта позвонил в Ванкувер Рецепторам, но никто не обозвался. Как оказалось потом, я пробовал дозвониться в американский Ванкувер, штатовский, который рядом с Портлендом. Вскоре опять же на судне попал я в канадский Ванкувер, красивый северный порт на границе со Штатами. Опять звонил и опять неудача.
   И вот как-то на даче обкашиваю канаву со стороны дороги. Залез в резиновых сапогах в самую воду. Вдруг слышу сверху: дядя Саша! Поднимаю голову, стоят две девушки: одна уже почти взрослая, другая - девочка лет пяти. Черненькая и кудрявая, прямо раскудрявая и внимательно рассматривает меня своими выразительными черненькими глазками. Солнце заходило как раз за их спинами. Я присмотрелся к старшей:
  -- Элина! Машка!
  -- Да это мы, дядя Саша.
  -- Каким макаром? - спрашиваю. Я знал, что Машка с родителями в Канаде живет, а Элина в Риге осталась, с бабушкой, Еленой Адамовной.
  -- Папа Машу привез и уехал на судно. Звонил вам, но не застал. Я принесла привет.
  -- Вот спасибо, так спасибо. Пошли в дом.
  
   Мы сидели за столом. Беседовали. Пили бренди, какой был под рукой. Элина вспомнила сирень. Наташа вспомнила: поэтом можешь ты не быть...
  -- Как, Элина, раны твои боевые?
  -- Дядя Саша, вы давно не заходили к нам. Мы сейчас на даче. Я вышла замуж. Мужа зовут Андрей.
  -- Поздравляю.
  -- А рана... Была серьёзная, вы знаете. Так это уже давно было. Еще папа с мамой были здесь. Я еще в школе училась.
  -- А этим, новолатышским стрелкам ничего не было?
  -- Зеемессаргам? А им ничего и не могло быть. Приказ им был.
  -- Как же получилось? Владик тогда еще мне чисто схематически обрисовал картину.
   Да еще про попытки взять за горло стрелявшего...
  -- Все было просто. Поздно вечером мы возвращались с вечеринки с друзьями. Естественно, навеселе. Эти стояли перед мостом с автоматами, зеемессарги. Ну и гаишники. Мы же не знали, что им приказ дан: стрелять по машинам, если не останавливаются. Период помните, какой был? Это уже потом, когда они перестреляли кучу народу, придурки эти, отобрали у них оружие. Перевели на положение дружинников народных. А тогда... Мы не остановились на знак гаишников и дернули вверх по мосту. Один из них, ссаргов, и засадил из автомата очередь. Я сзади сидела. Пуля и прошла через меня. Оно бы ничего, повезло, что прошла навылет и не задела главных органов, но от сиденья пакли этой набилось в рану. Сложно было чистить. Приятель, который был за рулем, утверждал потом, что не видел отмашку гаишника со знаком "Стоп". Но это уже было потом.
  -- Попала ты в переделку. Тихая Элина.
  -- Это я с виду тихая, дядя Саша. Заходите к нам, бабушка на вас больше не сердится.
  -- Элиночка, а почему бабушка сердится? - подала голос Наталья Ивановна.
  -- Я не знаю. По бабушке вижу, что сердилась, но ничего мне не говорила. Только вот сегодня сказала, что увидишь Сашу, передай...
  -- Саша, ну-ка рассказывай!
  -- Да просто все было. Рано утром я пошел за грибами. Тут же хорошая поляна есть между нашими дачами. Кое-чего насобирал, время точного не знал и решил навестить Владика. Это еще перед отъездом было. Ну и зашел. Елену Адамовну разбудил. Все спали. Она похмелила меня, никого не будила и по тихому выпроводила. Оказывается я пришел рановато. Вот мой грех. По телефону раза два разговаривал и по голосу понял, что я ещё не прощён. И так вот до сего дня.
  -- То-то я смотрю... - Наташа, осеклась, не закончив фразы.
  -- Она уже давно вас простила, а вы не звоните.
  -- С моря недавно.
  -- А бабушка говорит, что уже прилично как на берегу.
  -- Бабушка права, скажи что скоро нанесу визит. За визой на прощение и на налаживание дружеских и прочих отношений.
  -- Ну, мы пойдем, тетя Наташа. Поздно уже.
  -- Я вас провожу, - вызвался я.
   Мы вышли на двор. Машка уже давно разлекалась там, как могла. Теперь она встретила нас чуть не плача:
  -- Я сказала, что выйду за него замуж, а он не хочет.
  -- Кто, Боря? - обратился я к Боре, соседскому мальчику, сыну моего однокашника по мореходке, Бори Назарова. - Да какой из него жених!
   Боря симпатичный мальчик лет семи стойко игнорировал Машкины домогательства и явно не собирался жениться в ближайшее десятилетие. Он гордо катался вдоль сетчатого забора на велосипеде, высоко задрав свой курносый нос.
  -- Какой из него жених, - повторил я, - он даже ездить толком не умеет. И в подтверждение моих слов, Боря, с независимым видом разглядывающий вечернее небо, зарулил в клумбу и опрокинулся.- Вот видишь! - торжествующе воскликнул я, обращаясь уже к Машке.
  -- А я все равно выйду за него замуж, - настойчиво лепетало дитя.
  -- Вот это любовь! - восхитился, я обращаясь уже к дамам. - Пойдем Маша, подождем, когда он сам созреет и будет у тебя руки просить. Еще не вечер. - бренди
   явно развязал мой язык.
   Боря опять вскочил на велосипед, но в глазах у Машки явно потерял былой авторитет. Ей был гораздо интересней, как Боря кувырнулся и потом выкарабкивался из под велосипеда.
  -- Боря, а повторить можешь? - подначил я несостоявшегося жениха.
   Боря глянул на меня обиженным взлядом: мы же друзья. На кого променял!
  -- Я к тебе еще приду, - пригрозила Машка, - посмотрю, как ты катаешься.
  -- Приходи, - неожиданно вежливо ответил гордый Боря.
  
   У калитки Рецепторов мы расстались.
  -- Может зайдете? - спосила Элина.
   - Я то слишком рано, то, как вот теперь, слишком поздно прихожу. Надо пресечь эту дурную традицию. Нет, Элина, я в другой раз, как-нибудь зайду. Бабушке привет. Родителям тоже. Да, передай лично Владику: нашла, мол, Сашу в канаве. А он не преминет поддеть,хоть и издалека: а где ж ему ещё быть? А ты скажи ему: ещё не вечер! Так, мол, друг твой ответил.
  
  
   Всем стоять, никому не падать
  
  
   С таким вот восклицанием заходил я на штурманский мостик до некоторых пор.
   Пока старший помощник Андрей Выборов не вытерпел и не сказал мне: Александр, перестань говорить эту фразу, когда заходишь на мостик.
  -- Почему? - искренне удивился я, - что тут такого?
  -- Не говори, ладно?
  -- Обьясни!
  -- Не буду. Не нравится она мне.
   Что ж его так раздражает, чифа? - думал я. Может я переусердствовал? Часто говорил эту, знаменитую фразу?Тогда всё просто.
   Мой третий механик Гиртс категорически чифа не принимает. Но, молодежь и меня не принимает. У нас пропала связь - Е-маil, уже два месяца как не работает. Каждый заход в порт кончается ничем: нет связи!
   Кого это устраивает? Где-то и нас с кэпом. - Меньше хлопот с бумагами. Связь в основном телексная и мобильными телефонами в портах.
   И со сменой экипажа - заморочки. Всю вину валят на нас с кэпом: от связи до замен.
   Прислали в Эль Жубаил юниора-третьего. Хотят, чтобы мы сделали из бывшего студента- третьего механика. Второй на дыбы: я не буду за него работать. Мы дали телекс, что юниору далеко до третьего. Что ему надо ещё 3-4 месяца практики, шлите нам нормального третьего меаника.
   Кругом одни трусы. И слабаки. Как тот же чиф, я думаю. Может я не прав?
   Если он не принимает моих шуток или не понимает их?... Как капитана Гиртс его не признает. Рано, говорит. И никогда не согласился бы с ним работать.
   Вчера мы с ним тихо поругались, с Гиртсом. Отход из Ричардс Бея был в глубоком молчании. Один раз я ему порекомендовал привязать язык, а в другом - заткнуться вообще.
   Обиделся.
   А что я ему должен был сказать на его провокационное: что вы со мной сделаете, если я завтра не выйду на работу? Или: где мой стимул?
   У меня намедни хватило ума обьяснить ему, что означает слово "стимул" с греческого языка. И он образно мне показывает, как я ему до этого: шило в бок. Стимул, в самом деле и обозначает, как раз длинный острый стилет, для подбадривания уставших животных.
   У Гиртса давно закончился контракт. Переживает. Шла активная переписка с конторой, Хансеатиком, что на Кипре. Толпа конторой недовольна. И много по этому поводу шума. Порой без цельного. Ну и мы с кэпом попадаем под раздачу. Кэп уже один раз выгнал с мостика активистов улучшения работы Хансеатика. Мне уже тоже надоело порядком это нытьё.
   Мне чиф понравился спервоначалу. Во-первых компьтерами владеет на хорошем уровне; во вторых - охотник; в третьих - хороший специалист, владеет газовыми вопросами не хуже газового механика. И еще много хороших качеств. Но, манерность: не будете ли вы так любезны... Подчеркнутое внимание к проблемам, но ... А Гиртс еще говорит, что он унижает экипаж. Гиртс его на дух не переносит. И меня вечно подкалывает: ваш друг...
   Капитан, конечно, из него будет классный. А вот дальше...
   Будь он капитаном, он бы меня списал в одночасье за мои пьянки. Как говорил Тимофеевич в отношеннии другого капитана: Саша, он тебя списал бы сразу. На что я ответил: я бы сам себя списал.
   В начальный период нашего знакомства Андрей какую-то информацию (охота-работа) скинул мне в компутер. А я, не будь дурак, поэзию свою - ему. Теперь жалею. А чего жалеть то?
   Теперь вот: всем стоять, никому не падать! - стоит между нами, как предупредительный знак, "кирпич": проезд воспрещен. На мостик во время его вахты я не ходок.
   Когда еще был у нас газовый механик Андрей, Марис и Гиртс, механики мои, вели против него кампанию и мне казалось, что они и меня настраивают против него. Я сопротивлялся, но столкнувшись лоб в лоб с газовым, понял: мне его прошибить не перешибить: дуб. И в итоге механики мои оказались правы: не выдержал напруги Андрей, забастовал и ушел с судна без замены в Ричардс Бее. Да и то: все сроки уже прошли, он уже за полгода, как работал. А вчера я узнал от кэпа, что Андрей в прошлом - сундук, так называли в советское время солдат-сверхсрочников (за полгода до окончания института пошел служить Родине. 5 лет отслужил в Балтийске, понял, что ошибся, демобилизовался, закончил институт и вот к нам и прибыл). Не вписался. А ему было гораздо тяжелее, чем мне.
   Значит мнению, скажем, Гиртса, надо доверять. Да я и сам вижу какую-то искусственность в поведении чифа. Он естественен, когда увлечен. Той же охотой, хотя бы. Все время приглашает меня на мостик ("Когда вы оторветесь от своей "нетлёнки", заходите к нам на мостик ). Не тянет. Хотя раньше я часто ходил к нему на вахту. Да и "нетлёнка" то, с его легкой руки. Это он мне дал такую вводную насчет моей литературы, название: звёздочка-символ, файл в компутере: "Нетлёнка."
   Это была, конечно, ирония. Но игнорировать иронию, а еще больше - смех - самое достойное искусство в жизни. И ещё самое достойное, по выражению неопознанного героя, встречать всё смехом.(Только не похороны. Коля, старпом с достославного "Беби" не мог удержаться от смеха как раз на похоронах(!)
   Мне оно (достойное искусство) даётся с трудом. Единственное спасает последнее время, это слова Геронды: вы живете не для мнения окружающих, вы живете для Бога. А и Витька Трусов так говорил.Это я взял на вооружение. Это должно быть Нетлёнкой жизни, а не танцы вокруг себя - хорошо ли я выгляжу ? И только его взгляд, Бога, на тебя важен. И ещё от Геронды - не оправдывайся (не подводи Бога). Но если игнорировать начисто мнение окружающих тут недалеко свалиться в гордость, грубость и т.д. Так что вот тебе и Сцилла, вот тебе и Харибда. И попробуй пройти между этими двумя скалами, не задев ни одну!... Так что, плыви, сынок!
  
   Теперь кусочек истории.
   "Получив приказание Наполеона о переходе в Средиземное море, франко-испанская эскадра вышла из Кадиса и направилась к Гибралтарскому проливу. Союзная эcкадра имела 18 французских и 15 испанских линейных кораблей против 27 английских, которые под командованием адмирала Нельсона блокировали Кадис.
   Встреча противников произошла утром 21 октября 1805 года на параллели мыса Трафальгар, в 10 милях от Кадиса (за углом направо, как выходишь из Гибралтара в Атлантику). Франко-испанский флот шел на юг со скоростью 3-4 узла. Адмирал Вильнев, обнаружив на горизонте английскую эскадру, в 8 часов повернул на обратный курс, чтобы в случае неудачного исхода сражения иметь возможность укрыться в Кадисе. Поворот союзной эскадры продожался около двух часов. И-за слабого ветра и плохой подготовки командиров кораблей строй кильватерной колонны после поворота нарушился, и это в дальнейшем не позволило многим кораблям использовать свое оружие в бою.
   В момент обнаружения франко-испанского флота английская эскадра шла в двух колоннах. Разгадав намерение Вильнева уклониться от сражения и укрыться Кадисе, Нельсон принял решение немедленно атаковать противника, тем более, что погода вполне благоприятствовала этому: дул слабый вест-норд-вест и с запада шла крупная океанская волна. Английские корабли, сближаясь с противником почти под прямым углом, шли более полным ветром, чем корабли союзников, которые к тому же принимали крупную океанскую волну бортом, что затрудняло управление кораблями и ведение прицельной стрельбы. В свою очередь, движение английских кораблей, сближавшихся с противником под курсовым углом, близким к 90 градусам, ставило их в чрезвачайно невыгодное положение, так как они почти лишались возможности использовать свою артиллерию в период сближения, тогда как неприятель мог их поражать продольными залпами. Только слабая артиллерийская подготовка союзных кораблей не позволила им воспользоваться своим преимущетвом.
   В 12 часов Нельсон поднял сигнал начать сражение. Флагманский корабль Коллингвуда "Ройал-Соверен" первым сблизился с противником вплотную и около 12.30 прорезал его строй под кормой 16-го корабля с конца колонны. Вслед за ним со значительными интервалами по времени поочередно стали прорезать строй союзного арьергарда и остальные корабли англичан. При прорезании строя английские корабли с дистанции нескольких десятков метров давали с обоих бортов продольные залпы, причиняя кораблям противника серьезные повреждения в корпусе и нанося большие потери в личном составе. Аглийские комендоры вели огонь по противнику примерно в три раза быстрее, чем союзники. Это, безусловно, сказалось на результатах боя, в котором решающую роль играла артиллерия. Но, несмотря на эти, казалось бы, благоприятные условия, намечавшееся планом сосредоточение превосходящих сил английского флота на направлении главного удара (15 кораблей против 12 союзного арьергарда) из-за просчета адмирала Коллингвуда не удалось. Вследствие ошибки в маневрировании 15-ти английским, действовавшим на главном направлении, пришлось вести бой с 16 союзными кораблями. Кроме того, англичане не смогли добиться и одновременности атаки. Их корабли вступали в бой поодиночке и с большими промежутками по времени, что ставило их в чрезвычайно невыгодное положение, так как противник получал возможность сосредоточивать против них превосходящие силы. Однако союзники не использовали и этой возможности.
   В 13 часов вступила в бой колонна Нельсона. Первым прорезал строй линейный корабль "Виктори", который шел за кормой флагманского корабля Вильнева "Бюсантор" и дал по нему продольный залп. Вслед з ним один за другим вступили в бой и остальные корабли колонны.После прорезания строя флагманский корабль Нельсона подвергся ожесточенному артиллерийскому и ружейному обстрелу одновременно с нескольких кораблей противника, окуживших его. Во время боя адмирал Нельсн был смертельно ранен и умер еще до окончания боя. С этого момента боевые построения кораблей окончательно нарушились. Командиры по своему усмотрению выбирали корабли противника и вели с ними артиллерийский бой на предельно коротких дистанциях, исчисляемых десятками, а то и несколькими метрами. В этих условиях превосходство английских комендоров и скорострельность артиллерии имели решающее значение для исхода сражения.
   К 15ти часам, когда бой достиг наибольшего напряжения, англичане успели ввести в действие только 14 кораблей против 23-ёх противника. Несмотря на то, что англичане к этому времени доблись известного успеха, захватив в плен несколько союзных кораблей, все же положение их было трудным. Многие английские корабли получили настолько серьезные повреждения, что уже не смогли подолжать бой. Если бы авангард союзной эскадры вовремя пришел на помощь своему центру, а арьергард, где в основном находились испанские корабли, проявил бы больше упорства и настойчивости в достижении поставленной цели, то низвестно, как бы закончилось сражение. Но этого не произошло. Авангард союзного флота, несмотря на неоднократные сигналы Вильнева повернуть на обратный курс и идти на помощь центру, фактически не выполнил этого приказания и подошел к месту боя с частью своих кораблей уже после того, как исход сражения был решен в пользу англичан. Одиннадцать кораблей арьергарда союзного флота, воспользовавшись ошибкой Коллингвуда, направившегося со своими кораблями навстречу приближащемуся с севера авангарду противника, вышли из окружения и вместо оказания помощи своему центру ушли в Кадис.
   К 17.30 сражение закончиось полной победой англичан. Союзники потеряли 18 кораблей (из них один был уничтожен и 17 взято в плен) и около 7 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными. Англичане потеряли до 2 тысяч человек, а их корабли были настолько повреждены, что не смогли привести в свои базы захваченные в плен корабли. Некоторые из них затонули, а другие на следующий день были отбиты французами.
   Победа английского флота в Трафальгарском сражении обьясняется следующими основными причинами. Англичане имели хорошо подготовленные экипажи, особенно комендоров; во главе флота стоял опытный (одноглазый и однорукий(!) и энергичный командующий и т.д." (100 великих битв, 1998, "Вече". Москва).
   А самое главное, на мой взгляд, это его призыв к морякам перед битвой:
   "Всем стоять и никому не падать!"
   Англия, или по другому - Великобритания и стала владычицей морей, благодаря таким морякам, как Горацио Нельсон. А также, к чему скрывать, - своим знаменитым пиратам и флибустьерам (не всех повесили, некоторые стали пэрами, сэрами и лордами. Как Генри Морган, напрмер). Правь, Британия!
   И не удержусь, приведу еще кусочек из книги И.Можейко (Кир Булычев) в подтверждение главной своей мысли: Всем стоять!..
   "...Наконец 26 сентября 1580 года, пробыв в плавании два года, десять месяцев и одиннадцать дней, "Золотая лань" благополучно прибыла в Плимут. Дрейк стал первым капитаном, который обошел земной шар, сохранив при этом жизнь большинства матросов, ушедших с ним на "Пеликане"(позже переименованный в "Золотую лань"). Ведь Магеллан, как известно, домой не вернулся.
   Трудно преувеличить славу, доставшуюся на долю Дрейка. (Я думаю эта слава равнялась славе первых космонавтов в ХХ веке). "Мой дорогой пират(!)" называла его королева, вкладывая в эти слова все возможное расположение и благодарность к путешественнику. "Золотая лань" стала обьектом поклонения.
   ...Сам Дрейк был осыпан почестями англичан и, естественно. Проклятиями испанцев. Испанский посол в Лондоне официально именовал его "главным вором". Королева и лорды, умевшие смотреть в будущее, лишь улыбались. Королева не хотела ещё начинать войну с Испанией.
   В англйских книгах о Дрейке рассказывается, что ранней весной следующего года королева во время торжественного приема подозвала к себе посла своего "возлюбленного брата" короля Испании, взяла его за руку, а другую свою руку возложила на плечо коленопреклоненному Дрейку и произесла:
  -- Поднимись, сэр Френсис Дрейк!
   Так Дрейк стал рыцарем.
   Посол не посмел вырвать руку.
   Дрейк ещё не раз отличится на службе королевы. Он разгромит испанский флот в Кадисе, будет одним из победителей "Непобедимой армады" и умрет на борту корабля во время большого похода к берегам Латинской Америки.
   ...На памятнике Дрейку, стоящему в немецком городе Оффенбурге, великий пират изображен с цветком в руке. Это цветок карофеля. Надпись на постаменте гласит: "Сэру Френсису Дрейку, распространившему картофель в Европе. Миллионы землевлвдельцев мира благославляют его бессмертную память. Это помощь беднякам, драгоценный дар Божий, облегчающий горькую нужду".
   Спасибо тебе, сэр Дрейк и от многострадального белорусского народа, для которого картошка (бульба) стала национальным продуктом.
  
  
   Ю Р А М Я Т Л И Н
  
  
   С утра ловили попугая всей командой. Я это действо проспал, так как после утренней вахты отдыхал. Попугая поймал Юра и я после обеда мог им (попугаем) полюбоваться в каюте у Юры. Попугай был со скворца размером, только хвост длинный, а цветом - зеленый. Что ему надо было этому попугаю делать у нас на рейде порта Бомбея, вопрос, но факт, что долетел он до нас. А потом прочно обосновался у Юры. Был довольно общительный, что-то по индийски квакал, пока мы втроем: Юра, Олег и я по вечерам попивали "Тайгер", сингапурское пиво, а то и "Джонни Волкера", виски, иногда. Так он и на плече у меня запечатлелся на фото, за столом. Но недолго "мучалась старушка", сменял попугая Юра на пару бутылок водки: да ну его, - оправдывался потом, - только срет везде и спать не дает, скучно ему, так простыню, гад, стаскивает и орет, уже по русски: Рота подъём! - это уже от тебя он набрался, - обращался ко мне Юра. Но от Юры попугай успел набраться еще чего похлеще. Способный был ученик. Я так подозревал, что попугай был грамотный, цивилизованный, сбежал из тюрьмы-клетки, почему на судно и залетел с перепугу, а не в джунгли.
   С Юрой я познакомился на иракском танкере "Бузурган", как я его впоследствии называл - "Зурбаган", так назывался парусник в "Алых парусах" у Грина. Юра был лысоват, голова повита редкими рыжими кудерьками сверху и более основательными с боков. Да ещё рыжей бородкой оброс и светлыми усами. Как будто из светлых зарослей выглядывал веселый фавн. Таким он и был: веселым, юморным, легким на подъём, проказник и авантюрист. Очень гремучая смесь, особенно для моряка. Ростом - повыше меня на полголовы. С Олегом они были одного роста. Олег был четвертым штурманом на этом судне, Юра - старшим матросом, хотя на самом деле он тоже был штурманом. Но на этом судне большой роли не играла должность, валюту, которую нам платили была одинакова для всех: 250 долларов на нос, независимо, капитан ты или матрос. Только разница была в советских рублях соответственно должности. Но советские рубли начислялись в Москве и откладывались на депонент.
   250 долларов в 70-ых годах были хорошие деньги. Так как курс рубля был искусственный, 250 долларов при переводе на чеки или сертификаты и обратно в рубли давал где то примерно 2500 рублей в месяц. За 5-7 тысяч рублей можно было купить новые "жигули". Вот такие были гримасы советской экономики. Поэтому командировка в Ирак или еще в какую страну, ценились на вес ... доллара. Попасть в эти командировки можно было только по большому блату или за деньги. И Юра, и Олег были блатные. Как и все наши остальные члены экипажа. У Олега мать работала секретаршей начальника отдела кадров пароходства, а перед этим, если мне не изменяет память - секретаршей у самого начальника пароходства. У Юры жена была секретарем комсомольской организации пароходства. И только мы с Толиком Ивановым, 4-ым механиком, были простые моряки. Нас дослали на замену не прошедших конкурс в Москве Сашки Перминова (моего однокашника) и некоего кадровика, подсунувшего свою кандидатуру на должность 4-го механика. Меня порекомендовал своему однокашнику стармеху Амирову, Вадик Беликов. (Уже, считай, по знакомству!), а Толика не знаю уже кто. Так что экипаж уже два-три месяца работал в Ираке, а потом появились и мы с Толиком.
   Летели мы из Москвы с приключениями. Толю провожала жена Мила. Она с нами из Риги ехала на поезде. И жили они у друзей с Толиком. Я же у знакомых кантовался. Но перед отлетом я перебрался к другу Толи. Там мы и гудели всю ночь, не спали. Приехали в Шереметьево в шесть утра. Там уже работал вовсю буфет. Надо было избавляться от советских денег (тогда была норма: не больше 30 рублей брать за границу, чтобы не дай Бог, не подорвать советскую экономику!). И вот мы окуппировали этот буфет, похмелялись и до последнего высиживали посадку на Багдад. Сидящие на своих возвышениях таможенники наблюдали краем глаза нашу суету, прощание и прочие кульбиты и резко стопорнули нас с Толиком, когда мы, распрощавшись с провожающими, примкнули к хвосту улетающих в Багдад. Я провозил с собой приличную иностранную валюту, пяти или шести видов. Даже в декларации места не хватило чтобы заполнить. На всю эту валюту у меня были соответствующие справки. Дело в том, что я уже с год-два собирал эту валюту, чтоб купить себе машину за границей, развалюху какую-нибудь. А раз тут подвернулась такая кунда, решил я эти деньги тратить, а заработанные доллары пустить на дело: взять новые наши "Жигули". (К слову сказать, спёрли у меня эту валюту впоследствии). И вот шерстят таможенники наши чемоданы, выкладывают лишнее: бутылку коньяка (капитану жена передавала). Провозить можно было до литра крепкого спиртного, а у меня было сверх. Письма ребятам от жен (нельзя было провозить в те времена в запечатаных конвертах), еще какие-то предметы. Всё это мы выгружали Миле. Заинтересовались моей декларацией.
  -- Откуда у вас столько валюты? Предъявите справки, - потребовали.
  -- Окуда,- заработал. Дал им эти справки.
  -- Теперь деньги покажите.
   Достал я им эти деньги, кучу разнокалиберных бумажек. Стали они их пересчитывать. Всё сошлось.
  -- А советские рубли есть?
  -- Раз в декларации нет, значит и нет.
  -- А вот мы посмотрим.
   Вытряхнули всю мою кладь и давай вспарывать чемодана подкладку. Весь прощупали. Вокруг народу - тьма! Как же, контрабандиста поймали! Интересно всем. Меня уже трясло. Толика вперед пропустили и обьявили, что посадка на рейс Москва - Багдад заканчивается. А впереди еще был санитарный и пограничный контроль. Рылся-рылся молодой таможенник, ничего не нашел! Я его возненавидел всеми фибрами души и тела и этого не скрывал. Весь тот досмотр он вел в присутствии начальника смены.
  -- Пройдемте с нами, - предложил этот молодой Шерлок Холмс.
  -- У меня самолет улетает - растерялся я.
  -- А может ты и не полетишь - съязвил этот гусь.
   Тут у меня матка и упала. Так все хорошо начиналось!
  -- Я уже сколько лет на флоте, впервые вижу такое внимание к моей персоне - все же держусь я.
  -- Надо, надо вас моряков трясти, - грубовато заметил начальник смены, - пройдемте.
  
   Что ж, пошли мы. Завели меня в какую-то комнату.
  -- Раздевайтесь.
   Снял я свое кожаное пальто (февраль был на дворе).
  -- Выверните карманы.
   Вывернул. Пусто. Пальто молодой обшмонал - пусто, кроме перчаток да платка носового.
  -- Снимайте штаны.
  -- Что!? - взъярился я.
  -- Тихо-тихо, приспустите только - подключился начальник.
   Трясущимися руками я приспустил брюки. Молодой гусь этот обозлился до крайности, сорвался и буквально убежал.
  -- Одевайтесь - сказал начальник. - Я приношу вам свои извинения. Вы можете жаловаться на нас, наши подозрения не оправдались. Найди мы у вас хотя бы рубль не задекларированный, вы бы уже не улетели.(Спасибо тебе, буфет!). Сотрудник наш молодой, горячий. За него тоже прошу извинить. А теперь выбирайте: будете жалобу писать или все же улетите по хорошему?
  -- Лучше я улечу, но вашему этому...на обратном пути припомню.
  -- Счастливо, спешите, вам еще вещи собрать на досмотре.
   Покидал я свои шмотки как попало в чемодан, сдал его в багаж, и припустил на дальнейший контроль. Уже все были в самолете, меня дожидались. И мы полетели. В ушах у меня или в голове (что одно и то же) зазвучало:
   Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе...
   ... как сын грустит о матери...
   ... зеленая, зелёная трава.
  
   Постепенно я отошел, особенно когда начали развозить спиртное на продажу. За валюту, конечно. Вокруг, как оказалось сидели в основном наши строители, летели строить светлое будущее Ираку. Тут я захватил инициативу: набрал спиртного воз и маленькую тележку: водки смирновской, пива, коньяк капитану заместо оставленного на таможне и т. д. Стали мы с Толиком похмеляться, не забывая окружащих нас строителей.
  -- Да кто вы такие? - заинтересовался наш с Толиком сосед.
  -- Моряки - с гордостью ответил я, - а вы кто?
  -- Строители, монтажники, разные. А что, в Багдаде море есть?
  -- Нам дальше лететь, в Басру. Затем - в Фао на танкер - ответил я.
  -- А-а-а, а нам тоже куда-то ехать из Багдада, в Киркук.
  -- Ну, будь здоров! - поднял я пиво в банке, - поехали!
  -- Ну вы даете, с утра, - заметил строитель, тем не менее присосался к пиву тоже.
  -- Так мы же моряки, время для нас понятие относительное, как и расстояние, - пошутил я.
   Потом была водка, небольшой сон и опять: " И слышен нам не рокот космодрома...".
   Мы пролетали Кавказ, горы блистающие снегом и льдом.
  
   После обеда всех кинуло в дрем и только маленькая девочка лет 5-6ти бесприютно бродила по проходу.
  -- Ну, привет! - обозвался я, - скучно?
  -- Да - подтвердило юное создание, - и когда мы прилетим?
  -- Уже скоро, часа три осталось. А ты с кем здесь?
  -- С бабушкой.
  -- А к кому вы летите?
  -- К дедушке.
  -- А что вы там живете?
  -- Нет, мы живем в Москве, а там дедушка работает.
  -- А зовут тебя как?
  -- Леночка.
  -- Очень приятно, а меня Сашенька.
   Леночка засмеялась:
  -- Так взрослых не зовут. Вас зовут дядя Саша, так?
  -- Точно, как ты догадалась?
  -- У меня есть уже один дядя Саша, вы будете вторым.
  -- Нет, я хочу быть первым, не хочу быть вторым.
  -- Но он же раньше вас был? Он первый и есть.
  -- Ладно, так и быть. Только ни в кое-случае не третьим.
  -- А третьего вообще нет еще.
  -- Ну, мало ли появится откуда-нибудь.
  -- Хорошо. Ни в коем случае, - закрепила она мои претензии на второе место в ее семейной иерархии, - пойду бабушке расскажу про вас, - бросила на прощание Леночка и убежала вперед, в нос самолета.
   Я достал из сумки новый сувенирный блокнотик, в кожаном переплетё с вытисненной собачкой на передней обложке. Блокнотик для рисования. Это Наташа мне на прощание сунула, чтоб стихи записывал. Любит она такие затейливые вещицы. Стал писать стишок.
   Из Москвы летит в Багдад
   Юное создание.
   Бросив куклы, детский сад,
   К деду на свидание.
  
   Ну, скорей бы тот Багдад! -
   Надоело девочке.
   Будет дедушка ей рад,
   Потому что - Леночка.
  
   Решил размяться, в туалет сходить. Заодно и к Леночке с бабушкой в гости сходить. Сходил. Познакомился. Уних было свободное место. Пригласили - присел.
  -- Вот тебе Леночка блокнот для рисования. Любишь рисовать?
  -- Люблю.
  -- Карандаши есть?
  -- Фломастеры есть.
  -- Вот и рисуй, чтоб не скучно было. А читать ты умеешь?
  -- Умею.
  -- Почитай, что я тебе там написал.
   Леночка попыталась, но почерк мой не дал ей разогнться. Прочла бабушка. Леночка развеселилась:
  -- Это дедушке стишок?
  -- Тебе. И дедушке.
   Бабушка окзалась женой большого человека, экономического представителя в посольстве, чуть ли не на уровне посла. Я рассказал про себя: куда, что, зачем.
- Вас там встретят, в Багдаде? - спросила.
  -- Это еще вопрос, обещали в министерстве.
  -- Если что, обращайтесь ко мне.
  -- Спасибо, нам не впервой, выкрутимся, - вспомнил я Белград.
   Побеседовали о том, о сём и я откланялся. Леночка же вовсю рисовала зверушек в блокнотике.
   Прилетели мы в Багдад, здрасьте! Никто не чаял нас, не ждал, слазьте! Прошли паспортный, таможенный контроль. Получили багаж. Бродим с Толиком бесприютные по аэропорту. Строителей человек ждал с плакатом на выходе из багажного отделения. Они веселой гурьбой кинулись к нему. Бабушку с внучкой тоже ждали несколько человек и они вместе вышли из аэропорта. Нам стало скучно. Через какое-то время возвращается бабушка с каким-то мужиком:
  -- Не встретили, Александр?
  -- Да вот, как видите.
  -- Олег, - обратилась она к сопровождающему её спутнику, - займись ребятами.
  -- Хорошо, Наталья Ивановна, будет сделано.
   И мы поехали. Впереди в шикарной черной машине бабушка с внучкой, сзади мы в нашем бронированном ГАЗ- 69. Потом мы с бабушкой разъехались.
   Нашли козлов, которые должны были нас встретить и обустроить. Нам в Басру надо было лететь только завтра утром. Был выходной день и козлы топтались на лужайке перед домом, готовились достойно провести уикенд. Дым шел коромыслом, плавились шашлыки и козлам было не до нас.
  -- Сегодня выходной, все закрыто. Ничего не можем оформить. Нас никто не предупрждал. Приходите завтра.
  -- Козлы! - ругнулся через решетку Олег (дальше забора нас не пустили).
  -- Ну ты!... - проблеяли оттуда.
  -- Пошли ребята, я вас сам устрою.
   Привез нас Олег в общагу, перевалочную базу для наших специалистов, которые на короткое время задерживались, как мы, например. Хозяйка этого заведения, наша, русская Матрона, приняла нас с радушием. Они с Олегом были из одного города, из Харькова. Дружили.
  -- Ребята, располагайтесь, я съезжу кое-куда по делам, потом заеду за вами, покатаю по Багдаду, - сказал Олег и уехал.
   Мы расположились не хило: на двоих большая комната. Коек восемь пустовало. Тут же угостили Матрону "Смирновкой". Муж этой хозяйки был какой-то шишкой в представительстве и на данный момент был в Москве, так что Матрона вдовела как раз.
  -- Ребята, вечером ко мне подруга придет из ансамбля песни и пляски, они тут выступают в Арабии. Так что приходите ко мне в гости. У меня тут отдельная комната есть.
  -- Да это нам только давай, и споем , и спляшем! - понесло меня. День заканчивался не так уж плохо. Шереметьево уже казалось далёким сном, совсем из другой жизни.
   Вскоре приехал Олег. Я прихватил с собой плоскую флягу "Смирновской", пиво и мы поехали. Дело было к вечеру. Сумерек в Багдаде нет и ночь как-то сразу опрокинулась на город, так что экскурсия у нас была по ночному Багдаду. Мало что запомнилось. Тигр, река, на которой обосновался Багдад. На набережной Шехерезада, метров пяти ростом, самодовольный шах, возлежащий у её ног и слушающий сказки:
  -- Ноги, как у моей любимой, - воскликнул я и немедленно присосался к "Смирновке".
   Тут я взревновал к шаху, как представителю угнетающей простой народ касты.
   - Ах ты гад! - с чувством произнес я и стал читать свои стихи Шехерезаде. Заодно и Олегу с Толиком. Но, слава Богу, запал мой быстро кончился, так как память у меня не важнецкая и после двух-трех стихов я сдулся. Залез на постамент, дотянулся до бедра незбвенной Шехерезады и нежно погладил каменную плоть. Мы выпили, не исключая Олега, за своих любимых женщин.
  
   Потом был вечер у Матроны. Пришла танцовщица из ансамбля. Олег с нами посидел немного и свалил, предупредив, что рано утром нам лететь и он заедет за нами. Веселье наше продолжалось, благо спиртного хватало. Но тут нашу теплую компанию разбавил еще один артист, который приперся по следам своей танцорши и явно не собиравшийся оставлять её нам на съедение. Да и мы с Толиком особенно не рвались в бой: только что от жены, от детей... Но этот гусь всё норовил меня клюнуть и всё шипел. Явно, ревновал. В какой-то момент пришлось схватиться. Сперва на словах, а затем и за грудки. Я уже был в кондиции. Все были в кондиции. Нас разняли. Компания развалилась и мы пошли спать.
  
   Рано утром Олег отвез нас в эропорт. Дал на дорогу несколько динаров, которые у нас благополучно выцыганили на багаже, хотя он у нас был оплачен до Басры. "Бакшиш" - первое слово, которое я усвоил от арабов. Динары как раз и исчезли в широких карманах таможенника после этого магического слова: бакшиш. Почти как: сим-сим, откройся! Оно еще не раз встретится мне. Очень популярное и жизненно важное слово. Сердечно попрощались с Олегом, обменялись адресами. (Я ему после списывания при очередном перелете привез две банки латвийской селедки, он попросил, но встретиться не удалось. А он обещал в том случае свозить нас в Вавилон. Жалко). И мы опять полетели. В Басре нас встретили, отвезли в Фао. Там на катер и в море, на "Бузурган". На трапе нас и встретил в пиратской повязке и драных шортах Юра Мятлин.
  -- Привет... заждались вас. Почту привезли?
  -- Кое-что привезли. Кое-что на таможне отобрали.
   Забрались мы на "Бузурган" и пошла у нас жизнь судовая.
   Раздали мы почту, прессу, подарки от жен. Зашел я к деду, Амирову. Я с ним был шапочно знаком, через Вадика Беликова. Они были с Амировым однокашники по средней мореходке. Мы все трое учились в Калининградской бурсе, рыбкином институте. Рафик заканчивал её и к Ираку, кажется, закончил, а мы с Вадиком где-то где-то на середине застряли. Так и познакомились, в ресторане на железнодорожном вокзале.
  -- Ну, привет, привет Василий!
  -- Какой Василий? - занедоумевал я.
  -- А что ты тут написал? - подал мне Рафик бланк радиограммы, - читай.
  -- "Спортивное снаряжение получил. Скоро буду. Жив здоров. Целую. Вася." - читаю я.
  -- Ну и...
   Перед нашим отъездом из Риги с судна пришла на мой адрес телерамма, в которой Амиров просил получить в пароходстве пару волейбольных мячей, домино, шахматы, что-то еще по мелочи и доставить на судно. Что я и сделал и ответил вот в таком вот стиле.
  -- Так это же из анекдота, Рафик Салахович: "жив, здоров, целую. Вася".
  -- Я так и понял, но Кирш (радист) и капитан теперь меня подразнивают. Ты даешь. Неуставные отношения пропагандируешь.
   Ходил в то время среди нас такой анекдот о несчастной любви, в котором как раз и были в финале эти слова.
   Мы сели за стол. Выпили. Поговорили о пароходских и рижских новостях. Об институте (меня буквально из сессии выдернули в Ирак, Вадим), о судне, о работе. Я на старые дрожжи быстро охмелел. И Рафик это заметил (сам он пил мало). И тут его прорвало:
  -- Ты знаешь, я вот люблю человека накачать и прокачать.
   Тут я чуть-чуть протрезвел. Не знал еще, что сейчас закладывается фундамент наших будущих отношений. Рафик же продолжал как ни в чем не бывало:
  -- Ты думаешь я тебя так просто сюда взял? Да? Нет, - отвечал он сам себе, - не просто так. Я надеюсь ты будешь хорошим мне помощником. Моими, так сказать ушами и глазами в машине, - продолжал уже открытым текстом буровить Амиров.
   Я окончательно протрезвел. Куда что делось! Я уже имел достаточный опыт в выявлении и нейтрализации стукачей разных масштабов: от комиссарских шестерок до кегебешных стукачей. На флоте их хватало. Меня уже КГБ сватало несколько лет назад, не сосватало, а тут, какой ни какой, но коллега, брат по оружию, хоть и начальник и предлагает мне такое!
  -- Не приучен, Рафик Салахович, ошиблись вы адресом, - сдержался я, поднимаясь из-за стола.
  -- Да сиди, сиди, что уже и пошутить нельзя!
   Что это была не шутка я это достаточно ясно понял. Не получилось у нас дружбы, как в итоге и - службы. Первый, укороченный заплыв еще прошел более-менее ровно. Но второй, на "Ханакине"...
   Но тем не менее пошла работа. Мы возили нефть из Персидского залива в Индию, Мозамбик, Кению. Во втором заплыве даже сподобились сходить в Италию, добрались и до Сеуты (Гибралтар). Судно было размерами с наши "Неруды", но классом гораздо ниже, испанской постройки дешевый вариант, ничего лишнего. Максимально возможная интенсивная эксплуатация лет 10-15 и - на гвозди.
   На судне мы сошлись характерами, возрастом, привычками: Олег Сыромятников, Юра и я. Все офицеры, боцман, донкерман, старший моторист и старший матрос были наши, русские. Вторая часть экипажа была иракская, весь рядовой состав. Начальником у них был их радист. У нас был свой радист. Как и повара: русский, Слава, и араб, грузный толстяк поперек себя шире, и поэтому очень уважаемый Моххамед.
   Капитанил Кошелев Владимир Иванович. Я с ним немного до этого работал на "Баусках", когда он еще был старпомом. Шотландская бородка с усами украшала подстриженную наголо голову. Веселый, жизнерадостный человек. Как оказалось - любитель шахмат. Это нас сблизило.
   Я потом организовывал шахматные турниры, даже "Шахматный листок" выпускал. Почти все офицеры играли в шахматы. Тут заиграешь: в Фао грузились далеко в море, с терминалов. На берег не выйдешь В Африке только, да в Индии побегаешь. Стоянки короткие у танкеров. Много там набегашь? Кино нет на судне. Видиков тогда не было. Поневоле заиграешь, хоть и в "козла", т. е.в домино. Так что шахматы, нарды было не самым худшим времяпровождением в море. Еще натягивали волейбольную сетку на грузовой палубе в носу, привязывали леской мяч к сетке и играли, если позволяла погода. Но распространения волейбол не получил и тихо сдох. В рабочее время не поиграешь, а сумерек в тропиках нет: село солнце за горизонт - через полчаса тьма. Ночь.
   Но первый мой заплыв на "Бузургане", укороченный, прошел без особых происшествий, основные события развернулись во втором, на "Ханакине". В первом же запомнилась Индия. Я попал туда впервые. Сошедши на берег у меня появилось ощущение, что я когда-то бывал здесь. Воздух после дождя источал некий настой ароматов, в котором было всё: и цыганский дождик детства, и озон Родины, и весну, и лето, и что-то давно потерянное, но узнаваемое и родное до слёз.Этоя я ощутил буквально с первых шагов по индийской земле. И в теле появилась какая-то легкость, невесомость.
   И если хотите - радость. Но до открытия Индии было еще далеко. Но первое осталось со мной навсегда.
   Хотя нет, стоит вспомнить еще один день, когда мы заходили в Кувейт за чем то, стояли на рейде и катались на шлюпке спасательной в город. За покупками. Я тогда умудрился купить сабо на одну ногу и разных размеров, и потерять благоприобретенную валюту, из-за которой настрадался в Шереметьево. С этими сабо я поперся на мостик и долго мы с Олегом хохотали над этими сабо. И зря. В этот-то момент у меня и пропали деньги, как впоследствии оказалось. Я как приехал с берега, валюту бросил на стол, обнаружил разнокалиберную обувь и поспешил на мостик. А потом и забыл про валюту. Пришли в Мозамбик и только там я сунулся по карманам - нет валюты! А тогда...
   Прибегает Толик Ершов, 2-ой штурман:
  -- Саша, поехали в город забирать вторую партию. Дед приказал.
  -- О,кей! Пивом запастись надо, туда ехать часа полтора.
   И мы поехали. То есть пошли. Солнце садилось. Погода была неважная, задул ветерок и какая-никакая разгулялась волнишка. Идем. Толик на руле т.е. на румпеле, я у двигателя кочегарю. Отошли от судна на приличное расстояние, уже стемнело, только хотели к пиву приступить, тут - тресь что-то за бортом. В чём дело.
  -- Стоп машина! - кричит Толик, - кажись приехали.
   Я перевел рукоятку муфты гребного вала в нейтраль, двигатель не глушил.
  -- Сломался руль, - Толя туда-сюда перекидывал румпель без всяких усилий. Болтался как тряпка.
   Я переместился на корму, перегнулся через борт, да что там увидишь в темноте. Повращал руль - точно, срезало вертикальный шток, кажется в месте крепления его к штевню пера руля. Приехали!
   Нас развернуло боком к волне и потиху стало уносить к неприятельскому берегу, только в другую сторону от города.
  -- Саня, я вяжу весло заместо руля, подстрахуй. Ищи концы.
   Нашли веревки. Толя стал мотать их к верхней части привода руля, привязывать весло. Надводный борт шлюпки довольно высокий. Весло чуть-чуть уходило в воду. Площади его, чтоб полноценно управляться явно не хватало, но выбора не было. Не было у нас и рации, чтобы связаться с судном. Так что:
  -- Саня, малый вперед! Поехали.
   Я включил муфту на передний ход, добавил оборотов движку. Толя стал разворачивать шлюпку на курс к судну. Вернее на огни судна.
  -- Самый малый, Саня! Не управляется, сносит, черт!
   Я убавил обороты.
  -- Стоп! Дай задний!
  -- Даю! - перевел движок на задний ход.
  -- Стоп! - мы развернулись на судно. - Самый малый вперед!
  -- Самый малый вперед! - отрепетовал я, входя в роль вахтенного механика.
   Мы развернулись носом к волне и пароходу. И пошли. Толя приноравливался к рулевому ноу-хау с трудом. Весло норовило выскочить из воды, петляло вокруг оси.Толя хоть парень и крепкий, но с трудом удерживал это рулевое весло. Стоял он корме, обеими руками ухватившсь за весло. Волна то и дело подкидывала нас, пытаясь вырвать весло из ненадежной опоры. Мы рыскали из стороны в сторону, галсировали. Добавляли, убавляли хода. Останавливались, давали задний ход, опять ложились на курс и худо-бедно, приближались к "Бузургану". Наконец подошли. Часа за два. Нас уже заметили. Пришвартовали к борту. Поднялись мы с Толиком на борт. Обьяснили в чем дело капитану.
  -- Ну, ладно, пересаживайтесь на другую шлюпку. Там уже вас заждались, на берегу. Да и вообще сниматься с якоря пора, - напутствовал нас уважаемый Владимир Иванович.
   Что ж, яволь, герр капитан! - и мы опять поперлись в темень, на огни города Кувейта, столицы одноименного государства.
   Дед при спуске шлюпки присутствовал. Я прихватил кулек с так и не распробованным пивом и оно звякнуло по дороге в шлюпку. Дед виду не подал. Спустили нас, мы отстегнулись от судна и - полный вперед!
  -- А теперь отметим наше спасение! - решительно провозгласил я и подал Толику бутылку пива.
   Мы прихватили с собой фонарик и я подсветил Толику. Он одной рукой правил, другой взял бутылку:
  -- Открой, - попросил.
   Я открыл её, опять подал и тут только заметил, руки у Толика в крови, в кровавых мозолях.
  -- Что ты, не мог остаться? Пусть бы капитан шел вместо тебя!
  -- Да ладно, пивка на воле хотелось попить. Будь здоров!
  -- На здоровье! Чтоб мы так жили!
  
   Юра Мятлин был самым популярным человеком на судне. Во-первых, он был артельщиком, а значит в какой-то мере отвечал за наше здоровье. Продукты, спиртное, сигареты - всё было под его началом. От него зависели и арабы. Во-вторых, Юра сам по себе был общительным и веселым парнем, легко откликающимся на всё живое, веселое и жизнерадостное.
   Зашли мы как-то в Момбасу, Кения. У нас дыра образовалась в грузовом танке. И вот ы зашли, чтобы её заварить. Стояли там несколько дней. Повеселились от души. Только что не поохотились в национальном парке. А возможность была. Кения - одна из самых развитых африканских стран, если не самая. И вот, помню, возвращаемся мы с Юрой среди ночи из ресторана для европейцев (в нем выступали национальные коллективы с там-тамами, копьями и прочими африканскими штучками) и во всё горло поём сочиненое мной намедни на мотив: в Кейптаунском порту...
  
   В момбасовском порту
   С пробоиной в борту,
   Однажды швартовался "Бузурган"...
  
  -- Нет, Юра, давай другую песню сочиним, вот:
  
   Ту моров, ту моров, ту моров (завтра,завтра,завтра)
   Уходим в далекое море, - ну как?
  -- Пойдет, поехали! - мы приложились очередной раз к пиву и ночную тишину огласил новый шедевр новоявленного поэта:
  
   Ту морров, ту морров, ту морров,
   Уходим в треклятое море... -
   и эти строчки так и дули до порта, благо он был недалеко.
   Благополучно миновали несколько полицейских постов. А тем скучно, только приветствовали нас, не трогали. На удивление в Момбасе было тихо по ночам, не считая нашего кошачьего концерта. Полиции здесь явно хватало.
   Из тех далеких времен в памяти мне четко отложились две картинки, вернее три, и они все три связаны с неграми. Первая в Момбасе. Мы с Юрой пришли в этот ресторан с барабанами и чего-то задержались на входе. Тут подъехала машина из неё вышла высокая негритянка вся в длинном белом платье. И тоже стала кого-то поджидать. Легкий ветерок развевал ее платье и искусно лепил её и без того искусную фигуру. И черное и белое сочетались удивительно гармонично. И вела она себя, надо сказать, по царственному, едва ли замечая окружающих, знала себе цену.
   Вторая картинка. В Мапуто, Мозамбик. Идет черный негр и ест белое мороженое. Когда видишь это впервые - впечатляет. Тут уже правда присутствует некий диссонанс. Казалось, что у негров должно быть черное мороженое.
   И третья, на судне. Что-то мы рассматривали в машине, какую-то тонкую деталь. Сунулся мой моторист-араб взять её и руки протянул: постой, - говорю я, - иди руки помой! Мне показалось, что руки у него были замазучены. А это был естественный цвет. И чистые руки. Вот такие были первые вечатления.
  
   Списались мы с "Бузургана", отдохнули что-то с месяца полтора и поехали всем экипажем на такого же типа танкер "Ханакин". По старому маршруту. В Москве мы были должны пройти инструктаж в ЦК нашей родной партии. О жизни в логове врага. Год-два назад к власти в Ираке пришел Саддам Хусейн. Разогнал коммунистов. Поэтому комиссар в экипаж шел законспирированным товарищем Ивановым в должности моториста. Под этой вывеской и работал помполит товарищ Гуржий. Во кунда была! Бесплатное приложение к команде: ничего не делать, ни за что не отвечать, себя не обнаруживать - глубокое подполье. Паспорта только в увольнение выдавать. Но арабы легко высчитали кто у нас первый. "Кто у вас бомболит? Кто? - спрашивали сперва. - А знаем, тот кто ничего не делает".
   Путешествие наше началось с рижского вокзала. Проводили нас жены с детьми, а некоторые, в том числе Мила, Толика Иванова жена, провожали до Москвы. С отъездом, как водится засели за столики с всенепременным распитием спиртных напитков. Вскоре нам с Юрой это наскучило и мы поперлись в ресторан. День был последний в августе. Бригада поездная была студенческая и они в этот день (вечер) затеяли устроить себе праздник. И за час до официального закрытия выставили своих клиентов вон. Но только не нас. Начальником вагона-ресторана оказался Юркин дружок. Он нам сам и предложил: оставайтесь, кутнем! Мы и остались на свою голову. Все было ничего, пока не начались танцы. Приятель Юркин куда-то смылся по своим делам. Встряли и мы в эти танцы. Но, видно, студенты и студентки уже за лето породнились кто с кем, и нам там ловить было нечего. Я это заметил по некоторым недовольным рожам. Но все еще шло тихо, пока не стали действовать градусы. Обстановка накалялась. Ну и тут хватило кому-то из нас наступить кому-то из них пару раз на ногу и ... Попробуй, не наступи в качающемся поезде, качающимся танцорам. Тут простого извинения мало. ...И мы вдруг с Юрой очутились в тамбуре и нас бьют злые студенты. Толпой на двоих пошли. Это не в туалетном маленьком тамбуре было, а в межвагонном, где попросторнее.
   Смотрю, Юра уже лежит между дверями, его пинают ногами. Мне повезло, я расклинился в углу тамбура упершись в стенки и, повиснув лопаткой на какой-то выдающейся из стенки педали (рубашка там разорвалсь и шрам остался на всю жизнь), отбивался как мог, приговаривая:
  -- Только не по лицу, только не по лицу, завтра в министерство!
   Взять меня им было никак, навыки свои боксерские я еще не растерял, голову укрывал искусно, ни один удар, как оказалось, не прошел. А им доставалось, да и больше чем двоим было не подойти ко мне, да и мешали они друг другу.
  -- Только не по лицу, - продолжал приговаривать я, - завтра в министерство! Держись, Юра, скоро наши подойдут!
   Студенты озверели, и думали я над ними издеваюсь:
  -- Ах ты гад! Тащите ключи, выкинем их на х... из вагона!
   Кто-то из них в самом деле дернул обратно в ресторан. Ну, думаю, можем до министерства и не добраться!
  -- Бейте по лицу, хрен с ним с этим министерством! - поднял я вверх руки. Они на момент опешили. И в этот момент в тамбур ворвался парень с ключом, а за ним директор ресторана.
  -- Вы что, мать вашу так-перетак?! Совсем оборзели? Это же мои друзья, вон отсюда! - заорал дядя-директор на своих подопечных. Те, огрызаясь, выперлись из тамбура. Подняли мы Юрку, привели в божеский вид. На удивление на лице его тоже не было больших отметин, так пару царапин, да пиджак кожаный порвали.
  -- Я слышу, ты кричишь: завтра в министерство! И тоже вспомнил: точно, завтра же в ЦК на собеседование! И тоже ушел в глухую защиту, - лепетал и отряхивался Юра.
  -- Да, - говорю, - глухая защита в ногах у врага. Чего так рано лег?
  -- Да, подножку дали, гады...
  -- Ладно, пошли ребята в вагон, пускай они себе веселятся, я потом им их раздолбаю, - предложил директор, проводил нас и разложил по полкам.
  
   Наутро, смутно припоминая вчерашнее, проснулся я не в своей тарелке. И не на своей полке, на боковой. Болела изнутри голова, ныло под правой лопаткой и еще кое где. В вагоне было тихо и серо. Только Мила сидела и что-то шила у окна. Напротив ее спал Толик.
  -- Где я? - прошептал я.
  -- В поезде Рига - Москва.
  -- А ты что делаешь?
  -- Пиджак Юрин зашиваю. Снимай свою рубашку, она у тебя тоже порвана.
  -- Да? А почему?
  -- Ну, это тебе лучше знать.
   Стал я припоминать. Тут в вагон ворвался вездесущий директор с двумя бутылками шампанского и я сразу всё вспомнил.
  -- Ну, как вы тут? Где Юрка? Пошли его искать, - предложил жизнерадостный директор.
  -- Рубашку только оставь, Александр, - попросила Мила, - надо к Москве зашить.
   Снял я свою черную рубашку, отдал Миле и пошли мы Юру искать. Народ еще досыпал, кое-кто поднимался. Юру мы нашли в другом вагоне и тоже на боковой полке.
  -- Вставайте, граф, вас ждут великие дела - начал я тормошить его сиятельство.
   Юра слово в слово повторил мой недавний, далеко не оригинальный, вопрос:
  -- И где это я?
  -- На пути в министерство, сокол ты наш ясный! - не прекращал балагурить я в предвкушении предстоящей опохмелки.
  -- Вставай, вставай, - добавил работник пищеторга, - ребята извиняются, шампанского вот прислали.
  -- Какие ещё ребята? - никак не мог въехать в новый день Юра.
  -- Ты что, ничего не помнишь? А как в глухую защиту ушел? Вернее, упал? - не отказал я себе в удовольствии поизгаляться над бедным Юрой.
  -- Ничего не понимаю.
   Только после стакана шампанского вернулось к Юре нормальное восприятие мира и воскресло в красках вчерашнее побоище.
  -- Ты там хотел первую красавицу бригады уволочь к себе или к ней, уже не знаю. Да ещё при том отдавил ногу её кавалеру. Вот это его и вывело из себя. Нога. Чуть из вагона тебя не выкинули и меня вместе с тобой - продолжал веселиться я.
  -- Да будет тебе, правда, что ли? - обратился Юра к приятелю.
  -- Да все нормально. Оставил вас на пять минут, прибегают девки ко мне: Семен Михайлович, там ваших дружков убивают. Я в ресторан, в тамбур, а там и вы. Были там, как я выяснил, горячие головы, натурально хотели сбросить с поезда. Пьяные были. Но - извиняются.
   Выпили мы это шампанское, расстались друзьями.
  
   Вообще этот заплыв начинался сумбурно и весело. За три дня проведенных в Москве мы с Юрой выкинули еще тех коников. Побывали и в министерстве, и в ЦК. И в гостинице "Россия" в одном из ресторанов. Там познакомились с компанией москвичей и москвичек. И поехали к ним в гости, но там повторился поездной сюжет: опять кому-то на ногу наступили, пришлось среди ночи делать ноги. Поймали мы последнее в городе Москве такси, а у таксиста водки и ездили по ночному городу и пели: Ту морров,ту морров, ту морров..., пока не кончились деньги. Продали таксисту за полцены Юрин кожаный пиджак.
  -- Всё, поехали к Вознесенскому! Ты знаешь, где живет Вознесенский? - спросил я у таксиста.
  -- Какой Вознесенский?
  -- Андрей Андреевич, поэт знаменитый.
  -- А-а-а, знаю. За городом где-то.
  -- Поехали?
  -- Поехали.
   Катал он нас катал по городу, пели мы пели что могли, пили мы пили пока лезло - выдохлись.
  -- Всё, хватит водила, вези нас в Гороховый переулок, где милицейская Академия - прохрипел Юра в ухо шофера.
  -- Да, - сдался и я, - в другой раз к поэту заедем.
   И мы пехали к Жоре, опять же - другу Юркину.
  
   В той академии учились два наших милиционера из Риги. Жора, капитан, и Витольд Захарс, майор. Жора жил с семьёй, Витольд жил один. И вот мы под утро завалились к Жоре. Таня, жена Жоркина, ничуть не удивилась, только сказала: кто ходит в гости по утрам?! На скорую руку соорудила стол и мы недолго и сидели. Жоре с утра на занятия надо было.
   С вечера на ночь у Жоры было дежурство в Академии. И мы закатили пьянку там. И там почти повторилось поездная история. Пока Юра ходил за спиртным (не хватило), а Жора с Витольдом делали обход, я схватился с ихним компаньоном и мы доволно с ним покрушили мебели в дежурке. Так что даже постовые милиционеры заглянули на огонек: что это у вас тут деется? Тут и наши подоспели, выставили ментов, вручив им бутылку водки в утешение. Стали разбираться: ничего не ясно. С чего началось, почему? Кто первый начал? Помирились и пьянка продолжилась. Захарс Витольд, оказывается, до Академии был редактором тюремной газеты "За честный труд". Собственно он им и остался, редактором. Я вспомнил свои прокоммунистические стихи, типа: Здравствуйте, товарищ Маяковский!... Договорились по возвращении в Ригу напечатать мои будущие опусы в стиле "за честный труд", которые я напишу, в газете "За честный труд". Не состоялось.
   Не получилось. А жалко. До сих пор жалею. Ау, - Витольд!
   Назавтра поехали мы в Крылатское. Витольд курировал этот всесоюзный велотрек в предверии Олимпиады 1980 года. Да и в течение Олимпиады. Нагнали тогда ментов со всего Союза в Москву. Это было наше единственное культурное мероприятие за три дня в Москве. Правда я еще исхитрился квартиру-музей Маяковского посетить. Всё.
   И полетели мы в Багдад. А ночью на драном автобусике покатили вниз к Персидскому заливу в Басру. Ехать было тяжело: жарко и душно. Спасали придорожные чайные, так я назвал их кафеюшки. Основным напитком там был чай, очень сладкий и крепкий. И приталенные липкие стаканчики запомнились. И жирные мухи, несмотря на ночь. С рассветом увидели недалеко от обочины занесенные под мотовила песком наши отечественные комбайны. Что они тут делали в пустыне? Наверное, Олега со товарищи работа, подумал я. Бизнес есть бизнес. Почему бы и не комбайны? Они тут как памятники Советскому Союзу. Не скоро соржавеют. Сухо в пустыне очень.
   Приехали в Басру. Поместили нас в гостиницу. Я, Юра и Олег поместились в одном номере. Жрать охота. Вскрыли мои две больших банки селедки, которые я вез для Олега. А там уже хребты отделились от тушек и все выглядело - паштет паштетом. Выбросили в мусор. Развернули палку колбасы полукопченой, тоже плесенью покрылась. Пошла колбаса вслед за селедкой. А о кормежке ни слова. Обед мы пролетели, надо ждать ужина. В гостинице работает кондишен, прохладно, на улице пекло. А жрать все больше хочется. И спать.
  -- Саша, иди тащи свою колбасу! - не выдержал Юра.
  -- Вот и тащи сам, буду я колбасу из мусорника есть.
   Юра не поленился, вышел в коридор, там за дверью стоял мусорник. Вернулся с колбасой. Достал свой матросский ножик и стал обрезать по контуру верний слой этой злосчастной колбасы. Через пять минут мы ее уплетали за обе щеки. Всю сьели и с чувством выполненного долга завалились в кровати. Чуть ужин не проспали. Потом опять завалились спать. На улице поднялась песчаная буря и было не до экскурсий.
  
   Через несколько дней нас переправили в Фао, опять на катер и в море, на "Ханакин".
   И пошла морская жизнь.
   На вахте у меня стоял моторист Ахмед из Египта. Они тут вместе с Насиром работали по контракту. Насир стоял у Бори Назарова, 2-го механика, моего однокашника и был довольно бестолковым мотористом, за что ему от Бори перепадало неоднократно, жаловался: бьёт. Насир был ярым мусульманином, отбивал поклоны аллаху так истово, что на лбу у него не заживала болячка. Стигмат образовался. Ахмед был более современен. Очень уважительно относился к русским. На столе у него стоял портрет Героя Советского Союза, президента Египта Гамаль Абдель Насера. Хрущев когда-то в порыве горячего интернационализма награждал налево и направо братьев наших меньших. Брат Ахмеда когда то учился в Херсоне, в мореходке. Теперь работал в Александрии старшим лоцманом. Ахмед увлекался шахматами, но играл слабо и я занялся его шахматным образованием. Списываясь, подарил Ахмеду свои магнитные шахматы.
   Вот тут на "Ханакине" и пошла у нас рознь с Амировым. В принипе он там многих доставал. Мариса Кемписа, электромеханика - электричеством: а ты знаешь, что по закону Кулона... или там, вот косинус фи и синус 30 градусов чему равны? Или ещё какую-нибудь хренотень из электрического букваря выкопает и начинает дальше копать: а вот это ты знаешь?
   Меня доставал по моему слабому месту, алкоголю. Унюхав ли, учуяв ли запахи похмельные от меня теперь прессовал по вахте: когда прихожу, когда с вахты ухожу, всё ли делаю соласно его указаний и т.д.
   Спасала компания, шахматы, общение с арабами и вообще активная общественная жизнь, несмотря на окружение. Арабы оказались нормальными ребятами, хоть и ленивыми. По приходу к терминалу в Фао, приходил катер и отвозил их, кто жил там, домой. На судно их уже собирали с полицией. Не их призвание было - море. Тем не менее привозили их обратно. Одно их утешало: 10 лет работы на танкерах давало им право на приличную пенсию. Вот они и трудились, засыпая над киркой отбивающей ржавчину на палубе или в машине, где-нибудь за теплым ящиком угнездившись. Арабы жили внизу по правому борту, мы - по левому. Друг к другу в гости не ходили. Единственный, я , приходил после вахты к Ахмеду и мы играли в шахматы. На правом же борту жили и тараканы. Нас они почему то игнорировали и слава богу!
   На судне оказалось два поэта: я, покорный ваш слуга и доктор, Юрий Васильев. Если я был начинающий, то Юра уже "издал" один сборник в единственном экземляре: в записную книжку вклеил отпечатанные на машинке стихи и носился с этим сборником по судну. Стихи друг друга нам не нравились, но больше всего нас разъединяло то, что я отстаивал Маяковского, как лучшего поэта эпохи, А Юра - Есенина. Маяковского мне намедни открыл Владик Рецептор, того, раннего Маяковского, а не позднего, лубочного, плакатного. И я тоже носился с этой торбой, пока в себе. А тут - собрат по оружию попался! До этого я поэзию не признавал и не сознавал, как и писал Маяковский: ни в зуб ногою. Споры наши каждый раз возникали при попытках читать свои бестолковые стихи друг другу. Мы оба были правы и не правы, зря спорили. Юра обижался на советскую власть: его деда когда-то раскулачили и Есенина он считал тоже как пострадавшего от советской власти. Я же был если не апологетом, то сторонником великой идеи: всех голодных накормить и построить загаданный Кампанеллой город Солнца. Шоры на нас одетые были еще те. Надежные. Но солнце мы видели и ладно.
   В общем, спорили и спорили. Юре, как и комиссару, совершенно нечего было делать среди здоровых мужиков. И оба строчили: Юра стихи, первый - донесения: "Алекс - Юстасу", все ж подполье, кругом враги.
   Тут подошло 7-ое ноября, день Великой Октябрьской революции. Иракская ойл шиппинг компани выделило нам 200 долларов на праздник, считай, на спиртное. На свои, мусульманские праздники, арабы тоже выделял деньги и мы совместно с арабами эти праздники отмечали. Правда, за разными столами. У них на столах из спиртного было только сухое вино и пиво, которое они пригубляли в начале празднества из уважения, но потом не пили. Зато мы... отдувались вдвойне. Отметили 7-ое ноября. Наутро что-то долго не было деда в машине. Обычно он в начале трудового дня спускался вниз, присутствовал при разводе караула (смене вахт), проверял работы, состояние машины и команды. А тут нет и нет. Я пошел спать. На обеде смотрю, Рафик Салахович спрятался за черными очками, притаился. Что это с ним? Зашел к Славе. Тот и развеял мои недоумения.
  -- Олег ему врезал по рогам.
  -- За что?
  -- У него спроси, я не знаю.
   Мы с Олегом стояли одну вахту днем, с 16 до 20-ти, а ночную в те же часы я стоял уже со старпомом Горшеневым. Вот мы отстояли дневную вахту, поужинали и встретились у Юры, я и Олег. Юра достал пивка холодного и мы приступили к допросу с пристрастием: что случилось, Олег?
  -- Ничего не случилось. Вышли мы с Владимиром Ивановичем на переходной мостик, захватили бокалы с вином, беседуем. Тут подходит этот татарин тоже с фужером. Мы дальше беседуем. Что-то дед спросил у нас, мы не заметили и продолжали разовор. Еще он что-то вякнул, но мы были так увлечены, что опять пригнорировали попытки деда встрять в нашу беседу. Тут он не выдержал и плеснул мне в лицом своим пойлом из фужера. Ну я и заехал ему удачно в левый глаз. Поставил приличную фару. Дальше уже капитан не дал, я б ему навалял. (Это точно, Олег на голову выше и здоровее настолько же).
  -- Старшего офицера, по морде! Однако. Теперь он меня затерзает, - вырвалось у меня. Тут я попал не в бровь, а в глаз. Так оно в последующем и было.
  
   Рейсы наши разнообразием не отличались, в основном на Мозамбик и катались вверх-вниз из Персидского залива. Потом пошли в Италию, в Геную. Там я потерял зуб, вырвали в клинике (к нынешнему моменту мои зубы по одному раскиданы по всему свету: в Нью - Йорке, Генуе, Коломбо, Калининграде, Клайпеде, Вентспилсе и где-то еще). Вырвав зуб, себе в утешение купил великолепный кожаный плащ. По вечерним улицам Генуи сновало много разного народу. Посреди тысяч итальянцев, вопросом, как доехать до порта, я нарвался на:
  -- Их бин фашисто, найн итальяно! - прогоготал рослый немец. На что я ему вполне логично бросил:
  -- Их бин коммунисто. Гитлер капут.
   Немец ухмыльнулся и пропал в толпе.
   Поговорили.
   До порта я добрался на автобусе. Решил зайти в ближйшую таверну. Наркоз отходил, челюсть ныла. Надо было принять допинг. Из таверны слышалась музыка и голоса. Зайдя в это благословенное заведение, я разинул рот от удивления: на небольшой эстраде в конце зала стояли Юра и Слава-кок и самозабвенно пели солдатский марш "Расставание славянки", знаменитый марш начала века. Юра изображал трубу, а Слава - барабан, отбивал такты. "Там - та-а-ам, та-та-там,..." Новоявленному дуэту подгрывали музыканты. Зальчик был забит портовским людом, но хватало и женщин. Публика восторженно внимала неожиданному концерту. Завидев меня, Юра замахал руками: присоединяйся, мол. Я показал на разбухшую челюсть: не до песен и направился к барной стойке. Заказал полфужера "Граппы", виноградной водки, и с маху опрокинул ее в страждущее зево. Менестрели мои допели своё там-там, слов "Славянки" они не знали, зато музыку - блестяще. Зал дружно зааплодировал. Подошли ко мне и поволокли к своему столику. Две чувырлы уже сидели за столиком и ждали их. Нашли мне стул. Подсел я к ним.
  -- Ребята, я не надолго, зуб болит.
  -- А разве ты его не выдернул, ты же поехал к зубному? - спросил Юра.
  -- Вырвал, да наркоз отходит. Правда уже полегчало, после водки.
  -- Ну, вот. А мы тут вино потребляем, а тебе водки закажем, - Слава предложил.
  -- Спасибо, хлопцы, но не буду больше. Вы же знаете, как неравнодушно ко мне относится Рафик Салахович - стал отбрыкиваться я.
  -- Да брось ты, Сашка. Он сам где-то в городе.
  -- Да, весело тут у вас.
  -- Мы тут фурор навели, пусть помнят русских моряков и русские песни.
   Я не стал задерживаться. Надо было еще половину вахты достоять. Принял я еще на грудь рюмку итальянской водки и отбыл. Ребята намеревались еще что-то спеть.
   Перед утренней вахтой в четыре утра зашел я к Юре в каюту, того не оказалось на месте. Сунулся к Славе, гляжу: лежат два голубка в одной кровати валетом, дрыхнут, как пшеницу продавши. Устали братцы-славяне.
   В часов шесть поднялся на камбуз. Слава уже вовсю там правил бал. Он был человек ответственный. Недаром орден Трудового красного знамени получил. Не всякий повар такой чести удостаивался, тем более на флоте.
  -- Привет, Слава! Как вы там вчера, выступали еще? - спросил я.
  -- А, Сашка! А как же, народ просил, мы и пели. И твою песню, которую ты сочинил: в момбасовском порту... Я ее выучил, ты ж там про меня написал (и правда, там упоминалось о Славе, как о великом Казанове). - Но на бис всё требовали "Славянку". Потом оркестр ухватил мелодию и вполне грамотно играл. Они ее себе в репертуар зачислили. Приглашали на репетицию.
  -- А что дальше было?
  -- Дальше? Дальше мы заказали шампанское всему кабаку, тут вообще на ура стали нас принимать. И нам заставили вином стол. Старик-хозяин рассказывал, а девки переводили, что последний раз такая попойка с русскими была в году 36-ом. Тоже много пили и много пели. Но тогда была знатная драка. Русские подрались с чернорубашечниками, местными фашистами.
  -- А у вас не дошло до этого?
  -- Нет, у нас только девок увели, пока мы пели. Но погуляли хорошо. С нас даже денег не взяли за угощение публики. Приглашали заходить почаще. Так что у нас был повальный успех.
  -- Повезло. А Юра как?
  -- Голос сорвал и голова болит. К утру очухается.
   Так прошла у нас Генуя. Оттуда мы пошли на Сеуту, испанский порт на африканском берегу Гибралтарского пролива. В Сеуте на деревьях висели зрелые мандарины и апельсины, но несколько обугленные от пыли и копоти. Много лавок, яхт, туристов и больше ничего. Приближался Новый год, а за ним мой день рождения. Я затарился всякими экзотическими напитками типа ликеров, пуншей в разной фигурной посуде и т.д., хотя в артелке хватало спиртного, но в основном были водка, виски и пиво.В общем, набил полный рундук горячительного. Основательно подготовился.
   Тут как-то после очередного празднования какого-то арабского Рамадана, доктор Юра пригласил к себе в гости: капитана, Юру и меня. И мы пошли к нему. Поставил он пару смирновских на стол, закусь какую-то. И мы сели все вчетвером вдоль стола: Юра-доктор, Владимир Иванович, Юра Мятлин и я. Каюта была довольно узкой. Сидим, пьём, мирно беседуем, всё идет тип-топ. И вдруг ни с того ни с сего летит в мою сторону здоровенный кулак через весь стол и попадает мне в скулу. Принимай, фашист гранату! Это доктора был кулак. Я сверзился со стула. Капитан прихватил доктора. Юра же выставил меня в коридор. Ну, дела!
- Чего это он, что случилось? - не мог в себя прийти я. Юра тоже недоумевал.
  -- Саша, иди к себе, я сейчас выясню.
   Я не солоно хлебавши отправился к себе в каюту. Удар получился вскользь, никакой боли я не ощущал, а только обиду: за что? Так какое то время промаявшись, я не выдержал, позвонил доктору:
  -- Юра? Зайди ко мне.
  -- Сейчас.
   Через короткое время послышался осторожный стук.
  -- Да, - ответил я.
   Не менее осторожно стала открываться дверь и в щель просунулась белобрысая голова доктора.
  -- Заходи, заходи!
  -- А я думал ты меня с напильником поджидаешь, - протиснулся в каюту доктор.
  -- Нужен ты мне! Обьясни: с чего это ты? Я что - повод давал?
  -- Саша, извини, помрачение разума. Это я тебе за Есенина.
  -- Так может и за Маяковского заодно. Ты хоть предупреждай заранее. А то как-то западло получать по физии не знамо за что, да и в гостях как бы?
  -- Ну, дай мне по морде. За Маяковского и будем квиты. Только не сильно.
   Юра - лось еще тот, комплекцией будет с Юру Мятлина, здоровый кабан.
  -- Обойдешься. Будешь должен.
  -- Ну и ладненько, пошли мировую пить.
   Я и поплелся за ним. Помирились.
   А Юра мне назавтра другую версию рассказывает, почему доктор ударил меня.
  -- Ты ушел и капитан стал распрашивать Юру: в чем, мол, дело? Юра:
  -- Он оскорбил мою жену.
  -- Как, мы же ни о чем таком не говорили? - дальше спрашивал кэп.
  -- Это он раньше. Обозвал мою жену б...
  -- Да Шурик никогда о женщие плохого слова не скажет. Он вообще не любит баб обсуждать, что ты несешь, - стал я возражать.
  -- Да знает ли Александр твою жену? Он видел её, что ли? - допрашивал кэп доктора.
  -- Нет, не знает. На вокзале только видел. Но...
  -- Иди, сходи, извинись по горячим следам. Не прав ты, признайся.
  -- Не пойду.
  
   Тут ты звонишь, к себе приглашаешь. Капитан:
  -- Смотри, Юра, никаких драк. Ты не прав.
   Ну а потом вы вдвоем пришли в мире и согласии.
  -- А мне пел, что из-за поэзии. Теперь я понял из-за чего. Никакой Есенин, никакой Маяковский тут ни при чём. Я как-то покритиковал его стихи из самых лучших побуждений, чтобы лучше он писал. И его это видно задело, так как слов я не выбирал. А он это всё затаил и носил в себе до момента. Так что благими намерениями устлана дорога в ад, не нами сказано...
  -- Ну и не трогай его больше, пускай пишет как хочет. Как и ты.
  -- Ясно дело. Ту морров, ту морров...
  -- Саша, самая лучшая песня про море, которую я знаю.
  -- Вы мне льстите, граф. После поезда слышу от вас одне дифирамбы!
  
   При случае или не при случае, я иногда упирал на графа при обращении к Юре. Не помню, то ли у Пушкина, то ли у Окуджавы упоминалось о некоем графе Мятлеве. Я взял это имя непроизвольно... когда ещё! - и забыл, тогда ещё. Но Юра был настоящий Мятлин и с этим приходилось мириться. Так он графом и остался в моем одиночестве.
  
   И вот идем мы из Сеуты через все Средиземное море, проходим Суэц, Красное море, огибаем Йемен с Оманом, вползаем в Персидкий залив. Подходим к острову Карк, бросаем якор и зависаем на нем на целый месяц с лишним. Был конец декабря 79-го года.
   Стали мы замечать, что арабы странно к нам переменились: при встрече отворачивают морды и не здороваются. В чем дело? Спрашиваю об этом у друга Ахмеда.
  -- Ваши ввели войска в Афганистан и захватили Кабул. Это наш радист сообщил.
   Вскоре и мы по радио узнали такую горячую новость. Мы еще не знали насколько эта новость отразится на нас. Как то на утренней вахте, сделав нам обоим по чашке шоколада, Ахмед с таинственным видом сообщил новость ещё горячее предыдущей:
  -- Александр, команда ждет известий с берега. Мусульмане всего мира протестуют против вторжения СССР в Афганистан. Они буквально ждут приказа от Хуссейна. Вас могут как-нибудь ночью вырезать. Всех русских.
   Я рассказал об этой плохой новости Олегу с Юрой. Мы решили сообщить капитану. Капитан оповестил об этом весь экипаж, в смысле русских. Стали на ночь запираться, хотя до этого и в мыслях не было. И так целый месяц стояли на рейде под дамокловым мусульманским мечом. Изредка снимались с якоря и утюжили Залив, варили пресную воду. Она кончалась. Заканчивались и продукты. Нас вот-вот собирались загрузить и отправить в Бомбей. Не тут то было. И мы всё стояли.
   После Нового года отношения у меня с дедом обострились до предела. Как-то Толик, 4-ый, пришел на вахту пораньше и я сразу улетучился с вахты, и так как был очень уставший, на завтрак не пошел, а сразу нырнул в койку и без пяти минут в восемь уже жарко обнимал подушку. Я на зло всем врагам нахально не запирался. Тут без стука врывается дед и орет:
  -- На вахте спишь?!
   Я не поленился встать, открыл дверь, показал направление и спокойно сказал:
  -- Закрой дверь с той стороны, а на будущее - стучи перед тем как зайти. А еще лучше, забудь сюда дорогу, - чесал я без всяких "вы", пер буром на "ты".
   Выскочил как ошпаренный Рафик Салахович. И пошла у меня служба отнюдь не медовая. Я проклинал тот момент, когда согласился на этот Ирак. Готов был все бросить, деньги, карьеру, только бы не видеть эту рожу. Впоследствии, в Риге, мы как-то встретились в его машине у театра латышской драмы. Я привез ему долг и мы по джентльменски договорились ни при каких обстоятельствах больше не работать вместе.
   Так оно и получилось в дальнейшем. Позже с братом его, Раисом, только довелось ремонтировать одну из "Неруд". Тот очень мне понравился тогда. Но по прошествии n лет, перестал он меня узнавать. Сунулся я как-то в "Коламбию", работу искал. А там старший Раис подменял младшего Рафика в должности суперитенданта: "Вот тебе анкета, заполнишь её, пройдешь собеседование и мы потом решим: принимать тебя на работу, или не принимать". Я автоматически взял эти бумаги и выбросил по дороге в мусорник.
  
   А как он увивался, когда я был его начальником, групповым механиком или по новому - суперинтендантом Латвийкого морского пароходства! Да, еще с сыном Рафика привелось чуть-чуть поработать. И что интересно, сын был очень далеко от отца. Я удивлялся: надо же! Сын мне понравился. Ну, да и Бог с ними со всеми! Алик Алимов, однокашник мой, так тот в восторге от Рафика Салаховича. Так что: кому что, вернее -
   кто. По прошествии лет я и задумался: может быть я не прав был тогда? Вопрос на миллион денег. Не по телефону ответ, как Мануил говаривал впоследствии.
  
   Достоялись мы до моего дня рождения. Юра подарил мне черную обезьяну из Мозамбика. Наступил как раз год Обезьяны. А вскоре, в начале февраля, поменял нас польский экипаж. И мы узнали, что Ирак за каждого нашего и ихнего специалиста платит государству по 1200 долларов, из которых поляки получали по 900 зеленых, а мы - 250. Есть разница? И ещё какая! Родное государство обдирало нас как хотело. Да и только нас ли? Да и только ли в Ираке?
   Я списывался с легкой душой, наконец то! Какое счастье! Хотя контракт наш заканчивался через год, мы знали, что сюда уже не вернемся. Да и вались оно провались это счастье пополам со страхом!
  
   Хотелось бы мне о Юре больше сказать. Да многое кануло в Лету. После Ирака пути-дорожки наши разбежались. Первое время встречались по семейному. Жора с Витольдом после московской олимиады 80-го года из Москвы вернулись. Витольд свою газету "За честный труд". Дорос по прошествии времен до генерала и засветился в последние годы в качестве начальника всех латвийских тюрем. Пошли волнения по колониям и тюрьмам. Стали зажимать сидельцев в отношении передач и денег. А также стали зэки требовать более гуманного обращения и условий жизни. В газетах шла полемика. И Витольд Захарс стал постоянным гостем масс медиа. Откуда я и почерпнул эти сведения и косвенно узнал о нем самом. Года два-три шло все это. Потом прослышал я, что Витольд ушел на пенсию. Очень хороший и мягкий человек Витольд Захарс.
   Потом стали наши встречи реже. Но одну встречу на нейтральной территории я запомнил. У моего друга-журналиста Гавриила Сырого часто собиралась интересная публика. Как-то мы с Юрой забрели к нему на огонек и там уже сидела теплая компания. Там такие зубры собирались... Так Юра завладел вниманием этой компании и целый вечер оставался центром, эпицентром, лидером, душой общества. Рассказывать Юра умел. Историй у него хватало. Гаврила Юру потом часто вспоминал и восхищался его талантом рассказчика. Притом у Юры все это было так естественно, что никто не чувствовал себе ущемленным, всем хотелось слушать Юру ещё и еще.
   Из пароходства Юра ушел к рыбакам, не пошла у него карьера в пароходстве.
  
   Пришел я как-то в "БИМС" после контракта. Поговорили с Мишей Витвиновым.
  -- Ты, кажется, дружил с Юрой Мятлиным?
  -- Как же, дружил.
  -- Погиб твой дружок.
  -- Не может быть, - автоматически, не задумываясь произнес я. Не вязалось это с Юрой никак. Да мне и встретиться с ним надо было, одну вещь выяснить, которую разъяснить мог только Юра. И вот на тебе! - Как же так?
  -- Я послал его старпомом на один рефрижератор. Они набрали водки на бизнес, полную каюту. Шли на промысел в район Шетландских островов и еще куда-то. Там они получали рыбу от сейнеров ну и заодно водкой торговали. Сто, а то двухсотпроцентная прибыль получалась. Сам знаешь, на рефрижераторах зарплаты небольшие, так что подрабатывали на водке. Юра до промысла не дотянул. Стал квасить. Допился до "белки". Озирался, шарахался от народа, все за ним, по его словам, "девки гонялись". Капитан был датчанин. Ничего хорошего не придумал, как закрыть Юру в пустующую каюту. Его и бросили туда со связанными руками. Никто наблюдения не вел. Друзей рядом не оказалось. Утром открыли дверь, а Юры и след простыл. Как он со связанными руками иллюминатор открыл?
  -- Так может и не погиб вовсе?
  -- Да? Осенью в Северном море? Со связанными руками?
  
   А я не верю. Жив Юра. Только такой я ему стих написал:
  
  
   Он поднял неуемную чашу,
   Закипело вино на бегу.
   - Пью, бродяги, за молодость нашу,
   За привал на другом берегу.
  
   И в исходе стремительной чаши,
   Как бы в небе хмельного вина,
   Он увидел согласие наше,
   Улыбнулся и выпил до дна.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   В о л я к ж и з н и
  
   Всё живое на судне, царстве железа и электричества, в царстве воды и воздуха, необыкновенно ценится. Во всяком случае, мной. На старых судах обычно со временем выращивается и заводится различная зелень, будь то пальмы в кадках, кактусы в горшочках, вьюищеся лианы по подволоку (потолку) и прочая и прочая. В старые же времена, когда не было жестких санитарных правил заводили моряки на судах и живность разную: собак, котов, обезьянок, попугаев. Это и понятно: скучно в море в долгом плавании. В наш меркантильный век, когда на судах появилось кино, видео, телефоны, интернет, спутниковая связь и телевидение на борту, как-то всё живое отодвинулось на второй план. Вот и на нашем судне "Эль Баррах", существующему уже второй год, до сих пор не появилось ни одного растения. Я только пытаюсь вырастить перец уже ровно три месяца, а он, гад, не растет, поливай не поливай. (Я сделал большую ошибку: надо было его сначала прорастить в нежных условиях, как это я сделал на предыдущем судне, а потом уже и в землю сажать. А сделал наоборот и вот настырно поливаю, таскаю с иллюминатора на иллюминатор, под солнце пристраиваю свои горшочки с семенами в африканскй земле, не хочет на волю Сережи Курочкина полудекоративный перец. А полудекоративный он потому что им можно и любоваться и есть. На предыдущем судне он красно зрел, зелено - вызревал и бело - цвел, и всё это одновременно. Сказочный был кустик.
   В детстве я мечтал стать орнитологом, птицы были моё всё. Но вот стал моряком. Любовь ко всему живому, особенно к птицам, сохранил на всю жизнь. Кто самые частые гости на судне в море? Птицы. Чаще чайки. Реже - самые разные земные птушки. По белорусски птица - птушка! Здорово звучит, ласково. По славянски. Они наши спутники и связь с землей. Птушки. Еще, правда, налетают насекомые, бабочки, но это чаще ближе к берегу. Бывали случаи, залетали летучие мыши. Вот два из них.
   Вышли мы из Нью-Йорка в Англию глубокой осенью. Шли дожди. На второй или третий день после отхода я вышел на верхнюю палубу через дверь в трубе машинного отделения. Под ногами увидел маленькую летучую мышь, уже дохлую. Дожди вымыли и выбили её животик, на котором четко вырисовывались четыре титечки. Вот так наглядно я получил представление о летучей мыши, как о млекопитающем животном. Вот надо же: насекомые - летают, птицы - летают, низшие животные летают, даже крокодилы летают, если верить украинским прапорщикам, "тильки нызенько-нызенько", а вот человеку бог не дал крыльев. А летучие рыбки? Другой раз летит себе крупный экземпляр и если ты не застал момент прыжка его из воды, то кажется мелкая чайка парит над водой. Да и еще финты всякие выкидывает: повороты, лавирование. По 300-500 метров так может развлекаться. И думаешь... Еще ангелы летают, но кто их видел? Я всю жизнь чувствую в этом некий дискомфорт и ущемление. Дискриминацию, если хотите. А с другой стороны, будь у нас крылья, может быть мы летали себе в небе голубом, а до звезд нам и дела бы не было. Значит весь этот порядок земной и расклад задуман и вершится не зря.
   А вот вторая мышь летучая, залетевшая к нам уже не упомню где, была большая, величиной с белку, с крыльями-перепонками в полметра. Коричневая. Настоящий кожан. Так в Белоруссии называют таких больших мышей. Эта в потемках сошла бы и за вампира. И этот кожан оказался довольно добродушным существом. Уцепился своими лапками на крыльях за кронштейн на пожарной трубе под полубаком и висел вниз головой рядом с палубой. Отдыхал. Там его матросы и обнаружили. Передали мне. Я подошел. Присел перед ним. Кожан вполне осмысленно смотрел на меня, не пугался. Матросы накидали ему хлеба на палубу. Были там еще кусочки яблок. Я взял один из кусочков и поднес к мордочке кожана. Вы не поверите! Он отцепился одной лапкой, взял этот кусочек яблока из моей руки и стал грызть его как ни в чем не бывало. Я поразился. Вы часто общаетесь с летучими мышами? И я тоже. Об этих ночных существах мы мало знаем. Приписываем по незнанию всякий бред, вплоть до вампиризма. Правда, мы выяснили все-таки, что летучие мыши обладают совершенным аппаратом ориентирования в темноте. Он называется сонаром, или локатором. Теперь человек им пользуется повсеместно в самолетах, пароходах и т.д. Но это все грубое железо и электричество. Как наш пароход. А природа, если хотите, Бог, создали такое совершнство вживе!
   Откушав яблока, кожан стал задремывать, пленочки на его глазах затянулись. Все-таки он ночное животное. Я не стал ему мешать и удалился. Вечером кожана на месте уже не было. Мы шли недалеко от берега. Удачи тебе, кожанчик!
   На рейде то ли Мапуто, то ли Момбаса (восточная Африка), повадился к нам по вечерам ястреб прилетать. Облюбовал грузовую мачту по правому борту, сидит себе под фонарем, греется. А назавтра под мачтой пух и перо валяется. Мелкие птички тоже прилетают на судно, на свет летят. Как и всякая мошкара. Вот тут ястреб и пирует. Несколько раз за мою практику после отхода из порта совы обнаруживались на судне. Ночуют и не знают, что едут. Подойдешь к ней на полметра, слепо глазами водит, жмурится на солнце, клювом пощелкает, улетает.
   Шли вдоль западного побережья Марокко вверх, в Европу. Прилетели два удода. Уселись на баке, отдыхают. Скорей всего он и она. Красивые. Одна из наших красивейших птиц перелетных. Пестрые и с приличным хохолком, похожим на головной убор римского легионера.
   Возвращались на "Дзинтари" из Красного моря на Черное. Шли вдоль Израиля. К вечеру стала нас облетывать стайка небольших птиц штук 15-20. Чуть поменьше голубя и с длинными хвостами. Так как работы по судну ешё не закончились, птицам не удавалось разместиться основательно. Их то и дело вспугивали матросы и они перелетали с места на место. Когда все затихло, я проследил за ними и обнаружил, что они оккупировали носовой фальшборт полубака, рассевшись по периметру в ряд. Когда уже сосем стемнело я захватил фонарик и двинулся на охоту. (Днем я там успешно хотился на чаек, которым места не хватало на мачте.) Подкрался я тихо и включил фонарик. Сидят себе, некоторые заволновались, начали переминаться с ноги на ногу. Тут я и сгреб одной рукой штуки 4 под мышку. Они вели себя довольно спокойно. Убрав фонарик в карман, я двумя руками ухватил свою добычу и они как-то ладно устроились, что не сильно и сопротивляись. Остальные, слышу, взлетели. Радостный, поволок я их в каюту. Выпустил.Они полетали и расселись кто где. Успокоились. Оказалось, что это не попугаи, как я думал, но близкий к ним вид. Коричнево-зеленые, спокойных, не кричащих попугайских расцветок, тонов. Средней длины изогнутый клюв, длинный рулёжный хвост. Что ж мне с вами делать? Взял я одного "попугая" и понес на мостик. Полюбовались совместно с штурманом и решили отпустить. Так я их и выпустил. Поутру стайка исчезла.
   Перелетные птицы - особая тема. Их можно сравнить с моряками. Когда-то написал я стихотворение о журавлях над Средиземным морем, летящих по весне на родину. Куда-то оно затерялось. А сколько скворцов, дроздов и другой прочей мелочи перевозим мы по осени на Балтике и в Северном море. Утром встанешь - вся палуба белая, в птичьем помете. То-то "радости" и забот у боцмана! Сколько их гибнет, разбиваясь об наши огни, тросы и веревки.
   Голуби частые пассажиры. И часто -окольцованные. Почти ручные. Подкармливаем их, поим. Летят потом дальше.
   В заброшенном бассейне, захламленном сажей из трубы (давно не купались) обнаружил я как-то двух бакланов. Как они туда попали? Попасть то они попали, а вылететь оттуда уже не смогли. Нет разбега. Так и многие чайки, особенно океанские битюги, волей случая оказавшиеся на палубе, не могут взлететь с неё: лапы скользят по металлу, как по льду и нет опоры, и нет разбега и ты в плену! Полез я в бассейн. Бедные мои бакланы заметались, клювами защелкали, меня по рукам несколько раз долбанули, пока я за ними гонялся. Наконец по одному подкинул вверх, отправил на этот свет, летите, рыболовы! Нет у них, оказывается вертикального взлета, но зато какой вертикальный влёт в воду, когда они охотятся за рыбой! Вы бы посмотрели!
   Однажды к нам на "челлинджер", "Жанис Гриву", залетел сокол. И не какая-нибудь там пустельга или кобчик, а самый настоящий, королевских кровей, сокол. Может быть сапсан. Может быть балобан. Я его различил по длинному хвосту и полету. Наконец он облюбовал себе на навигационном мостике небольшую мачту метра с два высотой (на ней была оборудована спутниковая антенна, но на тот момент была снята для замены). Я стал приближаться к соколу, он снялся, полетал по судну. Я спустился на палубу ниже. Гляжу, он вернулся и опять уселся на облюбованное им место. Я поднялся и опять осторожно стал подкрадываться к соколу, не скрывая своих намерений. Сокол, вы знаете как он сидит? Он не сидит, он стоит строго вертикально и плавно поводит своей аккуратной головой влево-вправо. Короткими галсами я подобрался к нему на метра три. Тут он стал меня разглядывать в упор. Я понял: дальше мне хода нет, если я хочу с ним поближе познакомиться. Я и замер. Мощные когти обхватили стальной прут. Ноги, в перьевых чулках до самых когтей, тоже выглядели мощно и сильно. Но больше всего впечатляла голова, вернее, ее медальный профиль. И вообще от сокола веяло силой, уверенностью и победой. Сидел он строго и величественно, если хотите. Так, наверное, цари и короли сидели на тронах.
  -- Маша, пойдем я тебе сокола живого покажу, - торопился я поделиться своей радостью с буфетчицей Машей.
  -- А где он?
  -- Наверху, на "обезьяньем" мостике.
  -- Да ну его, высоко забираться - отказалась равнодушно дебелая и оплывшая Маша.
   Я так на нее обиделся, что и опоздал удивиться: не посмотреть на такое чудо природы!
  -- Ну и дура!
   Не понимаю я людей, не отличающих вороны от сороки, воробья от синицы. Вот уже не повезло, так не повезло!
   Сверчки. Вот еще одни любители-путешественники. Такой заберется в какую-нибудь щель и прославляет жизнь во всю свою свиристелку. Как-то в подволоке ЦПУ(цетральный пост управления) машинного отделения стали ковать каждый свой гимн два сверчка. Один с одного конца ЦПУ, другой с другого. И каждый день они потихоньку приближались друг к другу. Чем они там питались? Что они там пили? Неделю, наверное, токовали. Я думал: он и она. Наплодят нам скоро целый симфонический оркестр, вот весело будет! По мере приближения звуки, доносившиеся из под подволока становились глуше. И прекратились одновременно. Что это было?
   В порту Бендер Аббас, Иран, налетала другой раз стаями саранча из Пакистана, облепляла трубороводы и конструкции, не давала на палубе работать. Володе Мануйлову надоедало это: "А вот мы тебе сейчас устроим Арктику с Антарктикой!" - и из шланга струю даст газа сжиженного (пропан-бутан) с минус 30 градусами заморозки. Мгновенно саранча превращалась в хрустальных кузнечиков и опадала с шорохом на палубу.
  -- Володя, ты садист! - упрекал я Володю.
  -- Они первые начали, пускай не лезут! - отбивался он.
  
   На славном т/х "Монет" я приручил муху. Сновали мы по Балтике, в проливах Датских, изображали из себя химовоз (бывший сухогруз, переделанный под химовоз. Получилось уе...ще ещё то! Одно слово - УЕ: условная единица, а не химовоз.) Но там я муху и приручил. В маленький отсек машинного отделения, гордо именовавшийся ЦПУ, залетела муха. Я стоял вахту. Судно было маленькое и было только два механика: я и 2-ой. Оба несли вахты по шесть часов в море и суточные в портах. Так вот стал я приручать эту муху. Она была довольно наглая, как все их мушиное отродье, но эта самая-самая... Я заполняю журнал, а она под руку лезет, писать мешает. Думаю, как от тебя отвязаться? Мысли, прихлопнуть её, я не держал. Стал ее прикармливать. Насыпал ей хлебные крошки на стол. Затем сахарку подбросил. Это ей очень понравилось. Присосалась она своим хоботком к крупинке сахара и балдеет. Надо же, с таким счастьем и на свободе! Стал я пальцем к мухе придвигать крупинки сахара. На по первости пугалась, улетала. Затем привыкла. Просто отодвигалась, но уже не улетала. Потом я добился того, что осторожно придвигал палец, дотрагивался до нее, она только поворачивалась, но от сахара уже не отрывалась. Затем я так обнаглел, что стал пальцем дотрагиваться до спинки. Стал ее поглаживать и, похоже, ей это нравилось. Так вот мы и подружились. Все это шло дня три-четыре. Потом она куда-то пропала. Может 2-ой механик прихлопнул?
  
   А однажды, когда я еще был самый молодой на судне рыбацком "Неман", на практике, проснулся в койке с тюлененком! Как давно это было! Стояли мы на банке Джорджес у берегов Канады и принимали рыбу у промысловиков. И вот тюлененок, потерявший мамку тыкался о борт судна и жалобно мычал. Моряки пожалели, зачерпнули его большим сачком, подняли на борт и мокрого мне в постель сунули, я после ночной вахты спал. И тут, на тебе! Усатая мокрая морда мычит и лезет целоваться! А окружающим потеха, друзьям моим особенно, Валерке Эринцеву и Женьке Павлову. Так что и такие гости бывали на судне. Малыша пришлось отпустить обратно в море. Может нашлась мамка, дай то Бог!
  
   О собаках, кошках, обезьянках на судне я кое-где писал, и тут повторяться не стоит. С уверенностью скажу, что там, где есть животное на судне психологический климат гораздо мягче и теплее. В долгом плавании это особенно важно. И братья наши меньшие становятся этакими судовыми психотерапевтами.
  
   Была осень. На "Жанис Гриве" мы спускались на юг вдоль западного побережья северо-американского континета. Шли из канадского Ванкувера (есть еще и американский) в направлении Панамского канала. Уже проходили в районе Мексики. Мы должны были сдать в каком-то порту Никарагуа матроса, поранившего глаз. Под вечер разразилась тропическая гроза. Ночью она разошлась во всю. На палубу носа не высунешь. И все-таки я высунул. Пристроился под козырьком шлюпочной палубы и давай любоваться потоками воды, низвергавшейся с неба, со шпигатов, с козырька и прочих конструкций надстройки. Фонари и лампы в основном освещали надстройку, палубу и немного окружающее пространство. В этом ливневом потоке я разглядел несколько птичек, летящих вслед за нами. Пока глаза привыкали к темноте я успел разглядеть еще несколько, вылетавших под свет и вновь исчезающих в обьятиях ночи, птиц. Тут очередной раз полыхнула молния. Батюшки светы! На мгновенье ослепительной белизны в окружающем водном хаосе проявились десятки, сотни белых крылатых созданий самых разных размеров и типов.
   Я понял - это осенний перелет.
   Сквозь шум грозы стал я различать и кое-какие несмелые посвисты и короткие трельки птиц. Сбились ли они из-за бури с курса и теперь следовали за нашими огнями, летели ли они обычным маршрутом и попали в такой переплет, но и маленькие и большие птицы в одном дружном порыве упорно летели на юг. Сквозь молнии я видел, что некоторые из них пропадают в кипящем хаосе, падают в воду, другие припадают к волнам, взмывают опять вверх и продолжают свой путь. Все они в свете молний выблескивали белыми ангелами. Казалось, что хлябь небесная должна их вот-вот поглотить всех до единой, струи ливня ручьями катились с небесной горы и в этом потоке не должно было остаться ничему живому и тем не менее очередная молния открывала черный занавес ночи и белые ангелы продолжали махать и трепетать крыльями, падая в темень и опять появляясь на свет. Я не мог понять:почему они не садятся на судно, не ищут укрытия на нем, а продолжают стойко бороться с бурей? В темноте они могли разбиться при посадке. Это их отпугивало? В Северном море перелетные скворцы сотнями облепляли суда, отдыхали и летели дальше.
   Та ночь осталась у меня в памяти как органная музыка природы, основным мотивом которой, её вселенским ритмом, мелодией, стихией была воля к жизни, любовь к жизни, слава жизни.
  
   На иллюминаторе стоят два горшочка. Я упорно поливаю африканскую землю в них. Перцы продолжют отсыпаться. Но появились зеленые мхи. Жизнь продолжается.
   И всё же почему у человека нет крыльев? А может человек, превращаясь в ангела и получает, наконец крылья? Да кто их видел...
  
  
  
  
  
   Р и ч а р д с Б е й -- Э л ь Д ж у б а и л
   (Южная Африка -- Персианский залив)
  
  
   Третий день на судне. Приносит мастер (кэп) ящик пива и говорит:
  -- До Саудовской Аравии надо выпить.
  -- А если не справлюсь?
  -- В море выкинуть. Знаешь саудов?
  -- Знаю. А ведь я за здоровьем сюда приехал.
  -- Все мы тут здоровьем озабочены, - бросил кэп и ушел.
   Погода классная. По календарю глубокая осень, а здесь - весна. Поднимаемся к экватору. Теплеет.
  
   Хорошо было в деревне неделю назад. Правили с Лёней стихи, прозу. Так бы и всю жизнь. И чтоб мама рядом.
  
   У второго механика Мариса есть ферма в екабпилских краях и 50 коров.
   На судне всего трое из Латвии: я, Марис и Гиртс, третий механик. Остальные из Одессы, Крыма, Калининграда. Рядовые - филипки.
   Сегодня день Независимости Латвии. После работы наши латыши отмечали совместно с русскими этот день. Пригласили меня - отказался.
  
   Лёня набит информацией, как чучело опилками.
  
   По вечерам смотрю разное мыло, сериалы с ускорением. Зря трачу время. А его всё меньше в моей песочнице. Как не хочется стареть!
  
   Нас обвенчали после смерти,
   Скажи, что жизнь не удалась...
   Это об актрисе Алисе Коэн и Таирове, режиссёре.
  
   Здесь (в церкви) "Отче наш" и мытарь между нами.
  
   У меня за лобовым иллюминатором - всегда дождь. Внутреннее стекло иллюминатора треснуло и покрылось густой сетью трещинок в виде солнечных лучей с поперечными трещинками между ними. Сквозь них светит солнце и у меня в каюте всегда цыганский дождик из детства.
  
   Кэп собирается списываться, а на своё место продвигает старпома.
  
   Еще один день провалился в море-окиян.
   Сегодня - сиреневый туман. Вчера были вседопроводы очередной партии филипков в отпуск.
   Вчера мама меня ругала: Саша, опять? Плывущий голос в эфире (космосе) она приняла за пьяный. Тем не менее она предчувствует мои будущие полеты. "Уход в астрал" - как говорит Гиртс.
   Какое сложное устройство у женщин. Если Бог есть - он должен бы быть женщиной.
  
   9-ая симфония Бетховена!!!
   Реквием Моцарта!!!
  
   Хватит моря!
   На море ( в смысле, Индийском океане) зыбь. "Зыбалово", - снисходительно переводят бывалые моряки. Так после шторма море постепенно успокаивается, переходя в зыбь. Похмелье - зыбь.
  
   Несовершенство мира мы в зародыше несли.
  
   Ничего не поменялось: похмелье для меня беспробудно. Выпил опять одеколон. Цыганил пиво у кэпа всю субботу.
  
   Фото - вид иллюминатора, послал Натке. Будет стоить мне 330 долларов. Такая мощная информация прошла через спутник и опустилась в домашний компутер. Не слабо погулял!
  
   День святого Николая Мирликийского, чудотворца. А перед этим я подстригся. Снял крестик и он остался у меня в шортах. Так я ночевал без крестика, молился без него. А в этот день вытащил из кармана связку барахла из кармана: ключ был в руках, а крестик упал на пол. Так и живу.
  
   Теперь этот день будет всегда напоминать мне Мадонну - мать Домну и её колокола.
   "Когда совсем уже невмоготу и сил нет - держись за груз, который несёшь" - сказала совсем не она, мать Домна, но сказала примерно так. У котельной, на угольной куче.Так что это тоже память.
  
   Выходя из штопора, читаю уже правленное:
   И в этом ритме и твоя судьба,
   Побойся Бога, шторма не боись...
   И тут выскакивает Лёнькина блоха:
   Держись, моряк, и, главное, не пей...
  
   Полное собрание идиотов - подумалось ни о чём.
  
   Марсианские пейзажи персианского залива. Солнце стоит красное-красное. Песчаная буря засевает горизонт сиреневой дымкой.
  
   Кэп обьявляет: Олл этенчион! (Всем внимание!) Подходим к Эль Джубаилу. Следуем прямо к причалу. Напоминаю: в каютах, по заведованиям не должно быть никаких порнографических и эротических материалов, как-то:журналов, дисков, пленок и прочего.
   А также никаких алкогольных напитков: водки, виски, пива и т. д. И даже пустой посуды вплоть до пробок из под вышеуказанных произведений человеческого гения. Весь криминал - за борт! Спасибо за внимание.
  
   Смотрю очередное мыло "Наваждение". И так убиваю время. Очень неохота возвращаться к себе.
  
   Марс уходит вверх от Близнецов.
  
   Встреча Нового года. У меня и 2-го тяжелое похмелье. Я как всегда заканчивал одеколоном.
   Марис шатался по коридорам голым. Пару раз я его отлавливал и одевал в свои комбезы. Я спрятался у чифа в каюте, похмелялся виски. Марис рвался и плакал. Тоже, оказывается, без тормозов. Гиртс за нас отдувался в машине. Отпаивал нас пивом и чаем.
  
   Заплаканный вид из моего иллюминатора отзывается в душе. Болят плечи. Рамена.
  
   Вечером отметили наше православное Рождество. Кэп принес на ужин бутылку "Мартеля".
   Ночь. Приштармливает.
  
   У меня в каюте появились корейские шахматы. Откуда? А также - гитара.
  
   Чем ближе к Богу, тем дальше от людей - родилось после разговора с Виталием.
  
   Время штамповки: мгновения, убивающие вечность. Любовь-2, Любовь-3 и дальше по реестру...
  
   Пропала связь. Потек подогреватель груза. 27 трубок накрылось. А также мой любимый Консалтас (программа по обслуживанию и ремонту техники) выгребывается.
  
   Тишина и по немногу пём. Без мягкого знака.
  
   Корю себя за Раймонда с которым лежал в больнице в одной палате и боялся подхватить спид от него. Он единственный раз позвонил после больницы: опять ночует по подъездам, пьёт, до монастыря так и не добрался. Нет денег. "Иди пешком, - жестко посоветовал я, - я на днях ухожу в море. Пока". А ведь бандит Раймонд в меня как-то поверил и за две недели довольно смягчился, перестал быть агрессивным к персоналу и соседям. Даже зав.отделением удивился. (Он то мне и сообщил о спиде у Раймонда. О, как меня закрутило!)
  
   Когда тебе говорят какой ты хороший - не верь! Кричи - караул!
  
   С пятого класса забавлялся идеей, что я самый лучший и самый умный.
  
   С трудом выдернулся из очередного болота. Получается всегда один и тот же праздник, заканчивющийся парфюмом.
   Списывался Марис. За неделю до списания затеяли банкет. Я перед этим затарился в Ричардс Бее пятью большими бутылками крепкого пойла в предвидении своего дня рождения. Всё это ушло на "продолжение банкета". А что осталось кэп забрал к себе. Меня пару днй покрутило и отпустило. Впереди предстоял тест на алкоголь, надо было подготовиться. Но не тут то было. Пошли рядовые остограмливания перед ужином, за шахматами и т.д. Видя, что я в форме, кэп попросил меня спрятать в машине бутылку Джина, а остатки водки мы вылили в раковину. (Мы подходили в Эль Джубаил). Я охотно согласился. И с гордостью потащил сей клад зарывать в дебри ГРЩ (главного распределительного щита, электрического). Но не донёс. За ночь выпил. Что тут началось!
   Уже трое суток понос, желудок болит. Не ем, не сплю. Временами выворачивает наизнанку кишечник. Аж до горла достает. Линекс кому-то отдал. Кэп дал полынной настойки. Пью горечь.
   Снятся кошмары: голые девки, страшные мужики, свалка с ними со всеми. Какой-то долг с меня спрашивают. Прекрасно сознаю, что это сон, но никак не могу из него вынырнуть. И все превращалось в явь.
   Драг-контроля (теста на алкоголь и наркотики) мы не дождались, слава Богу!
  
   Хочу сделать себе маленький подарок ко дню рождения: написать рассказ про брошенную собаку. Эта тема давно сидит занозой в душе.
  
   Вот как я встречаю свое 60-ти летие: " и грустно, и скучно, и некому руки подать..."
   Болею: желудок, губы обсыпало герпесом. Нервы ни к черту. Сегодня на кофетайме сорвался и разругался с газовым механиком в присутствии ребят. Старпом потом на мостике пристыдил меня: стыдно было за вас...
  
   По вечерам и ночам, чтобы не думать и не терзаться смотрю всякое кино, плохое и хорошее. Читаю, но мало что остается. Перечитываю абзацы по нескольку раз, ничего не понимая.
  
   Сегодня на Фужейру делали заказы. Я заказал 2 виски, 2 водки и одну Мартеля, коньяка. Себя уговаривая при этом: выпью 150 грамм, извинюсь и уйду. Это на свой день рождения. И еще попробую попросить прощения у всех. И боюсь, чтобы это не было позой. Всего боюсь. Себя боюсь. Лукавлю. В мыслях путаюсь и грешу.
   Ругаюсь матом уже почти как многие тут. Даже в мыслях. Мат здесь густой. Такого насыщения воздуха матом нигде больше не встречал.
  
   Смотрю старое кино, слёзы текут, не удержать. Докатился. Жалею себя.
  
   Я теперь так далеко от Бога, как никогда ещё не был.
   Нетерпим. Зол. Всё что не по мне гипертрофируется в моём сознании до Вселенской катастрофы: как же, Я! Гордость обуяла, как воды всемирного потопа. И несёт меня этой волной, пока не вышвырнет, куда? Уж не к горе ли Арарату? Да, как же, ждут тебя там, не дождутся. Как раз не к горе, а как раз наоборот.
   Каяться надо и искренне. А я и не молюсь, практически. Так, отмахиваюсь. Да и всю жизнь отмахивался.
  
   Всю ночь писал про собаку. Поздравляю, Александр Владимирович! Вам уже 60!
  
   Суматошный день на рейде Фужейры: снабжение, продукты, спиртное, ремонт спутниковой связи (опять неуача).
   День рождения решили перенести на пятницу-субботу, закончим с месячными отчетами, выйдем в Оманский залив и тогда...гуляем!
   Однако вечером пропустили по паре рюмок с кэпом и чифом. Они еще остались, а я пошел спать. Проснулся, было худо. Пил Ношпу. Перепугался. Готовился к худшему. Но к утру - прошло. Даже позавтракал. Оживаю.
   Так началась моя старость. Страшно сказать.
  
   А вечером - чудо.
   Слева по борту - чистый индиго-океан. Справа - Оман, берег уже не виден. И вдруг слева появились огни, берег по предполагаемому горизонту, его уже не видно было. Я оторопел. Огни были в несколько этажей. Я присмотрелся. Огни ходили вверх и вниз, создавая иллюзию береговых. Наконец я врубился: светящийся планктон плясал на ближних гребнях волн и рисовал город на горизонте. Это были живые огни. Живые звезды.
   Город слева уплывал и оставался за кормой. Несколько минут ликования. Опять подарок неба, или океана! В позапрошлом году в ночь на 30-е где-то в этих же краях светящиеся дельфины окружили нас и мы с Зане любовались ими с мостика. Эти живые торпеды оставляли за собой инверсионные светящиеся следы, расходящиеся от судна и опять сходящиеся к нему. Они даже пристроились перед бульбой нашей "Банги" и устроили гонки. То-то было зрелище!
  
   Пишется про собаку. При свечах. Сразу стало легче дышать.
   Скоро экватор. Туман. Непогода.
   Опять я выхожу из клинча. Каждый раз боюсь - не вырвусь. Одна надежда - не входить в него. Из желудка идет какой-то ацетон.
  
   Рассказы свои раздраконил - всё не то. Призраки. Нет крови. Нет силы. Мешает сумеречное состояние души.
  
   Сел к лап-топу, хотел сыграть в шахматы. На заставке возник паук на весь экран (с каждым включением картинка меняется). Я попросил его уйти с панели. Ушел и опять появился. И не уходит, сука.
  
   С судна в Ричардс Бее ушел газовый механик, Андрей. Ушел со скандалом. Без замены.
   Кличку ему дали наши латыши: Фрэнк т.е. Франкенштейн. Оказывается он тут со всеми перелаялся. А с боцманом (филипком Кано Мартином III) даже подрались перед тем, как свалить с судна. Жалко недотёпу.
  
   Вчера с аудитором из РСМ (Рэд си маринэ) капитаном Морганом Адамсом провел полдня. Никак не мог вспомнить название важного машинного журнала (Ойл рекорд бук). Он помог мне вспомнить. Какие-то провалы в памяти.
  
   Смотрю на ночное небо и ругаюсь: чёрт! Почему? Потому, что чёрт в крови гуляет.
  
   Опять возвращение к жизни. Много работы, всё запущено. Напутал с бункером: 20 тонн мазута в расход не дописал. Наладится связь - пойдут вопросы.
  
   Машина теряет класс: идут поломки, а запчастей не шлют. Делаем из говна конфетку.
  
   Нигде я столько на судне не пил, как здесь. В среднем 2-3 крупных пьянки в месяц.
  
   Чиф балдеет от моей "нетлёнки":
  -- Опять вы сильно трезвый? - поддевает меня.
  -- А я уже и забыл. (Я как-то выразился о своём состоянии:сильно трезвый).
  -- Но это же классика!
  -- Всплывёт как-нибудь, - отшучиваюсь я.
  -- Ещё бы! - лыбится чиф.
  -- В мозгах, я имел в виду.
  -- И я так имел в виду. А вы что подумали?
  -- Иди ты!
  
   На свой день рождения разбил затылок об трап и прищемил дверью безымянный палец на правой руке (ноготь). Достается ей последние три года: в позапрошлом - локоть, в прошлом перелом мизинца и авария большого пальца. И вот опять...
  
   Зашли в Фужейру перед Эль Джубаилом. Спиртное мы обычно заказываем на обратном пути. Ухитрился купить ящик дешевого шотландского виски (контрабанда) у чифа со снабженческого катера. Они привозили к нам ремонтеров связи. Большую часть разадал на обратном пути офицерам. Часть с кэпом опробовали. Початую вторую бутылку вылили в раковину на второй день, не понравилось. Мои три бутылки как-то выпились даже не знаю как. А толпе виски пошло за первый сорт.
  
   Поразил меня кэп Бессмелтсев (бывший старпом): Шотландию искал в Канаде. Я думал - шутит. Еле я его убедил с помощью атласа, что Шотландия входит в состав Обьединенного Королевства или попросту в Англию, т.е. Великобританию. Вот сколько названий у одной страны!
  
   Практически разругался со всеми.
  
   На моём лице, на заоконном
   Дождь рисует свой архипортрет.
   Я на основании законном
   Выбираю тех, которых нет.
  
   Или тех, которые за морем,
   Или тех, которых вовсе нет,
   Тем, кому на призрачном просторе
   Дождь рисует свой архипортрет.
  
   Вот такая вот ночь.
  
   Сегодня попал под перекрёстный огонь наших механиков. Я, оказывается, должен ещё и о связи заботиться. А до этого с чифом сцепился: попросил его с электромоторов грузовых насосов снять брезентовые чехлы, чтобы проветрить и просушить моторы.
  -- Пишите инструкцию, в заводской указано ходить с закрытыми моторами.
  -- Там сказано: " во время рейса" - отвечал я, - а теперь мы стоим на рейде, сухо.
  -- Но - песок, - заметил он.
  -- Очень мало, так дымка, - возразил я, - напишу я тебе инструкцию, если тебе мало.
   Ничего я не писал, но после обеда смотрю все шесть грузовых и два бустерных насоса открыты, греются на солнце.
  
   Это стоило мне небольшой аритмии после кофетайма.
  
   Механики мои сильны в кодле, друг друга науськивают на меня, а порознь с поджатыми хвостами ходят. Слабаки. Отсюда этот встречный-поперечный мат и бравада. Особенно это ярко выражено у электромеханика. Как специалист слаб и характер дурной. Но его, как я понял прижимает желудок или какая-то железа (он сам признавался). Простительно.
   Но треплются и обсасывают кости ближним хуже баб. Представляю, что они обо мне разговаривают. Я для них благодарный материал.
  
   40 лет назад моя 7-ая рота закончила РМУ. Сегодня собираются ребята. А у нас нет связи, чтоб поздравить. Накануне звонил с мобилы Гиртса Жану. Он и не собирается на встречу, гад. Несмотря на мои уговоры. Сказал, как я приеду, тогда и соберемся.
  
   Через капитанский мобильник дозвонился Валдису Шталсу, поздравил. Ребят собралось всего-ничего, человек 12.
  
   Приехал новый газовый. Переход из Ричардс Бея в Эль Джубаил газового заменял старпом, спасибо ему. Я было настраивал Гиртса в помощь чифу, но тот сам справился с компрессорами.
  
   Отметили 8-ое марта, едва придя в себя от отхода из Фужейры. Состояние было ужасное. Рвало желчью. Что-то мне надо делать. Дальше всё хуже. Скорей бы списаться. Только начинаешь в форму входить, набирать очки (авторитет) - и опять мордой в грязь. И всё сначала.
   Гиртсу на замену приехал в качестве дублера Антон из Мурманска. Но у того никакой практики и никакого опыта. Запросили настоящего механика. Второй механик не хочет брать на себя дополнительные функции третьего механика, если вдруг Гиртса спишут в Ричардс Бее. "Из каюты не выйду, если меня обратно оставят на Фужейру. Сколько у вас комбинезонов?" - интересуется Гиртс, давая этим понять, что мне придется работать за третьего. Шантажирует. Поцапался с ним сегодня.
  
   Уже два утра хожу с мелкими перебежками свои 10 кругов по периметру судна (2,5-3км).
  
   Ребята рвутся домой, составили письмо и забили его в телексную связь (есть еще у нас такая). "Посылать? - спрашивает меня кэп, - Посылай, не отвалится", - отвечал я. А в том письме есть фраза: Вы нас держите на судне, как заложников.
  
   В Ричардс Бее пришло сообщение, что может быть я скоро спишусь (пройдет еще более 2-ух месяцев, когда это произойдет!). Срочно схватился за рассказы, а там Лёниных блох - неимоверно! Лёня "поработал" на славу. Вычесываю, но кое-что оставляю.
  
   Всем стоять, никому не падать! Это выражение адмирала Нельсона очень не по душе "другу моему" (со слов Гиртса) Андрею Выборову, старпому. Особенно, когда я это произношу, заходя на мостик. Скорей всего не сама фраза не нравится, а лично я. Но тут - взаимно.
  
   Спайдер (паук), - так выразился месс-бой Джоэл о моем иллюминаторе. Паучья сеть - не думал я так. Но вот же, другой взгляд!
  
  -- Доброго здоровья! - вместо приятного аппетита говорит чиф после трапезы и тут же добавляет, - я пошутил!
  -- И вам того же, шучу! - отражаю его приколы я как могу.
  
  
   Чем хороша груша в качку? Как Ванька-встанька: чуть приклонится на бок - и обратно. Яблоко бы давно укатилось к ... на кулички. Груша на моем плачущем иллюминаторе дозревает. Тверда как кирпич. И покачивается себе.
  
   Пью чай с ромом. Дорабатываю рассказы. Глубокая ночь. Из "неколебимый Вовчик" получился "некоебимый Вовчик".
  
   Сегодня на утреннем "разводе" мои мотористы-филипки распрашивали меня списываюсь ли я? - Надеюсь, - отвечал. - Нет, не списывайтесь, - дружно просили они.
   Показал ладонью по горлу: Баста!
  
   С утра - ходка. Наблюдал за одним морским охотником. Один из четырех остался. А лет 30 назад здесь их охотилось - палуба от бака чуть не до надстройки обосрана была.
   А утром электромеханик полез на носовую мачту лампу менять и этого согнал окончательно.
  
   Кэп, Тимофеевич, рассказывает: Через неделю после знаменитого цунами в Юго-восточной Азии мы шли в Бенгальском заливе. В воде десятками плавали трупы. И что интересно, все были, как куклы - белые: что негры, что азиаты, что европейцы.
  
   Проходим Сейшельские острова. Чаек целая эскадрилья над полубаком. Отлавливают летучих рыб, то и дело выныривающих из под носа судна и разлетающихся в разные стороны. Одну чайку я вышугнул из под брашпиля. Она свалилась на грузову палубу, затем все-же доковыляла до релингов, вывалилась за борт и полетела.
  
   Кто-то ночью нагадил в столовой филипков: разбросал сырые яйца по стульям, по столам и стенкам. Я подозревал наших, но вроде потом оказалось, что кто-то из филипков начудил.
  
   Видел фонтаны из воды кита и в небе одинокого фрегата.
  
   Четверо "достойных" списываются: 2-ой и 3-ий штурмана, 3-ий и электромеханик (Слава Богу, уже кишки проели!). Мы с кэпом - в разработке.
  
   Прем по рыбацким сетям. Рыбаки ругаются. У них тут километровые сети, не везде и обойдёшь. Правда они притоплены. Но все же мы их рвем.
  
   С утра хожу и загораю. Солнце так жарит, что можно запросто схачапуриться.
  
   1-го апреля прошел запрос нашего суперинтенданта Кетила в кадровый менеджмент: Какие планы насчет списания капитана Дворникова? Поздравил меня с "назначением" настоящий кэп, Тимофеевич.
  
   Филиппинцы радуются. Боцман Мартин III призывал меня еще три месяца поработать.
   В семье у Мартина - 5 Мартинов: 4 сына Мартина и отец Мартин 1. И в паспорте так: Мартин III.
  
   Пришли в Ричардс Бей. По причалу бегает обезьнка с длинным хвостом. Серая, с небольшую собаку. Протинулась через дырку в проволочной сетке, подошла к пожарному гидранту, поднялась, попыталсь напиться. Прошлась по трубам, посидела в тенечке и исчезла в густых зарослях.
  
   Мне хватало влюблённости, чтобы идти по жизни и ничего не терять. Это была Мама. Она была всё. Небо, ангелы, облака, птицы - всё было - Мама. А от Мамы все женщины.
  
   Допился до глюков по компьютеру. Заставка на десктопе - девица с длинными волосами периодически превращалась в мужика с такими же волосами. Я уставился в экран, задумался и у меня на глазах происходили эти превращения. Я был загипнотизирован и не мог оторваться от экрана. Отводил глаза, возвращался: превращения продолжались. Оставалось только поговорить с обоими, но до этого не дошло.
  
   Отпраздновали Пасху. Я посидел час и свалил.
  
   "В буре песчаной вымерли звёзды..." Как раз такая сегодня буря в Персианском заливе.
  
   9-го мая, 4 утра. Метеориты полосуют небо через каждые 2-5 секунд в районе Водолея и Козерога. Ярче всех высоко в небе горит Юпитер (между Стрельцом и тем же Козерогом). А на горизонтом зловеще мерцает Марс. Где-то ниже мои любимые Кастор и Поллукс, Касторка и Полуксуса. Ждите, скоро буду. Мы на пути в Ричардс Бей, где меня должны сменить.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   21
  
  
  
  
  
   21
  
  
  
  

Оценка: 6.99*5  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Ю.Иванович "Обладатель-тридесятник" В.Крабов "Рус.Защитник и Освободитель" А.Максимов "Попаданец Сашка" О.Куно "Торнсайдские хроники" М.Васильев "В Африку!" А.Черчень "Разная доля нас ожидает" Г.Гончарова "Средневековая история.Первые уроки" М.Завойчинская "Иржина.Случайное-не случайно" К.Полянская "Береника" Е.Щепетнов "Нед.Свет и Тьма" К.Назимов "Рыскач.Школа истинных магов" Ю.Фирсанова "Работа для рыжих" Н.Трой "Игра Теней" А.Гринь "Забудь мое имя!" Д.Манасыпов "Вселенная Метро 2033:дорога стали и надежды" И.Шевченко "Сказки врут!" Е.Азарова "Охотники за луной" А.Гаврилова "Эмелис.Путь Магии и Сердца" И.Георгиева "Ева.Минус на минус" К.Стрельникова "Принц Темный,принц Светлый..." В.Чиркова "Все тайны проклятой расы"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"