# Мнемосина. Глава 10. Бал у князя Магнатского. Чужие тайны. Вызов

Наталья Дьяченко

В процессе написания порой возникает необходимость поменять то или иной название и, соответственно, редакцию предыдущих глав. Поменяла название города, близ которого происходит действо, - теперь это Обливион. Соответственно, край за стеной называется Мнемотеррия. (Это вдруг если кто следит за действом с начала :)

Бал у князя Магнатского. Чужие тайны. Вызов


Рисуются в толпе наряды наших дам,


Их ткани легкие с отделкой щегольскою;


Ярчей наследственных алмазов там блестят


Глаза бессчетные, весельем разгоревшись;


Опередив весну, до время разогревшись


Там свежие цветы свой сыплют аромат.


Красавицы летят, красавицы порхают,


Их вальсы Лайнера и Штрауса увлекают


Неодолимою игривостью своей...


И все шумнее бал, и танцы все живей!


Евдокия Ростопчина


В обратный путь мы уговорились отправиться сразу после бала; зная, как ждут матушка и сестра приема у князя, Ночная Тень не хотел омрачать их радость своим отъездом. С раннего утра барышни принялись за сборы, поставив целый дом вверх дном: по лестницам метались горничные, меняя горячие угли в утюгах, пришивая пуговицы, отыскивая ленты и гребни, нагревая щипцы для локонов и выполняя тысячу иных дел, необходимых для появления дам в свете. В каретном сарае стучали молотками колесники, что-то подправляя и прилаживая, конюхи наводили последний лоск на холеных, откормленных лошадей, садовники охапками несли из оранжереи цветы, оставляя на полу поломанные стебли и листья.

Мы со Зведочадским поспешили ретироваться, пока нас не затянуло в бешеный водоворот домашних забот. Верно, в последний раз мы направились к реке. Утренний воздух был прозрачен и чист. Он лился внутрь без малейшего усилия с моей стороны, будто и впрямь, как говорили самые ученые из наших фельдшеров, я дышал не через горло, а всею кожей. Липовая пенилась, свивая в косы белые струи, шумела, ворочалась в своем каменном ложе, пытаясь устроиться поудобнее; то вдруг подхватывала гальку со дна и влекла ее по течению вперед, а затем, натешившись, бросала. С берегов густым занавесом ложились на поток ивовые плети; ажурно и нежно цвел миндаль, раскрыли свои бутоны яблони - не белые, как у нас дома, а заревно-розовые. Низко над водой, задевая ее крылами, порхали маленькие звонкие птахи.

Я остановился, достал кисет, скрутил две цигарки, протянул одну Звездочадскому. Ночная Тень поблагодарил меня, затянулся не спеша:

- Странная штука время, точно река: то застывает, разливаясь маленькими ленивыми озерцами, то вскачь несется через пороги. А ты стоишь на берегу, смотришь вперед, строишь планы, и противоположный берег кажется тебе таким далеким. Но стоит на минуту забыться, и - рраз! - ты оказываешься по другую сторону потока и уже оттуда глядишь на себя-прежнего. Совсем недавно, быть может месяца три назад, - а по ощущениям кажется, будто и трех ударов сердца не миновало, - я точно также стоял рядом с вами и вспоминал Мнемотеррию: яблоневую зарю над рекой и цветущий миндаль. Она казалась мне столь же недостижимой, сколь и желанной. И вот я дома, гляжу на яблони, слушаю гул течения и вдыхаю пропитанный влагой воздух, и что бы вы думали, я счастлив? Нет, я считаю дни до возращения в армию. Самое позднее через пару недель (но я-то знаю, что всего пара ударов сердца пройдет) мы прибудем в расположение войск, и тогда-то меня вновь ухватит за горло тоска по родным местам.

- Что-то вас потянуло на философию, - заметил я. Цигарка моя прогорела и обжигала пальцы, но я не накурился. Тягучий, сладкий воздух Мнемотеррии был столь хорош, что чтобы поверить в его истинность, требовалось разбавить его привычной горечью табачного дыма.

- Старею, видать, - флегматично пожал плечами Ночная Тень. - Как знать, может, права матушка, и мне впрямь пришла пора остепениться? Осяду в усадьбе, женюсь на Ангелике и годы - или несколько ударов сердца - спустя примусь тешить сыновей байками об армии. И тогда, а я знаю это наверное, стану сожалеть о том, что остался здесь, а не там.

- Вы это серьезно? Вы и впрямь хотите остаться?

- Да я уже сам не пойму, к чему стремлюсь. Время бежит, сердце отмеряет удары все быстрее. Как-то мне неспокойно, чего-то не достает. Когда я за тридевять земель от Мнемотеррии, то кажется нет на земле места прекраснее. Но едва возвращаюсь, и вот уже тянет прочь, прочь, прочь. Странное чувство - ностальгия: тоска не по тому, что было лучшим, а по тому, что было.

Возможно, отец Деметрий нашелся бы, что ответить моему товарищу, я же был плохим советчиком. Мне импонировал беспокойный, мятущийся дух Звездочадского, мой друг был таков, какими рисуют романтических героев, но едва ли я мог разделить его страсти. Жажда романтизма, приведшая меня в армию, со временем сменилась чувством долга, и это чувство, не менее осязаемое и значимое, все же имело совершенно иную природу. Я повзрослел на войне, а Звездочадский так и остался сумасбродом, не переменившись ничуть.

Я топтался с ноги на ногу, докуривая вторую цигарку. Ночная Тень избавил меня от необходимости выдумывать:

- Да Бог с ней, Михаил, не берите в голову. Парочка хороший сражений живо излечит меня от хандры. - Он наклонился, поднял с земли небольшой округлый камень, что выбросила, наигравшись, река; подкинул его вверх, наблюдая, как он крутится в воздухе, затем ловко поймал и спрятал в карман. - Бежимте-ка лучше наперегонки во-он до той вершины!

И он увлек меня в соревнование, неминуемо проигрышное для любого человека, если только он не обладает парой острых копыт или не родился горцем. Подхлестываемые духом соперничества, мы карабкались по крутому склону, цепляясь за выпирающие из земли корни, валуны, кривые стволы деревьев, колючие кустарники и даже за саму почву. Разумеется, Звездочадский достиг цели первым, и когда я, запыхавшись, поднялся, мой приятель уже стоял на плоской скальной площадке на вершине горы и подбрасывал в руке все тот же найденный на дороге камень.

- Сестра не рассказывала вам про эту гору?

- Я знаю, что в Мнемотеррии у каждой горы имеется свое имя. Януся и эту как-то именовала, погодите, сейчас попробую припомнить, - пытаясь отдышаться отвечал я.

- Не утруждайтесь. Она называется Гора грешников. Если подняться сюда с камнем в руке, да здесь его и оставить, считается, будто вы оставляете не камень, а свои грехи.

Я огляделся и приметил, что здесь и впрямь было много камней: огромных, точно великаньи головы, и крохотных, не больше мизинца новорожденного, округлых, обкатанных течением реки, и острых, будто сколотых со скалы, замшелых, намертво вросших в почву, и гладких, сложенных в шаткие пирамиды, что рушились от мимолетного касания. Кто знает, какие из них лежали на горе изначально, а какие принесены жаждущими искупления грешниками.

- Ну отчего же вы меня не предупредили? Я шел с пустыми руками. Второй раз этот подъем мне не одолеть.

- Хотите, отдам вам свой?

- Камень? Или грехи? - не удержался я от шутки.

- Камень. Или грехи, - невозмутимо повторил Звездочадский, метко забрасывая свою гальку в кучу камней, сложенную на открытой всем ветрам площадке.

Благодаря уроку скалолазания приготовления к балу удачно нас миновали. Когда мы вернулись в усадьбу, возле дома уже стояла белоснежная карета, вся в резьбе и позолоте, украшенная живыми цветами. Рысаки в начищенной сбруе нетерпеливо всхрапывали и били копытами землю. На козлах торжественно восседал кучер Звездочадских - Тифон, облаченный в расшитый бисером нарядный жилет и четырехгранною шапочку, с которой на плечо залихватски свешивался лисий хвост; за ярко-синим поясом Тифона был заткнут короткий кнут.

При помощи слуг мы привели себя в порядок и дали знать барышням о готовности. Пульхерия Андреевна в новом зеленом платье и накидке со страусовыми перьями точно сбросила с плеч десяток лет: была весела, смеялась невпопад и даже пыталась со мной кокетничать. Однако моим вниманием целиком завладела Януся. Я смотрел на нее словно впервые в жизни, и не будь я уже влюблен, непременно влюбился бы сей же час, так пленительна, свежа и невинна она была, точно сама Аврора, сошедшая с небес на землю. Я не различал ни платья ее, ни жемчугов, но воспринимал весь образ целиком во всем его ослепительном сиянии; словно солнце он отпечатался на сетчатке моих глаз затем, чтобы преследовать до конца жизни. В отблесках розового цвета, исходящих от платья, фарфоровая кожа Януси казалась нежнее цветочных лепестков, щеки окрашивал легкий румянец, а голубые глаза - взволнованные, оживленные, потемнели и точно подсвечивались изнутри, как подсвечивается всполохами молний предгрозовое небо.

Я помог Янусе забраться в карету и устроиться удобнее, заслужив незаметное пожатие руки. Девушка волновалась, и через это пожатие мне передалось ее волнение, я тоже забеспокоился, замаялся в неясном томлении, ожидая сам не ведая чего.

Едва мы расселись, кучер воскликнул: "Но, родимые!", лихо свистнуло кнутовище, и карета понеслась, враз набрав скорость, будто мы ехали не в гости, а прямиком на бега. Сквозь лихорадочный стук колес я разобрал голос Звездочадского, которому маленькая победа в нашем шуточном состязании вернула хорошее расположение духа:

- Князь Сергей Михайлович крупный промышленник, его виноградники славятся далеко за пределами Мнемотеррии. У него единственного в наших землях есть винный завод. Так что, Михаил, если вам сделается скучно на приеме, смело можете напиваться, вина у Магнатского отменные.

- Ах, молодежь! - покачала головой Пульхерия Андреевна, отчего в ее ушах заискрились два черных бриллианта величиной с голубиное яйцо. - Все бы вам напиваться да балагурить! Михаил, не слушайте моего сына, вам никак не может быть скучно, ведь у его сиятельства соберется цвет мнемотеррионского общества: чудеснейшие, образованнейшие, галантнейшие люди нашей эпохи. И вы, несомненно, станете центром их вниманья.

- Поверьте, любезная Пульхерия Андреевна, быть центром внимания как раз то, чего я по возможности стремлюсь избегать.

- Да что вы такое говорите! Все взгляды прикованы только к вам, головы оборачиваются вам вослед, о вас любые пересуды. Это так волнительно! По-доброму я вам даже завидую.

- Постарайтесь припомнить пару армейских историй, и вам обеспечен, - посоветовал мне Габриэль успех. - Наши мужчины больше путешественники, нежели воины. Армия им в диковинку, хотя диковин они повидали предостаточно.

Тем временем дорога пошла на подъем. Мы въехали в лес. В окно я видел высокие деревья, что живым коридором смыкались по обе стороны. Местами из земли выходили огромные валуны - то коричневатые, то голубоватые, то серые под толстым слоем мха. Вот среди гущи стволов и ветвей показались ворота. Их основанием служили вековые валуны, кованые рамы были сформированы полукружьями, внутри которых блестели золоченые виноградные листья, перемежающиеся узорчатыми завитками лоз. Ворота венчал герб Магнатского в виде налитой виноградной грозди, выполненной из золота. По случаю приема дверцы были распахнуты настежь.

- Земли князя настолько велики, что он не взялся обносить их забором. Острословы шутят, будто они размером с маленькое королевство. Имение - лишь малая часть владений Магнатского, оно как раз огорожено, - пояснила для меня Януся.

- Внушительный размах, - восхищенно сказал я.

- Приберегите восторги до замка. Вот где размах, так размах, - отозвался Ночная Тень. - Среди местных жителей бытует легенда, будто княжеский замок был выстроен одновременно со стеной. Как по мне, так это досужие домыслы, однако они весьма популярны. Раз мы с Ариком предприняли целое путешествие сперва к стене, а затем к замку, чтобы сравнить камень, даже откололи по кусочку.

- И что же?

Звездочадский пожал плечами:

- Камень как камень, видом схож, но в этом весь итог наших изысканий.

Тут я заметил в окно, что нас нагоняет алого цвета карета с изображением дерущихся орлов на гербе. Карету влекла четверка рысаков, таких горячих, что кучер управлялся с ними с большим трудом. Я собрался было спросить, кому эта карета принадлежит, но тут Тифон лихо свистнул и щелкнул кнутом, благодаря чему мы вкатили в ворота первыми и, не сбавляя скорости, понеслись дальше. За воротами дорога расходилась надвое. Вопреки моим ожиданиями мы поехали не по наезженной дороге, а с треском вломились в узкий проход, незаметный за переплетением ветвей. Некоторое время мы следовали в полумраке, но вскоре выскочили из леса на открытое пространство. Подъем сделался еще круче, а проезжая часть постепенно сходила на нет. По левую сторону сплошной стеной встали скалы, справа уходил вниз крутой склон, густо поросший деревьями. Мы неслись по краю обрыва так, будто у коней вдруг выросли крылья. Протестующе скрипели рессоры, колеса нашей кареты высекали искры из камней.

Пульхерия Андреевна ахнула:

- Что творит этот старый безобразник! Не могу смотреть! Он же знает, я боюсь высоты. Габриэль, узнай, в чем дело.

Исполняя матушкину просьбу, Звездочадский прокричал в открытое против кучера окно:

- Тифон, зачем ты свернул на старую дорогу? Что-то случилось? Нужна помощь?

В ответ ему донеслось:

- Не извольте беспокоиться, барин!

Удовлетворенный ответом, Габриэль успокоился, вверяя жизнь Тифону да самому Создателю. Коль скоро он не волновался, то и я старался не выказывать признаков беспокойства, хотя, глядя с какой скоростью мелькают скальные уступы за окном и почти физически ощущая бездну за тонкой стенкой кареты, мне с трудом удавалось не поддаваться панике. Пульхерия Андреевна извлекла из расшитой бисером сумочки кружевной платочек и заслонила им лицо. Сама сумочка упала куда-то вниз, чего хозяйка не заметила. Януся молчала, лишь ее глаза сделалились на пол-лица да рука обхватила мое запястье так крепко, что там должно быть, остались отпечатки. Я внутренне готовился при малейших признаках беды оказать любую помощь, на какую буду способен.

Бешеная гонка прервалась столь же внезапно, сколь и началась. Дорога закончилась площадкой, где уже стояли другие экипажи. Мы влетели туда откуда-то сбоку, под неимоверным углом, на миг колеса нашей кареты зависли над пропастью, впереди выросла скала, в которую мы неминуемо должны были врезаться на полном ходу, однако в последний момент кучеру удалось остановить разгоряченных лошадей.

Пульхерия Андреевна поспешила покинуть карету, не дожидаясь, пока Тифон отворит дверь. Я вышел следом и подал руку Янусе.

- Тифон, что произошло? - дрожащим голосом спросила госпожа Звездочадская. - Ужели лошади понесли?

Я тоже был не против узнать причину гонки.

Кучер невозмутимо пожал плечами:

- Так карета графа Солоцкого, хозяйка... Не мог же ваш верный слуга допустить, чтобы они приехали вперед вашего. Вот и поторопился чутка. Накажите другой раз уступать?

- Нет-нет, Тифон, ты правильно сделал. Я сейчас успокоюсь. Где-то были мои нюхательные соли...

Пульхерия Андреевна принялась беспомощно оглядываться, совсем позабыв, что уронила свою сумочку во время гонки. Я вернулся в карету, отыскал на дне пропажу и отдал госпоже Звездочадской.

Тут на площадку с противной нам стороны, производя неимоверный грохот, вылетела та самая алая с орлами карета графа Солоцкого. Разгоряченные скачкой кони бешено вращали глазами, от их взмокших тел веяло жаром и потом, копыта лихорадочно молотили воздух. Буквально в пяди от нас карета остановились. Кучер проворно соскочил с козел и распахнул дверцу. Карета не казалась маленькой, однако я весьма подивился, когда оттуда одна за одной вышли три барышни на выданье отнюдь не хрупкого сложения, следом щекастый пацан лет десяти-двенадцати, затем граф - маленький, плотный и лысый, и последней его супруга. Графиня, на последнем месяце беременности, была меловая от испуга.

Перехватив мой взгляд, Януся зашептала:

- Пожалуйста, не судите строго, Микаэль. Граф Нестор Андреевич Солоцкий маменькин брат и наш дядя. Когда папенька умер, мы остались на грани разорения. Папенькина семья поддерживала нас, как могла, а дядя в ответ на мольбы о помощи предложил купить у нас имение за бесценок. Это были очень трудные времена. Счастье, что Габриэль пошел в армию и позволил нам сохранить достойное положение в обществе. Маменька так и не простила брата, они вовсе с ним не разговаривают.

Я не осмелился развеивать заблуждения Януси касательно армейского жалования Звездочадского. В конце концов, юная девушка не должна забивать себе голову такой низкой материей, как деньги.

Только теперь я заметил, что мы стоим у подножия широкой лестницы, вырубленной прямо в скале. Ступени этой лестницы украшали выбитые по камню узоры, вход обрамляла пара резных колонн, наверху которых сидели грифоны, мастерски выточенные вплоть до мельчайших подробностей. Шерсть их дыбилась, лапы топорщились когтями, казалась, они вот-вот спрыгнут наземь и зарычат. По всей вышине лестнице стояли слуги - богато одетые, аккуратно причесанные, высокие, как на подбор, приятной наружности. Запрокинув голову выше, я увидел дворец. Несомненно, то было выдающееся творение. Он являлся продолжением скалы, на которой был построен, венчая ее, точно корона. С четкими линиями стен, оканчивающихся треугольными зубцами, с круглыми, украшенными куполами, башнями. Дворец опоясывали галереи и балконы, сообщая ему ощущение легкости и воздушности. Высокие окна в три ряда декорировала мозаика с изображением гор и облаков, сложные мозаичные панно были и на фасаде. Парадный вход разрешался в виде веранды с тонкими высокими арками.

Повсюду, начиная от самой лестницы, были рассыпаны цветочные лепестки, расставлены корзины и вазы, заполненные редкими цветами. В комнатах и по галереям прохаживались гости: покачивались перья в прическах, искрились самоцветы, блестели золотые цепочки часов. Рассаженные по всему дому оркестры производили музыку, хотя и непривычную, но весьма приятную на слух. До меня долетал смех, обрывки разговоров.

- ... на колоннаде. Такой талант дорогого стоит. Отчего они не сыщут подходящего учителя для его сестры? Говорят, у девушки склонность к музицированию.

- Одной склонности мало. У ней слабое зрение, слепой сложно подыскать педагога, ведь он должен быть сам незрячим.

- Вовсе не обязательно. Учитель тетушки Долли, а она с рождения плохо видит, обладал отменным зрением.

- Как бы там ни было, матушка искать не собирается, а батюшка шагу не ступит поперек жены. Что бы ни говорили, а у родителей всегда имеются любимчики. Она самозабвенно любит сына, до дочери ей заботы мало.

- Неудивительно, дочь-то от первого брака ее супруга.

- ... графиня плодовита до неприличия. Забеременеть в ее почтенном возрасте! Не удивлюсь, коли она разродится прямо на приеме.

- Это было бы верхом неуважения к его сиятельству. Разумеется, ей следовало остаться дома. Вот что делает с людьми жадность до развлечений.

- ... хочет учиться астрономии.

- Но это же ужасно немодно! Таких педагогов в наших краях вовсе нет.

- Изучает стыдно сказать, ровно гувернер какой, сам, по книгам. Эту свою Альмагесту до дыр зачитал. Разобрал и заново собрал старую зрительную трубу, теперь ночи напролет проводит в горах, смотрит через нее в небо. До того дошло, что собрался за стену ехать, набираться премудрости.

- На застенную премудрость пол-века положишь! А когда же развлекаться и вкушать удовольствия, даруемые жизнью?

- И я том толкую, да он смеется в ответ: мол, звезды - единственное удовольствие, ради которого стоит жизнь.

Дамы прохаживались в нарядных платьях, мелькали тюли, кружева, шелка, из-под пышных юбок кокетливо выглядывали туфельки, порхали в руках веера. Мужчины были непременно во фраках с бутоньерками на лацкане, в шелковых жилетах, в ослепительно белых накрахмаленных рубашках и белоснежнейших перчатках. Волосы уложены брильянтином, бакенбарды аккуратно расчесаны, у многих вызолочены кончики усов. Мой мундир выделял меня среди собравшихся. Как и предрекала Пульхерия Андреевна, я был узнаваем, каждый непременно желал выспросить меня, перемолвиться словечком, узнать мое впечатление от города и окрестных земель. Я охотно отвечал на вопросы. Жители этой горной страны заворожили меня своим широким кругозором, начитанностью, дарованиями. Армейские истории воспринимались ими весьма благосклонно, это был козырь в моем рукаве, когда я не знал, о чем говорить, хотя такого почти не случалась - мнемотеррионцы оказались знающими и тактичными собеседниками, прекрасно чувствующими паузы в разговоре и умеющими их заполнить.

Приглашенные рассредоточились по интересам: в кабинете хозяина представители старшего поколения объединилась покурить, пропустить стаканчик наливки и обсудить последние новости; в библиотеке азартные члены собранного князем общества играли в карты; дамы обменивались секретами рукоделия в гостиной. Музыканты не умолкали ни на миг. Гости упросили Арика, который оказался среди приглашенных, спеть, и один из оркестров ему аккомпанировал.

Помимо Арика, на вечере присутствовали многие из тех, с кем я познакомился благодаря гостеприимству Януси и ее друзей. Я встретил Лизандра - беспечно-веселого, хмельного, сочиняющего экспромты в салонные альбомы, перемолвился с его сестрой Полиной, вызывавшей во мне искреннюю приязнь; главу семейства Апполоновых я застиг в кабинете, где тот дремал в кресле, нимало не смущаясь разыгравшейся рядом словесной баталией, среди участников которой обнаружились Горностаев и Разумовский. Марья Теодоровна раскрывала дамам секреты бисерного шитья:

- Когда бисер так мелок, что не низается на серебряную иглу, я вкладываю нить в щетинку с расщепленным концом. Разумеется, для этого нужно иметь отличное зрение.

Это было жестоко, и я порадовался, что Полина не слышит ее слов.

За карточным столом я заметил cher ami Александра Павловича, а в одной из дальних комнат замка, куда забрел по случайности, застиг за нежными объятиями Антона и Нину. Извинившись, я поспешил ретироваться, смущенных больше них самих.

Когда стемнело, слуги пригласили гостей смотреть фейерверк. Замок был удобно расположен для этой забавы - своей западной стеной он выходил на долину, откуда выстреливали потешные огни: голубые, огненно-алые, рыжие, золотые, зеленые. Они складывались в огромные в пол-неба картины: то завивались побегами винограда, на которых распускались листья и сочные грозди, то соединялись бутылями, откуда принималось хлестать шампанское. Порой в сиянии небесных огней различались образы горных вершин, над которыми парили орлы. Иногда это была стена, окружавшая Мнемотеррию, либо сам замок. Шутихи выстреливали в небо, касались небосвода в наивысшей точке своего полета и там распадались на части, отчего казалось, будто это небесный купол покрывается сетью сверкающих трещин, разлетается на куски и сыплется, сыплется, сыплется на землю. Кругом сверкало, рвалось, громыхало, трещало и шипело, будто мы попали в храм огнепоклонников.

Я наблюдал фейерверк с балкона вместе с другими гостями. Рядом со мной стояла Януся, ее рука в тонкой кружевной перчатке лежала поверх моей руки, до меня долетал тонкий горьковатый аромат маков, вплетенных в ее прическу, мешающийся с веянием молодости и свежести, исходящих от ее кожи. Когда огни вспыхивали, лицо девушки озарялось чистейшим восторгом, искры зажигались в глубине глаз; когда гасли, весь только что пронзенный светом облик Януси уходил во тьму, и тем острее чувствовалось тепло ее касания и веяние разбавленной горечью свежести. Этой близости мне было довольно, чтобы в свой последний вечер в Мнемотеррии чувствовать себя абсолютно счастливым.

- Какое замечательное зрелище! Что за забава! Вот уж затейник князь, - пуще других восхищалась какая-то дама, невидимая в темноте.

Сочный мужской баритон пророкотал ей в ответ:

- У князя в друзьях числится страж стены, а эти господа весьма сведущи касаемо огненных дел. Вот он и расстарался ради дружбы.

Огни больше не вспыхивали. Потянуло легким дымком. Гости начали потихоньку уходить с балкона. Я дождался, когда останусь один, и закурил. После вспышек огней темнота вокруг казалась особенно непроглядной. Я различал лишь тлеющий огонек своей цигарки, а когда он начал затухать, швырнул окурок вниз, наблюдая его полет. Это было мальчишеством, но я чувствовал удовлетворение от своей шалости. Я уже собрался идти к гостям, когда меня остановили голоса. Поскольку чтобы выйти с балкона требовалось миновать комнату, где находились говорившие, я не мог идти без риска обнаружить свое присутствие. Не желая в очередной раз ставить кого-то из приглашенных да и самого себя в неловкое положение, я остановился, вследствие чего сделался невольным свидетелем разговора. Самым неприятным в сложившей ситуации оказалось то, что я без труда узнал обоих собеседников.

- Откройте, зачем вы так поступили? Я полагал вас другом, - упрекал Арик. Его звучный тенор без остатка заполнял темноту вокруг, певец не счел нужным понизить голос.

- Я и есть ваш друг, - последовал приглушенный шепот, и точно воочию я увидел Лизандра, каким он был сегодня и всегда: невысокой, полный, франтоватый, с блестящими очами и светлыми кудрями до плеч.

- Друзья не берут чужое. Зачем вам понадобилась наша история? Стоило спросить, и мы - я или Гар рассказали бы без утайки.

- Слова бессильны передать леденящее дыхание снега, или мерцание колких холодных звезд, или сладость вина для изнуренного жаждой ... или тепло руки близкого человека, - последнее он добавил так тихо, что я не столько расслышал, сколько угадал окончание фразы. - Можете мне верить, я мастерски выучился подбирать слова.

- О, в вашем мастерстве я не сомневаюсь ничуть, коль скоро ради стихов вы пошли на подлость. Слава вскружила вам голову. Вы настолько погрузились в поэзию, что позабыли о существовании мира вокруг. Настоящие люди, в отличие от вымышленных, чувствуют боль.

Ориентируясь на слух, я мог вообразить, как Арик откидывает волосы со лба, как, скрипя ботинками, он ходит от стены к стене, натыкаясь на предметы меблировки, неверный в темноте, в то время как Лизандр сидит на невидимом стуле или в кресле, низко склонив голову, отчего его голос звучит глухо:

- Так вы полагаете, будто я пошел на это ради стихов?! Не трогайте стихи, они здесь ни причем. Ужели вы до сих пор не поняли? Не разглядели того, что видят все вокруг, что давно сделало меня предметом насмешек...

- Что за вздор! Откуда вы взяли, будто над вами смеются?

- Я знаю, вы осуждаете меня, я вижу осуждение в ваших глазах, в манере говорить, в изгибе ваших губ. Но дайте мне высказаться прежде, чем вынесете вердикт. Пожалуйста, не перебивайте! Позвольте хотя бы раз выпустить слова на свободу. Один раз, и, клянусь, я навеки замкну уста. С каждым днем мне все труднее держать слова в себе, смиряться, молчать, обуздывать рвущийся наружу крик. Все мои стихи, все песни я пишу лишь вам, вам одному, - Лизандр мало владел собой, говорил часто, порою бессвязно, будто в горячке. Со своего места я различал его прерывистое дыхание.

- И я за них вам очень признателен.

- Нет, нет, не то... Сотни раз я представлял, как откроюсь вам - полностью, без остатка, но никогда не думал, что не в воображении, а в действительности сделать это будет так сложно, но стократ сложнее молчать. Как будто я волоку сизифов камень, что с каждым шагом все тяжелее. Я сделал то, в чем вы вините меня, не ради стихов, а ради любви, Арик. Я люблю вас!

- Я тоже люблю вас как друга, как брата, однако ничего у вас...

- Опомнитесь, я вовсе не братской любви говорю. Когда вы стали побратимами - с ним, не со мной, о, как я ревновал! как мучился! сколь много передумал, силясь понять, отчего кто-то другой, не я, готовый разделить с вами хлеб и жизнь, и посмертие. Что есть в нем такого, чего нет у меня? Я на все пойду ради вас. Если причина в музыке, я сделаюсь музыкантом, самым лучшим музыкантом, какого только видел мир. Когда мы играли в фанты, вы целовали меня отнюдь не братским поцелуем, и я позволил себе надеяться, будто питаемые мною чувства могут найти отклик в вашей душе.

- Дался вам этот поцелуй. На сцене всегда так целуют, зрители тонко чувствуют фальшь в игре.

- Но ведь это не игра! Моя любовь к вам не игра, она настоящая, живая, - в голосе Лизандра слышалось неподдельная душевная мука.

Тут я не выдержал и закрыл уши руками, не желая знать продолжение разговора. Отчего только я не догадался сделать этого раньше!

Сгорая со стыда, я стоял во тьме, лишенный привычных ориентиров. Холодный ветерок овевал мои пылающие щеки. Где-то вдалеке чиркнул по небу метеор. Я не представлял, как после услышанного осмелюсь посмотреть в глаза хоть Арику, хоть Лизандру. Когда я, наконец, решился опустить ладони, в комнате царила тишь. Мои глаза за это время окончательно приноровились к темноте, я легко нашел выход и побрел туда, откуда доносилась веселая музыка и горели огни. Княжеский бал начался.

Местом его проведения был избран огромный зал, ярко освещенный, с хрустальными люстрами, с сверкающими зеркалами и блестящим паркетом, неясно отображавшим движения танцующих. По обеим сторонам зала высились белые колонны. Судя по тому, что старшее поколение уже не танцевало, а собралось у колонн, кто разговаривая, кто играя в карты за специально поставленным ломберными столиками, первые несколько танцев я пропустил.

Мимо меня в фигуре быстрого вальса пролетела Ангелика, поддерживаемая за талию своим бывшим женихом, улыбаясь статному черноусому кавалеру кружилась Марья Теодоровна - так быстро, что из-под ее алого с черными бантами платья выглядывали не только туфельки и чулки, но даже кружевные панталоны; незнакомый мне мужчина с лилией в петлице уверенно вел в танце одну из дочерей графа Солоцкого. Все вокруг порхало, искрилось, летело. Среди этого кружения, мелькания тюлей, бархата, шелков, в легких летящих силуэтах, в движении воздуха, в отражениях, в свете и в тенях, я искал Янусю.

Наконец, я ее увидел. Она отдавалась танцу без остатка, как и всему, что бы они ни делала. Ее черные кудряшки выбились из высокой прически и падали на виски и затылок, в глазах отражался свет хрустальных люстр, она хохотала, запрокинув голову и открыв белую шею, украшенною тонкой полоской бархатки. В который раз при взгляде на нее у меня сжалось сердце. Кавалером Януси был сам князь. Тонкие губы Магнатского под блестящими от брильянтина усами приподнимались в снисходительной улыбке, которая, однако, не затрагивала глаз. Всем своим видом князь давал понять, что оценил и нашел для себя приятным увиденное примерно также, как находят приятным новую лошадь или собаку.

Когда вальс окончился, Магнатский проводил Янусю к колонне, где толпилась кучка молодых людей, поцеловал ей руку и откланялся. Я поспешил пригласить девушку на следующий танец, однако пока я прокладывал себе путь через толпу, оркестр заиграл вновь, и меня опередил один из молодых людей. Чтобы не стоять, я обратился к незнакомой девушке, бывшей ко мне ближе прочих:

- Позвольте мне иметь удовольствие звать вас на танец?

Мое приглашение было принято благосклонно. Во время танца мы говорили о чем-то незначительном, не затрагивавшем разума, я не задумываясь отвечал на вопросы и также мало думая рассказывал что-то сам. Когда музыка смолкла, моя нечаянная знакомая посетовала на духоту и, разумеется, я вызывался принести ей лимонаду.

К тому времени опять заиграли, это была полька, и опять я пригласил вовсе не ту, которую хотел. Танцуя, я все время высматривал Янусю, но, не успев найти, сразу терял ее. Это было точно в дурном сне, когда бесконечно спешишь, спешишь куда-то, а цель остается все такой же недостижимой. Огромность бальной залы, вежливые вопросы гостей и необходимость отвечать на них послужили виной тому, что к Янусе я подошел лишь когда музыканты отыграли несколько вальсов, кадриль и польку.

Девушка разрумянилась, сияла глазами, была очень оживленной и слегка запыхавшейся. Волосы ее растрепались еще сильнее, и еще сильнее пахли горечью маки, опустившие головки из-за от царившей в зале духоты.

- Вы не устали еще? - спросил я у нее.

- Здесь так весело. Но куда же вы запропали, Микаэль? Я надеялась мы будем танцевать полонез, как уговоривались. Я ждала вас. И в итоге осталась без кавалера. Кабы я не знала вас так хорошо, как знаю, я бы обиделась на ваше невнимание.

- Вы вправе упрекать меня, и я принимаю ваши упреки. Поверьте, больше всего на свете я хотел танцевать с вами, но обстоятельства вынудили меня задержаться, - вследствие того, что я не мог прямо сказать о причине своего опоздания, мои слова прозвучали по-казенному сухо. - Но я готов исправить это тотчас же. Не откажите мне в удовольствии танцевать с вами.

- К сожалению, я вынуждена. Вас не было так долго, что я подумала, будто вас опять одолели расспросами, и вы позабыли течение времени. Теперь будет мазурка, я обещала оставить ее его сиятельству. Вы же понимаете, что князю нельзя отказывать.

В это время как раз подошел Магнатский, и я получил возможность составить о нем представление. Князь был не молод, но и до старости ему было далеко. На вид немногим старше сорока лет, Сергей Михайлович отличался крепостью сложения, как человек много времени проводящий на охоте, в седле либо за физическим трудом. Лишенные привлекательности его черты тем не менее замечательно отображали характер: крепко сжатые тонкие губы наводили на мысль о жесткости и даже, пожалуй, жестокости, вызолоченные кончики пышных усов свидетельствовали об интересе к модным веяниям, цепкий взгляд говорил в пользу внимательности, а прищур, отпечатавшийся морщинками у глаз, заставлял подумать о расчетливости. Впрочем, даже не глядя на князя, а лишь наблюдая его дом, прибранный богато, с роскошною обстановкой и вышколенными слугами можно было понять, что хозяин - рачительный, состоятельный и воспринимающий свое превосходство как должное человек.

Судя по всему, Магнатский расслышал слова Январы, потому как он сказал, улыбаясь из-под раззолоченных усов своей холодной улыбкой:

- Январа Петровна тонко ухватывает суть. Князьям отказывать не должно никак, они привыкли иметь все, что пожелают.

С этими словами он обнял Янусю, как обнимают некую привычную вещь - дорожный саквояж или старый плед, и увлек танцевать.

Мне неприятно было внимание князя к Янусе, как неприятен был и сам этот человек. И одновременно я понимал, что неприязнь моя вызвана ревностью, на которую я не имел права. Князь мог дать Янусе все то, чего не было у меня и на что могла рассчитывать такая блестящая девушка - богатство, имя, положение в обществе, и это делало его выгодной партией. Но понимая разумом, я не мог принять этого сердцем, а оттого пристрастно высматривал в князе недостатки и, разумеется, раз за разом их находил. Следом я принимался корить себя за свою недостойную мелочность, за обвинения едва знакомого человека, и так сознание мое металось из крайности и в крайность подобно маятнику.

После мазурки объявили ужин. Лакеи в богато расшитых ливреях, белых поясах и перчатках проводили гостей на места. Янусю провожал сам князь. Он усадил ее рядом с братом и с Пульхерией Андреевной, высказал комплименты утонченному вкусу матушки и невыразимому обаянию дочери.

Мое место оказалось рядом со Звездочадским. По правую руку от меня сидела пожилая дама, к моему вящему облегчению поглощенная разговором со столь же немолодым соседом, приходившимся ей не то двоюродным дядей, не внучатым племянником, и в силу этого не уделявшая внимания моей скромной персоне.

Столы были застланы роскошными льняными скатертями с вышитыми на них виноградными листьями и монограммами князя: "СМ". Та же монограмма присутствовала на сервизах и всей посуде. Хотя замок освещался электрически, отдавая дань традициям в серебряных канделябрах горели свечами. Стол украшали гирлянды цветов. Серебряные блюда были завалены горами тепличных плодов: виноград, персики, абрикосы, яблоки, апельсины, клубника и земляника, черешня, ананасы. Каждая деталь ужина была продумала до мелочей и призвана подчеркнуть богатство и общественное положение Магнатского.

Подаваемые стол кушанья отличались большим разнообразием. Слуги поднимали их с кухни благодаря хитроумному механизму и споро разносили гостям - все изысканное, барское, редкое. В смежной комнате играли музыканты, услаждая слух гостей. Я будто попал на прием к самому императору.

Разговоры не прекращались и за столом. Я не привык к обильной пище, а оттого, насытившись, принялся украдкой изучать гостей. Один особо привлек мое внимание. Как и я, он выделялся своим нарядом. Вместо фрака этот господин был облачен в лососевого цвета кафтан, подпоясанный широким узорчатым поясом. С этого пояса он снял длиннющий кинжал и употреблял его, чтобы резать подаваемую дичь и фрукты. Случайно или намерено, его место оказалось подле Ангелики, красота которой не оставила гостя равнодушным. Господин изо всех сил старался понравится девушке: то предлагал ей самые лакомые плоды, то рассказывал истории, которым Ангелика задорно смеялась.

- Неужели это... - прошептал я, и Зведочадский договорил за меня:

- Он самый. Страж стены. Как я погляжу, у Сергея Михайловича обширные знакомства.