# Oblivion. Часть первая. Мнемосина. Главы 1-14

Наталья Дьяченко

Стилизация под русскую романтическую прозу XIX века

Кем были бы мы, не имея памяти? В какой тьме брели, обреченные вновь и вновь спотыкаться на одних и тех же камнях? Для греков память являлась непременным атрибутом жизни, ведь умершие были беспамятны. Memini, ergo sum. Но так ли это?

Роман НЕ является фанфиком одноименной компьютерной игры

OBLIVION

Часть первая. МНЕМОСИНА


-- Иван Федорович и Николай Ильич. Встреча


Нас манит даль непройденных дорог,


А друг в дороге - радость и подмога...


И не сочтем высокопарным слог:


Нас всех друг другу посылает Бог!


И слава Богу - нас у Бога много...


Борис Пастернак


В усадьбе Ивана Федоровича Бережного, профессора словесности, собирателя рукописей, человека начитанного и эрудированного, свободно изъяснявшегося на шести языках, а еще на четырех даже сочинявшего стихи и эпиграммы, с раннего утра царило радостное оживление. Сновали из комнаты в комнату лакеи и горничные, со стуком растворялись окна, натиралась ароматным воском мебель, расставлялись в вазы цветы. На кухне кололи огромные глыбы сахара и перемалывали ароматный кофе, в чугунной плите на жарких березовых дровах запекались каплуны и пулярды под соусом из можжевеловых ягод. Дворецкий Ивана Федоровича лично спускался в погреб за настойками: ароматной смородиновой, терпкой кедровой и прозрачной как слеза янтарной. Из буфетной взамен повседневной оловянной посуды принесли тончайший белоснежный порцелин.

Такая встреча составила бы честь графу, однако гость Ивана Федоровича был куда скромнее. По окончании службы в чине генерал-майора вышел в отставку любимый племянник хозяина, который по дороге в собственное имение обещался навестить дядюшку. Родственники не виделись несколько лет, но за это время взаимная приязнь между ними не только не ослабла, но даже усилилась благодаря постоянному обмену письмами.

Письма эти с прилагаемыми картами военных действий Иван Федорович перечитывал по многу раз - делая пометки на полях, вскакивая с любимого кресла и принимаясь расхаживать по кабинету, возбужденно споря с невидимым собеседником. Людям с воображением живым и пылким часто присущи странности, каковые друзья охотно признают за ними как проявление самобытности, а завистники, напротив, порицают в пользу возведения собственной обычности в ранг высшего идеала. По прочтении неизменно аккуратный в обращении с бумагами Иван Федорович убирал письма в шкатулку красного дерева, замыкал ее на ключ и прятал подальше от любопытных глаз, словно редчайшую драгоценность. Сопровождая таким образом театр военных действий в качестве зрителя, профессор Бережной неизменно был в курсе событий на передовой. Человек одинокий, он ожидал племянника с тем нетерпением, что проистекало не из желания заполнить досуг, а от искренней благодарности и интереса.

Отставного военного Иван Федорович встречал в передней. Родственники обнялись. Поношенный мундир Николая Ильича так пропитался пороховым дымом, что даже после долгой дороги нес на себе этот запах, как носят ордена и медали, точно величайшую реликвию войны. Впрочем, наградами Николай Ильич тоже обделен не был, но как человек скромный не торопился выставлять их на всеобщее обозрение, а вез убранными среди вещей. Однако и без наград в госте легко угадывался военный, о том свидетельствовала лаконичная опрятность внешнего облика, по-армейски коротко стриженые волосы, уже подернувшиеся на висках сединой, движения - энергичные, скорые, но без напряжения и суетности, и более всего манера изъясняться - четко, по сути, минуя витийства.

- Здравия желаю, дорогой дядя! Я скучал по вам, ведь кроме вас да матушки в этом мире не осталось никого, кто беспокоился бы о моей судьбе, - с этими словами Николай Ильич сбросил на руки слуге шинель и следом за хозяином прошел в гостиную. - Известно ли вам, как ее самочувствие?

- Уважаемая Настасья Федоровна пребывает в отменном здравии. А что до душевного расположения, то тут исключительно ваша заслуга, ибо вы являетесь образцом сыновней почтительности. Кабы я решился на склоне лет обзавестись детьми, желал бы я, чтобы они походили на вас.

- Но, дядя, вы еще можете стать отцом парочки шалопаев.

- Ну-ну, избавьте меня от салонной лести, хотя бы и из благих побуждений. Hell is full of good meaning and wishings. Я почитаю вас прямолинейным человеком, и позвольте мне далее оставаться при своем убеждении. Моими любимыми чадами навсегда останутся книги - их молчаливый покой я предпочитаю детскому смеху и топоту маленьких ножек. В старости трудно менять привычки, и мне решительно невозможно вообразить иное окружение. Но довольно о моей жизни, она скучна, да и только. Мне не терпится выспросить вас обо всем, что вы писали, и том, что не решились доверить бумаге.

- Можете всецело мною располагать. После выхода в отставку у меня стало столько свободного времени, что я право не знаю, куда его девать.

- О, извечная беда отставных военных: отдав большую часть жизни службе, вне ее вы не можете обрести покоя. Армия - это особый мир, где все просто и ясно, знай себе исполняй приказы, а хорошие они либо дурные солдату рассуждать некогда: получив команду, он бежит в атаку, без команды - замирает в ожидании. Fais ce que dois, advienne que pourra, вот образ мыслей военного. Теперь же вы сами себе хозяин, тем и маетесь. Откройте еще вот что: не забросили ли вы занятья живописью?

- Следуя вашему совету, дорогой дядя, я находил время писать. И коль скоро о том зашла речь, у меня есть для вас подарок.

По знаку Николая Ильича слуга принялся разворачивать тяжелый промасленный холст, свернутый в трубу. Открылось изображение горной дороги, по которой скакал одинокий всадник. От конских копыт вздымались клубы пыли, меж серовато-бурых камней по краям дороги зацветали дикие травы, в высоком небе плыли пышные облака. От картины веяло теплом и покоем. Иван Федорович сердечно благодарил племянника, видно было, что подарок пришелся ему по душе.

К обеду родственники преодолели скованность, какая образуется между близкими людьми, на несколько лет потерявшими друг друга из виду. Они уже не боялись задеть собеседника неосторожным словом, много расспрашивали: дядя о военной кампании, а племянник - о мирной жизни. Говорили о друзьях ближних и дальних, перебирали общие воспоминания, обменивались впечатлениями о местах, которые успели повидать. Обладавшие цепкой памятью и склонностью к глубокому анализу, они сходным образом оценивали увиденное: Иван Федорович - на основе знаний, почерпнутых из книг, а Николай Ильич - благодаря армейскому опыту, посему беседа текла мирно и доставляла обоим немалое удовольствие.

После ужина хозяин и гость чувствовали себя так, будто никогда не расставались. Из столовой они перебрались в кабинет, где расположились на кожаном диване под висевшими на стене скрещенными изогнутыми саблями, еще одним свидетельством армейских будней Николая Ильича, присланным дяде с заверениями в искреннем почтении. На небольшом столике перед хозяином и гостем в хрустальных графинах стояли настойки: ароматная смородиновая, терпкая кедровая и бодрящая янтарная. Иван Федорович курил присланную с южных островов сигару, его племенник предпочел трубку с узорным вишневым чубуком. В этой обстановке покоя и умиротворенности Иван Федорович взял на себя смелость начать разговор, ради которого он ждал Николая Ильича.

- Я убежденный холостяк, и вам это отлично известно. Между тем как хозяин усадьбы и проживающих в ней людей, я обязан позаботиться, чтобы после моей смерти люди ни в чем не нуждались, а имущество оставалось в сохранности. Посовещавшись с сестрой, я решил отписать свое владение вам, - заметив, что племенник собрался возражать, Иван Федорович поторопился добавить. - Конечно, я еще хорохорюсь, но годы берут свое, а смерть - и это вы знаете получше многих, - обычно является без приглашения. Поэтому уважьте просьбу старика, тем паче я не собираюсь покидать сей бренный мир прямо сейчас. Я не вижу в своем окружении человека, более вашего приученного к заботе об окружающих. А крепостные, они ровно малые дети нуждаются в постоянном руководстве. - Зная племянника, Иван Федорович подобрал верные доводы. Заговори он о материальных выгодах, его слова пропали бы втуне, однако намек на ответственность за человеческие души не мог оставить бывшего офицера безучастным. Дождавшись легкого кивка, Иван Федорович продолжал. - Однако положение наследника налагает на вас некоторые обязательства. Я говорю о продолжении рода. Моя сестра уже приискала вам подходящую невесту, девушку из хорошей семьи, благонравную и благочестивую.

- Вы с матушкой торопите события, - запротестовал Николай Ильич.

- Из собственного опыта скажу вам: я так долго откладывал женитьбу, что в итоге уже не смог примирить свой образ жизни к вторжению иного человека. Но вам не следует повторять моих ошибок. Пока вы молоды, привычка к одиночеству еще не укоренилась в вас.

- Отнюдь не привычки тому виной. Я был бы рад разделить жизнь с близким по духу человеком, однако я писал вам о кошмарах, которые к моему стыду частенько меня посещают. Я буду чувствовать себя в высшей степени неловко, если мой недуг доставит неудобство кому-то еще.

- Да-да, вы рассказывали о случае, послужившем причиной кошмарам - и Иван Федорович принялся пересказывать наизусть, обнаруживая безупречную память. "Я находился в окопе, когда прямо на меня сверху прыгнул враг. Он был самый настоящий гренадер: высоченный, крупный, с соломенного цвета волосами и оспинами на лице. Сам не знаю как, я успел выставить штык, на который враг и наткнулся; штык пробил его насквозь, гренадер рухнул, своим немалым весом придавив меня к земле. Из-за ограниченности пространства мне никак не удавалось вывернуться, оставалось лишь слушать, как вокруг кипит сражение, в котором я не мог принимать участия. Однако и после битвы мое положение не претерпело изменений. Рядом не осталось никого, кто услыхал бы мои мольбы о помощи, а сам я был недвижим, придавленный к земле телом поверженного врага. Я дергался и кричал, но все мои потуги высвободиться из этого страшного плена оставались тщетны.

Так я пролежал несколько часов. Убитый начал коченеть, и тошнотворный запах смерти забивал мои ноздри и пропитывал одежду. Вследствие этого дурмана и вследствие теснейшего соприкосновения наших тел мне начало чудиться, будто границы между мной и покойником стираются, я сам точно оборотился трупом: руки и ноги мои затекли до бесчувствия, шея онемела, ведь мне постоянно приходилось отвращаться от смрада. Не стану утомлять вас описанием мыслей, что я передумал, и молитв, какие шептал тогда.

Верно, я так и остался бы в том окопе навечно, кабы не явилось подкрепление. Криками мне удалось обратить на себя внимание. Меня отпоили крепким чаем пополам с водкой, и я скоро пришел в себя. Но часы, что я провел в невольном единении с мертвецом, сходя с ума от невозможности подняться, навсегда отпечатались в моем сознании. Мне стали являться кошмары. В своих снах я непременно лишался возможности шевельнуться, был беспомощнее спеленутого младенца, точно похороненный заживо. И этот запах - сладковатый тлен разложения преследовал меня даже наяву. Мои крики будили товарищей, поэтому до самых холодов я старался засыпать вне людского жилья. В последнем, кстати, есть и немалая польза - теперь я могу похвастаться отменным здоровьем. После ночлегов под открытым небом никаким хворям я не по зубам".

Память человеческая - явление удивительного свойства. Художнику без нее обойтись просто немыслимо. Игру света и тени в листве, пыль, летящую из-под конских копыт, радугу после грозы, нельзя скопировать с натуры. Истинная красота мимолетна, и тем рождает волшебство. Не будь у вас таланта тотчас и безусловно запоминать увиденное, вы никогда не смогли создавать свои полотна. Недаром древние греки поклонялись Мнемосине. Рыжекудрая титанида считалась матерью девяти муз, и это означало, что наука и искусство порождены способностью помнить. Благодаря Мнемосине приобретенный опыт навсегда остается с нами и руководит дальнейшей нашей жизнью. Кем были бы мы, не имея памяти? В какой тьме брели, обреченные вновь и вновь спотыкаться на одних и тех же камнях? Известны истории о людях, потерявших память. Они переставали быть собой, утрачивали свое я. Они готовы были на любые жертвы, чтобы память вернулась к ним. Но порой груз воспоминаний становится непомерным, и мы мечтаем об избавлении от него. Тогда на помощь приходит Лета - дочь раздора, сестра смерти и сна. Для греков память являлась непременным атрибутом жизни, ведь умершие были беспамятны. Memini, ergo sum.

Знаете, ситуация, в которой вы очутились, напомнила мне кое-что. Один человек, военный, как и вы, написал мемуары. Мне посчастливилось приобрести копию рукописи, - и Иван Федорович протянул племяннику заранее прибереженную для этого случая тетрадь в кожаном переплете. - Возьмите, я сохранил ее для вас.

Затем разговор между дядей и племянником перешел на другие темы, тетрадь же осталась лежать на столике возле дивана, откуда Николай Ильич забрал ее, отправляясь ко сну, когда камердинер принялся стелить барину постель под скрещенными саблями, - хозяин давно уже не только работал и ел, на даже спал в кабинете, сделав его таким образом местом своего постоянного обитания.

Гостя проводили в комнату, какую он занимал обычно, оставаясь у дяди. Здесь не произошло изменений. Стены по-прежнему были обиты светлым атласом, хотя в моду давно вошли бумажные обои с акварелями, на своих местах осталась мебель из осветленного дуба и бронзовые пухлощекие амуры. Пол укрывал с детства знакомый Николаю Ильичу ковер, порядком потускневший и приобретший новые потертости. Устроенная на антересолях, комната имела низкий потолок, в небольшое окно днем открывался прекрасный вид на парк, а ночью по стеклу тихо стучали ветви черемухи.

Раздевшись, Николай Ильич лег на широкую кровать с пуховыми одеялами, но сон бежал от него. Отставной военный перебирал события минувшего дня, отмечал изменения дядиной внешности, свидетельствующие о неумолимом течении времени, обдумывал услышанное и особенно последствия, какие повлечет за собой принятие им наследства. Мысли эти, вкупе с радостным возбуждением от возвращения в родные места нимало не способствовали сну. Наконец, уставши ворочаться с боку на бок, Николай Ильич зажег свет, раскрыл врученную дядей тетрадь и погрузился в чтение.


II. В армии. Неожиданное предложение


Пусть манит шарманщик счастливым билетом,


Что толку в бессмысленных сладких речах.


Мне вера защитой, пока эполеты,


Как божьи ладони, лежат на плечах.


Заря наколдует малиновый отблеск,


И небо светлее уже впереди.


От страха спасет офицерская доблесть,


От пули - святой образок на груди.


Нателла Болтянская


Нас с тремя моими сестрами растили няньки и гувернеры. Батюшка наш, мужчина дородный и крепкий, после одной из своих деловых поездок внезапно тяжко занемог, а оправившись рассудком сделался слабее ребенка. Помноженное на немалую физическую силу состояние его доставляло нам порядком хлопот. Он то просиживал часами, водя смычком по струнам скрипки и терзая наши уши невыносимой какофонией, то вдруг резко, без каких-либо видимых предвестий впадал в буйство: топал ногами, сквернословил, швырял в нас все, что попадало под руку. Матушка, сочетавшаяся браком по любви, жалела отца, но даже она видела, что в человеке, изо дня в день тиранившем наше семейство, не осталось ничего от того, за кого она выходила замуж. Тогда она замкнулась в своем горе, предоставив нас попечению слуг, нанятых учителей, а частенько - самим себе.

Однако в моей жизни состоялось знакомство, примирившее меня с сумасшествием отца и безразличием матери. Недалеко от усадьбы, где я родился и рос, на пригорке, среди тоненьких свечек берез стояла церковь, в настоятеле которой я обрел второго отца. С этим невысоким сухопарым человеком у нас зародилась взаимная приязнь. Стремясь подражать своему кумиру, я перенимал от него куда больше, чем от гувернеров.

Я приобрел обыкновение начинать и заканчивать день молитвой и читал жития святых, чьи славословия особо запомнились мне. В постные дни я просил готовить мне рыбу, а по воскресеньям посещал службу. Вместе с отцом Деметрием я навещал одиноких, или больных, или по иным причинам неспособных позаботиться о себе крестьян. Стыдясь собственной нищеты, я оставлял им остатки еды с нашего стола, старые вещи, прежде носимые отцом и сестрами, неуместные для работы на земле и слишком вычурные, чтобы надевать на деревенские праздники, а порой наскребал несколько монет самого низшего достоинства, больше мне, их барину, нечего было им дать.

Своими поступками я не надеялся открыть себе дорогу в рай - в то время рай и ад мало занимали меня, куда более значимым казалось заслужить уважение отца Деметрия, чтобы и дальше иметь возможность внимать его рассуждениям о вечных истинах, которые в устах приходского священника казались понятными и простыми. Отец Деметрий учил не смирению, в этой добродетели я успел порядком разувериться, а любви. Он любил целый мир - с цветами и пчелами, с трудолюбивыми муравьями, с каждой прозрачной росинкой на остром листе осоки. Такую любовь своим неокрепшим разумом подростка я мог понять и разделить. Однако отец Деметрий любил и более объемлюще: Творца в его величии и людей в их несовершенстве, родную землю - глинистую, каменистую, окропленную трудовым потом, а этой любви мне еще предстояло научиться.

Женское окружение сформировало во мне обостренное мировосприятие и сентиментальность. Стесняясь своей чувствительности, я считал себя обязанным постоянно доказывать причастность к сильному полу. Я пристрастился к верховой езде без седла, брал уроки владения шашкой у хозяина соседнего имения, отставного кавалериста, от него же научился стрелять из винтовки с обеих рук и сквернословить. Батюшка мой по понятным причинам был непригоден к военной службе, я же приветствовал войну как средство утверждения мужественности. В немалой степени тому способствовало и положенное военным жалование в восемь сотен имперских идеалов. Едва услыхав о мобилизации, я направился на сборы. Благодаря полученным урокам меня распределили в Третий лейб-гвардии полк улан, где я повстречался с еще одним человеком, нимало не похожим на отца Деметрия и даже являвшемся полной ему противоположностью, но тем не менее вызвавшим во меня сходные чувства приязни и доверия.

Он был офицером. Звали его Габриэль Звездочадский. Отличный наездник и лучший разведчик в эскадроне, физически развитый, высокий, гибким станом, с гармоничными чертами лица, озаренными чистейшей голубизны глазами, Звездочадский неизменно притягивал взгляды. И если я лишь пытался казаться сорвиголовой, то он действительно был таковым. Вид собственного лица он переносил с плохо скрываемым раздражением, за любые намеки на сходство с девицей немедля вызывал на дуэль - а стрелком он был отменным, курил самокрутки, хлебал крепчайший самогон. Благодаря взрывному нраву он заслужил среди солдат и офицеров пафосное прозвище - Смертоносная Ночная Тень, обычно сокращаемое до Ночной тени.

Самой яркой его чертой была лихорадочная жадность до впечатлений. В сочетании с абсолютной неразборчивостью она порождала примеры то непревзойденного мужества, когда Ночная Тень бесстрашно бросался в гущу схватки, привнося смятение в стан врага, то глубочайшего цинизма, когда несколько часов спустя этот же человек беззастенчиво выспрашивал у сослуживцев интимнейшие подробности их личных перипетий. Вследствие такого контраста одно время я подозревал в Звездочадском газетчика, ровно до тех пор, пока не явился свидетелем его спора с заезжим репортером.

Фамилия последнего была Писяк, что в действительности не имело ничего общего с писательским ремеслом, а означало, согласно медицинскому справочнику, "острое гнойное воспаление волосяной луковицы ресницы и сальной железы века" или, попросту, ячмень. Писяк таскался за нашим полком с месяц, на период схваток отсиживаясь в штабе, зато все остальное время гарцуя впереди колоны. Мне не нравился этот человек, но помня наставления отца Деметрия, я был неизменно с ним вежлив, не позволяя неприязни выплеснуться вовне. Оказалось, репортер невзлюбился не мне одному.

Ради ночлега мы с другими офицерами расположились в крестьянской избе. Хозяйка выставила на стол горячий хлеб и парное молоко. Вечер тянулся за неспешными беседами. Вспоминали о доме, семьях, делились смелыми мечтаниями о грядущем, со смехом пересказывали случившиеся курьезы. Самой молодой из офицеров, задорный светлоглазый Янко, напоминавший Леля-пастушка из сказки, извлек из кармана губную гармошку и, вытряхнув набившиеся туда крошки хлеба и махорки, принялся негромко наигрывать. На сундуке возле окна, ловя последние отблески уходящего дня, примостился Писяк, строча в своем блокноте какие-то каракули.

Вдруг грохнула входная дверь. На пороге стоял Звездочадский. Лицо его было бледно, рот искривлен, глаза же сверкали ярко и казалось источали сияние. Он стремительно пересек комнату, стал напротив Писяка и швырнул в того свернутой в рулон газетой.

- Это вы написали? Не отпирайтесь, я знаю, что вы! Тут стоит ваша фамилия!

Окажись на месте Писяка любой из нас, за таким выступлением непременно последовал бы вызов на дуэль, чего и добивался Ночная Тень. Но репортер был редкостным трусом, поэтому он подобрал газету, расправил помятые листки и убрал в карман. Руки его дрожали.

Звездочадский продолжал обличать:

- Вы укрылись в арьегарде и строчите день-деньской. Я-то полагал, из писанины вашей выйдет толк, но до такого не может додуматься даже самое больное воображение. Только послушайте, - и, обратившись к нам, он принялся читать по памяти. - "Мы наступаем четвертый день. Мы оглохли от грохота орудийных разрывов, глаза наши красны из-за порохового дыма, и слезы чертят дорожки поверх черных лиц. Вокруг расстилается выжженная земля, на груди которой покоятся непогребенные солдаты. В их глазницах лениво ковыряются вороны, переборчивые от сытости и утратившие способность летать. В разоренных деревнях нас встречают плачущие женщины, облаченные в лохмотья, оставшиеся от одежд. Мы предлагаем им хлеб, и они едят его жадно, потому что все их припасы расхищены неприятелем..." Что за чушь вы несете, я спрашиваю?! Мы-то здесь знаем, что это не так, но в тылу примут на веру все описанные вами мерзости! Противник такой же человек, и у него есть своя честь. Они не грабят и, упаси Бог, не насилуют, а что до провианта, так не могут же они воевать голодными. Мы тоже жжем за собой деревни и поля, потому что сытый враг нам опасен. К чему вы малюете им рога и копыта?

- Я рисую картину войны, - нашел в себе смелость возразить Писяк.

Я подумал, что был не справедлив к репортеру и порадовался, что, следуя наставлениям отца Деметрия, не высказал своего мнения прилюдно.

- Ваша картина не имеет ничего общего с действительностью!

Следует отдать Писяку должное: он попытался отстаивать свои убеждения. Даже если этот человек заблуждался, то в заблуждениях он был совершенно искренен.

- Полагаете, читателю интересна правда? Как вы чихнуть боитесь без особого на то приказа? Как издалека наблюдаете за боем пехоты, вместо того чтобы присоединиться к ней и вместе разметать неприятеля? Как следите за отступлением врага, вяло отстреливаясь, и даже отмечаете, куда он отошел, но никак не желаете ускорить его отход конной атакой? Как после сражений вы рассаживаетесь по избам, хвастаете своими успехами да хлещете самогон? Я показываю людям то, что они жаждут видеть. Вы офицер, и я не спорю, когда вы отдаете команды. Но вы ни чёрта не смылите в писательском ремесле!

Писяк разволновался, лицо его пошло пятнами. Похоже, Звездочадский задел его за живое. Однако тирада репортера не произвела на Ночную Тень впечатления.

- Убирайтесь! - скомандовал тот. - Тотчас же! И не попадайтесь мне глаза, не то я прирежу вас как свинью, коей вы и являетесь!

Статья Писяка и весь этот напряженный разговор послужили причиной тому, что ночью мне привиделся кошмар. Благодаря отцу Деметрию Божьи заповеди прочно укоренились во мне, и хотя я твердо знал, что защищаю правое дело, я не мог оставаться равнодушным к виду людских страданий, каковые на войне неизбежны. Я убивал, в пылу схватки не думая о ценности человеческой жизни. Такие мысли приходили ко мне позже, в минуты покоя, когда убитые вставали перед глазами, точно въяве. О нет, я не видел их черт, но оттого они делались только страшнее - безликие человеческие остовы, тени, ушедшие в небытие без покаяния, без прощенья.

Я проснулся в поту, задыхаясь. Сердце мое колотилось так громко, что удивительно, как его стук не перебудил окружающих. Не вдруг я сообразил, что не один бодрствую этой ночью. Подле моих ног провалом в черноту скрючилась тень. Спросонья мне показалось, будто это хозяйская кошка, вдруг выросшая до размеров взрослого мужчины, присела рядом со мною на пол. Я точно слышал довольное мурчанье и видел светящиеся искры глаз.

- Тихо, тихо, - зашептала тень голосом Звездочадского, и наваждение сгинуло.

Я лежал на полу, укрытый шинелью. Колола набросанная на доски солома, из тьмы проступал низкий дощатый потолок, в печи потрескивали догоравшие угли да скреблась мышь под половицей.

- Мне привиделся дурной сон, я разбудил вас! - зашептал я. Мне было неловко, что человек, которому я стремился подражать, стал свидетелем моей слабости.

- Не берите в голову. Я дольше вашего на войне и уверяю, что в своей беде вы не одиноки. О том не принято судачить в гостиных, но кошмары частые спутники солдат. Коли желаете, могу вас от них избавить.

- Вы врач? - удивился я. Облик Звездочадского никак не вязался у меня с медициной.

- Так получилось, что я обладаю некоторыми способностями. Я не люблю распространяться о них, поскольку в лучшем случае они вызывают недоверие, а в худшем... Пару веков назад считали, будто за убийство колдуна с души снимаются грехи прошлые и будущие. Но вас я знаю довольно долго, поэтому смею надеяться, вы не станете преследовать меня с шашкой наголо.

Мне показалось, Звездочадский не лжет. Окружившая нас темнота скрывала лица. Под ее покровом легко было открыться собеседнику, и равно легко списать любые откровения на чары сна. Я не мог быть уверен, что разговор наш происходит наяву, как не был уверен в обратном. Я точно плыл по реке, чье течение замерло между наваждением и действительностью, не решаясь вынести меня к одному из берегов. Противоречивые чувства овладели мною: с одной стороны, церковь строго осуждала колдовство и тех, кто к нему прибегал, с другой соблазн избавиться от терзавших меня кошмаров был велик.

- Мне неловко обременять вас, - запротестовал я больше в ответ на свои мысли, нежели на предложение Звездочадского.

- Это будет несложно.

Передо мной возникло лицо отца Деметрия, который, я точно это знал, не одобрил бы моей минутной слабости.

- Хотя я и признателен вам за участие, но попробую управиться со своими бедами сам, - твердо сказал я.

- Воля ваша.

В темноте я угадал, как Ночная Тень пожимает плечами. Также неслышно как появился, он воротился на свое место. С его уходом теченье реки времени возобновило свой бег, и меня сморил сон, на сей раз полный самых радужных мечтаний.


Волею обстоятельств да, пожалуй, собственного безрассудства, наш эскадрон вырвался далеко за линию фронта, и мы вынуждены были поджидать подхода остальных частей. Мы квартировали в усадьбе, столь огромной, что каждый мог выбирать приют сообразно своему вкусу и привычкам. Мне достались господские комнаты, где на каждом шагу попадались свидетельства поспешного бегства прежних хозяев - разваленные вещи, красивые и уродливые вперемешку. Осколки разорвавшихся снарядов лежали поверх тончайших тканей, порванные нити жемчугов тонули в пыли осыпавшейся штукатурки, рядом с ними валялись письма на непонятном языке да образчики неоконченной вышивки.

От вынужденного безделья мы изнывали. Винтовки наши скоро стали начищены до блеска, прорехи на мундирах залатаны, оторванные пуговицы пришиты намертво. Стрельба по пустым бутылкам перестала нас занимать, потому что мы жаждали настоящей битвы. После писем домой самым излюбленным занятьем сделались беседы, но и в них прежде всего мы вспоминали о доме. Ах, какими сладостными представали родные места в этих рассказах! С той же силою, что прежде стремились прочь, теперь мы мечтали о возвращении: как перецелуем родных и близких, как пройдем знакомыми местами, как после молитвы выйдем из храма и под необъятным куполом неба в благоговейном почтении припадем к родной земле.

Вследствие таких разговоров мне вскоре начало казаться, что эта усадьба в сотнях верст от родных мест имеет некое глубинное сходство с поместьем, где я родился и вырос. Во власти своего deja vu я отправлялся бродить по парку с длинными аллеями вековых деревьев, мощные корни которых переплетались, точно клубки змей, а в конце непременно светилось оконце в форме замочной скважины. В их сумрачном обрамлении я ощущал себя лилипутом, заплутавшим среди сказок и снов. При большом воображении можно было обмануться витавшим вокруг запахами и атмосферой дремотной тишины, и я охотно поддавался обману, закрывая для пущей верности глаза и позволяя наитию вести меня по тропинкам. Однажды, пока я так развлекался, чувства привели меня в место, куда я до сей поры не забредал.

Здесь под сенью деревьев блестело зеркало небольшого пруда, в центре которого высилась бронзовая фигура девушки с кувшином. Возле пруда, увитая кустами бледно-голубых роз, стояла беседка. Парк без беседки, что тело без души - так говорили у нас дома. Ведомый любопытством я двинулся вперед, но замер на полпути, когда понял, что сей укромный уголок привлек не только меня. В беседке, спиною ко мне стоял Звездочадский. В руке он держал только что сорванный цветок.

Я развернулся было уйти, но Ночная Тень, не оборачиваясь, окликнул:

- Михаил, это вы? Не правда ли, здесь хорошо? Как свеж и прозрачен воздух! Как струится солнечный свет сквозь листву! А розы, вглядитесь, они точно сошли с храмовых фресок!

- С розой в руке вы и сами точно сошли со стены какого-нибудь храма, - согласился я. - Говорят, ваш тезка, архангел Гавриил, сплел для девы Марии три розовых венка: белый в знак ее радости, алый - из почтения к страданиям и желтый, чтобы ее прославить. Но я не припомню значения голубой розы.

- Тайна. Она символизирует тайну. У розы много значений: греки почитали ее символом бесконечности, для римлян она являла эмблему мужества и храбрости. Она же посвящена богу молчания Гарпократу. Персидские поэты считали ее живым существом, для менестрелей средневековья она была залогом любви и красоты. Что до меня, роза всегда казалась мне олицетворением памяти: столь же хрупка и также прочно хранит свои тайны, может доставить несказанное удовольствие, а может причинить сильнейшую боль. Каждый лепесток как лист в книге прожитой жизни, листать - не перелистать. Но что скрывается под их покровом? У младенцев, только пришедших в этот мир, памяти нет, равно и у стариков, готовящихся из мира уйти, память точно обветшалый гобелен, сплошь труха да каверны. А известны ли вам истории о людях, потерявших память? Когда из головы безвозвратно исчезает не какой-то краткий миг, но целая жизнь? Что остается от человека тогда? Там, за облетевшими слоями? Быть может, душа?

Право, я слыхал такие истории. Их рассказчики никогда не встречались со своими героями, и оттого они мало походили на правду. Я же годами рос в страхе перед человеком, давно переставшим существовать как личность. Я оставил попытки найти в отце некогда любимые черты, для меня он являлся символом того человека, которого я помнил. Встречая его день за днем, я не мог не задаваться вопросом о смысле существования безумцев. Отчего бы Создателю не забрать их, чтобы прервать их мучения и терзания окружающих? Я даже спросил о том отца Деметрия. "Нам не ведом замысел Творца, - ответил священник. - Мы можем только предполагать Его цели. Я допускаю мысль, что безумцы - мост к исцелению наших душ. Попечительством о них мы прежде всего спасаемся сами. Через них Создатель учит нас терпенью и милосердию".

На вопрос Звездочадского я беспомощно пожал плечами. Но Ночная Тень не ждал ответа. Вместо этого он принялся декламировать нараспев:


Память, моя ты память,

Роза моя с шипами,

Тяжесть, что давит плечи,

Свет, что палит и лечит.

Ты за моей спиною

Осенью и весною.

Днями, ночами, снами,

Бликами и тенями,

Смутными временами,

Светлыми временами, -

Тонкой стальною пряжей

Дни моей жизни вяжешь.

Радостью и бессильем,

Песнею легкокрылой,

Птицею поднебесной

Весь я в тебе воскресну!

Говоря, Звездочадский сжимал цветок все сильнее, не обращая внимания на впивающиеся в ладонь шипы, лепестки отламывались и падали на пол. В конце концов в руке у Ночной Тени осталась лишь сердцевина, покореженная и измятая, которую он бросил следом. Как воплощение души та смотрелась в высшей степени неприглядно.

- По молодости я баловался сочинительством, но следует признать, что шашкой мне удалось овладеть куда лучше, чем пером.

- Нет, нет, продолжайте! - попросил я, зачарованный проникновенным голосом Звездочадского и образами, встающими за его словами.

Ночная Тень пожал плечами:

- Да, собственно, это все.

Мне вдруг примерещилась мирная жизнь, в которой Звездочадский дарил барышням цветы, записывал в альбомы стихи и эпиграммы, танцевал на блестящем паркете бальных зал - такой блистательный офицер просто не мог остаться незамеченным. Эти мысли пробудили мое любопытство:

- Откуда вы родом, Габриэль?

Звездочадский развернулся порывом и пытливо вгляделся в мое лицо, точно этот простой вопрос непременно должен был содержать в себе подвох.

- Я родился далеко отсюда, - осторожно сказал он.

Я пожал плечами, не видя в его признании ничего необычного:

- Нас всех занесло далеко от дома.

- В межгорной долине, укрытой от злых ветров. Зимы там мягкие, согретые солнечным сиянием, а весны приходят рано. В апреле на пиках дальних гор еще белеет снег, а вдоль реки уже занимается яблоневая заря и миндаль роняет свой цвет в быстро бегущие воды. Летом ветер несет со склонов запах меда. Зацветают чабер, и мята, и душица, и еще тысячи других трав, каким все одно я не вспомню названья. К осени деревья одеваются золотом и багрянцем, река набирает свой бег и наливается сталью, впитывая оттенки низкого неба.

Звездочадский был прирожденным рассказчиком. Пока он говорил, описываемые им места представили передо мною, точно я сам шел через них. Когда же он умолк, я не сдержал восклицания:

- Зачем же вы уехали от такой красоты?

- Да право, за тем же, зачем уезжают из родных мест остальные: в поисках славы, признания, ярких впечатлений. С такими сокровищами любой на моей родине сделается богачом!

- Богачом? - переспросил я, полагая, что он говорит о деньгах.

Деньги в ту пору были предметом, весьма меня занимавшим. Большую часть жалования я отсылал матери и сестрам, чувствуя себя обязанным иметь о них попечение, и эти средства были им значительным подспорьем. Мне же самому, находившемуся на казенном пайке и исправно получавшему форменное обмундирование, требовалось немногое. Однако покрыть нужды человека, привычного к расточительности, армейское жалованье едва ли могло. Неоднократно я бывал свидетелем тому, как офицеры за ночь просаживали за карточным столом суммы, кратно превосходившие их годичное содержание. Звездочадский не производил впечатления человека, привычного к экономии, поэтому в его устах речи об армейском богатстве звучали по меньшей мере странно.

- Ах, да не понимайте же все так буквально! Я не созерцатель, отнюдь. Какой прок восхищаться исхоженными вдоль и поперек местами? Знакомые красоты похожи на надоевшую жену: достоинств уже не видать, зато недостатки досаждают все сильней. На войне все по-другому, здесь непременно что-нибудь да случается. Каждый день звонкой монетой ложится в копилку моих впечатлений. Каждая атака, каждое наступление. Помните, как мы вырывались из вражеского оцепления? Как рвались в низком небе шрапнели, как винтовки огрызались нам вослед и шальная пуля пробила луку моего седла? Да пройди она на два пальца ближе, мы бы с вами сейчас не разговаривали. Такие воспоминания дорогого стоят!

Возможно, того же Писяка и привлекли бы армейские байки, какие мог порассказать любой из нас, я же к тому времени потихоньку начал растрачивать юношеский пыл и воспринимал военную службу уже не как развеселую прогулку, а как несение обязанности, временами кровавой и тяжкой. Война изнуряла, вынимала человеческие чувства, привнося взамен окаменелое равнодушие. Я притерпелся к виду людских страданий, перестал вздрагивать от разрывов снарядов над головой. Все чаще я оглядывался в мыслях на озерца и речушки моего детства, на березовый пригорок с церковью, на милые сердцу покосившиеся крестьянские избы. И, как ни странно, именно эти картины, простые в сравнении с мечтами о воинской славе, поддерживали мой боевой дух. Пока речушки, пригорок и церковь стояли за моей спиной, я не имел права свернуть с избранного пути.

Зато рассказ о родине Звездочадского стал для меня откровением. Будучи равнинным жителем, я не знал ничего выше холма. Я никогда не слышал гула кипучих рек, стремительно катящихся со снежных вершин, не видел, как цепляются за пики гор облака, как камнем падает орел с высоты. Многое в мире было ново и неясно для меня, и это будоражило воображение! Я дал себе зарок в будущем непременно отправиться в описываемые Ночной Тенью места.

Такая возможность представилась мне куда раньше, чем я мог рассчитывать, и события, ей предшествовавшие, оказались отнюдь нерадостны.

Раз глубокой ночью на исходе ноября нас разбудил эскадронный командир.

- Разведка попала в засаду. Нужны добровольцы.

Вызвались я, Янко и двое солдат. Ведомые командиром, мы долго скакали во тьме через лес. Не было видно ни зги, ветви хлестали по лицу, изредка слышался хруст льда да плеск воды, если полной темноте копыта наших коней проламывали замерзшие ручейки. Когда деревья кончились, в свете луны пред нами предстало поле. На его дальнем краю чернели неясные тени, в которых скорее рассудком, нежели зрением угадывались очертания домов. Здесь мы спешились. Мы ползли, когда луна скрывалась за облаками, и замирали, стараясь слиться с землей, едва свет вновь озарял окрестности. Мне было страшно и весело одновременно, как всегда при столкновении с опасностью. В руке я сжимал винтовку с насаженным штыком, прикрывая его, чтобы блеск стали не выдал нас. Азартной своей частью мне хотелось вскочить, побежать, оглашая окрестности боевым кличем, но это желание проистекало из обычного хвастовства, и я сдерживал его, продолжая пластаться по земле.

Но вот поле кончилось. Из черноты проступили очертания стен и покосившихся изгородей. Теперь можно было выпрямиться и двигаться быстрее, повинуясь току крови и бешеному ритму сердца. От одной из изб мне навстречу внезапно прянула тень. Я успел запомнить удивленное лицо и приготовленный для крика рот. Инстинкт сработал скорее разума, и тень осела, пронзенная моим штыком.

Пленных мы нашли в сарае на окраине деревни. Охраняла их пара часовых, от которых мы споро избавились. Стараясь производить как можно меньше шума, мы сбили засов и вошли в сарай. Каково же было мое удивление, когда среди пленных обнаружился Звездочадский! Я говорю удивление, потому что мне, как многим солдатам и офицерам, Ночная Тень казался заговоренным от неприятностей. Мы освободили пленных и двинулись в обратный путь.

Обнаружили нас на полпути к лесу. Вспыхнули прожектора, занялась пальба. Уже не таясь, мы вскочили с земли и побежали к лошадям. Из-за темноты ночная стрельба редко достигает цели, но та ночь стала для меня роковой. Садясь в седло, я почувствовал, как что-то толкнулось мне в спину, и самым постыдным образом сверзься под ноги коню, откуда и провалился еще дальше - в небытие.

Очнулся я уже в плену. Надо мной склонялся какой-то человек с блестящим предметом в руке. Я дернулся из опасения быть зарезанным, но обнаружил, что крепко привязан к своему ложу. Тогда я закричал. Человек что-то забормотал. Слов я не понял, но интонации не казались угрожающими. Присмотревшись, я увидел, что блестящим предметом был скальпель. В другой руке он сжимал стеклянную бутыль с резким запахом спирта.

Человек заговорил вновь, медленно и четко. Я понимал отдельные слова, из которых окончательно уверился, что убивать меня не станут. Тогда я прекратил сопротивление. Мне дали глотнуть спирту, после чего доктор вычистил и перевязал мою рану.

Дальнейшие дни слились непрерывной чередой. Окажись на моем месте кто-нибудь из журналистской братии, он не преминул бы в красках описать страдания, коих я натерпелся в плену. Однако мне нечем попрекнуть неприятеля. Обращались со мной сносно, никаких унижений и прочих бесчинств я не претерпевал. Врага теснили, он беспрерывно отступал. Спали на скаку, хлеб ели всухомятку, похлебать горячего удавалось лишь изредка. Между тем морозы крепчали. Мне приходилось разделять лишения неприятеля, отчего выздоровление шло медленно. После извлечения пули началась лихорадка. Температура не спадала, меня то бил жесточайший озноб, то напротив, точно окатывало кипятком и бросало в пот. В одной из деревень врага, наконец, окружили и принудили сдаться. Здесь-то меня и нашли.

- Кто вы? - обратился ко мне молоденький солдатик в тонкой шинелишке, которая явно была ему велика. Он пытался скрыть сию несуразность, туго перепоясавшись ремнем, что лишь добавляло нелепости его виду.

- Михаил Светлов, унтер-офицер Третьего лейб-гвардии полка улан, - хрипя, отрапортовал я.

Солдатик направил меня в штаб, где надо мною тотчас захлопотал полковой доктор.

- Сильнейший жар у вас, голубчик. Вам бы в тылу подлечиться.

- Нет-нет, я совершенно здоров, - заспорил я, выстукивая зубами дробь по ободку железной кружки с чаем, щедро разбавленным мадерой и медом. - Просто замерз. Вот поспать не мешало б, а после, не доставляя вам излишнего беспокойства, отправлюсь на поиски своего полка ...

Несмотря на браваду, меня все-таки погрузили в телегу и отправили до ближайшей станции, а дальше поездом на излечение в N-ск. В N-ском лазарете по причине открывшегося воспаления легких я провалялся три месяца. Из желания себя занять я принялся записывать приключившееся со мной на войне. За этим делом и застиг меня Звездочадский. Он вошел в палату точно только вернулся с бала: пружинящая походка, безупречно сидящий мундир застегнут наглухо, козырек высокой шапки-уланки, и пряжка на ремне, и пуговицы начищены до блеска.

- Как ваше здоровье, Михаил? - обратился Габриэль ко мне.

И хотя совсем недавно я полагал, будто остыл к военной кампании, при взгляде на Ночную Тень в моей душе всколыхнулись мысли, которые я передумал, покидая отчий кров, о выпавшей мне чести служить Отечеству и отдать за него жизнь, если будет на то воля Всевышнего. Вот ведь натура человеческая: тем сильнее жаждем мы тех вещей, надежды обрести которые у нас всего меньше!

- Врачи признали меня негодным к военной службе, - отвечал я.

Сожаление отразилось на лице Звездочадского, но я не позволил себя жалеть.

- Все не так уж и плохо, - поспешил я добавить с бодростью, каковой в действительности не испытывал. - Я подал прошение о переосвидетельствовании.

- Вы настоящий солдат и патриот, в чем я лично готов поручиться хоть перед коллегией врачей, хоть перед самим дьяволом. Кабы не ваша лихая эскапада, гнить мне в плену. Я чувствую за собой вину, ведь ваши неприятности начались из-за того, что я так глупо позволил себя поймать!

- Не коритесь понапрасну, в плен могли взять любого из нас, вот и я тоже попался. Лучше расскажите, как дела на передовой? Что наш эскадронный командир? Как вахмистр, как певец Янко, другие солдаты и офицеры? Хорошо ли стреляет наша артиллерия? А пехота, много ли у нее достославных побед?

- У нас все идет обычным чередом: рейды, разъезды, наступления и отступления, засады, атаки, перестрелки. Впрочем, сейчас штабные решили устроить перемирие. Командир пытался спорить, но его, ясен день, не послушали. Буквально на днях полк отвели на зимние квартиры. Я выхлопотал увольнительную и еду домой. Если вам нужно передать весточку родным, с удовольствием послужу вашим посыльным.

- Как же я вам завидую! - невольно вырвалось у меня. - После ваших рассказов я мечтаю увидеть места, в которых прошло ваше детство, и о которых вы рассказывали столь любовно: цветущий миндаль, и бурлящую реку, и заснеженные горные вершины!

Звездочадский просветлел лицом:

- Так за чем же дело стало? Чем скучать здесь в ожиданьи приговора эскулапов, вы могли бы составить мне компанию! Что бы вы ни толковали, а я все-таки ваш должник!


III. Дорога. Разговоры


И вот ямщик стегнул по всем по трем...


Звенит, гудит, как будто бьет тревогу,


Чтоб мысль завлечь и сердце соблазнить!..


И скучно стало сиднем жить,


И хочется куда-нибудь в дорогу,


И хочется к кому-нибудь спешить!..


Евдокия Ростопчина


Предложение Звездочадского пришлось как нельзя кстати. Мое переосвидетельствование было назначено на конец весны, что означало необходимость провести оставшиеся месяцы в сомнительном статусе не то больного, не то отставника. И хотя я скучал по домашним, мне хотелось воротиться в родные пенаты героем военной кампании, а не предметом всеобщей жалости. Точно воочию я представлял опечаленные лица сестер, их состраданье ко мне и одновременно страх перед безденежьем, когда бы они узнали о бесславном завершении моей военной карьеры. Пока оставалась надежда, я не мог рассказывать близким о своих злоключениях, а значит, дома мне появляться было нельзя.

С Ночной Тенью мы встретились на вокзале. Поезд уже был подан. Из высокой трубы паровоза, пыхтя, вырывались клочья дыма, разноцветные вагоны, нарядные и глянцевые, точно елочные игрушки, сверкали свежей краской. На перроне царила обычная вокзальная суета: люди спешно прощались, обменивались поцелуями и рукопожатиями, плакали, давали последние напутствия. Грузчики забрасывали в вагоны баулы, чемоданы, узлы, зонты и прочие необходимые в поездке вещи. Звезочадский уже успел побывать в багажном отделении и теперь шагал налегке. Моих вещей было немного: личные документы, записи, что я вел последние месяцы, немного табака да подаренный отцом Деметрием молитвенник для православных воинов, - все они легко уместились в небольшом саквояже, который я нес с собой.

На время поездки нам предстояло разлучиться. Из соображений экономии я взял билет в третий класс, Звездочадский поехал в мягком. Проводник отвел его к синему вагону с табличкой "Для курящих". До отправления поезда еще оставалось время, и я поднялся с ними вместе. Ковер впитал звук наших шагов. В вагоне пахло смолянистыми сосновыми дровами, кожей, дорогим табаком. Сверкали начищенные медные ручки, красное дерево мягко мерцало полировкой. На обитом бархатом диване, откинувшись на спинку и полузакрыв глаза, расположился седовласый генерал весь увешан ный орденами. Лицо его бороздили глубокие морщины, пышные бакенбарды и лихо закрученные усы, следуя последнему веянию моды, покрывал тонкий слой позолоты. Генерал курил сигару, распространяя крепкий табачный дух. Когда мы вошли, он кивнул, не то отмечая, не то любезно соглашаясь на наше присутствие, и выпустил кольцо голубоватого дыма.

- Выбирайте любое место, какое глянется, милсдарь, - обратился к Звездочадскому проводник. - На моей памяти мягкие вагоны всегда следуют пустыми.

Устроив приятеля и попутно удовлетворив любопытство, в сопровождении того же проводника я отправился к себе. Третий класс уже забился битком. От людского дыхания стекла в вагоне запотели, воздух был теплым и волглым. Проводнику удалось пристроить меня между миловидной юной особой и господином средних лет, раскрасневшимся от духоты, в расхристанном кафтане. На коленях моего соседа стояла клеть, где горделиво восседал еще один пассажир - красный петух с черной грудкой. Птица была странной: без гребня и без бородки, зато с остро отточенными, прямо-таки уланскими шпорами. Из-за этих шпор я сразу почувствовал наше с ним родство.

- Уважаемый, я же говорил вам, что птицу необходимо определить в багаж, - укорил проводник моего соседа.

- А я говорил вам, что сие невозможно никак, - визгливо ответствовал тот, плотнее притискивая к себе клеть и привычно уворачиваясь от мелькнувшего между прутьями клюва. - К вашему сведению, Петро Петрович не какой-нибудь сельский увалень, это благороднейшая птица, приспособленная к участию в боях. Я отдал за него полсотни имперских идеалов и еще триста чаяний сверху. В багажном вагоне Петро Петрович может подхватить воспаление легких или ревматизм, и плакали тогда мои идеалы и чаяния!

- Вы вольны поместить его в прихожую вагона к ручной клади.

- Абсолютно исключено. А ну какой тать, соблазнившись статями моего красавца, схитит клетку из непотребного желанья отведать бульону? А Петро Петрович, будучи заключен за прутьями, беспомощен, аки агнец.

- Но позвольте, здесь птица будет мешать окружающим.

- Что вы, конечно нет. Ну, вот чем, скажите на милость, такому доблестному офицеру может досадить петух?

Тут господин посмотрел на меня, и я помимо воли оказался втянутым в их перепалку. Я пожал плечами. Спору нет, пернатое соседство было куда предпочтительнее грохота вражеской артиллерии или стрекота аэропланов. Тем паче, с другой стороны ко мне прижималась молодая девушка, румяная и свежая, точно цветок пиона.

Поезд между тем тронулся. За окном чинно проплыл вокзал, ему вдогонку устремились дома и церквушки, отдаляясь все быстрее и быстрее по мере того, как состав набирал ход. Был вечер. Закат дотлевал на крестах колоколен и высоких шпилях государственных зданий, что рдели над утонувшим в синих тенях городом. Я выкурил цигарку на открытой площадке вагона, отужинал в ресторане и уже в темноте вернулся на свое место. Заснул, сидя на жесткой лавке, которая после ночлегов в снегу показалась мне верхом удобства.

Разбудило меня и добрую половину пассажиров звонкое кукареканье. Стояла темень, озаряемая слабым светом, падавшим от окна. Пассажиры завозились, зашептались, силясь понять происходящее. Прибежал заспанный проводник с раскачивающимся в руке фонарем.

- Что стряслось?

Кто-то спросонья крикнул:

- Пожар!

- Петро Петрович возвещает начало небесной заутрени, - с достоинством ответствовал хозяин петуха.

- Сударь, сию же минуту отправьте птицу в багаж! - потребовал проводник.

- Если вы будете настаивать на помещении Петро Петровича в багаж, я поеду с ним вместе, а по возвращении, уж будьте покойны, напишу жалобу на вашу железнодорожную кампанию и на вас лично. Я напишу во все газеты, что вы бесчеловечно обращаетесь с животными! Я...

Тут Петро Петрович, пользуясь тем, что внимание хозяина отвлечено, ловко просунул клюв между прутьями и цапнул его за палец. Тот вскрикнул от боли, но вместо того, чтобы избавиться от петуха, пуще прежнего вцепился в клеть и вновь напустился на проводника:

- Вот, глядите, что случилось из-за ваших непомерных требований. Я непременно буду писать в газеты. Да я напишу самому губернатору! - кричал мой сосед, размахивая окровавленным пальцем как самым весомым своим доводом.

Проводник переминался с ноги на ногу, не зная, куда деваться от горластого господина. Он уже жалел, что ввязался в спор. Пассажиры с интересом следили за разворачивающейся драмой. Одни приняли сторону проводника и настаивали, чтобы Петро Петрович отправился в багаж, другие, из тех, кто поближе к земле, привычных вставать с первыми петухами, защищали Петро Петровича. Были и те, которые, не мудрствуя лукаво, заснули. Моя соседка склонила головку мне на плечо и тихонько посапывала. Согреваемый ее дыханием, прижатый к ее теплому боку и почти разделивший ее сонные грезы, я не хотел двигаться и того паче скандалить. Мне было хорошо, тепло и покойно.

В конце концов, проводник махнул рукой: "А, черт с вами, поступайте, как знаете!" и ушел, унеся фонарь. Мой сосед извлек из кармана какую-то тряпицу и наощупь принялся перевязывать палец.

Второй раз я пробудился около восьми утра. Несмотря на ночной курьез, я чувствовал себя отдохнувшим, а посему привел себя в порядок и прочитал утреннюю молитву. Желая движения, я поднялся на крышу вагона полюбоваться пейзажами, что открывались дорогой. Некоторое время спустя ко мне присоединились другие пассажиры, столь же беспокойные, сколь и я. Какое-то время мы стояли на открытой всем ветрам площадке, слушая стук колес да гудение телеграфных проводов и перебрасываясь незначительными фразами о погодах и о войне. Утро было морозным, вскоре мои руки на перилах закоченели. Не желая возвращения в духоту третьего класса, я решил навестить Звездочадского.

Мой приятель коротал время за беседой с генералом. Я полагал, что Габриэль пригласит меня остаться, однако при моем появлении Ночная Тень подскочил, прервав собеседника на полуслове. Судя по всему, нечаянный компаньон успел порядком ему прискучить.

- Все он врет, - пояснил Габриэль, едва мы покинули вагон. - Раздувает щеки, рассказывает о боях, в которых в жизни не участвовал.

- Отчего вы так решили? - подивился я.

- Вы бы только послушали, какую несусветицу он городит. Тут любому станет ясно! Он рассуждает, как штатский, он курит, ест, ходит и даже сморкается как штатский - степенно, с расстановкой, напоказ. Заставьте его проделать то же в полевых условиях, и он мигом растеряет все свое дутое достоинство.

Через качающиеся вагоны мы направились в ресторан, где Ночная Тень заказал рябиновую настойку, прозрачные ломтики семги с лимоном, расстегай из налимьих печенок и жаркое из рябчика. Я довольствовался тарелкой пшенной каши. За завтраком Звездочадский много говорил о верованиях и традициях родных мест.

- Я вынужден просить вас об одолжении. Вследствие удаленности Мнемотеррии от наезженных дорог, на моей родине сохранились обычаи, могущие вас удивить. Наравне с деньгами в качестве оплаты мы принимаем и предлагаем различного толка услуги, этакое натуральное хозяйство. Когда вы немного разберетесь, то непременно оцените удобство нашей системы, а до сей поры умоляю вас рассчитываться исключительно наличными деньгами, какой бы невинной не показалась ответная просьба. Более того, зная вашу щепетильность и равно вашу непритязательность, я готов открыть вам безграничный кредит и даже настаиваю, чтобы вы им пользовались. После, вернувшись, мы сочтемся.

Немного обескураженный такой просьбой, я попытался спорить. Мне казалось, Звездочадский разгадал мои материальные затруднения и пытается меня от них избавить. Но Ночная Тень был неумолим.

- Имеется и еще одно немаловажное обстоятельство. В Мнемотеррии чтят традицию гостеприимства. Так повелось, что ввести нового человека в наше довольно замкнутое общество - это привилегия, каковую может позволить себе лишь состоявшийся, в том числе и финансово, человек. Если гость примется печься о своих нуждах, семья хозяина будет опозорена. Я не разделяю новомодного либерализма ни касаемо государственного устройства, ни относительно бытового уклада, поэтому коли вы не пообещаете мне исполнить то, о чем я вас прошу, прямо сейчас, в эту минуту мы выйдем вон из поезда.

Я нисколько не сомневался в способности Звездочадского соскочить с идущего на полной скорости состава. В ответ на такую настойчивость я поклялся исполнить его просьбу. Тогда Габриэль принялся дальше рассказывать о родных землях: о городе Обливионе, близ которого располагалось его имение Небесный чертог, об отце, которого он лишился в возрасте пятнадцати лет, о полной беспомощности матери и сестры в финансовых вопросах и необходимости принять на себя устроительство быта родных. Я не мог не провести параллелей со своей судьбой, и эта общность еще больше расположила меня к Ночной Тени.

То было странное путешествие в поезде, на короткое время ставшем нам домом: с ночным кукареканьем Петро Петровича и перепалками его хозяина с проводником, с совместными трапезами со Звездочадским, с перемигиванием с моей юной соседкой, точно между нами зрела некая общая тайна. И когда оно подошло к концу, мне было немного грустно отпускать состав дальше по бескрайним просторам империи.

Мы вышли на полустанке, откуда отправились на перекладных. Стоял первый месяц весны, по-зимнему холодный в наших краях, но теплый здесь, ближе к югу. Снег уже сошел, напитав влагой землю. Высоко в прозрачной синеве пел жаворонок. Мы поднимались к солнцу, и я с интересом следил за переменами в окружающем мире. Земля уступила место камню, справа и слева смыкались желтоватые мшистые скалы, поросшие редкими упрямыми деревцами, на дне ущелий змеились извилистые горные потоки.

Однако мое любование красотами было прервано самым безжалостным образом. На одной из остановок Звездочадский вытащил из своих вещей кусок плотной ткани и попросил меня завязать глаза.

- Вы шутите? - удивился я.

- Ничуть.

Происходящее походило на сюжет из сказки. Дело было не в нежелании завязывать глаза, а в странности самой просьбы.

Заметив мои колебания, Ночная Тень добавил:

- Считается, что чужой человек не должен запомнить дорогу в Мнемотеррию, дабы не привести врагов.

- Но как же извозчик? Не станете же вы завязывать глаза и ему?

- Он из местных. Но коли не верите мне, считайте временную слепоту платой за исполнение вашего заветного желания. Согласитесь, что она невысока. Я мог потребовать бы от вас долгой службы, исполнения какого-нибудь страшного зарока или того, чего вы дома не ждете.

И вот я очутился во тьме. Отсутствие зрения обострило прочие чувства. Теперь я вынужден был полагаться на обоняние и слух, и тем громче звучали для меня птичьи трели, и перестук копыт, и треньканье колокольчиков; тем свежее казался воздух, который острыми иголочками колол легкие, тем теплее пригревало робкое весеннее солнце. Я пытался угадать путь. Вот дорога пошла на подъем, повозка затряслась и заскрипела, будто собралась расколоться на части, как орех в крепких зубах игрушки-щелкунчика. Первые строки молитвы всплыли в моей памяти. Но извозчик, не сбиваясь ни на миг, насвистывал затейливый мотив, и, слушая его, я успокаивал себя тем, что коли он не переживает, то все идет обычным чередом.

- Хотите, я расскажу вам про свою сестру? - услыхал я голос Звездочадского. - Она родилась на Крещенье, мы назвали ее Январой. Совершенно несносное создание. Но я люблю ее. Думаю, полюбите и вы. Сестренка любопытна, как лисица. Ее занимает решительно все: как растет трава и откуда идут дожди, сколько щенков принесла пегая сука и что вы станете делать нынче вечером. Когда она была поменьше, ее бесконечные расспросы сводили меня с ума. Январа обожает цветы, вот с кем вам стоило говорить о розах. Хотя лучше преподнесите ей букет маков, и тем вы завоюете ее сердце навек. Ко дню Рождества я послал сестре синюю шаль, на которой серебряной нитью вышит маков цвет, а над цветами вместо мотыльков порхают крохотные совы. Мне это показалось очень занятным. Еще Январа любит гостей. Будьте уверены, она перезнакомит вас со всеми своими приятелями. У нее талант собирать вокруг себя совершенно разных людей. Подле Януси даже отъявленные недруги забывают о вражде.

- Сестра похожа на вас? - полюбопытствовал я.

- Она взяла лучшее от отца с матушкой. И признаться, фамильные черты куда больше к лицу ей, нежели мне.

Вследствие невозможности занять воображение другими картинами, я принялся представлять девушку в шали с серебряными цветами, да так и задремал под это сладостное видение.

Проснулся я оттого, что убаюкавшее меня покачивание исчезло. Повозка прочно стояла на земле. До меня донесся голос Звездочадского:

- Вот мы и приехали. Снимайте повязку, мой друг.

Мне только того и надо было. Я рывком сдернул с глаз опостылевшую ткань и не сдержал изумленного возгласа, так разительна оказалась перемена окружения и так мало соответствовала она картинам, нарисованным моей фантазией. Мы стояли у окованных железом ворот. Под самые облака уходила отвесная стена, сложенная из желтого с проседью камня, с темневшими в ней редкими проемами бойниц. Стена оканчивалась зубцами, подле которых черными точками парили орлы. Такую преграду нельзя было ни объехать, ни перелететь, если только ты не был орлом - она простиралась насколько хватало взгляда и упиралась в крутые скалы. Я очутился в самом настоящем средневековье! Мне не терпелось узнать, что же будет дальше.

- Михаил, послушайте, - обратился ко мне Звездочадский. - О чем бы я ни заговаривал со стражами, не вмешивайтесь. После я все вам объясню. Обещаете?

Я кивнул, не отрывая от стены зачарованного взгляда. Да имей враг такие укрепления, нам со всей нашей артиллерией не удалось бы продвинуться ни на пядь! Между тем в воротах отворилась небольшая дверца, до сей поры незаметная, откуда вышли двое мужей, одетых столь же броско, сколь и непривычно. На них были длинные кафтаны лососевого цвета, широкие, украшенные вышивкой, безрукавки из бараньих шкур, вывернутых мехом вовнутрь, заправленные в высокие сапоги синие штаны, на головах - пушистые шапки с свисающими лисьими хвостами. Однако самой примечательной деталью наряда были широкие расшитые сложным орнаментом пояса. Как успел шепнуть мне Звездочадский, узор у каждого был свой, его элементы рассказывали о семье обладателя, положении в обществе, роде занятий и достойных деяниях, его прославивших. К поясам стражей крепились длинные кинжалы, а за спинами торчали рукояти парных мечей. И это в век аэропланов, винтовок и поездов! Положительно, я был заворожен.

Едва стражи поравнялись с повозкой, Габриэль легко соскочил наземь, рекомендовался сам и назвал меня:

- Звездочадский Габриэль Петрович, прохожу службу в качестве офицера Третьего лейб-гвардии полка улан. Возвращаюсь домой на время краткосрочного отпуска. В окрестностях Обливиона мне принадлежит имение, где постоянно проживают мои мать и сестра и двести душ обслуги. Со мной следует Светлов Михаил Евгеньевич, унтер-офицер того же полка, гость на полной моей ответственности.

Объяснения Звездочадского удовлетворили стражей.

- Платите за въезд и проезжайте - сказал один, увеличивая длительность гласных и смягчая согласные в совершенно неожиданных местах. В речи Звездочадского подобный акцент проскальзывал лишь в те редкие моменты, когда он бывал взволнован.

- Я рассчитаюсь и за моего гостя, - ответствовал приятель.

Другой страж кивнул, но тотчас сказал еще более строго:

- Тогда осталось уладить с дорогой согласно обычаю.

Габриэль качнул головой:

- В этом нет нужды. Михаил проделал путь с завязанными глазами.

- Вы готовы представить подтверждение?

- Да.

Мне показалось странным, что стражи усомнились в слове офицера имперской армии, и я позволил себе вмешаться в беседу.

- Я могу засвидетельствовать сказанное. Вот повязка, что закрывала мои глаза. Можете примерить сами, коли не верите, сквозь нее ничего не видать.

- Михаил, позвольте мне разобраться самому, - мягко отстранил меня Ночная Тень и опять обратился к стражам. - Я принимаю гостя на свое попечение и готов отвечать за любые его действия, осмотрительные и неосмотрительные.

- Вы отдадите подтверждение доброй волей и без принуждения? - переспросил первый страж, хотя, на мой взгляд, слова Звездочадского сложно было истолковать превратно.

Ночная Тень, не выказывая ни малейшего раздражения, повторил. Когда страж спросил в третий раз, и Звездочадский опять ответил согласием, я догадался, что передо мной разыгрывается некий ритуал.

Я с интересом глядел, что же будет дальше, и потому обратил внимание, что страж, принимая плату за въезд, удержал руку Звездочадского в своей дольше необходимого. Хотя, возможно, это было плодом моей разыгравшейся под воздействием местного колорита фантазии.

После соблюдения положенных правил стражи растворили ворота, и мы очутились по другую сторону стены. Здесь нас встретила та же дорога и те же деревья по обочинам, такие же серо-желтые камни, словно кости, выступающие из-под земли, и такое же пронзительно-синее небо. Даже орлы за стеной ничем не отличались от своих собратьев. Вскоре нам начали попадаться отдельно стоящие жилища и целые села. Дома были побелены известью, двери и наличники расцвечены желтыми, голубыми, алыми красками. Дома окружали каменные заборы, сплошь увитые засохшими виноградными лозами, - не приходилось сомневаться, что когда они зазеленеют, заборы скроются от глаз.

Любопытство мучило меня, и коли Звездочадский дал мне carte blanche, грех было им не воспользоваться:

- Габриэль, скажите, кем и когда выстроена такая высокая стена? От кого она защищает?

- Этого я вам сказать не могу, - последовал ответ.

- Это тайна? - изумился я.

- Отчего же? Просто я не знаю. Когда я родился, стена уже была. Она стояла во времена моего отца, деда и прадеда. Не сохранилось ни одной записи, ни единого предания о днях без стены. Она была, есть и будет. Без нее не может быть. Таков порядок. Мы давно привыкли к ней и не замечаем. Но я могу поделиться с вами своими догадками. В прошлом мы были воинственным народом. Детьми мы шутили, что стена хранит не нас от мира, а мир - от нас. Вы заметили? Плата за въезд в Мнемотеррию символична, но попробовали бы вы уехать, и вас тотчас обдерут, как липку. Гости извне здесь редки. Скажу начистоту, вы единственный. На моей памяти больше никто не осмелился пригласить в Мнемотеррию посторонних.

- Какого рода подтверждение требовали от вас стражи? Неужели им недостаточно вашего или моего слова?

- Они на службе. Стоя в карауле, поверили бы вы человеку, утверждающему, что он - солдат нашей армии, но не представляющему никаких тому доказательств? Наши стражи совершенно особая каста, их нельзя мерить привычными вам понятиями. Как вы могли заметить, мы оторваны от мира, и в силу это довольно косны. То, что в большом мире регулируется нормами закона или морали, у нас подчиняется традициям. Превыше закона для нас обычай. У нас нет армии или полиции, за исполнением обычаев и традиций следят стражи, а их волю не принято подвергать сомнению.

Сказать, что я был удивлен, значит, не сказать ничего.

- Как же так: ни армии, ни полиции, одни стражи? И как, с позволения сказать, справляются эти господа?

- О, поверьте мне, превосходно. Ваши солдаты и полицейские больше заняты перекладыванием работы друг на друга. Помните господина Анифьева, которого ограбили в N-ском саду? Он пошел к патрулировавшему сад полицейскому, а тот принялись уверять, что поскольку грабеж совершился в раннюю пору, к его ведомству он касательства не имеет, так как полиция ответственна за порядок в саду лишь с восьми утра, а происходящее прежде сего времени - забота армейских чинов. Анифьев двинулся к нашим, но штабисты сказали, что его часы торопятся, и отправили обратно в полицию. Пока он так бегал, преступников след простыл. В Мнемотеррии такого произойти не могло. Однако я вижу большее село. Давайте-ка попробуем убедить нашего любезного извозчика дать лошадям передохнуть, а нам - побродить по местному рынку.

Мне показалось, что Габриэль хочет уйти от расспросов, и с моей стороны было бы бестактным продолжать пытать его. Наверняка, его уклончивость имела свои причины. Тем паче, в действительности меня куда больше занимала перспектива размять ноги.

Рынок расположился возле храма. Храм стоял на возвышенности и напоминал крепость своими мощными стенами, длинными узкими окнами и высоким забором, отгораживающим его от мира. Крыша были выложена черепицей, каменная кладка забора и стен осталась первозданном виде, без краски и штукатурки. Вниз сбегала мощеная камнем дорога, по обеим сторонам которой расставили прилавки местные жители. Здесь продавалось все, начиная от молока - коровьего, козьего и даже кобыльего, и заканчивая длинными кинжалами в узорчатых кожаных ножнах. Были вязаные вещи и мотки козьего пуха, мягкие овечьи шкуры, ткани, деревянная и глиняная посуда, домашняя утварь. В загонах квохтали, мекали и блеяли животные.

Не меньше товаров меня заинтересовали сами торговцы. Акцент их был настолько силен, что я не разбирал слов. Что до одежд, то это оказался сильно упрощенный вариант наряда стражей, а именно кафтан с расшитым поясом, безрукавка и хвостатая шапка. Кинжалы носили все. На мой вопрос, почему среди торговцев отсутствуют женщины, Звездочадский отшутился, что жители села прячут их за высокими заборами.

На несколько мелких чаяний, что завалялись у меня в кармане, я накупил местных сластей: медовой халвы, нанизанных на нитку грецких орехов в загущенном виноградном сиропе, маленьких слоеных пирожных, где тесто перемежалось толчеными орехами. Мне хотелось понаблюдать за той формой оплаты, о которой рассказывал Звездочадский, но, как видно, она применялась нечасто. На моих глазах за покупки отдавали монеты да привычные имперские банкноты.

Ближе к городу сел стало больше, а дома сделались богаче - двух и трехэтажные, с затейливой резьбой, с яркими фасадами, с цветными стеклами летних веранд. По просьбе Звездочадского, подкрепленной щедрыми чаевыми, извозчик довез нас прямо к усадьбе. Мы проехали по подъездной аллее, усаженной туями, распространявшими маслянистый запах хвои. По вечнозеленым ветвям в поисках орешков скакали шустрые белки. Сойки с голубым зеркальцем на крыле косились на нас любопытными бусинками глаз.

На стук колес из дома выбежала девушка. Она задержалась на ступенях на миг, затем устремилась нам навстречу. Ночная Тень, не дожидаясь, пока повозка замедлит ход, спрыгнул, подхватил девушку в объятия и закружил. Та заливисто хохотала. По ветру летели черные кудри да синяя с серебряными маками шаль, по которой я признал сестру Звездочадского.

- Ты приехал! Приехал! - радовалась она как ребенок. Шаль соскользнула с ее плеч и упала на землю, но девушка не заметила этого.

- Конечно, приехал. Разве я мог подвести любимую сестренку? Настоящий мужчина всегда держит слово.

Январа едва доставала брату до плеча - худенькая, хрупкая, с узкими бедрами и неразвитой детской грудью. Однако незрелость форм ничуть не портила ее, а лишь добавляла невесомости всему ее облику, отчего девушка казалась не земным существом, а крылатой дочерью эфира. У Январы была до прозрачности тонкая и ослепительно светлая кожа, мягкий овал лица, небольшой ротик с ровными белыми зубками, которые она охотно открывала в улыбке. Высокий, как и у брата, лоб обрамляли черные кудряшки, задорно подскакивающие при каждом повороте головы. Однако самым привлекательным на ее лице были глаза - широко распахнутые, насыщенного оттенка небесной синевы, под прямыми черными бровями, они походили на безбрежные озера, отражающие целый мир.

Я вышел из повозки и приблизился к этому небесному созданию.

- Януся, это mon frХre d`ames Михаил Светлов, - рекомендовал меня Габриэль. - Моя сестра, Январа.

Живость девушки пленила меня. Подвижная, с быстро меняющейся мимикой, сестра Зведочадского была красива не той выверенной пропорциональностью античных статуй, что так ценилась в свете. Ее красота была робкой, неброской, но проявляющейся тем яснее, чем больше вглядываешься в эти милые черты. Январа точно искрилась внутренним электричеством. Оголенный провод, бушующий поток, гроза, ветер в лицо - вот какие сравнения приходили на ум. Ее легко было представить в танце, во время пешей прогулки или верхом, даже в театральном действе, но решительно невозможно - в кресле с вышивкой в руках.

Девушка шутливо погрозила Габриэлю пальцем:

- Вот теперь ты не сможешь разыгрывать меня своими армейскими историями. У меня есть свидетель, который все-все поведает из первых уст. Ведь вы не станете на сторону брата, Микаэль?

Не понимая, о чем она говорит, но абсолютно завороженный звучанием ее мелодичного голоса, я кивнул:

- Я всецело на вашей стороне.

Я поднял с земли шаль и подал Январе, за что был отблагодарен улыбкой.

- Зовите меня Янусей, как все домашние. Признаться, я куда больше привычна к этому имени, - сказала она, изящным движением набрасывая серебряные маки себе на плечи.

Мы прошли в дом, где были встречены слугами. Я поймал себя на мысли, что успел отвыкнуть от домашней суеты. На войне тоже кипело движение, но там оно было жизненной необходимостью, отмерялось скупо и большей частью отвечало той или иной потребности. Здесь же суета вершилась ради самой себя. Слуги украдкой посматривали на меня как на диковинку, я со своей стороны с не меньшим интересом изучал окружение, в котором очутился.

Когда мы разместились, Габриэль повел знакомить меня с матушкой. Пульхерия Андреевна приняла нас в просторной Античной гостиной, сидя на обитом сафьяном диване с подлокотниками в виде фигуркок богини Ники. Она играла веером из янтарных пластин, то открывая его, тогда становилось видно изображение танцующих дам и кавалеров, то пряча нарисованное. Мягкие белые руки, которые хозяйка протянула нам при встрече, пахли духами и сдобой. Это была начавшая полнеть женщина средних лет, тот идеал красоты, что неустанно воспевают поэты и живописцы. Свои волосы сочного оттенка осенней листвы матушка Габриэля убрала под кружевную косынку, открывая округлое лицо с пухлыми губами бантиком и такими же огромными, как у дочери глазами, только не ясными, а сонными и томными. Шею Пульхерии Андреевны украшала черная бархатка с перламутровой камеей, покатые, без единой выступающей косточки плечи прикрывала вязаная шаль.

Хозяйка потчевала нас чаем с имбирным печеньем и вареньем из грецкого ореха. Варенье подавалось в хрустальных розетках, есть его полагалась серебряными ложечками. Во время чаепития госпожа Звездочадская интересовалась, как мы добрались и что видели дорогой, рассказывала про сильные заморозки, побившие плодовые деревья в саду, выспрашивала меня о домашних, а, узнав об отце Деметрии, - и о нем тоже. О войне она не упомянула ни словом.

- Дорогие мои, как же вы умаялись! Ну теперь-то вы отдохнете, нагуляетесь, отоспитесь всласть. А исхудали-то как! Михаил, угощайтесь печеньем, не стесняйтесь. Вам следует больше времени проводить на воздухе. Габриэль покажет вам окрестности. У нас много красивых мест. Вам нужно увидеть Гремячий водопад, и обязательно подняться на Кабан-гору, оттуда открывается замечательный вид на город и наш дом. Но назавтра не решайте ничего, Януся собирает гостей. Ах, Михаил, у нашей девочки классическое сопрано, вам непременно следует слышать, как она поет. Арик и Гар обещались быть. Лизандр станет читать последние сочинения. Стихи его бесподобны! Мальчик очень талантлив!

Такова была мать Габриэля. Мысли ее порхали с одной на другую, как бабочки на летней поляне. От нее веяло домашним уютом и покоем. Пульхерия Андреевна не скрывала радости от приезда сына. Она с улыбкой смотрела на Звездочадского, прикасалась то к лицу его, то к обшлагу рукава, подкладывала ему на тарелку сладости. Часть этого внимания перепадала и мне, заставляя смущаться и краснеть. Я не привык к проявлениям родительских чувств.

Едва мы вышли из гостиной, как Звездочадский, подмигнув, предложил:

- А теперь, когда церемонии остались позади, пойдемте-ка совершим набег на кухню? Не знаю, как у вас, но у меня от этих печений только сильнее разыгрался аппетит. Не обижайтесь на матушку, она не имела намерения уморить нас голодом. Матушка балуется сочинительством пьес для театра, она витает в комедиях, трагедиях, преданьях. Однажды батюшка привез ей из-за стены огромный аппарат, чтобы показывать мультфильмы - сплошной треск и свист. И что вы думаете, матушка легко столковалась с этим механическим монстром, который приводил всех нас в неподдельный ужас. Но с высоты своей духовности она совершенно не замечает низменных материй. Ей невдомек, что мужчине надо нечто посущественнее хлебных крошек. Порой мне кажется, что матушка сама, как эльф, питается исключительно радугами и лунным светом.

После наспех съеденного ужина - холодного, но сытного, Звездочадский повел меня на прогулку. Мы обошли вокруг дома, прошагали по освещенной электрическими фонарями туевой аллее. Белки выбегали нам навстречу и поднимались на задние лапки, попрошайничая. Мы говорили обо всем и ни о чем. Содержание беседы особо значения не имело, важным было ощущение рядом дружеского плеча. Звук голоса позволял нам отмежеваться от тишины и темноты вокруг, обозначить свое присутствие и самость среди окружающего мира.

Вернувшись, верный своей новообретенной привычке, я старательно записал события прошедшего дня, хотя глаза мои слипались от действия горного воздуха. Мне казалось, что эти заметки, воскрешая в памяти минувшие события, позволяют лучше понять их. Перечитывая свои записи, я нередко замечал, что мне удалось зафиксировать важные вещи, которые я не постигал сразу, но по происшествии времени открывал для себя с другой стороны. Пока я думал все это, буквы слились сплошной чередой и меня сморил сон.


IV. В Небесном чертоге. Новые знакомства


Дворянских гнезд заветные аллеи.


Забытый сад, полузаросший пруд.


Как хорошо, как все знакомо тут!


Константин Бальмонт


Гости начали собираться после обеда, и неожиданно для самого себя я оказался в эпицентре событий, в самом сердце жизненного потока, бурлящего в доме. Первыми приехали братья Арик и Гар. Строго говоря, никакими братьями они не были, звали обоих одинаково - Игорями, но давняя дружба давала им основания выступать в таком амплуа. Арик был жгучий брюнет, изящный и ломкий. Астеничного сложения, с длинными конечностями, с тонкими чертами лица и поминутно падающей на лоб челкой, которую он откидывал назад выверено небрежным жестом. Полную противоположность Арику являл Гар. На пол-головы ниже брата, грубовато-напористый, он обладал мужицки крепкой фигурой и уверенными манерами атлета. Озорные бесята плясали в его серых глазах и нет-нет, да и выскакивали наружу. Соломенные волосы абсолютно не желали следовать велениям моды и торчали в разные стороны. Упрямая нижняя челюсть слегка выдвигалась вперед.

- И вот мы здесь, мы снова здесь гостим в который раз. Ах, что мы вам, что вам, друзья, поведаем сейчас, - пропел звучным поставленным тенором Арик. - Ну, спросите, где мы пропадали последние дни!

- И где же? - эхом откликнулась Январа.

По случаю музыкального салона сестра Звездочадского убрала свои кудряшки в высокую прическу, открыв изящную линию шеи и ключицы. На девушке было платье из тафты василькового цвета с пышными рукавами до локтя, ниже спускалось тончайшее серебристо-голубое кружево, расшитое бисером и блестками. Таким же кружевом были отделаны декольте и подол. Тонкую талию охватывал серебряный поясок, а плечи прикрывала уже знакомая мне шаль с цветущими маками и парящими над ними крохотными совами.

- Мы стали побратимами, - ответил Гар. - Искали луну в чаше с вином, мешали кровь, преломляли хлеб - все, как велит обычай.

За Гаром подхватил Арик:

- Мы поднялись высоко в горы, куда не залетают даже орлы. Там царствуют три святые вершины: Старец, Красавица и Небесный Страж. Мы бодрствовали три дня и три ночи. Водой нам служил растопленный снег, огнем - жар сердец, а пищей - молчание. И когда тишина стала нашей сутью, мы обменялись именами, распахнули настежь сердца и разделили кровь, хлеб и вино. Пред холодными очами Старца, запрокинутым ликом Красавицы и строгим взором Небесный Стража мы поклялись не оставлять друг друга в радости и в беде, явиться на помощь по первому зову и жестоко отомстить любому, кто прольет кровь брата.

- Ах, дорогие мои, как же я рада за вас! Вы всегда были ближе друг к другу, чем иные родственники! - воскликнула Январа.

Она сердечно обняла и расцеловала обоих. Габриэль был более сдержан в проявлениях чувств, но и его лицо озарилось улыбкой.

- Вы уже видели наши святыни? - спросил меня Арик.

- К сожалению, нет. Мы приехали только вчера.

- Вы точно должны о них знать. Святые вершины охраняют дорогу в Мнемотеррию, их так и зовут - Хранители. Первой встречает путников Красавица, отвлекая своей прелестью, следом мудрый Старец советует поворотить, а самым настойчивым заступает дорогу Небесный Страж со своими клинками. С дороги их трудно не заметить, разве только Габриэль не назвал.

- Не думаю, чтобы Михаил запомнил хоть что-то из того, что я показывал дорогой, - сказал Звездочадский.

Я возразил ему:

- Отчего же, я прекрасно помню громадину стены да парящих над ней орлов. И этих суровых господ, ее охранявших, с их парными мечами. А возможности восхищаться пейзажем я был лишен по вашей вине.

- По моей? Почему же это, осмелюсь спросить?

- Ведь это вы настояли, чтобы я ехал с завязанными глазами. Вот я и проспал всю дорогу, смотреть-то все равно было не на что. Даже если вы и рассказывали мне про хранителей Мнемотеррии, к своему стыду вынужден признать, что ничего не слышал.

- Ну конечно, пришлецу нельзя знать дорогу в сокрытую землю, - хлопнул себя по лбу Гар. - Гости у нас столь редки, что мы уже и не помним об этом запрете. Зато теперь вы можете любоваться нашими красотами к собственному удовольствию. В лице Габриэля вам достался отличный проводник. Детьми мы не раз исследовали окрестности. В какие только пещеры не забирались, на какие только не карабкались скалы. Удивительно, как только шею не свернули! А ведь я вам даже завидую - я-то уже все облазил, а вам только предстоит открывать для себя здешние места.

Следом за побратимами прибыл Дмитрий Константинович Горностаев - субтильный молодой человек среднего роста, темноволосый, темноглазый, с маленьким личиком и тонкой ниточной черных усов над острыми передними зубками. Такие особенности внешности вкупе с фамилией делали его похожим на хищного зверька. Наряжен Горностаев был во фрак из темно-коричневого сукна с черным бархатным воротом, молочного цвета панталоны и лососевый шелковый жилет.

- Дмитрий Константинович - собиратель курьезных историй. Нет ни одного розыгрыша, ни анекдота, который миновал бы его внимание, - сказала Януся о Горностаеве.

Тот охотно кивнул:

- О, да, я завзятый коллекционер. Один собирает фарфоровые статуэтки, другой протыкает булавками засушенных жуков. А я коплю минуты радости. Чем не хобби? Эх, опоздал я родиться лет на триста. Будь сейчас средневековье, я сделался бы сказителем при какой-нибудь влиятельной особе, катался как сыр в масле и горя не ведал...

От соседней усадьбы в экипаже приехал пиит Лизандр. Черты его лица были не лишены приятности, хотя и расплылись из-за лишнего веса: нос был широковат, подбородок тяжеловат, а щеки походили на мягкие белые подушки. При этом Лизандр выглядел настоящим франтом: его шею плотно охватывал яркий галстук, торс и плечи - темно-синий фрак с выпуклыми серебряными пуговицами. Небольшой рост пиит маскировал каблуками. Я рискнул предположить, что виной кудрям Лизандра нагретые щипцы, и что для придания блеска глазам он использует сок белладонны. Войдя, пиит охотно взял поданное слугой шампанское, заел его канапе и больше без еды я его не видел.

Вместе с Лизандром приехала его сестра Сибель - строгого вида девушка с круглым личиком, единственным украшением которого были выразительные карие глаза. При взгляде на собеседника девушка щурилась, отчего я решил, что у нее не очень хорошее зрение. Темные волосы девушки были собраны в тугой узел на затылке, какой более подходил гувернантке. На Сибель было серое платье с высоким глухим воротом и длинными, расходящимися к запястью рукавами, как на полотнах средневековых живописцев. При разговоре Сибель картавила, вместе с тем от нее исходили такая непринужденная искренность, такая доброжелательность, что ей легко можно было простить и эту, и любые иные особинки.

Следующий гость был одет много проще предыдущих и даже с некоторой небрежностью. Природа наделила его гренадерским ростом и богатырским сложением, глаза прятались за толстыми линзами пенсне, что норовило спуститься к кончику крупного мясистого носа, на висках невзирая на молодость, уже наметились залысины.

- Илья Евграфович из рода Разумовских, - отрекомендовался этот человек. - Для друзей просто Илья.

Январа на правах хозяйки вечера провожала прибывших в залу на первом этаже дома. Отсюда открывался вид на туевую аллею, освещенную фонарями. Возле окон стояло фортепиано, на крышке которого лежали нотные листы, горели свечи в жирандоли, и благоухал букет свежих оранжерейных роз. Зала была убрана бронзовыми фигурами античных богов и героев. В нишах светились электрические бра, на столиках вдоль стен в бронзовых канделябрах колебалось пламя свечей, тут же стояли бокалы шампанского и легкие закуски. Для отдыха служили обтянутые сафьяном кресла с красивыми резными подлокотниками и стулья красного дерева.

Пришедшие шутили, любезничали друг с другом и чувствовали себя непринужденно - судя по всему, такие вечера были им не внове. Сибель села к роялю, подернула свои средневековые рукава, открывая крупные белые руки, и принялась негромко наигрывать. Она касалась клавиш уверенно, но нотами не пользовалось, что укрепило мою догадку относительно ее зрения. Мелодии, ею выбранные, большей частью были мне незнакомы.

Арик и Гар повторяли историю своего побратимства каждому вновь прибывшему. Лизандр сочинял экспромт в альбом Пульхерии Андреевны. Габриэль, найдя слушателей в лице Горностаева и Разумовского, пересказывал истории, приключавшиеся с нами в армии. Они были порядком приукрашены. В самых неправдоподобных местах Ночная Тень обращался ко мне якобы за подтверждением, однако, полагаю, истиной его целью было вовлечь меня в беседу и помочь освоиться в новом обществе.

- Удачно, что мы успели застать вас сразу по приезду, пока вы еще не растратили сберегаемые в памяти события, - сказал Горностаев Звездочадскому после одного из его рассказов.

- Если не застигните меня, а мне вскоре придется часто отлучаться по делам, к вашим услугам останется Михаил. Я знаю за ним привычку вести дневники.

- Ох уж эти дневники! На них истрачено столько бумаги, что из нее можно возвести вторую стену, если, конечно, какому-нибудь безумцу придет в голову идея строить стены из бумаги. Да много ли с них проку? Действительно важно то, что хранится вот тут, - и Горностаев постучал себя пальцами по лбу. - Когда забываются события, дневники лишь остаются исчирканной каракулями бумагой. А читать о том, чего не помнишь, будто есть без соли - пресно. И отчего я не отправился в армию вместе с вами? Воротился бы сейчас с полным багажом историй и уже не вы, а я развлекал бы друзей байками. Но мне нечего делать на войне, ведь там не случается курьезов!

- Отчего не случается? - возразил я. - Я знаю презанятную историю про одного солдатика, который шибко резво бегал. Раз наш эскадронный командир попросил его помочь в натаскивании собаки. Ты, говорит, раздразни ее да убегай подальше, чтобы она кинулась за тобою следом. Ну, наш солдатик и дал деру. Мчится во весь опор, только ветер в ушах свистит. Полчаса бежит, час, оглядывается, когда ж собака его нагонять начнет? А той нет как нет. Солдатик остановился перевести дух, потом и вовсе на пенек присел, скрутил цигарку, закурил. Тишь кругом, благодать, птицы щебечут. Отдохнул и назад побрел - проверить, не случилось ли чего. На полдороги командир ему повстречался, собаку едва живую на закорках тащит, ругается на чем свет стоит: я, говорит, тебе что сказал? Потихоньку бежать надо было! Ты мне животное уморил, бегун хренов!

От моего рассказа Горностаев вскинулся, точно почуявший дичь сеттер:

- Вы были очевидцем этой истории?

- Увы, нет. Но слышал я ее от очевидца.

- Коли захотите с нею расстаться, - глаза Горностаева загорелись, - я мог бы вам услужить.

- Вы шутите? Как я могу расстаться с чем-то, что существует исключительно в моей памяти? Это же не саквояж, не шляпа!

- Конечно, Дмитрий пошутил, - вмешался Звездочадский. В голосе Ночной тени явственно прозвучала угроза, обычно неразличимый акцент сделался хорошо слышим. Я никак не мог взять в толк, что так раздосадовало моего друга. - Михаил - гость на полной моей ответственности. И я если я узнаю, что вы играете с ним в свои игры...

- Успокойтесь, успокойтесь, - вскинул руки Горностаев. - Да, я пошутил, и шутка вышла неудачной. Я готов прилюдно признать себя собирателем несуществующего, то бишь идеалистом, и окончим на том.

- Вы путаете. Идеалист не есть собиратель несуществующего, - поправил Горностаева Разумовский, поправляя в очередной раз сползшее пенсне. - Полагаю, идеалист это тот, кто равно руководствуется в своих поступках существующими и воображаемыми вещами, не проводя между ними сколь либо значимых различий.

Его вмешательство позволило разрядить сгустившееся было напряжение. Привлеченная нашим спором, на стул подле меня опустилась Январа. Какое-то время девушка сидела тихо, склонив голову к плечу и прислушиваясь, однако природная живость не позволила ей долго молчать.

- Откройте, Микаэль, а моего брата и вправду взяли в плен? Или он выдумал это для того, чтобы прослыть героем? А вы и впрямь его освободили?

- Моя роль в этой истории несколько преувеличена. Со мною были другие солдаты, мы действовали сообща.

И я рассказал, как мы скакали через лес, а затем ползли по полю, боясь, что свет луны выдаст нас, как нашли Ночную Тень в сарае с другими пленными, и как попали под обстрел обратной дорогой.

События той ночи стоило вспомнить ради восхищения, отразившегося на лице Январы.

- Вы, должно быть, очень храбрый, - завороженно сказала девушка. - Вы не побоялись пойти за Габриэлем, зная, что вас тоже могут пленить или даже - тут она понизила голос и закончила почти шепотом - убить.

Хотя мне была приятна ее похвала, я не мог ее принять:

- Храбрости во мне немного. Признаюсь, мне было очень страшно.

- Вы боялись умереть? - шепотом спросила Януся, и глаза ее сделались совсем огромны.

Я постарался ответить честно, но без лишней бравады:

- Смерть не страшит меня. Как сказал античный мудрец, когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет. Куда сильнее я боюсь жить с осознанием того, что однажды отпраздновал труса. Жить, предав идеалы, без надежды, без веры - вот что действительно страшно.

- Скажите, каково оно - воевать? Когда над головой свищут пули и любая из них может вас сразить? Не ощущается ли собственное быстие острее именно тогда, когда опасность будоражит кровь?

Январе удалось точно выразить те чувства, что наиболее часто владели мною на войне: кипучую смесь страха и азарта, приправленную острой жаждой торжества жизни в самых простых ее проявлениях, будто то еда или вопль в полную мощь легких.

- Это обычное свойство контрастов, - ответил вместо меня Разумовский. - Черное ярче видится на белом, глинтвейн пьют зимой, ну а жизнь вдвойне притягательна тому, кто стоит у врат в царство смерти.

Я не нашелся, что добавить, ведь по сути он был прав. Только на войне я по-настоящему научился ценить жизнь, которая нам дана от Бога. Мы ничем не заслужили этот великий дар, и всем своим существованием, день за днем, обязаны оправдывать его, чтобы потом, в конце сказать: да, мы явились в этот свет не напрасно.

Когда за окнами окончательно стемнело, пожаловала последняя гостья. Она медленно вплыла в гостиную, тотчас приковав к себе всеобщее внимание. Немногим выше среднего роста, с округлыми формами, подчеркнутыми платьем из ярко-алой парчи, вошедшая напоминала цветок тюльпана, томно покачивающийся на гибком стебле. У юной барышни была персиковая кожа, тонкие вздернутые брови над янтарными очами, аккуратный носик и высокие, золоченые веснушками скулы. Ее изящную головку венчала копна рыжих волос.

Ночная Тень подскочил и придвинул красавице кресло:

- Кузина Ангелика, вы сияете как солнце в погожий день.

- Ах, Габриэль, вы знаете, что сказать девушке, - сказала Ангелика, наслаждаясь произведенным впечатлением. Ее глубокий проникновенный голос точно ласкал собеседника.

Позади этой ослепительной особы топтался мужчина, при ином соседстве могущий показаться интересным. Одежда его смотрелась скорее добротной, чем нарядной, лицо больше добрым, нежели привлекательным. Высокий лоб свидетельствовал об уме, а скошенный подбородок указывал на слабость воли, если только можно верить физиономистам. Взгляд мужчины был спокоен, но менялся, едва падал на его спутницу. Тогда же менялись и все его черты, в них появлялись теплота и одухотворенность, каковые можно видеть у человека, преклонившего колени перед иконой.

- Mon cher ami Александр Павлович, - представила Ангелика кавалера. - Александр Павлович давно мечтал попасть на один из тех музыкальных вечеров, что устраивает наша дорогая Януся.

- Я очень благодарен Январе Петровне за приглашение. И вам, Ангелина Сергеевна, за то, что вы устроили наше знакомство.

Поскольку Александр Павлович, как и я, был новым человеком среди собравшихся, мы с ним быстро нашли общий язык. Это оказался в высшей степени интеллигентный и тактичный собеседник, тонко чувствующий и начитанный, но нимало не кичащийся своим кругозором. Звездочадский оказался прав - его сестра обладала талантом собирать вокруг себя незаурядных людей, и я получал истинное наслаждение от нахождения в их обществе.

Когда вновь прибывшие привыкли друг к другу, обменялись новостями и последними сплетнями, слуги погасили электричество, оставив освещенными лишь фортепиано да столики с шампанским. К фортепиано, за которым так и сидела Сибель, вышел Лизандр и под музыку принялся декламировать. Маленький и круглый пиит будто сделался выше ростом, заполнив своим присутствием залу целиком, голос его взлетел к расписному плафону потолка:


Сослепу, ощупью -

Нравишься очень мне! -

Словно иду на свет,

Чувствуя кожей век,

Пространства меряя

Плотностью времени,

Сердца звучанием,

Ритмом молчания.

Явью ли, бредом ли

Путь неизведанный,

Фантасмагорией -

В радость? К агонии ль?

В мире, где счастья нет,

Страсть, что превыше бед,

Солнца и звезд ясней.

Слепо иду за ней!

- Charmante! - воскликнула Ангелика и захлопала в ладоши от избытка чувств. - Я не слышала этих стихов прежде. Они из новых? - спросила она не то у Габриэля, который расположился по правую руку от нее, не то у самого пиита. Акустика залы была рассчитана на музыкальные вечера - любое, даже тихое слово тотчас достигало самых отдаленных ее уголков.

- Наш поэт не устает воспевать любовь, - ответил Звездочадский, склоняясь к украшенному рубиновой серьгой ушку красавицы. - Какой сильный образ: любовь как свет, который сияет сквозь сомкнутые веки. Глядя на вас, дорогая кузина, я соглашусь с Лизандром. Ваш ослепительный образ отныне будет преследовать меня во снах.

- Война странно действует на вас, кузен, - рассмеялась Ангелика, и ее смех был подобен перезвону серебряных колокольчиков. - Когда вы уезжали, то твердили лишь об атаках и перестрелках, а вернулись записным сердцеедом. Но продолжайте же!

- Не война, дорогая Ангелика, а ваша красота способствовала моему преображению. За годы, прошедшие с момента нашей последней встречи, вы неузнаваемо изменились. Я оставил гадкого утенка, а нашел - лебедя.

Звездочадский взял руку Ангелики с гранатовым браслетом вкруг тонкого запястья, с ободками золотых колец на пальцах - и прижался губами к ладони.

- Не припоминаю, чтобы лебедей дергали за косы, - прервал их обмен любезностями Горностаев.

- Мы были детьми тогда, - ответил Габриель, вновь целуя ладонь кузины. Ангелика не спешила отнять руки. На ее щечках цвел румянец.

- Слишком просто было бы сводить услышанное только к любви, - заспорил Разумовский, поправляя указательным пальцем пенсне. - В стихах Лизандра заложено куда больше. Его строки о дороге, о жизненном пути. Недавние открытия доказывают, что наше бытие слагается двумя координатами: как пространством, так и временем. Мы привыкли оценивать пространство через расстояние, однако это абсолютно лишено логики, ведь нельзя мерить что-то самим собой. Время - вот мера пространства. А это означает, что любой путь должен быть пройден, иначе откуда бы нам узнать его длину?

Мысль показалась мне интересной, и я принялся развивать ее. Я подумал, что время действительно обладает большим потенциалом, нежели пространство, ведь когда идет бой, в пространстве не найти укрытия от пуль, которых порой бывает так много, что они сталкиваются даже друг с другом. Однако если прийти на то же поле боя раньше или позже, тогда пули не страшны, ведь в другом времени их не существует. Но поделиться своими соображениями с другими мне не дали.

- Ни за что не поверю, что душка Лизандр читает толстые и скучные журналы, какие запоем поглощаете вы! В них же нет картинок, - капризно скривила губки Ангелика.

- Помилуйте, не всем быть поклонниками мод, кто-то должен изучать приземленные материи. Но речь не обо мне. Поэту довольно чувствовать, а здесь Лизандр заткнет за пояс любого из нас. Вам известно, что поэты - немного провидцы? Виной тому их обостренное мировосприятие, способность к сверхчувствованию, коли желаете.

- Ах, оставьте словоблудие, - вздохнула красавица. - Мы собрались отдыхать, а вы по своему обыкновению превращаете вечер в скучный мужской клуб.

Горностаев едко усмехнулся:

- Мне вспоминаются слова классика: разум бессилен перед криком сердца. Вы в алом, дорогая Ангелица, вы пылки и страстны, и это дает мне право назначить вас сердцем нашей компании. Вам же, Илья, придется довольствоваться ролью разума, молчание - вот ваш удел.

- Сколько раз я просила не называть меня так! - взвилась Ангелика. - В ваших устах мое имя звучит как дьяволица!

- Но в этом-то и соль, верно? - было видно, что Горностаеву доставляет удовольствие ее дразнить.

- Вы совершенно несносны! Постоянно раздражаете. А вы что думаете об очередном творении Лизандра, cher ami? - и Ангелика повернулась к своему спутнику, доселе не участвовавшему в беседе. - Ведь, если верить вашим заверениями, вы любите меня?

Этот вопрос поставил Александра Павловича в неловкое положение, однако он все же попытался ответить:

- Сравнения любви можно искать бесконечно. Один мой знакомый уподоблял любовь алмазу - камню прекрасному и прочному, однако невероятно хрупкому. Он может резать стекло, но один неудачный удар - и он рассыплется в прах. Не собрать.

- Как это: любовь - в прах? Не пытаетесь ли вы сказать, что разлюбили меня?

- Ну что вы, нет, конечно же нет, - еще больше смутился Александр Павлович. - Вас невозможно разлюбить.

- Тогда зачем говорите такие обидные вещи?

- Вы же знаете, я не силен в красивых речах. Гораздо лучше мне удается слушать. Если я невольно вас обидел, готов забрать свои слова обратно.

- Мне кажется, я понимаю, что имел ввиду ваш знакомый, - пришла на помощь Александру Павловичу Январа. - Не любовь, а разочарование. Я заберу у вас брата? Простите мне мой эгоизм, но мы так долго были в разлуке, а ведь свои первые детские пьесы я пела под его аккомпанемент.

Сопровождаемая Ночной Тенью, Януся прошла к фортепиано. Габриэль сел перед черно-белыми клавишами вместо Сибель, поставил на пюпитр нотные листы, протянутые ему сестрой.

- Я исполню романс, который на днях сочинил всеми нами любимый Лизандр.

Слова Януси застигли пиита в тот момент, когда он дожевывал печенье. Нимало не смутившись, Лизандр проворно закинул в рот последний сладкий кусочек, запил его шампанским и театрально поклонился. Я почти слышал, как трещат швы его синего фрака. В отличие от Александра Павловича, Лизандр совершенно естественно чувствовал себя в центре внимания. Он улыбался и посылал шутливые воздушные поцелуи. При этом он исхитрился опрокинуть на себя бокал шампанского, которое споро принялся вытирать подбежавший лакей.

- Оставьте, само высохнет, - нетерпеливо отмахнулся от него пиит. - Мой новый романс называется "Не сули мне с неба звезды". Я бы спел его сам - но - увы! - таланта музицировать себе так и не приобрел.

- Нельзя обладать всеми талантами, оставьте что-нибудь другим, - засмеялся Горностаев и Разумовский поддержал его:

- Зато по части стихосложения вам нет равных.


Я не стану тебя ревновать уже,

Перестану ждать и не буду звать.

Просто что-то сломалось в душе,

Что теперь не собрать,

не собрать.

Просто звезды однажды сошли с орбит,

Просто воздух вдруг загустел, как ртуть.

Я тебя не прошу у судьбы,

Ведь любви не вернуть,

не вернуть.

Я позволю сердцу навеки остыть,

Я позволю блеску уйти из глаз.

Мне тебя ни забыть, ни простить -

В жизни все только раз,

только раз.

И когда ты вновь постучишь в мою дверь,

Словно солнца луч воплощеньем грез,

Я уже не смогу поверить

В то, что раз не сбылось,

не сбылось.

И слова будут сечь, как струи дождей,

И обиды станут глухой стеной.

Что мне делать с тобою теперь,

Коль ты был не со мной,

не со мной?

Не со мной делил хлеб, не отвел беды,

Не сцеловывал соль моих слез.

Не сули мне с неба звезды,

Просто будь - навсегда и всерьез.

Я наслаждался пленительной музыкальностью голоса Январы. Для камерных вечеров, подобных этому, он подходил идеально - в меру громкий, чистый и нежный. Благодаря врожденному артистизму девушке прекрасно удавалось те передать чувства, о которых она пела. Януся не боялась ни улыбаться, ни плакать, и оттого была естественна. Пламя свечей бросало теплые отсветы на ее плечи, шею и лицо, таяло в омутах глаз. Ее волосы, черные и мягкие, были похожи на дорогой мех.

Я подумал о сестрах, которым непременно понравился бы этот вечер. Дома мы были лишены возможности собирать друзей из-за безденежья и болезни отца. На миг меня захлестнула ностальгия, в памяти всплыли милые лица сестер и их старенькие, не раз перешитые платья.

Из задумчивости меня вывел звонкий голос Ангелики:

- Откройте, Лизандр, кто она?

- Она?

Подле нас стоял пиит с новым бокалом.

- Таинственная муза, которой вы пишете свои стихи, - нетерпеливо пояснила красавица.

- Я не пишу стихов, - Лизандр покачал головой. - Их нашептывает мне ветер, дарят перелетные птицы и вызванивают по стеклам проливные дожди. Образы являются ко мне во снах и просят выпустить в мир, я лишь облекаю их в слова.

- То есть имени своей музы вы нам не откроете? - продолжала настаивать Ангелика.

- Я бы с радостью открыл для вас все, чем только обладаю, и даже сверх того, но никакой музы у меня нет.

- И вы не влюблены?

- Я влюблен в целый мир, - последовал ответ.

Вслед за Январой пели Арик и Гар, затем Лизандр, порозовевший от шампанского и всеобщего восхищения, вновь читал стихи. Понемногу я растворился в окружающей атмосфере, перестав испытывать какую бы то ни было неловкость. Даже высказывания Ангелики уже не смущали, а вызывали улыбку. Я заметил, что и прочие не столько слушали красавицу, сколько любовались ею, а оттого ее попытки привлечь к себе внимание воспринимались вполне благосклонно, - красоте свойственно требовать восхищения. Один Горностаев не прекращал подначки, балансировавшие порой на самой грани приличия, отчего у меня укрепилось представление о нем как о довольно неприятном типе.

Однако моим вниманием владела не Ангелика, а Январа. Я ловил звуки ее нежного голоса, прислушивался к тихому шелесту платья, упивался каждым движением, исполненным простоты и неосознанной врожденной грации. Само присутствие Януси я воспринимал необыкновенно остро, тянулся за ней всем своим существом, как тянется к солнцу цветок подсолнечника. Впервые в жизни я был влюблен.


V. Окрестности Обливиона. Объяснение


Я верю: под одной звездою


Мы с вами были рождены;


Мы шли дорогою одною,


Нас обманули те же сны.


Предвидя вечную разлуку,


Боюсь я сердцу волю дать;


Боюсь предательскому звуку


Мечту напрасную вверять...


Михаил Лермонтов


Наутро после музыкального вечера Звездочадский уехал.

- Не ждите моего возращения скоро. Я обещал вам экскурсию по нашим местам, но боюсь, в ближайшее время буду лишен возможности ее устроить, а оттого препоручаю вас сестре. Она знает окрестности Обливиона ничуть не хуже меня, а как собеседник куда интереснее. Не обманывайтесь ее юностью и кротостью. В седле сестренка сидит не хуже улана, а по части пешей ходьбы легко заткнет за пояс любого пехотинца, час-другой - и вы взмолитесь о пощаде.

С таким напутствием Звездочадский вышел вон.

Я отправился в библиотеку скоротать время среди прохладного безмолвия книг и многозначительного молчания альбомов с гравюрами. Общество мне составили бронзовые статуэтки античных героев, портреты сановитых деятелей да мраморные бюсты мудрецов и писателей. От окон падал палевый утренний свет. У входа дзынькали напольные часы на подставке-колонке: два блестящих диска двигались мимо небольшой прорези, отмечая сочетанием цифр часы и минуты, деревянный корпус украшали фигурки резвящихся амуров.

Я настроился на долгое ожидание, но Январа появилась вскоре, причем полностью одетая для прогулки. На ее ногах были легкие ботфорты с низким широким каблуком, какие обычно используют для верховой езды, тонкий стан охватывало элегантное серое платье с рядом деревянных пуговиц на груди и воротником-стойкой, украшенным рюшью. Изящную головку венчала крохотная кокетливая шляпка.

- Доброго утра, Микаэль, - напевно произнесла девушка. - Как вам спалось?

- Благодарю, спал как убитый.

- Если вы ищите свежие газеты, то слуги обычно кладут их сюда, - Январа коснулась резного бюро красного дерева. Доска его была откинута, а дверцы верхнего шкафчика раздвинуты, создавая пространство для письма. На бюро стояли чернильница и пресс-папье. Рядом замерло в ожидании кожаное кресло на мощных изогнутых ножках в виде львиных лап. - Брат любит работать в библиотеке. После его отъезда мы не стали менять заведенный порядок. Хоть мы с маменькой и не читаем газет, нам хотелось, чтобы все оставалось по-прежнему, будто Габриэль не уехал, а только вышел на минутку и вот-вот вернется. Вы скажете, мы суеверны?

Я покачал головой:

- Моему другу очень повезло с семьей. Любому человеку важно знать, что его ждут.

- А еще маменька устраивает здесь свои спектакли. Габриэль не рассказывал? Она переводит античных классиков, и драматургов современности, и даже сочиняет пьесы сама. Слуги расставляют кругом стулья, задвигают портьеры, зажигают старую масляную лампу, и мы погружаемся в мир чудесных историй. Но что я все болтаю да болтаю! Брат просил показать вам наши места. Вы готовы к прогулке? Я рада компании, ведь маменька не большая любительница выходить из дому, а бродить в одиночестве рано или поздно прискучивает.

Под щебетание Януси мы прошли в большую переднюю, где слуга подал девушке накидку-пелерину, украшенную цельной шкуркой чернобурки, а мне - шинель. Лисица на плечах Януси выглядела совсем как живая: с острой мордочкой, блестящими глазами, лапами с темными коготочками и роскошным пушистым хвостом.

- Это тоже подарок брата? - не сдержал я любопытства.

- Как вы угадали? - удивилась Январа.

- Он сравнил вас однажды с лисой.

- Разве между нами есть сходство?

- Полагаю, Габриэлю виднее. Я слишком мало знаком с вами, чтобы судить, - честно отвечал я.

- Но какое-то мнение у вас сложилось? Мне очень хотелось бы знать, как я выгляжу в ваших глазах.

Януся была серьезна, она смотрела на меня пытливо, чуть склонив голову на бок, нетерпеливо постукивая ножкой, хотя последнее - едва ли осознано. Я поддался ее нетерпению.

- Вы очаровательны своей непосредственностью. Вы кажетесь воплощением стихийных сил - лукавый эльфёнок, дитя природы. Вы естественны, как ветер, как яркий блик на воде, как дождь в лицо. Вас нужно либо принимать сразу, безоговорочно либо не принимать вовсе.

- И что же решили вы?

- Кто я такой, чтобы противиться стихии?

День стоял погожий, напоенный свежестью и солнечным сиянием. Пригревало. Мы миновали туевую аллею с выпрашивающими лакомства белками и вышли за ворота усадьбы. Через сплетение ветвей проглядывали очертания соседних домов, цветные окошки летних веранд, кружевная резьба наличников и фронтонов, печные трубы, блестящие скаты крыш. Мы то поднимались, то пускались в обход выступающих из земли камней, то шли под гору. Вскоре мне сделалось жарко в шинели, я снял ее и перебросил через локоть.

Январа вела меня вдоль реки. По обеим берегам высились могучие стволы деревьев. Ложе реки складывалось округлыми глыбами желтоватых и голубоватых цветов, в которых течение пробило себя путь. Я смотрел, как вода преодолевает каменные преграды, пенясь бурунчиками.

- Обычно Селемн куда уже, - охотно пояснила Януся, перехватывая мой взгляд. - Но теперь весна, в горах тают снега и спускаются к нам, сюда. Ниже по течению есть мост, там мы переберемся на другую сторону.

От быстрой ходьбы девушка разрумянилась, но ее голос оставался размеренным, а дыхание ровным - подъемы и спуски не утомили Январу ничуть. Плавной была походка: девушка точно скользила сквозь воздух. Если бы не стук мелких камешков, отбрасываемых ее сапожками, я бы подумал, что делю тропу с существом, сотканным из эфира и солнечного света.

- Как вам понравился вчерашний вечер? - спросила Януся.

- Никогда прежде не видел ничего подобного, - нимало не покривив душой, отвечал я.

- Вы смеетесь надо мной! Не такие уж мы здесь, в нашей оторванности от мира, дремучие провинциалы. Ни за что не поверю, будто в вашем доме не музицируют! Габриэль рассказывал, у вас три сестры.

Я боялся, что, узнав о болезни моего отца, Январа примется жалеть меня, мне же хотелось видеть в ее глазах восхищение, а не жалость, поэтому я сказал уклончиво:

- У сестер другие увлечения.

- И вы расскажете, какие? Хотя, позвольте, я угадаю сама! Сад? Верховая езда? Благотворительность? Танцы?

Желая избежать дальнейших расспросов и последующей за ними неминуемой лжи, я кивнул.

- А я мечтала бы поездить по свету. Наши мужчины путешествуют много, и по возвращении рассказывают о дальних землях, где все непривычно и странно. Женщинам положен иной удел. Традиции предписывают нам ждать возвращения братьев и мужей и хранить очаг. Но как же это несправедливо: мир меняется, а мы по-прежнему следуем заветам, выдуманным столетия тому назад! - от избытка чувств Январа тряхнула своими черными кудряшками.

Я вдруг понял, чем могу удивить эту необыкновенную девушку. Ведь если для меня была в новинку родина Габриэля, то Январе могли показаться увлекательными мои родные места. И я принялся рассказывать про отчий дом и старый парк, про речку Бобровку, перегороженную запрудой и разлившуюся в целое озеро, хорошо видное из окон нашего имения. Я говорил про закаты, отражавшиеся в зеркале водной глади, про старенький, местами прогнивший причал, где летом мы садились в лодку, чтобы покататься по отраженным небесам; про церковь на пригорке, где нашли упокоение мои предки, и где когда-нибудь буду лежать и я, внимая колокольному звону и шелесту берез.

Януся завороженно слушала, и неподдельное восхищение на ее очаровательном личике заставляло мое сердце биться сильнее. Тем временем мы дошли до моста. Я ожидал увидеть грандиозное сооружение, подобное стене, однако оказался разочарован. Мостом были всего лишь шаткие деревянные мостки, наведенные через поток и требующие немалой ловкости от желающих их преодолеть.

Пользуясь возможностью оказаться ближе к Янусе, я подал девушке руку, на которую она оперлась больше из вежливости, нежели по необходимости. По мосткам она шла, ни разу не покачнувшись. Я сошел с досок первым и, шалея от собственной смелости, подхватил Январу за талию и поднял. Ее лицо в ореоле черных кудряшек заслонило от меня солнце, и это было хорошо и правильно, потому что отныне моим солнцем была она.

- Ах, Микаэль, как же с вами легко, как отрадно! Будто я знаю вас целую жизнь! И отчего мой брат не приглашал вас прежде? Непременно попеняю ему!

Януся положила руки мне на плечи, пелерина ее распахнулась, и я почувствовал жар крепкого молодого тела. Ощущение длилось всего миг, пока я не поставил девушку на землю, но дальнейший путь я шел точно пьяный, точно именно этого мига мне недоставало, чтобы окончательно и безнадежно захмелеть вином, имя которому Январа.

У едва заметной тропинки между деревьев девушка остановилась.

- Мы можем продолжить путь вдоль течения Селемна, это дорога к городу. Там пахнет ванилью и кофе, сверкают витрины, по тенистым аллеям чинно вышагивают горожане. Если же теперь свернем, то выйдем звериными тропками на вершину Кабан-горы. На вершине сохранились развалины цитадели, где в незапамятные времена жили наши предки. Близ руин выходят из земли родники. Там обязательно нужно смотреть в оба, чтобы не провалиться в какое-нибудь подземелье и не достаться на ужин лепреконам.

Мне показалось, что самой девушке не хочется мерить шагами ровные аллеи, поэтому раздумывал я недолго:

- Отложим город на потом? Такой чудесный день хорошо провести в единении с природой.

Январа кивнула и свернула на тропинку, оставляя реку в стороне. Мы углубились в лес. Мягкий покров прошлогодней листвы пружинил под ногами, сквозь него пробивались острые молодые травинки. На ветвях деревьев набухли готовые вот-вот прорваться почки. Я узнал рябину и березу, по оставшимся с осени семенам нашел ясень и по мощным, выпирающим из земли корням, дуб. То тут, то там между стволов мелькали покрытые мхом скалы. Дорога забирала вверх. Порой мы выходили на каменные площадки, свободные от всякой растительности, откуда можно было обозревать окрестности и ориентироваться, как далеко мы продвинулись.

На одной из таких площадок Январа указала вершину в значительном отделении от нас. Гора была невысока, склоны и гребень ее густо поросли лесом.

- Вот она, наша цель. Не правда ли, гора похожа на прилегшего отдохнуть кабана? Здесь пятачок, выше - уши, а вдоль горизонта пролег изгиб хребта.

Девушка принялась очерчивать контуры воображаемого зверя, но сколько я ни приглядывался, мне не удалось его разглядеть. Для меня любая гора представлялась массой земли, зачем-то вообразившей себя волной и поднявшейся на дыбы, а все волны на одно лицо.

- Мы ищем сходство гор со знакомыми вещами, - пояснила Януся. - Когда вы привыкните к этому, то сможете угадывать их названия либо именовать по-своему. Взгляните, высокий и узкий пик слева от Кабана напоминает Кинжал, а тот, что справа похож на Клык, дальше высится Улей, чья толща которого изрезана пещерами и гротами, а эти два шарика, поставленные один поверх другого, словно Кукла-кувыркан, которую как ни бросай, все равно встает на ноги. Есть еще Кокон, и Замок, и Свеча, на чьей вершине в день летнего солнцестояния догорает закат.

- Помилосердствуйте, столько имен мне не запомнить вовек!

- Не переживайте, с вершины Кабана горы видны куда лучше, я покажу еще раз. Если утомитесь дорогой, не молчите, мы всегда можем повернуть обратно.

- На дневном марше мы проходили значительные расстояния при полной амуниции, с шашкой у пояса и винтовкой за плечами. Смею надеяться, необходимая закалка у меня имеется, - я немного лукавил, потому что обычно ехал верхом, но то была невинная ложь, вызванная желанием понравиться Янусе.

- Никак не привыкну к тому, что вы военный, как и брат. Габриэль верно говорил вам, что у нас военных? И армии тоже нет. Кинжалы носят все, от мальчишек до стариков. Если один сосед зарежет другого, разбирается сельский староста либо градоначальник, а кто не согласен, идет за решением к стражам, чья воля сомнению не подлежит. Мальчишкой Габриэль отличался обостренным чувством справедливости, он мечтал сделаться стражем. Однако единственная тому возможность - это иметь родича среди стражей, который дал бы свое ручательство. У нас в роду стражей нет, поэтому брат выбрал карьеру военного.

- Армия много приобрела в нем, Габриэль наш лучший разведчик. Мы зовем его Смертоносная Ночная Тень.

- Deadly Nightshade? А знаете, ему подходит. Так еще называют белладонну, цветок колдовской силы и магии. Будь у брата герб, ему стоило бы изобразить на нем этот цветок. Для своего герба я бы выбрала мак - символ воспоминаний и снов. А вы, Микаэль? Какое прозвище у вас?

- Я не отличился настолько, чтобы заработать прозвище. Я обычный унтер-офицер, каковых довольно много в армии.

- Вы производите впечатление человека мужественного и смелого. брата говорит, вы всегда на передовой. Вы, верно, многое повидали на войне? Я слушала вчера рассказы Габриэля и ваши рассказы тоже. Скажите, вам доводилось убивать? Хотя, я сболтнула нелепость, разумеется, доводилось. Ответьте лучше, каково это - знать, что в твоей воле оборвать жизнь другого человека? Каково чувствовать власть над другими, знать, что одним мановением способен повергнуть человека в прах или вознести к небесам, что можешь отобрать приглянувшееся - самое светлое, самое ценное, и никто - никто! - не станет на твоем пути. Всемогущество - величайший соблазн, которому нельзя противиться.

К такому повороту беседы я не был готов и оттого медлил, тщательно подбирая слова.

- Вы правы, право казнить или миловать - страшная власть, которая делает нас равными самому Господу. Грешно и опасно сосредотачивать ее в несовершенных человеческих руках, но, увы, убийства на войне неизбежны.

- Оно меняет? Совершенное убийство? Как женщины делят свою жизнь на до и после замужества, различают ли мужчины до и после того, как выучатся убивать?

- На войне нет времени об этом думать. Ты просто делаешь, и все. А дальше можешь изводить себя запоздалым раскаянием, а можешь принять это в себе и жить дальше.

- А вы, вы приняли? Расскажите, как случилось у вас? В самый первый раз?

- Но право, Януся, зачем вам это нужно? - искренне изумился я.

- Хочу знать о жизни всё, темные и светлые ее стороны. Брат любит меня, однако относится точно к оранжерейному цветку - бережет от малейших невзгод. Но я не цветок. Я гораздо сильнее, чем вы можете себе представить.

Она была так молода и говорила с горячностью, свойственной юности. В ней я узнавал себя до войны. Я тоже был категоричен. Хуже того, подобно средневековым схоластам, ставящим землю в центр вселенной, я полагал, будто события в мире происходят исключительно для того, чтобы вознаградить либо испытать меня на прочность. Война показала всю наивность моих воззрений. Трудно считать себя центром мироздания, когда в любую минуту можешь получить пулю в лоб. Война же отучила меня делить людей и события на черное и белое. Я принял существование меньшего зла, оставив незамутненное добро страницам книг. Но это был не тот опыт, которым я стал бы делиться с Январой.

- Мои воспоминания не для ваших нежных ушек. Вам ни к чему знать такие вещи.

Януся отступилась.

- Тогда поведайте про своих родных. Ваши сестры, какие они? Они серьезны или беспечны? Какие наряды им к лицу? Носят ли они перья и кружева или одеваются строго? Также ли они хороши, как кузина Ангелика? Схожи ли со мной сложением или манерами?

Она затронула мое уязвимое место. О сестрах я мог говорить бесконечно!

- Они самые лучшие на свете! Старшая, Аннет, ведет дом. Это самая рачительная хозяйка, какую только можно себе представить. Она одевается очень просто, чтобы за день обежать тысячу мест. Ее ботинки скорее прочны, чем красивы, ее любимый цвет - темно синий, оттого что грязь на нем не видна, ее платья очень просты. Тем, кто ее не знает, Аннет может показаться строгой, но я частенько слышал, как она поет за работой. Натали младше Аннет на год, у нее поистине волшебные руки: она может прикоснуться к любой вещи, и та превратиться в нечто чудесное. Натали обожает вышивать, плетет тончайшие кружева, пишет акварели. Самая младшая из сестер Александра, ей недавно исполнилось двенадцать. Я помню ее мечтательницей. В теплые дни Сандрин не покидает качелей, раскачивается так высоко, что сердце замирает, и воображает себя птицей. Она вплетает в косы цветы, обожает яркие ленты и перья.

Пока я говорил, лица сестер представали передо мной, точно въяве. Я понял, что тоскую по ним, по их голосам, по милым улыбкам, по их неподдельной заботе. Я вспомнил, как они собирали меня в армию и наказывали писать письма. Вспомнил, как старались удержаться от слез, но плакали все равно, отговариваясь ветреной погодой.

- Вы так замечательно рассказываете! Я бы хотела еще послушать про вашу семью, а лучше - увидеть ее вашими глазами, - Януся приблизилась ко мне вплотную, поднялась на цыпочки и обхватила мое лицо ладонями. - Вы согласны?

- Что?

Я не мог думать ни о чем, кроме тепла ее рук на своих щеках, не видел ничего, кроме бездонной синевы ее глаз.

- Доброй волей и без принуждения...

Ее глаза заслонили собой мир, и мир, отраженный в них, сделался единственным настоящим. Губы цвета выдержанного вина были так близко от моих, что я мог попробовать ее шепот на вкус.

- Согласен, - отвечал я, толком не понимая, о чем и главное - зачем она спрашивает.

- Повторите еще раз!

- Согласен.

- И еще.

Я повторил. Мои мысли принадлежали не мне, а этой темноволосой сильфиде. И тогда она поцеловала меня. И это было обжигающе.

После мы шли той же звериной тропой, но мир вокруг переменился до неузнаваемости: он искрил и переливался всеми цветами радуги, оглушительно звенели птичьи трели, тропа стала рекой, что несла нас легко и беспечно.

Мы остановились у старой цитадели, где долго бродили среди поросших вековыми деревьями развалин. В замшелых камнях лишь при очень большом воображении можно было разгадать остатки стен. Пока ветви не оделись листвой, а земля - травяным покровом, камни виднелась отчетливо, и можно было ступать без опасения угодить в разлом или яму. Однако Януся все-таки споткнулась, я попытался подхватить ее, но оступился тоже, и мы упали на теплую землю, в шуршание листвы и хруст веток, в змеиные сплетения древесных корней. Перепачкались и долго отряхивались, смеясь над собственной неуклюжестью. И наше совместное падение, смешное, нелепое, сблизило нас куда больше слов.

Мы оставались на Кабан-горе до вечера, до того особого часа, когда ветви и абрисы стволов, и контуры облаков, и птичьи крылья на просвет загораются мягкой позолотой. Тогда мы вернулись из леса к реке и по ее течению направились в Небесный чертог.

На полпути Януся взяла меня за руку, вынуждая остановиться.

- Микаэль! Я знаю о вашей дружбе с братом. Верно, у вас нет тайн друг от друга. Но я хочу просить вас пока не рассказывать Габриэлю ничего о нас, - она смущенно потупила глаза.

Я не понимал, отчего она просит о молчании. Я был счастлив и хотел кричать о своем счастье взахлеб. Я подумал, что она, возможно, сомневается в моих чувствах, и принялся уверять:

- Вы боитесь, что это несерьезно? Уверяю вас, никогда еще я не был столь серьезен. Я мечтаю заботиться о вас, быть с вами рядом. Я никого не любил прежде, но в своих чувствах абсолютно уверен, как в том, что солнце заходит на западе. И если вы согласитесь составить мое счастье, я готов просить Габриэля...

- Тссс! Ни слова больше! - Януся приложила ладонь к моим губам в жесте молчания. - Не торопитесь, мы слишком мало знаем друг друга.

- Вы запали мне в душу с первого взгляда, с той самой минуты, когда я увидел вас бегущей нам навстречу с летящими по ветру волосами, с полуночной шалью, струящейся с ваших плеч. Нет, еще раньше, когда Габриэль впервые поведал мне о вас, и ваш светлый образ проник в мои сны. Вы - воплощение движения, вечной переменчивости бытия.

Январа покачала головой:

- Для вас здесь все внове, все пленяет взор, будоражит кровь. Но вы уедете из Мнемотеррии и забудете обо мне.

- Да что вы такое говорите, Януся! Прежде я забуду себя, чем вас!

- Нет-нет, не будьте столь поспешны! Вы не принадлежите себе, вы военный. Завтра вы устремитесь на войну, мне же - остаться. Здесь моя жизнь, семья, друзья. Я не хочу пересудов.

- Если только позволите, я увезу вас куда пожелаете, хотя на самый край света, где никто не будет знать нас, прочь от людских пересудов.

- Нет, не позволю. У вас есть отец, мать, сестры, для которых вы - единственная опора.

Я не помнил, чтобы рассказывал Янусе про своего отца, и подумал, что, верно, она выспрашивала обо мне Габриэля. Понимать это было одновременно радостно и неловко. Я не просил друга утаивать особенности моей биографии, иначе вышло бы, будто я стыжусь семьи, но в глубине души надеялся, что некоторые вещи он обойдет молчанием. Похоже, Габриэль рассудил иначе.

- Тогда, быть может, вы опасаетесь, что будете нуждаться? - заговорил я о том, что беспокоило меня самого. - Пока капитал, которым я располагаю, и впрямь невелик, но я молод, здоров, не отлыниваю от службы и, надеюсь, со временем мое материальное положение переменится.

- Вы даже и не можете представить себе, насколько богаты - с вашим военным опытом, с вашим мужеством и героизмом. Да по меркам Мнемотерриии вы состоятельный человек!

- Тогда отчего же?

- Все произошло так быстро. До вашего визита я не видела пришлецов из иных земель, да и само их существование представлялось мне чем-то неясным, туманным. Сложно так быстро перемениться. Пожалуйста, дайте мне время!

Я не мог противиться просьбам Януси, и, конечно же, обещал хранить наши чувства в тайне.


VI. Лавка поделок из камня. Начало беспамятства


Так любить, чтоб замирало сердце,


Чтобы каждый вздох - как в первый раз,


Чтоб душою только отогреться


У огня любимых, милых глаз.


Борис Пастернак


Так начался наш роман.

Мы проводили вместе дни, когда даже самые повседневные события от присутствия Януси приобретали важность и накрепко оседали в памяти, запаянные накалом чувств, точно янтарной смолой. Мы бродили по улицам Обливиона, наполненным сотнями жителей, но спроси меня кто-нибудь, как выглядят горожане, я смог бы только пожать плечами. Целый город воплотился для меня в Янусе - в ее огромных, широко распахнутых глазах, в ее чуть лукавой улыбке, в мимолетности ее прикосновений, в хрупкой полудетской-полудевичьей фигурке.

Она часто выспрашивала меня о семье, слушая пытливо и жадно. В эти минуты она становилась похожей на птицу, склевывающую сладкие ягоды с заснеженного куста. О, как мне льстил ее интерес, возводящий к значительности все, что было для меня повседневностью. После таких рассказов она обычно брала мое лицо в ладони, спрашивала разрешения: "Вы согласны? Согласны?" Я знал, что последует за этим, потому кивал: "Согласен на все, Януся. Я всецело в вашей власти" - "На все, на все? Повторите еще раз!" - "Не сомневайтесь. Из ваших рук я приму кубок с цикутой". Затем она касалась моих губ своими, и я начисто забывал о мире вокруг.

Наши поцелуи не были целомудренными, но были лишены той страстности, за которой следуют неминуемое возгорание и развязка. Я любил в Январе воплощенную мечту, девочку-грезу, мою легкокрылую сильфиду. Любил горячо, до беспамятства. Мы ходили по ресторанчикам, где пили кофе с мороженым или мороженое с кофе - в этом ритуале важен был не вкус, а процесс единения противоположностей: горячего и холодного, черного и белого, горького и сладкого. К кофе прилагались пирожные, украшенные взбитыми сливками, ягодами и желейными цветами. Первый кусок давался с трудом из страха разрушить столь совершенное творение кулинарного искусства, зато остальные оседали на языке запретной сладостью, точно долго томившее душу и наконец сорвавшееся признание.

Загипнотизированные блеском витрин, мы заходили в просторные магазины, где на полках были разложены шляпки с огромными перьями, вдоль стен красовались распахнутые кружевные зонтики и кокетливые, точно павлиньи хвосты, веера, а между прилавков жили своей странной не-жизнью манекены, облаченные в меха и жемчуга. В других, менее претенциозных магазинчиках, ютившихся на первых этажах жилых домов, мы вдыхали атмосферу старины и разглядывали самые разнообразные вещицы, какие только могло породить человеческое воображение. В одной из таких лавок со мной приключилась занятная история. Мы забрели туда случайно, спасаясь от грозы.

Грозы в горах не чета равнинным, и разница между ними не в небе, а на земле. Небо-то темнеет точно также, и также прорывается потоками воды, однако с водой творится самая настоящая беда. Она не желает уходить в придорожные канавы или сбираться в благопристойные лужи, нет; вся какая ни есть она стремится с высоты бурлящим потоком, превращая дороги в реки. Вскоре вы понимаете, что никакие зонты и плащи не спасут вас, потому что укрывают от небесной воды, а не от той, что бежит по земле. Вы отбрасываете их и ищите убежище, куда воде путь заказан.

Нашим убежищем стала лавка поделок из камня. Мы вошли, потревожив дверной колокольчик. Внутри оказалось тепло и сухо, дождь уютно барабанил по стеклам, на полках стояли товары от безделушек ценой в пару чаяний до подлинных произведений искусства. Пережидая дождь, мы погрузились в мир плотности и красок, мир древних костей земли. Камни были холодны наощупь, руки Январы, когда она передавала мне тот или иной предмет, обжигали.

Были здесь срезы агата с нарисованными самой природой пейзажами: то сосны над заснеженной равниной, то пики гор, то меркнущая в бесконечности водная гладь. Были серебряные свечи с янтарными язычками и серебряные фонари, вместо стекла заключавшие внутри прозрачные кусочки янтаря, были нефритовые шахматные доски с занявшими позиции войсками, столики со столешницами, набранными самоцветной мозаикой. На полках стояли фигурки зверей, настоящих и вымышленных: присевший в прыжке барс соседствовал с безмятежным сфинксом, двуглавый орел сжимал в лапах свивающуюся кольцами змею, стайка алых снегирей склевывала гроздья рябины с глянцевого куска мрамора. Россыпью лежали украшения: бусы, браслеты, серьги. Мы точно попали в сумеречную пещеру гнома.

Януся залюбовалась каменной шкатулкой. Серого цвета, та легко затерялась бы среди прочих вещей, кабы не крышка, куда точно само лето щедрой горстью выложило свои дары. На ложе из тончайших прозрачных листьев покоились гладкие, словно леденцы, вишни, смородина с засохшими хвостками соцветий, сложенная мелкими зернышками малина и коралловый блестящий барбарис. Даже моему неискушенному взгляду было ясно, что перед нами незаурядная работа. Я видел, что Янусе понравилась шкатулка - сколько бы мы ни бродили по магазинчику, она неизменно возвращалась к ней.

- Взгляните, Микаэль, ягоды будто горят изнутри! А стебли, а листья! Это камень, но он живой - здесь изогнулся веточкой, тут собрался в каплю росы. Благословен мастер, который смог воплотить в вечности мимолетную красоту природы!

Восхищение озаряло лицо девушки, голос дрожал от восторга. Она нежно касалась рукой гладких, точно выточенных из цветного льда ягод, трепетно обводила пальцами резную кайму листьев. Мне вдруг нестерпимо захотелось, чтобы у Януси сохранилось что-то на память обо мне, и не просто вещь, а подарок, рождающий отзвук душевных струн. Я запомнил местоположение лавки, намереваясь вернуться сюда ближе к вечеру, когда согласно заведенному в доме распорядку, Январа помогала матери в саду, а Габриэль уезжал по делам.

Тут следует упомянуть еще об одной традиции здешних мест. Стоило мне заикнуться о желании отправиться на прогулку, как брат и сестра Звездочадские непременно вызывались сопровождать меня. Я пытался отговориться, объяснить, что мне неловко занимать время любезных хозяев, что я отлично ориентируюсь на местности, а коли и заблужусь, то всегда смогу узнать дорогу у прохожих.

- Хороший хозяин не бросает гостя одного. У нас такое не принято, - неизменно отклонял мои возражения Ночная Тень.

Я уже успел понять, что традиции были для мнемотеррионцев не меньшим авторитетом, чем слово священника. Не желая смущать Звездочадских, я старался не бродить по городу в одиночестве, а будучи предоставлен самому себе, проводил время в библиотеке либо прогуливаясь по имению. Но, разумеется, подарок Янусе задумывался как сюрприз.

Благодаря нашим прогулкам я уже неплохо ориентировался в Обливионе. Дома здесь строили выше реки, чтобы избежать ее разрушительной силы. Они росли не вширь, а вверх - этаж за этажом, цепляясь за выступающие из земли деревья и скалы, вбирая в качестве опоры стены соседних жилищ. Не стала исключением и лавка поделок из камня. Вход в нее находился на лестнице, ведущей в гору. Нижний этаж была втиснут между домом и скалой, верхний граничил с еще одним домом. Видимым оставался только фасад, но и он достоин описания. На черном фоне сменяли друг друга горизонтальные полосы, волны и зигзаги - оранжевые, малиновые, охряные, терракотовые. Казалось, будто они живые, будто они ползут, ползут, ползут по черноте, бесконечно сменяя друг друга. Такими же полосами-змеями, но уже из желтого металла складывался висящий у входа фонарь, внутри которого едва заметно тлел огонек, порождая не столько свет, сколько тени.

Я ступил с яркого солнечного света в полумрак, подождал, пока привыкнут глаза. Колокольчик у двери оповестил о моем вторжении, навстречу мне оскалились каменные маски и морды зверей.

- Я пришел с миром, - сказал я особо хищному ониксовому льву размером с кулак. Грива зверя была встопорщена, передние лапы согнуты, как перед прыжком, в разинутой пасти белели острые иглы зубов.

Половицы скрипели под моими шагами. Осторожно я снял с полки приглянувшуюся Янусе шкатулку с твердым намерением ее приобрести. Лев проводил меня взглядом, не имея возможности покинуть свое место.

Продавец отыскался в глубине помещения, на ступенях лестницы, ведущей на второй этаж. Он спал, опершись спиной на балясины, из его приоткрытого рта вырывался негромкий храп. То был смуглый старик, морщинистый, как шарпей, с блестящей, покрытой темными пятнами, лысиной. Одеждой ему служила безрукавка красного цвета, надетая поверх порядком заношенной рубахи, и короткие, выше колен, темно-синие бриджи. Тоненькие палочки-ножки старика были вдеты в непомерно большие башмаки. Самый настоящий гном! - восхитился я.

На мое приближение старик не отреагировал. Я покашлял, привлекая внимание, а когда это не помогло, потряс его за плечо. Он сонно заморгал и вперил в меня взгляд блекло-голубых глаз. Верно, начинать беседу полагалось мне.

- Доброго дня! Я желал бы приобрести вот эту шкатулку.

- Ась?

- Хочу купить шкатулку, - я поднес каменные ягоды к глазам старика, давая ему возможность как следует их рассмотреть.

- У вас отменный вкус, вьюноша. Это работа Азнура-резчика, сейчас такое не делают. Старый хрыч помер, не оставив после себя учеников, и забрал свои тайны в могилу. Теперь в аду чертей россказнями тешит, чтобы не сильно пекли ему пятки, - гном хохотнул, приглашая разделить его шутку.

Я сдержанно улыбнулся - предмет беседы был мне решительно незнаком. Поняв, что большего от меня не добиться, старик продолжал.

- Для изготовления этой шкатулки Азнур собрал семь камней: шесть для ягод и седьмой, зеленый змеевик, для листвы. Из коралла он выточил барбарис, из сердолика вишню, смородина - из черного гагата, алая малина из родонита, а белая - из селенита и яшма пошла на ягоды боярышника. Вы непременно желаете приобрести эту вещь? У меня имеются работы мастеров новой школы - попроще, но и подешевле. Коли хотите восхитить подругу, я уступлю по сходной цене браслет либо серьги, все настоящее, без подделок. А даже если мастера где и схалтурят, у них так набита рука, что их халтура все одно лучше работы дилетантов. Берите, не прогадаете!

- Благодарю, но меня интересует только шкатулка.

Старик назвал цену, равную моему годичному жалованию или стоимости хорошей лошади. Я догадывался, что искусная работа не может стоить дешево, но отдать требуемое было для меня все равно, что достать звезду с неба.

Я стоял напротив хозяина этого каменного царства, мою руку оттягивала шкатулка, и вернуть ее обратно на полку казалось немыслимым. Я уже навоображал себе, как залучатся глаза Январы, когда я преподнесу ей подарок, как ее милое личико озарится улыбкой, точно восходом солнышка - небеса. Мысли мои заметались, ища выход из создавшейся ситуации. И вот тогда-то я вспомнил о той форме оплаты, о которой рассказывал Звездочадский. До сих пор мне не удалось понаблюдать, как рассчитываются услугами, но вряд ли это было сложно. А что до предостережения Габриэля, наверняка он не имел ввиду невозможность таких расчетов, он же сказал "когда немного разберетесь". Успокоив свою совесть подобной казуистикой, я отвечал торговцу, что готов приобрести шкатулку.

Гном не спешил ударять по рукам:

- Вы согласны отдать восемь сотен имперских идеалов? - недоверчиво переспросил он.

Возможно, он ждал, когда я начну торговаться.

Без торга в Обливионе не обходилась ни одна покупка. Это было почти театральное действо, столь же важное и насыщенное, с заранее расписанными репликами и ролями. Торговцу полагалось поведать о происхождении вещи - подробно и красочно, а того лучше сочинить подходящую легенду на сей счет. Покупатель в ответ рассказывал о себе, о своей семье, родственниках до седьмого колена, которые станут голодать, если он отдаст назначенное. Тогда продавец принимался расписывать качества товара, не забывая скинуть несколько идеалов или чаяний. Покупатель выдвигал встречное предложение, сопровождая его повествованием о том, как он в холод и зной зарабатывал свои кровные.

Примись я торговаться, мне удалось бы заполучить шкатулку дешевле, но выгадывать деньги на подарке для любимой казалось мне недостойным офицера и дворянина.

- Я бы предпочел рассчитаться иначе, - наугад попробовал я. Только один раз, мысленно обещал я себе. Ради Януси. Я отработаю любую плату, какую назначит этот человек.

- Что вы можете предложить? Не берите в счет, что перед вами старая рухлядь. Это теперь, к семидесяти годам, меня скрючило от артрита, руки потеряли былую силу, горло раздирает кашель. Прежде-то я был хорош собой, строен и высок, да-да, не извольте сомневаться, - кивнул старик в ответ на отразившееся на моем лице недоверие и продолжал сочинять пуще прежнего. - Я поездил по странам ближним и дальним, повидал диковинные города, и на сотом потерял им счет. Чем вы надеетесь меня удивить? Вы не похожи на тех несчастных, которые тратят годы на освоенье какого-нибудь уменья вроде как малевать пейзажи или бренчать на пиано, а после - фух! - расстаются с ним по сходной цене. У аристократов ныне в чести собираться и хвастать друг перед другом драгоценностями и купленными талантами.

Я покачал головой.

- Не имею чести понимать, о чем вы толкуете. Я не из этих мест.

Со старика разом сбежала сонливость, взгляд сделался ясен и цепок. Он пробежал глазами мой мундир из темно-синего сукна, весь в пятнах порохового дыма, шашку в потертых ножнах и даже сапоги, разменявшие не один десяток дорог.

- Ну, так немедленно позабудьте, что я вам тут наболтал. Из-за нужды читать узоры на камне я сделался слеп, как крот. Вдруг не различил в вас пришлеца. Это многое объясняет, однако не меняет ничего.

- Я военный.

Похоже, мне все-таки удалось его заинтересовать.

- Ах, вон оно как. Никогда не бывал на войне, хотя мне казалось любопытным, как оно там. Все эти расположенья войск, атаки, перестрелки, наступленья и отступления. А ну, подойдите-ка ближе, вьюноша. Станьте сюда, под свет. Да, глаза мои давно не те, и руки дрожат, но память по-прежнему со мной, целохонька до самого первого денечка. А это, знаете ли, дорогого стоит. Позвольте взглянуть, что у вас есть. Не бойтесь, я буду острожен.

Я не боялся. Старик казался чудаковатым, но не опасным. Что этот карла мог сделать мне, имперскому офицеру?

Гном ухватил меня в цепкие объятия и выволок под криво висящую лампу, где долго рассматривал, щурясь, бормоча себе под нос. От него пахло старостью и не шибко здоровыми зубами. Мне захотелось отвернуться. Наконец гном проскрипел:

- Считайте, мы договорились. Ну, повторяйте за мной: я согласен рассчитаться за выбранный товар назначенной ценою доброй волей и без принуждения.

В мерцающем свете лампы мне примерещился красноватый отблеск на дне блеклых стариковских глаз. Гном подобрался, точно хищник перед прыжком. Скрюченные пальцы с желтыми ногтями сделались похожи на когти, готовые терзать мою плоть, заострились зубы. Отгоняя наваждение, я моргнул. Передо мною стоял все тот же лысый старик в лоснящемся кожаном жилете и мешковатых штанах.

- Я согласен рассчитаться назначенной ценой доброй волей и без принуждения, - эхом откликнулся я.

Нечто знакомое проскользнуло в словах и ощущениях. Я попытался уцепиться за обрывок мысли, чтобы подтянуть ее к себе поближе и рассмотреть, но не успел. Старик заговорил вновь, мысль вырвалась и ускользнула.

- А теперь еще раз.

- Рассчитываюсь за выбранный товар назначенной ценой доброй волей и без принуждения, - повторил я.

Память поднялась волной и подступила к горлу. Я сообразил, где слышал подобное. Ну, конечно же, возле стены, когда Звездочадский разговаривал со стражами! Я еще подумал тогда, будто являюсь свидетелем некоего ритуала. Похоже, так оно и было.

Между тем старику все было мало:

- Подтвердите, что готовы отдать за выбранный товар назначенную цену доброй волей и без принуждения.

- Отдаю назначенную цену доброй волей и без принуждения, - уверенно сказал я.

Лампа под потолком внезапно замерцала, затем вспыхнула нестерпимо ярко, искрами выкрошилась на дощатый пол и погасла. Запахло паленой проводкой.

- Ох ты ж! Сгорела! - донеслось из полумрака.

- Вам помочь?

- Ну, коли это не составит труда. Где-то у меня были лампочки. Погодите, схожу поищу.

И старик ушаркал на второй этаж. Какое-то время оттуда доносился шум стукающихся об пол предметов и приглушенная брань. Затем гном явился вновь. В его руке, нещадно чадя, горела керосинка. Он вытащил из кармана жилета лампочку, протянул мне.

- Кабы я был также высок, как в былые годы, то легко управился бы сам, но старость нуждается в силе юности, равно как юность не может обойтись без мудрого совета стариков.

Под его бормотание я потянулся к лампе, висящей под потолком. Та оказалась под стать хозяину - такая же скособоченная и дряхлая, готовая развалиться под моими руками. Гореть она не желала никак. Чай в штабе с нашими связистами позволил мне обзавестись некоторыми полезными навыками. Я спросил у старика инструменты, снял лампу с потолка и в свете керосинки принялся ее разбирать. Не скажу, что это было легко, да и электриком я был аховым, но спустя довольно продолжительное время мне удалось понять, где поломка, и устранить ее. Теперь источаемый лампой свет струился ровнее и ярче.

Старик несказанно обрадовался:

- Сам Бог привел вас в мой магазин, вьюноша. Я-то полагал, будто старость сыграла скверную шутку с моими глазами, но теперь-то вижу отлично вплоть до самых дальних полок, - тут он повернулся и погрозил пальцем шахматному офицеру, объявившему шах королю. - Эй, ты, а ну, опусти копье!

Затем, как ни в чем не бывало, старик опять обратился ко мне:

- Уж и не знаю, чем благодарить вас.

- Вы так и не назвали плату за шкатулку, - напомнил я.

Гном отмахнулся:

- Вы рассчитались сполна. Вот что. Мне все одно пора закрываться, пойдемте-ка я покажу вам нечто по-настоящему прекрасное. Я забрал кое-что ваше, будет честно, если я предложу кое-что взамен.

Я уже примирился с тем, что понимаю лишь половину сказанного этим чудаковатым человечком. Пожав плечами, я двинулся за ним. Старик повел меня вверх по широким, похожим на террасы ступеням. Лестница петляла то влево, то вправо, по обеим ее сторонам, точно стены обрыва, высились дома, из земли выглядывали замшелые камни, тоже бывшие частями домов. По сути, мы шли по той же улице, только ведшей не вперед, а ввысь.

Мало-помалу подъем перешел в плоскость. Дома не исчезли никуда, стояли по-прежнему тесно, стена к стене. Иные хранили остатки примыкавших к ним прежде строений, торчащие то сбоку, то сверху, то внезапно без предупреждения обрывавшиеся крошащейся каменной кладкой. К иным были пристроены ворота без створок, обнажавшие нутро человеческого жилья с сохнущим на веревках бельем, гнилыми телегами на проржавевших колесах, грудами отслужившей свое ломаной мебелью. Гном тянул меня дальше, сквозь нескончаемые кривые переулки и подслеповатые проходные дворы, сквозь чьи-то крохотные садики, мимо недодомов и недозаборов. Я с любопытством озирался - эта часть Обливиона была мне незнакома.

Мы втискивались в узкие проломы, миновали арки, согнувшись в три погибели, поднимались и спускались по шатким крошащимся ступеням. Вскоре я принялся опасаться, что не найду дорогу назад. Тогда-то мы вышли на площадь. Она оказалась совсем невелика - в полторы сотни шагов, и вся заполнена людьми.

Ухватив меня за руку, неуемный старик принялся протискиваться сквозь толпу, и столь удачно у него это получилось, что вскоре без малейших усилий с моей стороны мы очутились в первых рядах.

- Успели, - прошептал гном. - Помедлили бы еще, и народу набилось бы столько, - мышь не прошмыгнет! Теперь можно дух перевести.

Центром притяжения толпы оказалась невысокая женщина хрупкого сложения. На вид ей можно было дать лет тридцать или тридцать пять, но из-за своей хрупкости она казалась значительно моложе. У нее были темные миндалевидные глаза, плавный овал лица и маленький острый подбородок. Низкий узел ее волос растрепался, выпуская каштановые с рыжинкой пряди. Одета женщина была в простенькое синевато-серое платье и столь же неброскую накидку-пелерину. У ее ног стоял грубо сколоченный деревянный ящик.

Когда мы подошли, женщина как раз распустила ленты своей накидки и набросила ее поверх ящика, скрывая грубые контуры, следом скинула башмаки и в одних чулках ступила на свой импровизированный помост. Люди ждали. Не было слышно нетерпеливых выкриков, покашливаний, свиста - лишь одно напряженное молчание. Ждал и я, сам не зная, чего.

Женщина оглядела собравшихся, точно выискивая определенный, одной ей ведомый знак. Нашла его. Кивнула. Улыбнулась - улыбка вычертила линию скул и ямочки на щеках, лучиками пробежала от уголков глаз. Женщина вдохнула полной грудью, словно перед прыжком на глубину. И заговорила.

До этого самого момента я не верил рассказам о том, что человеческий голос может обладать силой, превосходящей явления природы либо творения рук людских. Когда женщина заговорила, все мои сомнения оказались нелепы. Голос незнакомки легко перекрыл слаженное дыханье толпы. Он был оглушительнее разрыва снаряда, пронзительнее пули навылет. Он бил наверняка в самое сердце, и сердце замирало, а затем меняло ритм сообразно его велению.

Лицо женщины было серьезно и отстранено. От этого создавалось впечатление, будто ее голос вырвался из заточения тела и существует сам по себе, а она же, как прочие, всего лишь вслушивается в рождающиеся звуки, внимая их гармонии и обертонам. Завороженный, я не сразу обратил внимания на слова - по большому счету, мне было безразлично, в какие миры заведет меня этот голос, лишь бы его мелодия не умолкала ни на миг.


В топке дня догорело. Прогоркло.

Ухнуло, выпустив стаю минут.

И расселись по стылым стеклам,

И сидят, кровь рассвета сосут.

И морозною свежею стужей

Набело высребрив крыши домов,

Отразившись в оконных лужах,

Над закатом всходила любовь.

По велению голоса незнакомки мир вокруг точно заливало незримым светом, вычерчивая самые четкие линии и уводя в тень разруху и неприглядность. Выравнивались контуры домов, менялись лица собравшихся, сквозь маску усталости выталкивая наружу задумчивость, понимание, сопричастность, благодарность и, наконец, - восторг. У иных по щекам струились слезы, некоторые, напротив, замерли в блаженной полуулыбке. Молчание плотным облаком сгустилось над толпой и среди этого облака, точно электрические разряды, били и были слова.

Налитыми боками сияя,

Слаще, чем яблоко райских садов,

Незапретная, огневая,

Заполняла весь мир до основ.

Стихотворные строки как нельзя более точно отражали состояние, что владело мною. Я примерял дыхание к их ритму, я полностью отдавался, растворяясь в них.

Белые руки женщины, точно две чайки, то порывисто взмывали вверх, то бессильно опадали в такт мелодике слов. Она смотрела прямо на зрителей, на каждого и одновременно ни на кого. Голос ее тем временем заполнял лабиринты улиц, раздвигал плотно сомкнутые стены домов и устремлялся дальше по всем сторонам света, и вверх, и вглубь земли.

И по шпилям веков мирозданья

Звонкую пряжу лучей пропустив,

Из времен и пространств сплетала

Неземной непреложный мотив.

В последний раз женщина всплеснула птицами рук и умолкла. Словно занавес упала оглушительная тишина. Истаяло в отдалении дрожащее эхо лунного света. И все вокруг вновь стало до боли обыденным: облетевшая штукатурка стен, грязь под сапогами, хмурые лица и грубые черты собравшихся. Из подворотни выбежал тощий пес, плюхнулся наземь и принялся искать блох у себя под брюхом.

Только тогда я заметил, что женщина была не одна. Подле нее тенью стояла девочка лет десяти, худенькая и угловатая. С наступлением тишины девочка-тень обрела самость, стронулась с места и пошла по кругу мимо зрителей, держа на вытянутых руках бесформенную фетровую шляпу. Люди, опомнившись от наваждения, опускали глаза, когда она проходила мимо. Некоторые доставали монеты и кидали их в шляпу.

- Оглушительнее разрыва снаряда, пронзительней пули навылет - отражением моих мыслей пробормотал старик, никогда не бывавший на войне.

Он достал из кармана несколько чаяний, которые опустил в шляпу торжественно, будто совершая священнодейство, следом извлек леденец в яркой обертке и, подмигнув, протянул сладость девочке. Тогда я понял, что старик приходит сюда давно, и смотрит тоже давно, и уж, наверное, знает о происходящем куда больше моего.

- Кто это женщина? - спросил я у него. - Актриса?

Я и сам понимал, что мое предположение не выдерживает никакой критики - зачем бы служительнице муз растрачивать талант на потеху толпе в тесноте и неприглядности бедных кварталов, однако лучшего объяснения изобрести не смог.

- Это вдова Лигея, она живет вдвоем с дочерью. Ее муж помер от грудной болезни, не оставив бедняжкам средств к существованию. Вот и зарабатывает, как умеет. Хотя, не понятно, чем оно лучше торговать-то - не то телом, не то талантом. Но вы бы лучше Лигею слушали, мне по молодости надобно было внимать, теперь пустое. Вот, она передохнула, сейчас опять читать примется.

Я поспешно умолк. Болтать, когда голос Лигеи меняет мир, казалось таким же кощунством, как посягнуть на акт сотворения бытия. Импровизированное представление заняло не более получаса, аккурат до наступления сумерек, но под воздействием голоса Лигеи мои мысли бежали вчетверо обычного. Я успел передумать и прочувствовать многое, восприятие сделалось острее, потому мне показалось, что в несколько стихов уложился целый день от заката и до рассвета. Обратно я шел окрыленный, не замечая сгустившейся темноты - для нее в моем сознании просто не осталось места, настолько оно было озарено стихами Лигеи. Вновь и вновь я переживал охватившие меня ощущения, рассматривал их отображение в зеркале своей памяти, затем вспоминал о воспоминании этих ощущений и о воспоминании их воспоминаний. Увлеченный мыслями, обратный путь я доверил инстинкту, и следует отдать ему должное, он управился куда вернее, чем удалось бы рассудку.

От входа в усадьбу как раз отъезжал экипаж, запряженный четверкой лошадей.

- Приехал кто? - полюбопытствовал я у старенького лакея, отворившего мне дверь.

- Дык молодая барышня Ангелика пожаловали тетушку проведать. Чаевничают в гостиной. Проводить вас?

- Спасибо, чуть позже.

Я поднялся в свою комнату, где наскоро привел себя в порядок и оставил шкатулку, дабы избежать расспросов, а затем направился к домочадцам. В гостиной царила атмосфера тепла и покоя. Пахло духами и пудрой, чуть-чуть - сбором трав, немного - сдобой. Тихо дзынькали напольные часы, отмеряя минуты. За столиком из северной березы неспешно раскладывала пасьянс Пульхерия Андреевна. Перед ней на лаковой столешнице лежали карты по три: две рубашками вверх, одна - открытая. Хозяйка снимала открытую карту и, если та подходила, укладывала в стопку поверх тузов, что дожидались в стороне. Красивое лицо Пульхерии Андреевны не выражало никаких эмоций, - из нее получился бы отличный шулер.

По правую руку от матушки Звездочадского расположилась Ангелика, с идеально прямой спиной, безупречно элегантная в своем вечернем платье из фиолетового броката с ярким цветочным орнаментом. Тетушка и племянница были похожи, но родством не внешним, а внутренним, проистекавшим от одинакового восприятия мира, схожих привычек и пристрастий. Они одинаково двигались - плавно, гибко, позволяя любоваться собой, также неспешно говорили глубокими гортанными голосами, в которые хотелось вслушиваться, схоже прятали взгляд за ширму ресниц, клонили длинные белые шеи и подносили руки ко лбу, поправляя безупречные прически.

- Тетушка, вот вам десятка червей на удачу в сердечных делах.

Ангелика подвинула карту, и от этого движения ее кружевной, отороченный розовым шелком манжет метнулся по столу, точно крыло райской птицы, оголяя белоснежное запястье. Блеснул украшенный подвесками браслет.

- Душечка, поздновато мне черви вытаскивать. От сердечных дел мне одна аритмия осталась, - покачала головой хозяйка, тем не менее карту приняла, покрутила и, уверившись в полной ее непригодности, отложила на прежнее место. - Мне теперь куда интереснее трефы, да покрупнее.

Возле стены на обитом сафьяном диване, точно античное изваяние, полулежал Ночная Тень: профиль четок и чист, высокий лоб перечеркнут темной прядью волос, рука с тонкими длинными пальцами покоится на подлокотнике в виде фигурки богини Ники. Взгляд его неотрывно следил за кузиной. Перед Звездочадским стояла одинокая свеча, колеблющийся свет которой порождал на стене отображение его профиля. Точно такой же профиль, но уже на альбомном листе, старательно заштриховывала Януся.

- С прогулки, Михаил? - приветливо улыбнулась Пульхерия Андреевна.

- Немного размял ноги, - сказал я, подсаживаясь к домочадцам с тем расчетом, чтобы оказаться как можно ближе к Янусе.

Платье ее было много проще сестриного, черты и краски милого лица не столь броски, но точно озарены внутренним сиянием наподобие того, как в рассветные часы озаряются восходом Авроры небеса. Подле Януси мое сердце сжималось от бесконечной щемящей нежности.

- Вы просто умница! Вечерний моцион способствует аппетиту. А я как знала, напекла печенья.

Прожив какое-то время гостем в семье Звездочадских, я успел запомнить их привычки. Пульхерия Андреевна была мастерицей по части сластей и сдобы, отсюда и происходил запах ванили от ее рук, запомнившейся мне при нашей первой встрече. По знаку хозяйки лакей налил травяного чая и пододвинул ко мне серебряный поднос, где грудой лежали крохотные ромбы, овалы и полумесяцы из рассыпчатого теста. В розетках поблескивали лужицы варенья из лепестков розы.

За спиной матушки Звездочадский заговорщицки прошептал:

- Не беспокойтесь, Михаил, ближе к ночи мы непременно совершим атаку на кухню. Враг в лице запеченного осетра, пары-тройки расстегаев и батареи домашних наливок будет повержен.

- Племянница привезла замечательную весть. Князь Магнатский приехал, - ради этой новости Пульхерия Андреевная подняла лицо от пасьянса и взглянула на меня, чтобы понять, как она будет мною воспринята.

- Князь Магнатский? - полюбопытствовал я, не желая разочаровывать хозяйку.

- Разве Януся не рассказывала вам? И до сих пор не показала его дворец?

Ни на минуту не прекращая штриховать портрет брата, Януся сказала:

- Какой интерес смотреть на запертый дом? Там все заросло от самой ограды. Князь приезжает не в первый раз, и мы отлично знаем, как оно обычно случается: погостит с недельку, да и укатит обратно за стену. А разговоров - на полгода вперед.

- Не наша забота судить о делах князя. Укатит, значит, так должно, - строго сказала дочери Пульхерия Андреевна. - А что до разговоров, так не мешало бы тебе начать к ним прислушиваться, люди зазря болтать не станут.

- Вот уж нет! Людям безразлично, о чем судачить, - заспорила было Январа, но кузина перебила ее.

- На сей раз обернется иначе. Князь уверяет, что путешествиям конец. Он хочет остепениться и будто бы даже подыскивает себе невесту среди местных прелестниц.

- Ангелика, да откуда только ты все знаешь?

- Вовсе не все, а только самое интересное. Но что до бала и до намерений Магнатского, знаю наверное: о том маменькиной горничной поведала ее сноха, брат которой у князя в форейторах. Во дворце полным ходом идет подготовка к балу. Ах, что это будет за бал! Одних только цветов заказано на две тысячи идеалов серебром! А музыканты, а кушанья, вина! Наверное князь позовет Лизандра, а коли его, тогда и его мышку-сестру. Бедняжка так некрасива! Напрасно она не носит очки, если постоянно щуриться, на лице появляются морщины.

- Кузина, будьте снисходительны к тем, кого Бог наградил не столь щедро, как вас, - мягко попеняла Январа.

Габриэль поддержал сестру:

- Не сомневаюсь, что для вас приглашение заготовлено загодя. Какой же бал без первой красавицы.

- Вы преувеличиваете, кузен. Однако на всякий случай я приобрела себе пару туфелек с бантами и серебряными пуговками и заказала у Жоры и Жоржа новое платье.

- Я всего лишь отдаю должное вашему очарованию. Глядя на вас, я начинаю понимать, почему наши отцы и деды прятали жен за высокими заборами.

- Вы осмелились бы держать меня за забором? Помилуйте, это же каменный век какой-то!

- О, ради вас я воздвиг бы забор до престола Господня.

- Вы настоящий домостроевец! - восхищенно молвила Ангелика. - Мне всегда нравились решительные мужчины.

Не будь я влюблен, я не разглядел бы за этой шутливой перепалкой интереса иного рода, однако собственные чувства придали мне зоркости к чувствам других. Я видел, что Ночная тень не на шутку увлечен красавицей-кузиной. Он вел себя как перед атакой: немного шальной, немного хмельной, стремительный, безрассудный и полностью сосредоточенный на объекте своего интереса. О чувствах Ангелики столь хорошо я судить не мог, но не сомневался, что она восхищается Габриэлем - Ночная Тень редко кого оставлял равнодушным.

- Вот, Габриэль, взгляни. Я закончила твой портрет.

Январа протянула брату лист, над которым корпела. На нем был изображен четкий профиль с высоким лбом, ровным носом и чуть выдвинутым вперед подбородком, даже прядь волос надо лбом была на своем месте.

- Пожалуйста, кузина, душечка, сделай и мне портрет тоже. Как я должна сесть, чтобы получилось хорошо?

Не дожидаясь ответа, Ангелика перепорхнула от стола на диван, где и умостилась, плотно прижавшись к Габриэлю. Януся нарисовала и ее. После чая мы собрались на прогулку по парку. Пульхерия Андреевна нашу затею не поддержала, сказав, что ее разморило и ей хочется побыть наедине со своими мыслями. Мы разбились на пары: я шел с Янусей, а Звездочадский предложил руку Ангелике.

Несмотря на позднее время, вечер был полон пробудившейся жизни. Вокруг пересвистывались, пели и стрекотали птицы - им наступила пора вить гнезда. Крылатые тени летали через небо по двое и щебетали без умолку. Мы бродили по туевой аллее, озаренной ровными рядами электрических фонарей, а затем сошли с нее на дорожки, уводящие прочь, во тьму. В обрамленной кружевом ветвей черноте сочно блестели звезды. Я отыскал руку Январы и переплел ее пальцы со своими в прочный замок. Смелый от темноты, спросил:

- Мне далеко до Лизандра, но все же позвольте, я прочту вам стихи?

- Вдобавок к воинской доблести вы еще и поэт? Отчего вы таились столь долго?

- К сожалению, я лишен дара сочинительства. Эти стихи вышли не из-под моего пера, однако услыхав их, я подумал о вас, благодаря чему они засели в моей памяти крепко, точно пуля - в кости.

Не дожидаясь разрешения - и боясь, что она заставит меня молчать, я принялся декламировать:


В топке дня догорело, прогоркло,

Ухнуло, выпустив стаю минут...


Впервые в жизни я читал девушке стихи. Мне было неловко, лицо мое горело от смущения, чего, к счастью, не было видно под покровом темноты. Ни на одной, даже самой безумной из наших армейских вылазок, я не волновался так, как теперь, пересказывая на память строки о любви. Разумеется, в моем исполнении это были всего-навсего красивые слова, до Лигеи с ее талантом менять мир мне было далеко, но Януся прошептала восхищенно:

- Какие прекрасные стихи! Я скажу вам сейчас одну вещь... - она запнулась, в наступившей за тем тишине было слышно, как хрустит гравий под ее туфельками, и особенно громко звенят в ночи птичьи трели. - Я безмерно рада, что мы повстречались. Я нашла в вас родственную душу: тонко чувствующую, понимающую, предвидящую. С вами можно объясняться без слов или вовсе молчать, не боясь остаться непонятой. Древние верили, будто друг - это одна душа, живущая в двух телах. Теперь ночь, время сказок и тайн, я поведаю вам одну легенду. В давние времена существовали люди Луны, что звались андрогинами. Эти люди соединяли в себе черты мужчины-солнца и женщины-земли. У них было по две пары рук и ног, по два лица, чтобы глядеть в противоположные стороны; слушали они двумя парами ушей и смотрели на мир в четыре глаза. Благодаря таким особенностям, андрогины были сильны и захотели занять место богов. Прознав о том, боги принялись советоваться, как избавится от столь опасного противника, и придумали разрубить каждого андрогина надвое. Так из одного человека Луны получилось по два обычных. Но на этом боги не успокоились. Они перемешали половинки, и с тех пор разделенные части, помня, что некогда были едины, ищут друг друга. Если же им удается встретиться, они не разлучаются уже никогда. Но отыскать свою половинку большая удача. Многие потратили жизнь на бесплодные поиски. Мне посчастливилось куда больше: я встретила вас!

Беседуя, мы удалились от Звездочадского и Ангелики или это они удалились от нас, желая уединенья. Мы оказались вдвоем среди высоких деревьев, среди прозрачного воздуха и птичьих перезвонов. Сердце мое переполняла любовь. Воодушевленный словами Януси, я подхватил ее на руки и закружил, выкрикивая небу слова благодарности за этот вечер и за эту удивительную девушку. Надо мной крутилась звездная карусель, и казалось, будто сам Господь улыбается с высоты.


Утром следующего дня я отдал Янусе шкатулку, не желая оставлять подарок на спешку прощания. Девушка только вернулась из оранжереи и теперь расставляла в вазы принесенные цветы. С влажных листьев срывались искристые капли, в воздухе витал горьковатый аромат свежесрезанных стеблей, и сладкий - от соцветий. Я замер в дверном проеме, наблюдая, как по-лебединому плавно движется Януся, как она прикладывает цветок к цветку, руководствуясь ведомыми лишь ей ощущениями гармонии, как склоняет она на бок изящную головку, увенчанную короной кудряшек, как поправляет букет, что-то шепчет, целует цветочные лепестки, и от движения шаль струится с ее плеч, открывая тонкие косточки ключиц. Это было самое настоящее таинство, за которым я следил, затаив дыханье и боясь вмешиваться.

Но вот Януся выпрямилась, поправила шаль и заменила меня:

- Не стойте в дверях, Микаэль! Идите сюда. Как вам нравится букет?

- Он достоин служить украшением императорского стола! - заверил я с горячностью. - Я искал вас.

- Уже с утра?

Януся удивленно приподняла брови и улыбнулась, обнажая ровные белые зубы. Я не мог ею налюбоваться.

- Похоже, я искал вас с рождения, - наконец прошептал я, завороженный ее чарующей прелестью, дурманом первой весны, не веря до конца в то, что посмел объясниться в своих чувствах этой великолепной, полной жизни девушке, и что мое объяснение было принято ею благосклонно.

- Зачем же?

- Что?

В нежном утреннем свете, струящемся от окон, плясали пылинки, создавая вокруг Януси сверкающий ореол, отчего она казалась иконописным идеалом высшей чистоты.

- Зачем вы меня искали?

- Ах, да. Я взял на себя смелость приобрести сувенир, чтобы он напоминал вам обо мне, когда мне настанет время воротиться в армию.

Я протянул Янусе шкатулку, упакованную гномом-продавцом в шуршащую оберточную бумагу. Тонкими пальчиками девушка принялась распускать ленту, которой та была перевязана.

- Разве вы уже собрались нас покинуть?

- Нет, нет, если только мое общество не начало тяготить вас.

- Тогда вы поторопились с подарком... ах, что за прелесть!

Обрывки бумаги упали на пол. Каменные ягоды, вырвавшись из бумажной темницы, вобрали в себя солнечные лучи и точно маленькие призмы рассыпали их сотней отблесков.

- О, Микаэль! Вы просто чудо! Как вы догадались? Эта шкатулка понравилась мне еще в лавке, даже уходить не хотелось. Вы, верно, будете смеяться, если я признаюсь, что видела ее нынче ночью во сне.

- Никогда я не посмею смеяться над вами.

- Вы сделали меня такой счастливой - хоть минутку подержать в руке столь совершенное творенье, хоть на миг вообразить себя его полноправной хозяйкой. Но я не могу принять от вас такой дорогой подарок, - и она решительно протянула мне шкатулку.

Столь же решительно я обхватил ее ладони своими, крепче прижимая их к каменным бокам ларца.

- На свете для меня нет ничего дороже вас. И нет ничего, чего я не мог бы сделать или чем пожертвовать ради вашего счастья. Шкатулка - слабый отблеск моих чувств. Не отвергайте ее, как не отвергли мои чувства. Мне приятно будет думать, что вы вспоминаете обо мне хоть иногда.

Январа медленно поставила шкатулку на стол, где уже лежали цветы, порывисто обняла меня и расцеловала в обе щеки:

- Спасибо, спасибо! За вашу внимательность, за чуткость вашу спасибо! Я ничем не заслужила дружбы такого замечательного человека, но безмерно рада нашему знакомству.

От столь бурного проявления чувств мне сделалось одновременно и приятно, и неловко. Я бормотал: "Не стоит благодарности", но внутренне таял от касания любимых рук и губ и от выражения счастья на милом личике Януси. Вечность, что мы провели друг против друга, была прервана появлением лакея, доложившего о гостях. Мы поспешно разомкнули объятья, хотя ничего предосудительного не было в наших чувствах, если только не считать любовь за преступление.

Однако скрыть радостное возбуждение от подарка Януся не сумела:

- Взгляните, какая в мире существует красота! - Арик и Гар, а ранними визитерами оказались именно они, закивали, но не столько шкатулке, сколько лучезарному настроению Януси. - Если вы к Габриэлю, то вы опоздали. Он уехал спозаранку.

- Куда же? - полюбопытствовал Арик.

- Ни я, ни маменька не пытаем брата о причинах отлучек. В нашем доме такое не принято.

Я позволил себе вмешаться и избавить Янусю от дальнейших расспросов.

- Наш с Габриэлем отпуск нечаян, вскоре нам придется вернуться в часть, а сколько еще продлится военная кампания, одному Господу ведомо. Как я понимаю, мой друг используют любую возможность устроить дела семьи. Я бы и сам поступил также.

Я был уверен, что мои объяснения соответствуют действительности.

Габриэль присоединялся к нашим с Янусей прогулкам лишь изредка. И если сестра показывала мне живописные пейзажи да чарующие тихие местечки, то брата, азартного по натуре, влекла опасность. Благодаря Ночной Тени я едва не утонул в горной реке, пытаясь форсировать ее вброд, по его научению вскарабкался на скалу Отчаянных, чтобы нацарапать на самом верху свои инициалы; влекомый им же спустился по веревке в зев пещеры, где целый день провел под каменными сводами при свете тусклого фонаря. "Уж коли я привел вас сюда, то не выпущу, прежде чем покажу скульптуры, изваянные самой природой, и рисунки племен, населявших эту благодатную землю прежде нас" - пригрозил Звездочадский, и действительно протащил меня порядка двадцати верст под землей, после чего милостиво отпустил, чумазого и перепачканного, точно крот.

Но куда чаще Ночная Тень извинялся и исчезал. Хотя я скучал по товарищу, к которому порядком привык за время военной кампании, требовать от него большего, чем он уже для меня сделал, было бы черной неблагодарностью. Я искренне радовался, что Габриэль устраивает благополучие родных, тем паче его отлучки позволяли мне проводить больше времени с Янусей.

- Мы ненадолго, - сказал Гар, - Арик решил устроить игру в фанты.

Януся захлопала в ладоши:

- Какая славная идея!

- Только мы никак не могли договориться, кому принимать гостей, ведь в прошлый раз это был Арик.

- Да, а в позапрошлый ты, так что теперь мой черед!

- Но у тебя собирались дважды, нечестно стяжать все себе лавры.

- А прежние оба раза собирались у тебя.

- Постойте, постойте, я не успеваю и уже окончательно запуталась, - замахала руками Януся. - Все-таки у кого из вас мы встречаемся?

- А вот и не угадала, - отвечали братья с улыбками детей, тайком от нянек съевших банку варенья.

- Мы так и не определились. Поэтому приняли Соломоново решение: пригласить гостей к Аполлоновым. К Лизандру, - пояснил Гар, а Арик пропел:

- Мы вас приехали позвать, друзья, на торжество: Лизандр гостей решил собрать, не зная сам того.

- Не ведая того, да-да, вот так, - эхом откликнулся Гар.

Я изумился:

- Вы шутите?

- Без шуток. Мы как раз едем его предупредить. А к вам заскочили на минутку, потому что по дороге.

- А вы не думали, что он может отказать?

Гар махнул рукой:

- Арик его уболтает, Арик кому хочешь зубы заговорит. А вернее всего, и уговаривать не придется, Лизандр и сам большой охотник до хорошей компании. Мы непременно станем петь. Кто-нибудь танцевать. Я уже придумал задание своему фанту, заставлю его предсказывать судьбу: "Кукушка, кукушка, дай свой ответ: сколько прожить осталось мне лет?" Будет весело. Так Габриэлю и передавайте, а мы отправились до Аполлоновых, иначе не успеем.

- А если у тебя окажется фант Ангелики? - спросил Арик развеселившегося Гара. - Достанется тебе ее кружевной платочек. Уж она-то куковать сроду не станет!

- Как это не станет, когда другие станут? Все должно быть по-честному.

- Она тебе по шее накукует, а не по-честному! Спору нет, будет весело.

И, хохоча, пританцовывая, напевая дуэтом и бурно жестикулируя, Арик и Гар уехали столь же стремительно, сколь и появились.

- Они впрямь уговорят Лизандра поддержать свою затею? - спросил я у Януси, наблюдая в окно, как экипаж побратимов выезжает за ворота усадьбы.

- Не сомневаюсь, - отвечала она. - Не обманывайтесь их балагурством, оно только для друзей. Поведаю вам под большим секретом, Арик - ведущий солист Обливионской оперы. А теперь догадайтесь, из-под чьего пера вышли его арии, кто самый пылкий почитатель его таланта? Не оставляет без внимания ни одно выступление, садится в первом ряду, громче других кричит "Бис!" и дарит огромные корзины цветов? Да-да, именно Лизандр. Мы гадаем порой, зачем Лизандр ходит в театр: то ли послушать пение Арика, то ли насладиться собственными стихами, - вот вам шарада. Надеюсь, Габриэль воротиться к вечеру. Ах, шутники! Выдумали только - кузина в роли кукушки!


VII. Фанты. Шутки смешные и не очень. Шутки памяти


Память, ты слабее год от году,


Тот ли это или кто другой


Променял веселую свободу


На священный долгожданный бой.


Знал он муки голода и жажды,


Сон тревожный, бесконечный путь,


Но святой Георгий тронул дважды


Пулею нетронутую грудь.


Николай Гумилев


На правах соседей мы с Янусей и Габриэлем, который успел воротиться из своей отлучки как раз к назначенному часу, отправились в усадьбу Аполлоновых пешком. Пульхерия Андреевна, сетуя на больные ноги, велела заложить экипаж и наказала нам не ждать ее. Януся была особенно хороша в бледно-розовом платье и шали с маками, без которой я уже не представлял себе сестры Звездочадского. Наряд дополняла крохотная шляпка, не прикрывавшая ни лица, ни волос и не спасшая бы от дождя или летнего зноя, - ее единственным назначением было умножать красоту обладательницы. Мы с Ночной Тенью остались верны кавалерийской форме, которую вычистили и отутюжили слуги.

Идти было легко. Душу согревало предвкушение праздника. Этим чувством были пропитаны все дни, проведенные мною в Мнемотеррии. По мере приближения даты, на которую было намечено наше возвращение, я все больше осознавал, что отныне к тоске по родным местам примешается ностальгия по Обливиону, чьи островерхие крыши вторят вершинам гор; по усадьбе Звездочадских с царящей в ней атмосферой домашнего тепла и уюта; по людям, с которыми я познакомился здесь, и больше всего по милой моей Янусе.

Во власти сентиментального порыва я обернулся к сестре Зведочадского:

- Януся, обещайте писать мне на фронт! Ничто так не скрашивает солдатские будни, как весточки из тыла.

Ночная Тень уловил мое настроение:

- Что за хандра на вас напала, мой друг? Разве вы не хотите накрутить хвост врагу? Что до меня, то я жажду возобновления военных действий с большим нетерпением, право же покой не моя стихия. Не поймите неверно, я люблю поэзию и музицирование, но пуще любых гармоний мой слух услаждают скрип седла, крики врагов и грохот орудийных залпов. Риск, опасность - вот то, ради чего стоит жить!

- Я всецело разделяю ваши ожидания, - заверил я Звездочадского и помимо воли вспомнил о своей незавидной участи отставника. - Однако мне настолько пришлась по душе Мнемотеррия, что жаль будет расставаться с ней и с вашей чудесной семьей.

- Выше нос, мой друг, какие наши годы! Вы живы, да и я покамест не собираюсь в могилу. Бог даст, мы еще не раз вернемся сюда. Вернемся победителями.

За разговорами мы дошли до имения Аполлоновых. Дом выстроен был на возвышенности, нисходящей к реке Селемн. Подъемы перемежались небольшими ровными площадками, на которых были устроены клумбы, усаженные тюльпанами и нарциссами. То тут, то там к склону лепились хозяйственные постройки, стоящие высоко, дабы избежать разрушительной силы реки. По случаю вечернего времени окна усадьбы лучились мягким янтарным светом, то и дело мелькали тени, доносилась музыка и смех. Мы вошли сквозь потайную калитку, миновали сад и принялись взбираться по склону.

Пока мы поднимались, я с любопытством рассматривал дом, которому неведомый архитектор придал сходство с замком, только не настоящим, а сказочным. Так легки были венчавшие крышу башенки, так воздушны изгибы арок и изящны балконы, что гулять по ним без риска порушить могли разве птицы да прочие крылатые создания. Окна крытой веранды своими цветными стеклами походили на витражи. Они были огромны, а узорчатые проемы меж ними, напротив, узки. Какой же красивый вид, должно быть, открывался оттуда!

Двери были распахнуты настежь, пропуская гостей, и выплескивая наружу свет и голоса. Нас встречал наряженный швейцар в пудреном парике, чья ливрея походила на безрукавки стражей, а на поясе в ножнах висел длинный кинжал.

- Он ведь бутафорский? - прошептал я Звездочадскому.

- Вы о чем?

- Кинжал этого слуги. Своими размерами он не уступит иному мечу.

- Будь покойны, кинжал настоящий! На моей родине крайне серьезно относятся к оружию, никто не возьмется ковать его потехи ради.

Мы миновали этого весьма колоритного привратника и проникли в царство электрического света и сверкания хрусталя. Первозданной белизной сияли украшенные лепниной потолки, едва заметно колыхались тяжелые портьеры, огромные зеркала отражали роскошь и блеск.

Я с радостью отыскивал знакомые лица. Вот вдохновители вечера Арик и Гар, фонтанирующие безудержным весельем, разные, но схожие, дополняющие один другого в каждом порыве. Вот Лизандр - расфранченный, на высоких каблуках, порядком подшофе, с непременным шампанским в руке, вот подле него тенью стоит сестра: руки с ниспадающими рукавами опущены вдоль тела, высокий ворот застегнут наглухо, волосы без изысков стянуты в тугой узел. Уже приехал шут и пересмешник Горностаев, издалека, невидимый, изрекал непреложные истины флегматик Разумовский.

Из новых лиц были девушка лет семнадцати, плотная сложением, с крупными чертами лица, но при этом вполне миловидная, и молодой человек с аккуратной рыжей бородкой и нежной, как лепестки цветка, кожей. Девушку звали Марика, молодого человека - Антон, они были помолвлены. Марика доводилась дальней родственницей и ближайшей наперсницей Сибель.

Пока нас представляли друг другу, Гар молотил по спине Ночную Тень в бурном приветствии:

- Никак тебя не застать! Где ты прячешься, какими тропами бродишь, что за песни поешь вдали от нас? Или нашел себе новую пассию?

Звездочадский пожал плечами, аккуратно высвобождаясь из медвежьих объятий:

- Чего же ты ждал? Меня больше года не было дома, столько дел нужно обустроить. За время военной кампании я скопил некоторый капитал, теперь рассчитываюсь с долгами и попутно влезаю в новые.

- Твой друг примерно то и сказал. Хорошо хоть ты выкроил время прийти на наш вечер, не то опять канешь за стену, и поминай, как звали.

- Скажи лучше, Ангелика уже приехала? - осведомился Габриэль с нарочитой небрежностью, которая никого не обманула.

Гар махнул рукой:

- Когда она являлась вовремя? Наша красавица, точно осеннее солнышко, день ото дня все больше запаздывает.

Прислушивавшийся к разговору Горностаев покачал головой, как доктор при виде неоспоримых признаков смертельной болезни:

- Ба, Габриэль, ужели и вы попали под действие ее чар? Белые плечи, нечаянные касания, взгляд из-под ресниц, проникновенный голос - все это гипнотизирует. Минута - и вы не сводите с нее глаз, другая - и вы прочно увязли в ее тенетах. Как я собираю курьезы, так Ангелица коллекционирует поклонников. Будьте покойны, она появится непременно, без внимания она чахнет, и шаромыжника своего приведет, какая же прекрасная дама без пажа!

Звездочадский, сощурясь, холодно глянул на Дмитрия Константиновича:

- Вы до сих пор злитесь, что она разорвала вашу помолвку.

- Увольте, я этому рад. Наши семьи сговорились о браке, когда мы оба были несмышленышами. Брак в колыбели, вот забава! Мы абсолютно не подходим друг другу, так что в амурных делах я вам не противник. Но даже за вычетом моей персоны вам предстоит сразиться с целой армией воздыхателей.

- Полагаете, я страшусь армий? - с вызовом спросил Габриэль.

Январа, все это время стоявшая рядом со мной и тоже вынужденная выслушивать остроты Горностаева, взяла меня под руку:

- Дмитрий, позвольте мы вас оставим? Представлю Микаэля хозяевам.

- Спасибо, - прошептал я сестре Звездочадского, едва мы отдалились на приличное расстояние. Остроты этого желчного субъекта не вызывали у меня приязни.

Аркадия Граньевича, отца Лизандра и Сибель, мы застигли сладко дремлющим в кресле в своем кабинете. Ноги его укутывал шерстяной плед, очки в толстой роговой оправе грозили сорваться с кончика носа. Когда мы вошли, из рук хозяина имения выскользнул томик поэтических сочинений, стукнулся об пол, отчего Аркадий Граньевич встрепенулся:

- А я как раз устроился почитать в ожидании гостей и вот те на - прикорнул.

Аполлонов-старший выглядел состаренной копией сына: пухлый, с маленькими, не знавшими труда ладонями, с тонкими серебряными волосами и аккуратной седой бородкой. Его богатый, но старомодный фрак коньячного оттенка украшала бутоньерка из подвядших фиалок.

Я наклонился и подал хозяину упавшую книгу.

- Благодарю вас! Замечательные сочинения, они нравились мне в юности, нравятся и теперь. Правда, пока я был молод меня больше прельщала красота эпитетов и аллюзий, ныне же опыт прожитых лет позволяет оценить их смысл.

Хозяйка дома была тут же. Пока Аркадий Граньевич дремал, она сидела за вышивкой, но едва супруг пробудился, Марья Теодоровна отложила пяльцы и стала подле него. Госпожа Аполлонова была моложе мужа на целую жизнь. С тонким станом, с девичьи-звонким голосом и пышными волосами она казалась подружкою собственным детям. Лицо ее не позволяли назвать красивым длинный нос и худоба, зато щеки, хотя и впалые, цвели здоровым румянцем человека, много времени проводящего на воздухе.

- Мы много слышали о вас от сына, - разулыбалась мне Марья Теодоровна.

- Да-да, мой цветочек, от сына - кивнул Аркадий Граньевич и, сочтя знакомство состоявшимся, вновь погрузился в чтение, не замечая, что держит книгу вверх ногами.

- С`est un brave soldat, вы служите в одном полку с Габриэлем и являете собой образец беспримерного мужества. Но помимо слухов мне не терпелось увидеть гостя из-за стены своими глазами. Вы в наших краях диковинка. Сын говорил, вы ведете дневник? Окажите любезность, напишите стихи в мой альбом! - И Марья Теодоровна подала мне тетрадь, где на розовых надушенных листочках были выведены рифмованные строчки. - Взгляните: вот детское творенье Лизандра, он только-только выучился писать и посвятил мне свои первые поэтические опыты. Помню, я была растрогана до слез, видите, здесь даже бумага покоробилась. А эти строки он написал, будучи постарше. И это тоже он, поэзия изливалась из него, словно вода из источника Гиппокрены. Грешно было оставлять такой дар без вниманья! Я сделала все, чтобы найти сыну лучших педагогов. И вот вам результат - Лизандр стал великим поэтом. Его арии звучат со сцены Обливионского театра, его куплеты поют мальчишки на улицах, его цитируют, его превозносят, на него хотят походить. Как раз это четверостишие в подражанье моему сыну сочинил Гар, а здесь отметился ваш друг Габриэль Звездочадский.

- О чем же следует написать мне? - спросил я, ожидая подсказки.

Мне сложно было представить свою заурядную персону диковинкой, а со стихами и вовсе мог получиться конфуз. Поднаторев в описании повседневных событий, то по части воображения я был начисто обделен Создателем.

- Да как пожелаете, - последовал ответ. - Альбом в вашем распоряжении.

Видя мое замешательство, мой ангел-хранитель Януся пришла на выручку:

- Мне чудится голос маменьки. Мы шли вдоль реки, а она в экипаже вынуждена была следовать по дороге, в объезд. Верно, теперь она добралась. Маменька хотела просить вашего совета относительно своего нового сценария, она очень ценит ваше мнение.

- Так я ее встречу!

Подхватив юбки, Марья Теодоровна устремилась вон из кабинета. Едва дверь за ней затворилась, Януся забрала у меня альбом и, оглянувшись на Аркадия Граньевича, уже смежившего веки, споро принялась заполнять страницы размашистыми буквами.


"Тонка станом - лепесток! -

И румяна, как цветок.

Сердце биться перестало

Рядом с Вами. Вы - мой Бог!"


Закончив, девушка задорно мне подмигнула:

- Возвышенная пошлость. Но большего от вас никто не ждет. Марье Теодоровне должно понравиться.

Януся уверенно подписала свой экспромт: "На долгую память отъ гостя из-за стены Микаэля Светлова", затем положила альбом на маленький столик в форме боба и под раскатистый храп хозяина поманила меня к выходу.

Библиотеку Аполлоновых, где затевались фанты, я нашел просторной и строгой. Вдоль отделанных деревянными панелями стен высились довольно простные шкафы, выкрашенные синевато-серой краской с белыми полосами. На полках, переплетенные в кожу с золотым тиснением, стояли сочинения поэтов и философов. Нижняя часть шкафов была закрыта и отделялась от книжных полок диагонально скошенными витринами, за стеклами которых размещалась коллекция минералов, вполне обычная для жителя горной страны. В простенках между окон висели картины со сценами из древнегреческих мифов: похищение огня Прометеем, поединок Персея с Трифоном, троянские воины, выскакивающие из чрева деревянного дракона. По углам библиотеки стояли мраморные атлеты.

Игроки уже собрались. Распорядителем игры назначили Гара. Вернее, он назначил себя сам, подхватив с пола огромную схожую с амфорой вазу, удержать которую было подвигом само по себе.

- Сейчас я объясню правила. Вы опускаете сюда любой принадлежащий вам предмет, только постарайтесь сделать это скрытно, чтобы другие не смогли его увидеть и запомнить. Едва ваза наполнится, каждый по очереди примется вытаскивать фанты и придумывать им задание. Последний фант достанется мне, и не сомневайтесь, задание для него я уже изобрел!

Гар потряс вазу. Раздался стук.

- Это стучит хотелось бы сказать мое сердце, но нет, некий тайный предмет, который я уже положил в вазу. Арик, следующим отдать фант я хочу попросить тебя. Ты мне брат, а стало быть мое продолжение. Не возражаешь?

- Свой фант отдам я сей же час, чтобы азарт игры не гас!

Арик извлек из кармана нечто и, прикрывая ладонью, быстро протиснул сквозь горлышко. Гар вновь потряс вазу с видом победителя и двинулся дальше.

Едва он поравнялся с дверьми, как в проеме показалась Ангелика, сопровождаемая молодым человеком. Кузина Звездочадских по своему обыкновению была великолепна: без шали, в ярко-бирюзовом платье, оставлявшем открытыми покатые плечи и точеную шейку, украшенную тройной нитью жемчуга. Ее спутнику на вид можно было дать лет двадцать. На молодом лице цвела жизнерадостнейшая улыбка, брови точно застыли в приподнятом выражении. При взгляде на него напрашивалось сравнение с восторженным щенком, ошеломленным окружающим миром. Юноша вертел головой, стараясь охватить всех присутствующих разом, что ему плохо удавалось.

- Вот те на! - не преминул отметить появление Ангелики Горностаев. - Я вижу, вы с новым сердечным другом.

- Вениамин Ардалионович гостил в нашем доме, когда пришло приглашение на вечер. Он любезно согласился сопроводить меня, - с достоинством отвечала красавица.

- Сколько же у вас друзей? Впору позавидовать вашей общительности, - не унимался Горностаев.

- Я поддерживаю с людьми хорошие отношения. И вы тоже могли, кабы не были таким язвой.

- Предпочитаю называть это трезвым взглядом на вещи. Право же, розовые очки к лицу далеко не всем.

- Дмитрий, уймитесь, не то я попрошу Лизандра сочинить на вас эпиграмму! - осадил Горностаева Разумовский. - Пусть Ангелика ходит, с кем пожелает, лишь бы это общество было ей в радость.

Разумовского поддержал Гар:

- Пока вы обмениваетесь приветствиями, ваза в моих руках все тяжелеет. Еще немного и я уроню ее, рискуя навлечь на себя гнев хозяйки дома. Быть может, у кого-то готов следующий фант?

Сестра Лизандра, находившаяся всех ближе к Гару, негромко спросила:

- Могу я отдать взаймы кольцо?

- Вы можете отдать хоть собственную душу, будучи уверенной, что я, как хороший банкир, верну вам ее в полной сохранности, но только, - тут Гар опустил-таки вазу на пол и, склонившись к Сибель, заговорщицки прошептал - об этом - молчок. Фант должен оставаться тайной.

Сибель порозовела вся целиком от шеи до самых кончиков своих маленьких изящно очерченных ушек и торопливо уронила что-то в вазу. Гар продолжил обход. Каждый из собравшихся протискивал через горлышко амформы какую-нибудь вещь, я тоже отдал один из немногих предметов, что имел при себе.

Вытаскивать первым выпало мне, однако прежде, чем я успел притронуться к вазе, Гар ловким жестом фокусника достал из кармана лоскут темной материи:

- Погодите, Михаил! Прежде, чем вы достанете свой улов, позвольте завязать вам глаза, не то по обличью предмета вы сможете определить его владельца, а это испортит интригу.

Я подождал, затем вслепую протянул руку и ухватил со дна амфоры небольшой предмет, очертаниями похожий на мундштук. Изо всех сил надеясь, что определил верно (мне не хотелось смущать никого из гостей дурашливыми требованиями), я наказал его обладателю выпить шампанское, как принято среди офицеров, трижды: с запястья, с предплечья и с локтя.

Владельцем мундштука оказался Горностаев. Ему поднесли бокал, я объяснил, как правильно его установить, чтобы напиток не расплескался. После нескольких упражнений Дмитрий Константинович исполнил мое задание.

Следующим тянул Габриэль, которому досталась лента, цветом повторяющая платье Ангелики. Лишенный подсказки зрения, Ночная Тень повертел ленту в руках, затем поднес к лицу, понюхал, зачем-то коснулся губами.

- Это шелк, совершенно определенно шелк. И хотя я слеп, обоняние выдает запах пудры и туберозы. Надеюсь, я не ошибся, потому что приглашаю его владельца или владелицу на вальс.

Звездочадский угадал, лента принадлежала Ангелике. Загадочно улыбаясь, Габриэль обмотал свой трофей вокруг запястья "Я верну вам фант после танца", - пообещал он, но зная приятеля, я не мосневался, что он непременно забудет свое обещание. Танцевать решено было в гостиной, где стоял рояль красного дерева, отделанный бронзой и перламутром, с ножкой в форме лиры. Тембр у рояля был глубокий, бархатный. За инструмент села Сибель, приподняла свои средневековые рукава, откинув крышку пробежалась крупными пальцами по черно-белым клавишам.

Несколько минут мы любовались, как Ангелика и Габриэль кружатся под музыку, то расходясь, то соединяясь вновь, оба юные, беспечные, красивые. Ангелика словно парила над паркетом, кокетливо выставляя ножки в шелковых ажурных чулках. Габриэль интуитивно схватывал настроение кузины. Он вел Ангелику туда, куда она сама хотела идти, оказывался рядом прежде, чем она только задумывала движение. Мир вокруг был не больше чем декорацией для них двоих, воплощавших в своем кружении переменчивую суть бытия. Если у меня прежде были сомнения относительно чувств Звездочадского к кузине, то после танца они развеялись без следа.

Все с сожалением вздохнули, когда вальс окончился и настало время опять тянуть фанты. Антон дал поручение прочесть басню, с которым блестяще управилась Януся. Затем начались курьезы, неизбежные для игры вслепую. Январа извлекла из вазы батистовый платок с монограммой "А" и, решив, что "А" значит Арик, просила его владельца исполнить арию или романс. Настоящим хозяином платка оказался Антон, который пытался припомнить хотя бы один романс при подсказке сперва своей невесты, а затем Арика с Гаром, но вспоминал только частушки на грани приличий. Тогда было решено поставить ширму, за которой укрылся Гар. Он-то и пел, а Антон открывал рот, всем своим видом выказывая себя исполнителем.

Сибель отыскала в вазе табакерку и предложила ее хозяину изобразить одного из богов-олимпийцев, чтобы собравшиеся разгадывали, которого. Преображение происходило за той же ширмой. Разумовский, бывший владельцем фанта, завернулся в сдернутую с окна гардину, оставив одно плечо открытым. Из-за ширмы он вышел босиком, сжимая в руке чучело совы, позаимствованное из охотничьих трофеев Аркадия Граньевича.

- Афина Паллада!

- Минерва!

- Самая настоящая Афродита! - раздались восторженные возгласы.

Следующий фант тянула Ангелика.

- Это кольцо, - верно определила красавица. - Наощупь оно кажется изящным, его легко представить на женской руке. Я знаю, о чем мечтает его обладательница и сейчас помогу этой мечте осуществиться. Люблю выступать в роли доброй феи. Чтобы вернуть свой фант, его хозяйка должна добиться поцелуя от Арика. Только, чур, поцелуй пусть будет настоящим, не то фант останется у меня. Ну, мне не терпится видеть, кого я осчастливила?

Ангелика сдернула с глаз повязку, и, сияя улыбкой, повернулась к гостям.

- Кольцо принадлежит мне, - раздался голос Лизандра.

Впервые на моей памяти пиит засмущался устремленных на него взглядов. Бокал шампанского, из которого он собирался, да так и не успел отпить, замер в его руке

Горностаев громогласно расхохотался:

- Ангелица, да вы настоящая дьяволица, уж простите за каламбур! При всем желании я не смог бы изобрести более злой шутки!

Красавица выглядела растерянной.

- Но я была убеждена, что фант принадлежит Сибель. В конце концов, она спрашивала Гара про кольцо.

- Ангелика, не нужно! Пожалуйста, поменяйте желание. Я могу читать стихи, петь, танцевать до упаду, да хоть кукарекать, будь на то ваша воля, - попробовал переубедить красавицу Лизандр.

Та задумалась на мгновенье, затем решительно тряхнула головой:

- Играть - так играть. Я уже загадала: цена кольцу - поцелуй любви, менять не стану.

С Лизандра разом слетел весь хмель, поэт сделался совсем несчастным.

- Оставьте мой фант себе, - махнул он рукой.

- Смешно же я буду выглядеть с мужским перстнем на пальце. Вот, взгляните, он мне не впору. К тому же на камне ваша печать. Ну, не капризничайте! Будто вы никогда не целовались! Поцелуем больше, поцелуем меньше, - передернула плечиками Ангелика.

К моему удивлению Арик поддержал ее:

- Лизандр, не беспокойтесь. Хотя Ангелика и распорядилась мною весьма вольно, я не имею предрассудков на ваш счет. И половина тех дам, которых я перецеловал на сцене, изображая то Орфея, то Зигфрида, не были мне так близки, как вы. Мы оба артисты, нам не привыкать играть роли. Все это шутка, не более!

- По-вашему, любовь - это шутка? Предмет для торга, для игры?

- Да не воспринимайте вы все так серьезно! Кто говорит о любви? Ужели вы полагаете, будто я любил всех своих Эвридик и Одетт?

- Я сплю? Или вы и впрямь уговариваете меня исполнить безумное желание Ангелики?

Теперь к увещеваниям присоединилась и Марика:

- Лизандр, разве не из-под вашего пера вышли строки: Люблю так светло, так ярко, до одури, до хрипоты? Или вы способны сходить с ума лишь на словах? Ужели у вас никогда не возникало желания совершить безумство самому, чтобы дыхание перехватило от собственной смелости? Спрыгнуть в водопад со скалы, или искупаться в проруби, или поцеловать лучшего тенора нашего века? Да будь у меня ваш талант, какие я написала бы о том стихи! - Девушка мечтательно возвела глаза к потолку. У меня возникла мысль, что она сама не прочь очутиться на месте хоть Лизандра, хоть Арика.

- Безумство храбрых - вот мудрость жизни. Безумству храбрых поем мы славу! - пробормотал себе под нос Горностаев.

Лизандр одним глотком осушил бокал шампанского и решительно двинулся к Арику, каждый шаг припечатывая словами.


Люблю. Так светло, так и ярко,

До одури, до хрипоты.

Пусть ты не даришь подарки

И к сердцу не ладишь мосты.

Люблю, будто ты мой первый,

И будто последний тоже.

Средь битого щебня перлом

Ты мне всех чудес дороже.

Ты мне всех небес превыше,

Как радуга из облаков.

Бессонным дождём по крышам

Стучит в моём сердце любовь,

Смиренным огнём лампады,

Неистовым молний огнём

Горит. Иного не надо,

Лишь быть с тобой ночью и днем,

Склониться тебе на плечи,

В объятьях укрыться от бед,

Что душу рвут и калечат...

Да только тебя рядом нет.

И втуне умолкнут крики,

И я захлебнусь пустотой.

Мой ласковый, мой двуликий,

За что это сделал со мной?

- Шутка? - переспросил поэт, поравнявшись с Ариком. - Шутка?! Ну что ж, смейтесь! - и припал к губам певца в каком-то шальном, отчаянном порыве.

Я наблюдал за сценой с некоторым смущением. Остальным, похоже, тоже было неловко. Спокойны остались лишь Ангелика и сам Арик.

- Вот видите, нам с вами удалось сыграть расписанные роли, - произнес он, когда по истечении времени, показавшегося томительно долгим, мужчины разъяли губы.

Певец был абсолютно бесстрастен, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло, Лизандр же сделался совершенно пунцовый и тяжело дышал. Я подумал, что шампанское ударило ему в голову.

Чтобы сгладить возникшую неловкость, Гар поспешил завязать глаза Марике, которой предстояло тащить очередной фант. Им оказался серебряный крест на оранжево-черной ленте "цвета дыма и пламени". Девушка медленно ощупала расширяющиеся лопасти креста, кончиками пальцев изучила круглый медальон в центре. Со своего места я не мог видеть, но знал, что там выгравирован святой Георгий, разящий дракона. На обратной стороне медальона переплелись буквы "С" и "Г".

- Никак не могу понять, что мне досталось, - поведала Марика свои ощущения. - Какой интересный предмет. Уверена, прежде я никогда не держала в руках ничего подобного. Даже не представляю, что это может быть. Итак, вот мое пожелание: хочу, чтобы владелец поведал нам историю, как попал к нему этот предмет, что он означает.

Девушка сняла повязку и с любопытством осмотрела гостей.

- Крест принадлежит мне, - сказал я.

- И что это? - подбодрила меня Марика.

- Святой Георгий. Орден, которым награждают тех, кто отличился в сражении, выведал ли важные сведения о позициях неприятеля или пленил вражеского офицера.

- За что же его получили вы?

Я приготовился ей ответить и вдруг застыл, точно пораженный громом. Потому что не знал ответа. Я не помнил, как оказался у меня святой Георгий!

Время вдруг замерло и сделалось совершенно прозрачным, точно стекло. Сквозь него четко просматривались лица собравшихся: заинтересованное Януси, подбадривающее Габриэля, с приоткрытым от любопытства ртом Марики, Горностаева с его вечной кривой усмешкой - всех, всех, всех, кто ждал моего ответа. А я, еще мгновение назад уверенный, что знаю нужные слова, вдруг обнаружил в том месте своей памяти, где должна была храниться эта история, зияющую брешь, как от удара снаряда.

Прежде, чем опустить орден в вазу, я снял его со своей груди - на мундире остался след в том месте, где он был приколот. И я должен был знать за какие заслуги меня отметили этой высокой наградой. Внезапно мне пришло в голову, что награда могла и не быть моей. Вдруг в пылу сражения я принял орден от умирающего товарища - исключительно из желания передать его семье, и не найдя более надежного места, приколол себе на грудь. А потом позабыл о том и теперь горделиво ношу знак чужой доблести.

Мысли стремительно проносились в моей голове, шло время, и нужно было, наконец, сказать что-то, но мои губы пересохли и точно склеились.

Стекло пошло трещинами, когда через него пробился голос Марики:

- Не томите, Михаил, поведайте нам свою историю!

Время вышло, а я так и не придумал, что бы солгать.

- Я запамятовал ее, - сказал я и сам поразился тому, как неубедительно это прозвучало.

- Будьте смелее! - приободрил меня Гар. - Какой интерес играть, если все отказываются исполнять задания? Вспомните, каково пришлось Лизандру! А что же душа Сибель? Я обещал вернуть ее в целости и сохранности!

Все взгляды были устремлены на меня. Еще немного, и меня начали бы уговаривать, как вот только убеждали Лизандра, и в сравнении с его мои отговорки звучали бы смехотворно. Но чем сильнее я напрягал память, тем больше расходились края обнаруженной мною бреши, и все больше событий, могущих дать подсказку, в нее проваливалось. Окажись при мне дневники, я смог бы восстановить утраченное. Но их, разумеется, не было. Как не было в моей памяти нужной истории. Меня прошиб холодный пот.

- Согласно правилам, я оставляют свой фант без выкупа. Носите его с честью, - сказал я Марике.

- Не выдумывайте, Михаил. Я не позволю вам разбрасываться имперскими наградами. Что на вас нашло? Если вы волнуетесь, так и скажите, никто вас не осудит, - услыхал я голос Звездочадского. И хотя интонации были насмешливы, я четко различал акцент, который выдавал волнение моего друга. - Вашу историю я знаю отлично, и готов рассказать ее вместо вас, если Марика согласится принять выкуп от меня.

- Ну, разумеется, мы хотим знать, как было дело, - ответила девушка.

Мне показалось, ответь она иначе, и Звездочадский ударил бы ее. Я никак не мог взять в толк, отчего моя внезапная забывчивость так рассердила друга. Хотя, возможно, я поторопился с суждениями, и дело было вовсе не во мне, а в очередном cher ami Ангелики.

- Прошлой весной по всем фронтам объявили наступление. Мы выбивали врага из деревень, он усиленно сопротивлялся, не желая сдавать позиции. Михаил с несколькими солдатами был направлен в местечко S*, где наш передовой разъезд обнаружил позицию неприятеля. Им была поставлена цель занять S*. Сперва все шло очень неплохо, отряду улыбалась удача. Они окружили дом, принялись его обстреливать и даже подстрелили трех часовых, один сам дал деру. Однако к врагу неожиданно подошло подкрепление. Михаил принял решение сражаться, хотя соотношение сил было явно не в нашу пользу.

Но вам нужно знать врага - он порядком трусоват. Если наш солдат готов драться не щадя живота, а умирая непременно прихватит с собой одного-двух противников, то вовсе не таков неприятель. Он печется прежде всего о собственной шкуре. Он дерется, лишь когда уверен в победе, и ждет того же от нас. Он никак не возьмет в толк, что мы можем идти в атаку лишь с горсткой солдат да собственным упорством, и все боится подвоха. Это-то его и губит.

Наши провели передислокацию и принялись обороняться. Много беды доставлял пулемет, что был запрятан на чердаке. Михаил вызвался уничтожить его. Под непрерывным обстрелом он взобрался на крышу сарая, примыкавшего к чердаку, и оттуда бросил в окно ручную бомбу, которая опрокинула расчет и поранила его самого. Не обращая внимания на рану, Михаил продолжал бой до полной капитуляции врага.

Я слушал Звездочадского и с ужасом понимал, что не помню ни минуты описываемого им сражения. То ли Габриэль сочинял на ходу, то ли меня поразила внезапная амнезия. Была ли она следствием ранения или предвестником отцовского безумия?

Какие-то время я не мог ни о чем думать, кроме собственной забывчивости, все корил себя и терзался ею. Однако понемногу, наблюдая за игрой, за общением, за шутками, я решил, что неожиданное беспамятство было результатом волнения, и перечитав свои дневники, смогу найти подтверждение либо опровержение рассказанной Звездочадским истории. Тем временем ваза пустела. Арика просили исполнить романс. Он спел очередное творенье Лизандра, отчего порядком притихший поэт воспрянул духом и принялся подсказывать Звездочадскому, когда Разумовский все-таки дал ему задание сочинять эпиграмму на Горностаева. И вот остался последний фант.

Гар поднял вазу повыше, тряхнул ее:

- Каждый из вас уже вытянул что-то. И почти к каждому вернулась его вещь, хотя некоторым пришлось для этого основательно попотеть. У меня осталась последняя, я знаю, кто ее владелица. Задание придумано мною заранее. Пусть Сибель (а я знаю, что последний фант принадлежит ей) предскажет будущее каждому из присутствующих.

- Неожиданно, - улыбнулась сестра Лизандра и эта милая, искренняя улыбка преобразила ее простенькое личико, сделав его почти красивым. - Я не отказываюсь, нет, но позвольте немного подумать. Мы могли бы вернуться в библиотеку. Книги - мои давние друзья, я чувствую себя уютно в их обществе.

По просьбе Сибель в библиотеку перенесли и ширму, за которую скрылась девушка. Рядом поставили стул, куда садился каждый, ожидающий предсказания. Сибель наугад называла полку в шкафу, том и страницу, где следовало искать будущее. Порой предсказания попадали в точку, порой звучали непонятно и малоубедительно.

Ангелика открыла картинку из журнала мод. Это привело красавицу в восторг:

- Чудесно! Восхитительно! Значит, я попаду на бал к князю Магнатскому. Здесь нарисовано платье один в один как я заказала у Жоре и Жоржу.

Мне выпало старое, с пожелтевшими страницами собрание философских диалогов, где на названной Полиной странице я прочитал: "Истинная любовь редко бывает взаимной. Счастливой - еще реже". Пожав плечами, я вернул книгу на место. Отец Деметрий строго осуждал всякого рода гадания и суеверия, называя их бесовщиной. Однако на войне случалось всякое. Я знал солдата, который, едва его определили в наш полк, заявил, что вскоре найдет свой конец. Мы взялись ободрять его, но не миновало и месяца, как над ним разорвалась граната, и одним из осколков ему перерезало шейную артерию.

Звездочадский отнесся к предсказанию равнодушно. В отличие от меня он прочитал его вслух, все-таки Габриэль был позером.

Держи себя в руках, не злись по пустякам,

Исполнится в веках начертанное нам.

Не скрыться от судьбы, бессильны и слабы

Пред волею Творца послушные рабы.

- Вот уж и не знаю, что относиться к своему будущему, потому как рядом со стихами намалеван некий господин в черном. Быть может, он символизирует Смерть - тут я не смею спорить, ибо смерть ходит по пятам за всяким, кто вовлечен в военные действия, а может быть это Тень, Ночная Тень, что тоже верно.

Звездочадскому ответила Марика:

- В предсказании обязательно присутствует неоднозначность, не то оно перестанет быть предсказанием. Узнать, правильно ли мы угадали, можно лишь когда будущее свершится.

Самой девушке выпало изображение цветущего дерева.

- Я знаю наверное, что яблоня в цвету означает невесту. Антон, а что тебе нагадала Сибель?

- Финансовые траты, - сострил за Антона Горностаев.

Один Разумовский не участвовал в гадании, заявив, что они суть плод чрезмерно пылкого воображения и не имеют под собой научной основы, а посему бессмысленны.

В обратный путь Габриэль отправил сестру вместе с матушкой в экипаже, а мне предложил вернуться, как и пришли, пешком. Уже стемнело, но темнота давно перестала быть для нас препятствием - привычные к ночным вылазкам, мы научились выбирать верное направление внутренним чутьем. В небе перемигивались звезды, внизу, скрытая деревьями, бурлила река - черная среди черноты, и казалось, будто сам Стикс влечет мимо нас свои воды.

Сквозь тьму до меня донесся голос Звездочадского:

- Хоть убейте, не понять мне этого новомодного увлечения! За годы, проведенные солдатом, я приспособился к неопределенности. Какая, должно быть, тоска знать наперед с кем повстречаешься, с кем разругаешься, куда пойдешь, какой фрак наденешь. Вот уж увольте! Коли мне на роду написало пасть от шальной пули, не желаю ведать о том ничего до самого щелчка затвора. Засиделся я в Мнемотеррии, вот что. Скучаю по армии: по эскадронному командиру, по офицерам нашим, по солдатам, даже по неприятелю скучаю. Еще о коне своем беспокоюсь. Занятно, правда? Скотина бессловесная, а столько верст вместе прошли, что прямо родным стал. Как он там без меня? Хорошо ли за ним ходят? Отъелся ли? Не захворал?

Речь Звездочадского не предполагала ответа, поэтому я сказал то, что волновало меня сильнее прочего:

- А я только о медкомиссии думаю, ни о чем другом не получается.

- Решится в вашу пользу, вот увидите. Хороший солдат слишком ценный материал, чтобы им разбрасываться, и наши медикусы это отлично сознают.

- Хорошо, коли так, - согласился я, однако сомнения не отступили.

Некоторое время были слышны лишь шорох наших шагов, гул реки да редкое совиное уханье. Затем Ночная Тень все-таки задал вопрос, которого я боялся:

- Что за беда стряслась с вами на вечере у Аполлоновых? Откуда ваше внезапное беспамятство? Я не верю, будто вы вправду собрались отдать святого Георгия в угоду какой-то дурацкой забаве.

Я пожал плечам, забыв, что Звездочадский не может видеть моего жеста. Прежде я никогда не страдал провалами в памяти. Вернее всего, причина крылась в ранении, ведь несмотря на браваду, мое тогдашнее состояние было довольно скверным. Да и падая с коня, я запросто мог ушибиться головой. Разумеется, на предмет синяков и шишек я себя не обследовал. А если так, наши медики были правы, отправляя меня в отставку. Но беспокоить своими невеселыми думами приятеля мне не хотелось, поэтому я ответил иное:

- Мое детство и отрочество прошли в загородном поместье. Виною известных вам обстоятельств мы держались особняком, не принимали гостей, не наносили визитов. Мне непривычны многолюдные собрания, и еще менее привычно выступать средоточием общего внимания. Похоже, я растерялся.

Мое объяснение, помноженное на убежденность в голосе, каковой в действительности я не испытывал, прозвучало вполне правдоподобно. Звездочадский сменил тему:

- Помните, я остерегал вас совершать покупки, залогом которых будет исключительно ваше слово? Вы скажете, что ваши траты отнюдь не моя забота, и будете правы. Однако я беспокоюсь не о вашем кошельке, а о репутации своей семьи. То, что в порядке вещей в других местах, в Мнемотеррии может послужить поводом для сплетен. Я уже предлагал однажды и повторюсь вновь: если вы поиздержались, то мои финансы в полном вашем распоряжении, я доверяю вам как самому себе.

При этих словах я почувствовал укол вины за подаренную Янусе шкатулку. Мне не хотелось подводить приятеля, но и нарушить обет молчания, данный его сестре, было немыслимо. На миг мне почудилось, будто Ночная Тень откуда-то узнал, как я рассчитывался за подарок, но это было решительно невозможно. Я заверил Звездочадского, что никаких трат не совершал, и конечно же приму его предложение, если в том возникнет нужда.

Дальше разговор перекинулся на армию и общих знакомых. Война прочно вошла в нашу жизнь, и я, подобно Звездочадскому, мечтал занять свое место в строю. Мы перебирали армейские будни, добрым словом помянули пехоту, что принимала на себя основной удар, ругали штабистов - не потому, что те были плохи, а оттого, что боевому офицеру положено ругать штабных, заодно честили фельдшеров. Я рассказал о днях, проведенных в госпитале. Оглядываясь назад, я сумел найти немало занятных моментов в своем госпитальном заточении.

Габриэль показался мне несколько рассеянным. Несколько раз он отвечал невпопад, путал имена, а порой говорил: "не припоминаю" в ответ на события, которых был недавним свидетелем. Казалось, мысли его чем-то заняты. Я знал по опыту, что расспрашивать бесполезно - коли приятель желает, так расскажет без уговоров, а нет - никакими увещеваниями не вытянуть из него причины задумчивости, поэтому большей частью говорил сам.

По мере беседы мое беспокойство утихло. Воротившись, я махнул рукой на чтение дневников, рассудив, что позабытая история восстановится в памяти тем вернее, чем меньше я стану пытаться ее извлечь насильно. Кое-какие фрагменты событий обнаружились ночью: в моих снах грохотала орудийная канонада, сверкали штыки и блестели оскаленные зубы на лицах врагов. Однако по пробуждении воспоминания, как оно обычно случается, остались за границей страны грез.


VIII. Закон парных случаев. Арик и Гар


Только один из тысячи, говорит Соломон,


Станет тебе ближе брата и дома,


Стоит искать его до скончания времен,


Чтобы он не достался другому.


Редьярд Киплинг


Утром приехал посыльный от князя Магнатского. Поклонившись, вручил Габриэлю конверт, запечатанный красным сургучом с оттиском виноградной грозди. Подле Звездочадского тотчас оказались мать и сестра.

- Братик, распечатывай же скорей! - нетерпеливо толкала Ночную Тень под руку Януся. - Вот, возьми.

Она протянула Габриэлю отполированный до блеска нож для разрезания бумаги. Пульхерия Андреевна поддержала дочь:

- Да, Габриэль, прочти нам, что его сиятельство пишет.

Звездочадский, старательно притворявшийся, будто содержание письма ему безразлично, неспешно надрезал конверт. В лезвии ножа отразились витиеватые письмена. Несколько сухих виноградных листьев выпали из послания и с шуршанием легли на паркет. Януся и Пульхерия Андреевна ждали, затаив дыхание. В наступившей тишине был хорошо различим стук напольных часов да жужжание мухи, бьющейся в оконное стекло.

Ночная тень развернул белоснежный, просвечивающий водяными символами квадрат и принялся читать:

"Князь Сергей Михайлович Магнатский имеет честь звать Звездочадского Габриэля Петровича с его матушкою и сестрою, а также с гостящим в их доме офицером имперской армии Светловым Михаилом Евгеньевичем на бал и вечерний ужин, приуроченные к возращению князя в Мнемотеррию и устраиваемые в шесть часов сего апреля, тридцатого дня в его замке".

Пульхерия Андреевна молвила восхищенно:

- Ну что за умница наш князь! Какой он внимательный! Он даже охватил своей любезностью Михаила!

- Что вы, маменька, никакая это не любезность, а самое обычное любопытство. Гости у нас дальняя родня, князь ни словом о них не обмолвился, а Михаил - лакомая приманка для гостей. Скажите, как давно в Мнемотеррию приезжали люди из-за стены? На моей памяти этого не случалось ни разу.

- Опять споришь со мной, несносное дитя! Брат избаловал тебя. Будь жив твой отец, он привил бы тебе уважение к суждениям старших. А у Габриэля слишком мягкий характер, ты вертишь им, как тебе вздумается.

- Я безмерно люблю вас, маменька, но ужели так скверно иметь собственное мнение? Или я во всем должна повторять вас? Тогда я буду вам такой же интересной компаньонкой, как отражение в зеркале!

- Князю нет нужды приманивать гостей, как ты изволила выразиться. Желающих попасть на бал больше, чем места в особняке. А что до гостей из-за стены, это мы тут ничего не видим, а уж их его сиятельство за свои путешествия чужестранцев насмотрелся предостаточно.

- И все же это следование моде: мода на одежду, мода на салонные игры, мода на людей - недаром Марья Теодоровна навала Микаэля диковинкой.

- Думай, как знаешь, я не возьмусь тебя переубеждать, - махнула рукой Пульхерия Андреевна. Куда больше пререканий с дочерью ее занимало приглашение и предстоящие хлопоты. - Нужно успеть подготовить платья. Лиловый креп-муар с бахромой и аппликациями или мокрый шелк с перьями и жемчугами? В шелковом ты была в прошлом сезоне, а лиловое не годится для бала у его сиятельства! Ах, ну зачем ты так быстро растешь! Как бы я хотела, чтобы ты еще немного побыла ребенком! Тогда ты не спорила. Бывало, подойдешь, обнимешь, заглянешь в глаза, и так светло на душе делается... Надеюсь, Жора и Жорж отложат ради нас другие заказы. Следовало бы озаботиться заблаговременно, но заказывать обновки вперед приглашения - дурная примета. Срочно едем. Габриэль, ты с нами? Зеленый фрак тебе узок в плечах. Возьмем племянницу, как считаете? Она подскажет, что модно в этом сезоне!

- Не выдумывайте, матушка, я не какой-нибудь светский хлыщ. Фраки и жилеты для модников, не обремененных иным заботами, кроме того, какому из друзей нанести визит. Я военный, а посему, разумеется, пойду в форме. Право носить его я заслужил потом и кровью, мундир мне дороже любых нарядов. Но вам с сестрой следует принарядиться. С удовольствием составлю вам компанию. Михаил, вы поедете?

Мне было неловко вторгаться в такое исконно женское таинство, как выбор наряда. Наш отпуск приходил к концу, и я решил наведаться в лавку поделок из камня, чтобы выбрать гостинцы домашним.

Я совершил пешую прогулку от усадьбы до города, наслаждаясь видом ярких домов, вдыхая горьковатый аромат распускавшихся почек и любуясь первоцветами. Вскоре я нашел его: фасад с узором из желтых и красных полос по черноте, с резным фонарем над дверью, в недрах которого тлел огонек. Я тронул за ручку, дверь отворилась, впуская меня внутрь. И опять, как в прежние визиты, меня окутала особая аура этого места, точно переступив порог, я проник в другой мир, жителями которого были не люди, а камни: гладкие и шероховатые, матовые и блестящие, большие, маленькие, однородные и сформированные гроздьями кристаллов, круглые, как леденцы, и топорщащиеся острыми гранями - они звенели, шелестели, перекликались неслышимыми словами на непонятном языке, всхлипывали и ворочались, манили и отторгали.

- Знакомитесь с моими друзьями? - сначала услыхал, а потом и увидал я давешнего гнома в красной безрукавке и мешковатых темно-синих штанах. Лысину торговца на сей раз прикрывала круглая шапочка, расшитая золотым бисером. Гном, щурясь, глянул на меня и вдруг разулыбался, обнажив длинные желтые зубы и темные десны. - Ааа, вас я помню, в прошлую встречу вы здорово мне пособили.

Он протянул мне руку с распухшими суставами и скрюченными пальцами. Я осторожно пожал ее. Рука была холодна и тверда, как камень вокруг.

- Вы пришли просить меня отвести вас к Лигее? - спросил гном, и едва он это сказал, я понял, что покупка подарков домашним была лишь предлогом, и что втайне я надеялся выпытать у старика дорогу к женщине, озарявшей своим голосом мир вокруг.

- А такое возможно? - спросил я, замирая сердцем.

- Раз услыхав ее голос, вы не забудете его никогда: он въедается в поры, проникает под кожу, сжигает сердце дотла. Внимая ему, смолкают грешники в аду и ангелы рыдают в небесных высях. Но я не могу вас к ней отвести.

Я внезапно разозлился - не успев дать мне надежду, гном тотчас отнимал ее:

- Чего вы хотите? Денег? Обещания услуги?

Старик сокрушенно зацокал языком:

- Ай-яй-яй, чтобы Аким-резчик торговал дорогой к Лигее?! Да как вы могли такое удумать! Я одной ногой стою в могиле, мне не потребно ничего, а вот вам следовало поторопиться, коли вы хотели ее слышать. Еще вчера Лигея радовала нас своим талантом, а сегодня на него сыскался покупатель. Так уже бывало прежде. Теперь она переберется в богатые кварталы, будет рядиться в шелка, укладывать кудри высокой прической и добела пудрить лицо. Но стихов - стихов она сочинять не станет. Ее талант продан, ее голос вложен в уста другому человеку.

- Как жаль, - совершенно искренне отозвался я.

- Не сокрушайтесь попусту, она сама так хотела. Будь в нашем мире хоть толика справедливости, я не стоял бы теперь перед вами, мучимый артритом и еще Бог весть какими хворями, а Лигея - умница, красавица Лигея, читала бы свои стихи на княжеском балу, и от ее голоса звенели бы стекла в замке. Но все есть, как есть. Даже соловью не прожить без крошки хлеба. Я не сужу ее, и вам неповадно.

Я покачал головой.

- Что вы! Я едва знаю эту женщину, и уж конечно не смею думать о ней иначе, как с благодарностью.

- Хорошо. Тогда говорите, зачем вы пожаловали ко мне в лавку.

На мгновение я замешкался - весь это разговор сбил меня с толку, но быстро вспомнил о первоначальной цели визита:

- Я ищу подарки сестрам и матушке - то, что обычно любят женщины, быть может, бусы или зеркальце в красивой оправе, или пару пуговиц.

- Так не пойдет. Коли вы пришли ко мне, что-нибудь обычное совершенно не годится. Женское сердце безбрежно, как небесная высь, грешно обижать его равнодушием. Умение выбрать женщине подарок тот же талант, как и способность рисовать, или петь, или сочинять стихи.

Я беспомощно пожал плечами. Если с подарком для Януси у меня не возникало сомнений, то относительно того, что могло понравиться сестрам и матушке, я соображений не имел.

- Вы пособили мне, я пособлю вам. Вот, присядьте-ка сюда, и поведайте про своих сестер, - Гном придвинул ко мне колченогий табурет. Я опасливо сел на самый краешек. - Какие они? Что им по вкусу? Чем они занимают свои дни? Они схожи с вами сложением или лицом? Как они глядят, как говорят? Их смех звенит колокольчиком или журчит пением ручейка?

- У меня три сестры, - начал я, припоминая, что совсем недавно такое со мной уже было. - Старшую зовут Аннет. Она... она... средняя, Натали...

Порой самые простые и естественные вещи, такие как способность дышать или глотать, при вопросе в упор вдруг исчезают из головы, и чем мучительные думаешь о них, тем дальше они ускользают. Мною вдруг овладело то же чувство, что и на вечере у Аполлоновых: чем сильнее я напрягал память, тем прочнее увязал в пустоте. Я не знал о своих сестрах ничего, хотя был точно уверен, что у меня их три. Имя старшей было Аннет - произнеся его, я убедился в своей правоте. Однако вопреки всем мыслительным усилиям, имя оставалось единственным моим достоянием. Набор звуков, за которым не стояло человека. Я с детства отличался хорошей памятью на лица - увидев человека однажды, я безошибочно узнавал его при последующих встречах, на сколько бы лет они не отстояли. Но теперь точно невидимая рука стерла из моей памяти образы сестер, как стирают мел с грифельной доски.

- Средняя, Натали, - повторил я, надеясь, что мелодия знакомого имени воскресит в моей памяти лицо. Этого не произошло.

Гном участливо следил за моими потугами. Мне было очень неловко. В детстве мне не случалось, подобно другим детям, выдумывать себе друзей. Мне не мерещились чудища в платяном шкафу и феи в цветочных бутонах, со мной не заговаривали души умерших, - я был в полном ладу с окружающей действительностью, хотя по известным причинам она не вызывала во мне восторгов. Помню, как я завидовал героям из книг, обладавшим способностью уноситься в вымышленные миры - таланту, каким я был обделен начисто. Мир незыблемо стоял под моими ногами тем прочнее, чем сильнее мечтал я из него удрать, и это было доказательством от противного: вплоть до нынешнего момента я был твердо убежден в своей способности верно отражать существующее.

Теперь же я не мог себе доверять. Отчего моя память сделалась, точно траченное молью сукно? О чем еще я забыл, какие части своего "я" утратил? Я был близок к панике. Я готов был опрометью нестись к армейским медикам, каяться во всех смертных грехах, лишь бы они отыскали способ вернуть мне пропажу.

- Пожалуй, будет лучше, если я зайду в другой раз, - скороговоркой пробормотал я и поспешно вышел на улицу под жалобный всхлип колокольчика.

Точно оглушенный, брел я по Обливиону: по его прихотливо вывернутым улочкам, по крутым лестничным маршам, вдоль русла бегущей через город реки. Лица прохожих чудились мне размытыми пятнами, голоса сливались в единый гул. Быть может, я все еще сплю, внезапно подумал я. Быть может, сейчас я вижу продолжение того сна, в котором после вечера у Аполлоновых пытался отыскать историю Георгиевского креста? Или вечер у Аполлоновых тоже был сном, как и вся эта поездка, Обливион и Януся, и вскоре я пробужусь в лесу на ложе из волглой листвы от надсадного крика: "Подъем!". Чувства мои были смятенны, мысли - спутаны. Я боялся, что ранение что-то повредило в моем мозгу, а того пуще боялся, что во мне начали произрастать зерна безумия, поразившего моего отца, и сам того не замечая, я медленно обрушиваюсь внутрь собственного сознания.

Когда мы с отцом Деметрием ходили по деревням, он, сопричастный множеству людских судеб, делился своими наблюдениями о человеческой природе: "Людям свойственно переносить внутренний настрой на окружающий мир: так влюбленному юноше чудится, будто все кругом влюблены, а разочаровавшейся в жизни старик предрекает провал любым начинаниям". В этом было нечто от избирательной слепоты гадания: из канвы событийности я вытягивал те слова и явления, которые были созвучны моему нынешнему состоянию и позволил им задавать направление моим мыслям. Я охотно воображал, будто беспамятство разлито в воздухе Обливиона, и всех дышащих им, рано или поздно постигнет моя участь.

В этот день со мной приключились две встречи, какие я облек в цвета своего беспамятства. Первую ознаменовал воздушный шарик, перевязанный яркою лентой, что летел между домов, над усаженными цветами клумбами, над низким кустарником, то стелясь по земле, то взмывая под облака. Гонимый ветром, шарик направлялся к реке. Следом бежала девочка лет десяти, в платьишке, явно перешедшем ей от старших сестер, и латаном-перелатанном пальто, если первое шлейфом волочилось по земле, то второе, напротив, едва прикрывало спину и порядком сковывало движения.

Близ самой воды шарик зацепился за ветви раскидистого платана, и остался там висеть, бессильный вырваться из плена. Остановилась и девочка. Замерла, балансируя на камнях, запрокинула голову, разглядывая беглеца. От бега ее капор сбился набок, коса растрепалась. Через пару минут к этой девочке присоединилась другая, постарше.

- Я же кричала: хватай быстрей, - не успев отдышаться, наставительно сказала старшая.

- Я старалась изо всех сил, - отвечала та, что прибежала вперед.

- Кабы изо всех сил, он бы не сбежал.

Теперь уже обе смотрели, как под порывами ветра бьется среди ветвей шарик.

- Достану сейчас, - младшая решительно сбросила ветхое пальтецо и, наклонившись, принялась расшнуровывать башмаки.

Судя по всему, дети гуляли без присмотра. Я не знал, каких успехов достигли они в лазанье по деревьям, но твердо знал, что падение не сулит им ничего хорошего - платан вырастал из расщелины между камней, которые он раздвинул своим мощным стволом; сплетенные корни его терялись в глыбах с неровными острыми краями. Будь у меня дочь, я ни за что не позволил бы ей лезь на это дерево.

Девочка между тем избавилась от башмаков и в одних тонких чулках, из прорех в которых торчали босые пальцы, устремилась к стволу.

Я вмешался:

- Юные барышни, позвольте помочь вам?

Младшая обернулась, старшая воззрилась на меня, оглядела с головы до пят и вынесла вердикт:

- Вы высокого роста, у вас должно получиться. Жанна, погоди!

- Уверяю, что верну в целости вашу пропажу. У меня большой опыт забираться на разные высоты.

Я ничуть не кривил душой, - не единожды мы наблюдали за позициями неприятеля с деревьев или крыш близлежащих домов, попыхивая цигаркой и разделив краюху бережно сберегаемого в кармане серого хлеба. Не дожидаясь, когда Жанна согласится или, хуже того, передумает, я подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветвь платана, подтянувшись, взобрался на нее и дальше запрыгал по ветвям не хуже белки. Высвободить шарик не составило мне особого труда. Я обмотал ленту вокруг запястья и двинулся в обратный путь. Девочки восхищенно следили за моими прыжками. Спустившись с дерева, я подошел к Жанне и, став на одно колено, так что мое лицо оказались вровень с ее чумазым личиком, вложил ленту ей в ладошку:

- Как и обещал, в целости и сохранности.

Лицо девочки расплылось в улыбке:

- Хотите взамен узнать его историю? Я не украла его, нет. Шарик мне подарила одна красивая дама в парке. Она-то купила его сыну, но мальчишке шарик не понравился: "Вот еще, розовый. Это девчачий цвет! Не хочу, не буду". Вот дама и дала его мне, потому как мне все равно, какого он цвета.

- Выдумщица! - фыркнула старшая. - И вовсе та дама тебе ничего не дарила. Мальчишка отпустил шарик полетать, а ты понеслась за ним, как угорелая.

- Не дарила, но могла бы подарить, кабы знала, как я о нем мечтаю, а это почти то же самое.

- Вовсе не то же.

- Нет, то же. И разве не ты кричала, чтобы я бежала быстрее? Он и тебе понравился.

- Вот еще глупости какие, не понравился нисколько, он капризный.

- Как еще шарик может быть капризным? Ничего он не капризный, он, - девочка мечтательно погладила шарик - красивый.

- Какой шарик? Мальчишка капризный! И не красивый ничуть.

Судя по всему, такие перепалки были девочкам привычны. Младшую ничуть не обижала напускная строгость старшей, а старшая, не прекращая спора, стянула с младшей капор и проворно принялась переплетать ей косу. Что-то знакомое кольнуло мне сердце - так бывает во время рыбалки, когда под водой вдруг проглянет скользящий силуэт, подразнит серебристым плавником и вновь уйдет на глубину, оставив неясное беспокойство в душе.

В моем присутствии больше не было нужды. Я попрощался со своими новыми подругами и отправился на поиски какого-нибудь ресторанчика - физические упражнения пробудили во мне зверский аппетит. Затейничать я не стал, зашел в первый же, встреченный по пути. Он был двухэтажным, как большинство строений Обливиона. В зале первого этажа, прямо по центру, стояла пышущая углями жаровня, где, нанизанное на шампура, готовилось мясо. Рядом обретался грузный мужчина в колпаке и фартуке, с щеткой усов под крупным мясистым носом, с густыми, сросшимися на переносице бровями, из-под которых не хуже углей в жаровне полыхали черные глаза.

Я попросил принести что-нибудь из готового, а сам поднялся на второй этаж. Здесь было потише, не так по-разбойничьи откровенно пахло кухней, возле окон притулились низенькие диванчики с набросанными поверх коврами и бараньими шкурами, к которым примыкали застланные скатертями столы, отделенные друг от друга и от мира занавесками из узорчатой ткани. Габриэль рассказывал, что после нанесения рисунка такая ткань пропитывалась соком айвы, а затем долго-долго отбивалось скалкой, что позволяло добиться мягких переливов и блеска.

Я направился к угловому столу, откуда должен был открываться хороший вид на улицу, и - надо же было такому случиться! - на приглянувшимся мне месте заметил Арика. Его профиль отчетливо выделялся на светлом квадрате окна. Сюртук Арика лежал на спинке дивана, белоснежная рубашка была расстегнута у горла, открывая массивную цепь с золотым распятием, темные волосы падали певцу на глаза. Этот непривычно небрежный облик вкупе со стоявшей на скатерти бутылью темно-зеленого стекла и наполненным до краев бокалом, натолкнул меня на мысль о том, что у Арика неприятности.

"Если тебе плохо, - наставлял отец Деметрий, когда мальчишкой я прибегал к нему со своими огорчениями и обидами, - не расходуй силы на жалость к себе. Добра не нажалеешь, а еще горше сделается. Лучше посочувствуй кому-то, кому хуже тебя - и человеку поможешь, и на душе прояснеет".

Имевший возможность не единожды убеждаться в мудрости своего духовного наставника, я все же медлил, сомневаясь, будет ли уместно мое участие. Судьба решила мои сомнения. Арик отвернулся от окна, его взгляд упал на меня:

- Михаил? Какая встреча! Вот кого-кого, а вас я здесь увидеть никак не ожидал. Но садитесь же к столу, составите мне компанию. Эй, официант, налей-ка вина моему другу! - привычным движением он отбросил волосы со лба, отсалютовал мне поднятым бокалом и пропел:


Пью за дружбу нашу!

За огонь во взорах!

За сердечный порох!

Эту чашу

Пью за дружбу нашу,

За веселье до утра.


Я опустился на низкий диванчик напротив Арика. Чтобы заглушить чувство голода, отхлебнул вино, споро поднесенное доселе незаметным слугой. Оно было кислым. Мне казалось неловким выпытывать причины, по которым Арик пьет скверное вино в одиночестве. Глядя на его натужное веселье, на скупость жестов, на застывшее лицо, я все больше укреплялся во мнении, что эти причины - и довольно веские, существуют отнюдь не в моем воображения. Рано или поздно они должны были проявиться вовне.

- У вас есть братья? - прервал затянувшееся молчание певец.

- Только сестры, - отвечал я и, не удержавшись, проверил на прочность барьер, воздвигшийся в моей памяти - так трогают языком воспаленный зуб, мучаясь от боли и любопытства одновременно. - У меня их три: старшая - Аннет, средняя - Натали...

Барьер стоял намертво.

Арик не заметил заминки.

- А вот я был единственным ребенком своих родителей, их альфой и омегой, средоточием надежд и амбиций. К моим услугам были любые забавы подлунного мира: мохноногие пони в серебряной сбруе, сладкие и липкие марципаны, костюмчики от Жоржа и Жоры, оловянные солдатики, искрящиеся калейдоскопы, нарисованные тончайшей кистью карты для лото и анаморфоз. Стоило бросить взгляд на новую игрушку, как мне ее тотчас же вручали. Вы полагаете, я жаждал этих развлечений? Отнюдь. Стократ охотнее я играл бы с веточками и щепками, лишь бы не в одиночестве. Но - увы! - отец был слишком серьезен для возни с ребенком, а мать чересчур поглощена балами и приемами. "Что тебе подарить, Игорек?" - спрашивали меня перед каждым праздником, а то просто так. "Подарите мне брата, - неизменно отвечал я и тихонько добавлял, соглашаясь на компромисс. - Или хотя бы сестренку".

Пока Арик рассказывал, воображение рисовало мне нарядного мальчишку, идеально белыми руками переставлявшего с места на место маленькие оловянные фигурки солдат с мастерски отлитыми лицами, в разукрашенной форме со знаками отличия, с саблями и ранцами - совсем как настоящие, только неживые. Взгляд воображаемого мальчишки полнился совсем не воображаемой тоской.

- По мере взросления у меня становилось меньше времени на игры, а обязанности росли. Мой день был расписан с раннего утра до позднего вечера: физические упражнения, фехтование, танцы, гребля летом и катание на коньках зимой, верховая езда, богословские и философские диспуты, поездки ближние и дальние, охота, визиты к портному. Я в совершенстве овладел пятью иностранными языками, географией, стихосложением, этикетом - не стану утомлять вас полным перечнем. Знания я получал от лучших педагогов, за соблюдением распорядка неотступно бдили гувернеры. А потом судьба свела меня с Гаром. Между нами было много общего - ну, прежде всего, нас звали одинаково. Отец Гара зарабатывал на жизнь преподаванием, он был учителем пения. Музыка, как и прочие науки, чужими стараниями далась мне легко, Гару же приходилось учиться без сторонней помощи. Гар бредил музыкой. Имея возможность сколько угодно времени проводить со сверстниками, он добровольно обрекал себя на заточение среди флейт и клавесинов, пюпитров и скрипичных ключей. Оттого, что Гар всюду таскался с отцовскими нотными тетрадями, вечно что-то насвистывал, отстукивал ритмы на всем, что попадало под руку, он казался мне блаженным.

Но такая настойчивость не могла не вызывать уважения. Я охотно растолковывал Гару то, что вложил в мою голову его отец, ведь мне это ничего не стоило. Вот уж воистину, нomines, dum docent, discunt. Пока я выискивал подходящие слова, верные сравнения, яркие метафоры, музыка незаметно прокралась в мое сознание и зазвучала там сперва тихо, а затем в полный голос. Я сам не заметил, как тоже принялся отстукивать ритмы на столах и буфетах. О, Гар понимал меня лучше прочих. Ему-то дано было слышать переливы созвучий с самого детства. Он родился с этим талантом, который, благодаря имеющимся у меня знаниям, я помог ему выпустить в мир. Напару мы бродили по окрестностям Обливиона, находили пещеры, где пели дуэтом на радость летучим мышам. Вы не знали? В пещерах великолепная акустика, звук отражается от каменных сводов и возвращается со всех сторон, заключая вас в кокон, отворяя второе дыханье в груди.

Благодаря нашей дружбе-соперничеству я достиг немалых успехов. Батюшка взялся покровительствовать оперному театру, немало расточительствовал на костюмы и декорации. Мое имя стояло на всех афишах, меня привечали. А Гар тем временем давал концерты на улицах, подмостками его был деревянный ящик, слушателями - обитатели развалившихся лачуг. Мне это казалось несправедливым, разве я не научил друга всему, что знал? С моей подачи директор театра предложил Гару контракт. Не думайте, я делал это не за благодарность, а ввиду нашей давней дружбы, которой очень дорожил. Но выходит, дорожил ею я один...

Арик умолк, поманил официанта наполнить бокал. Глотал жадно, судя по всему, от долгой речи у него пересохло в горле.

- Я тут много вам всего наговорил. Откройте взамен одну вещь? Вообразите на минуту, будто вам позволено выбирать, что помнить, а что - нет. Какими воспоминаниями вы предпочли бы пожертвовать?

Я вздрогнул, как от удара током. Беспамятство преследовало меня по пятам.

- Знаете, Арик, буквально с час назад я думал о том, что беспамятство разлито в воздухе Обливиона. Со мной приключилась странная вещь - я запамятовал историю награды, которую ношу на груди. Представляете, не мог вспомнить ее, сколько ни бился, она буквально выветрилась из моей головы!

Сказать Арику, что забыл сестер, я не посмел. Это было слишком личным, слишком стыдным. Имей я ту самую возможность выбирать, никогда не вычеркнул бы из памяти ни их, ни Георгиевский крест. Куда охотнее я расстался бы с воспоминаниями о безумии, поразившем моего отца. Но это тоже было слишком стыдным, чтобы произносить вслух.

- А Гар забыл, что мы стали побратимами.

Я оторопело взглянул на Арика.

- Как так забыл? Ведь это случилось недавно! У меня до сих пор стоит перед глазами, как вы приехали к Звездочадским, где я впервые увидел вас, как рассказывали о ритуале вдвоем, взахлеб: про молчание, про растопленный снег, про луну в чаше. Верно, вы говорите в переносном смысле? Простите, я не совсем понимаю.

- Ну, конечно, не понимаете, ведь вы родились за пределами Мнемотеррии. И, может, оно и к лучшему, - Арик тряхнул головой. - Простите, напрасно я затеял этот разговор. Ваш обед принесли. Допивайте вино, если распробовать, оно не такое уж скверное. Благодарю за терпение.

Певец не глядя швырнул на стол несколько банкнот. Слуга расторопно подал ему сюртук. Сразу попасть в рукава у Арика не получилось, тогда он махнул рукой и залихватски перекинул сюртук через плечо.

Я подскочил с места:

- Я провожу вас!

Арик положил ладонь мне на грудь, гася порыв:

- Не утруждайтесь, внизу меня ждет экипаж. Передавайте наилучшие пожелания Габриэлю, Янусе и дражайшей Пульхерии Андреевне.

Пошатываясь, певец направился к лестнице. Было похоже, что Арик сбежал от моего участия.

Погруженный в свои невеселые мысли, я медленно поглощал обед. От раздумий меня отвлекли голоса. Они раздавались прямо за моей спиной:

- Смотри, сколько тут всего. Точно говорю, не хватит.

- Глупости, этот самый счастливый день в моей жизни, его должно хватить.

- Счастья никогда не бывает довольно.

- Проверим сейчас.

Я осторожно отодвинул узорчатый занавес и заглянул в образовавшуюся щель. Позади меня устроились встреченные недавно девочки. Рядом, привязанный к ножке стола, точно верный пес на сворке, лежал шарик - не то подаренный красивый дамой, не удравший от капризного пацана. Пространство между девочками заполняли тарелки и тарелочки со сластями. Прямо на скатерти россыпью лежали белые от сахарной пудры фрукты, в креманках оседало украшенное ягодами и шоколадом мороженое, шипел и пенился лимонад в длинных прозрачных стаканах. Девочки странно смотрелись в ресторане - растрепанные, с перепачканными лицами, в заношенных платьях с чужого плеча, открывавших тонкие шейки и загорелые руки с синяками и царапинами, но, судя по всему, в Обливионе такое зрелище никого не удивляло. Официант споро подбегал по каждому их зову, то доливая лимонад, то извлекая из яркой шуршащей обертки длинную конфету.

Пожалуй, я бы присоединился к их пиршеству, но становиться незваным гостем мне не хотелось, так же как не хотелось, чтобы меня терпели из вежливости. В конце концов, девочкам вряд ли было интересно общество взрослого. Я не спешил обнаружить свое присутствие, наблюдал украдкой за поглощающими лакомства девочками, и чувствовал, как в сердце разливается тепло. Наверное, также я смотрел на сестер, чьи имена и лица позабыл. Аннет, Натали, шептал я, но ни радостные, ни горькие мысли не воскрешали воспоминаний.

Зато благодаря любопытству я сделался свидетелем странного ритуала, произошедшего между Жанной и официантом. Когда сладости были съедены, а лимонад частично выпит, частично пролит на скатерть, девочка поманила официанта измазанным в шоколаде пальчиком.

- Сегодня был самый счастливый день в моей жизни. Я согласна рассчитаться, - сказала она невпопад.

Тот кивнул, будто ее согласие было чем-то простым и желанным, однако тотчас переспросил:

- Юная барышня уверена в своем согласии?

Жанна кивнула:

- Да.

- Вы согласны отдать за обед назначенную цену доброй волей и без принуждения?

Девочка откликнулась эхом:

- Доброй волей и без принуждения.

Официант подал Жанне руку. Она оперлась на протянутую ладонь своими липкими пальчиками, попыталась подняться с дивана, но вдруг неловко пошатнулась, ойкнула и осела обратно.

- Все в порядке, юная барышня? - участливо поинтересовался слуга.

Жанна закусила губу и кивнула. Под загаром ее личико побледнело. Второй раз она поднялась сама без сторонней помощи.

- Позволите проводить вас? - спросил официант, помогая Жанне облачиться в ее куцее пальтишко.

Девочка кивнула с королевской важностью:

- Позволяю. И мою сестру следует проводить тоже.

Я вспомнил, что гном в лавке поделок из камня также спрашивал моего согласия, когда я предложил рассчитаться за шкатулку без денег. И вспомнил, как подумал тогда о Звездочадском, который толковал о своем согласии стражам у стены. Если только Жанна не была тайной дочерью князя Магнатского, похоже я стал свидетелем того самого расчета услугами, от которого предостерегал меня Ночная Тень. Интересно, какие услуги могли потребоваться хозяину ресторана от столь юной особы? Я знал, что уличных детей часто использовали в роли посыльных, а на войне еще и в качестве шпионов - редко кто мог заподозрить лазутчика в ребенке, крутящемся поблизости.

В сопровождении официанта девочки удалились. У ножки стола, привязанный, остался лежать воздушный шарик. Я поспешно рассчитался, отвязал шарик и бросил догонять недавних знакомых. Девочки шли не торопясь, я настиг их скоро.

- Вы оставили в ресторане свою вещь.

Они обернулись. Второй раз за день я протянул шарик Жанне:

- Держите крепко и не забывайте больше, в следующий раз меня может не оказаться рядом.

Девочка не торопилась брать подношение.

- Вы, верно, перепутали меня с кем-то, любезный сударь. Я ни за что не забыла бы такую красоту, кабы только она была моей, - тут она лукаво взглянула на меня и добавила, - или вы хотите мне его подарить?

Неужели она меня разыгрывала?

- Это твой шарик, - вмешалась старшая девочка и сказала, уже обращаясь ко мне, - спасибо, что возвратили. Жанне он так нравился!

- Нет, не нравился, - тут же возразила Жанна.

- Зачем же ты неслась за ним как угорелая целых пол-квартала?

- Никуда я не неслась, я не курица, чтоб нестись!

За привычным спором я их оставил.


IX. Лизандр читает стихи на колоннаде. Тень Лигеи


Смягчается времен суровость,


Теряют новизну слова,


Талант - единственная новость,


Которая всегда нова.


Борис Пастернак


- Куда вы запропали, Микаэль? - был встречен я упреком Януси. - Мы потеряли вас!

- Я был в городе, бродил по аллеям и даже зашел в ту самую лавочку с поделками из камня, где мы с вами скрывались от дождя, помните?

Девушка нетерпеливо отмахнулась от моих откровений.

- Потом, после расскажете. Лизандр нынче читает стихи на колоннаде, я бы очень хотела слушать, но маменька устала, а Габриэль предпочел общество Ангелики. Могу я рассчитывать на вас?

- Разумеется, Януся, вы можете всецело мною располагать.

- Передохните тогда и будьте готовы через час.

Она мимоходом коснулась моей руки и упорхнула, легкая, словно бабочка, лишь прошуршала юбка, да дуновение воздуха отметило ее порыв. Я не чувствовал себя уставшим, напротив, прогулка придала мне бодрости и сил. Я направился было в библиотеку, намереваясь скоротать время за чтением, но по пути был остановлен Пульхерией Андреевной. Хозяйка пребывала в радостном воодушевлении, как, верно, любая женщина после выбора нарядов. Она подхватила меня под руку и увлекла в гостиную, где слуги уже подавали чай и раскладывали в розетки варенье, на сей раз из белой вишни. За чаем Пульхерия Андреевна принялась делиться впечатлениями. Голос ее журчал подобно переливам ручейка, напоминая о доме, о размеренной жизни без войны. Я едва вникал в смысл сказанного, - относительно моды я был полным профаном, но тем не менее слушал внимательно.

- Платье Януси цвета утренней зари, на белом чехле, шитое бисером и жемчугами, больше о нем не скажу ничего, вскоре увидите сами. Мое из зеленого креп-жоржета с кружевом на рукавах и по подолу, к нему Габриэль подарил мне кружевные перчатки и - само очарование! - пелерину ажурного плетения по шелку бисквитного цвета с воротником из страусовых перьев. Мальчик так похож на своего покойного батюшку! Петр Пантелеевич тоже при любой возможности баловал меня подарками. Как мы были счастливы вместе! Каждый раз, как вспомню, хочется смеяться и плакать одновременно, - тут Пульхерия Андреевна действительно всхлипнула, промокнув уголок глаза кружевным платочком. - О нашей свадьбе столковались родители, мы с Петром Пантелеевичем не ропща приняли их решение. Нынешняя молодежь не такова. Сколько я ни предлагала Габриэлю невест, он слышать ничего не хочет о женитьбе. А ведь он солдат, не ровен час... нет, даже думать об этом не стану! Но мне было бы куда спокойнее, кабы сын наконец остепенился. Может быть, вам удастся повлиять на него? Пообещайте поговорить с ним, успокойте материнское сердце!

Пульхерия Андреевна вдруг вскочила с кресла, в котором сидела, приблизилась ко мне, и, заключив мои руки в свои, взглянула на меня огромными молящими глазами, так похожими на глаза ее дочери. От неловкости я не знал, куда деваться. Желая поскорее освободиться из неудобного положения, я пообещал повлиять на Звездочадского, хотя подозревал, что мои увещевания пропадут втуне, чтобы заставить Ночную Тень поменять убеждения, требовалось нечто повесомее слов. Вытянув из меня обещание, Пульхерия Андреевна позволила усадить себя обратно в кресло и милостиво приняла от слуги чашку с чаем.

Я поспешил сменить тему беседы.

- Гуляя по городу, волею случая я повстречал Арика. Он шлет вам наилучшие пожелания.

Госпожа Звездочадская расцвела в улыбке:

- Достойнейший молодой человек. Вежлив, учтив, блестяще образован, из хорошей семьи. А голос, какой голос! Поистине бесподобен, настоящая находка для оперного театра. Я была бы рада, кабы Януся пригляделась к нему повнимательнее.

- К кому мне должно приглядеться? - спросила Январа, появляясь на пороге гостиной.

Она успела переодеться в жемчужно-серое платье с расходящимися книзу рукавами и любимую шаль с маками. Кудряшки ее прикрывала шляпка, завязанная затейливым бантом под подбородком, изящную шейку обхватывала нить крупного жемчуга, синие глаза лучились, а щечки румянились в предвкушении приятных впечатлений.

- Я говорила об Арике, отличная партия для тебя, тем паче меж вами царят покой и согласие, - охотно повторила Пульхерия Андреевна.

- Маменька, ну к чему вы забиваете нашему гостю голову семейными делами? Микаэлю это вовсе неважно. А с Ариком, коли желаете знать, мы просто хорошие друзья.

- Подумать только, неважно! - всплеснула руками госпожа Звездочадская. - Да что может быть важнее удачного брака с подходящим человеком? Я прожила достойную жизнь, у меня есть вы с Габриэлем, есть место, где преклонить голову в старости и это все оттого, что я не считала семейные дела неважными!

- Мне бы очень хотелось вступить в брак, питая нежные чувства к своему нареченному, - Януся украдкой кинула взгляд на меня, и все мое существо наполнилось теплом от столь безыскусного признания.

- Ты читаешь чересчур много сентиментальных романов. Чувства хороши в книгах, для семейного союза они шаткий фундамент. Взаимное уважение, общность интересов, схожесть воспитания и желание зажить собственным домом - вот идеальная основа для брака, уж поверь моему жизненному опыту.

Январа приблизилась к матушке, поправила кружевную шаль на ее плечах, обняла и принялась ласкаться совсем по-лисьи, все же недаром Габриэль сравнивал сестру с этим зверьком.

- Мы спорили об этом не раз, но так и не пришли к согласию. Ответьте лучше, вы отпустите Микаэля? Мы уговорились идти на колоннаду, Лизандр станет читать стихи.

- Коли Лизандр читает на колоннаде, Михаилу стоит это увидеть, - сдала свои позиции Пульхерия Андреевна, разомлев от дочерней нежности. - Но не надейся, будто я не разгадала твоей хитрости, к разговору о браке мы непременно вернемся.


Колоннада Обливиона, когда я впервые ее увидел, весьма меня впечатлила. Высокие светлые столбы отлично просматривались издалека. Они были сделаны из ракушечника, который добывался неподалеку от города и свидетельствовал в пользу того, что некогда над этими землями простирались толща воды. Колонны хранили в себе останки морских существ, умерших миллионы лет тому назад: то круглые, то овальные, то перекрученные восьмерками или спиралями, то похожие на глаза в обрамлении лапок-ресниц. Мы с Янусей развлекались, выискивая внутри камня необычных, ни на что не похожих существ. Колонн было ровно двадцать четыре, они стояли полукругом в два ряда, расступаясь по центру расступаясь. Они стояли на возвышении, с которого открывался вид на городской парк с длинной каскадной лестницей, по всему пространству которой были устроены фонтаны и стояли вазоны с цветами. От лестницы лучами расходились посыпанные хрустящим гравием дорожки. Среди тенистых зарослей парка неожиданно открывались то качели, крепящиеся к ветвям огромных дубов, то беседки, то прохладные гроты.

Самым занятными являлось то, что попасть в парк через колоннаду было решительно невозможно. Зато отвесно под колоннами открывался темный провал под землю, куда вела каменная лестница. Ступивших на нее храбрецов ждала протяженная пещера, пройдя которую насквозь можно было очутиться в парке много дальше колонн. В центре пещеры плакал фонтан, в круглом бассейне стыла неподвижная черная вода. Фонтан окружали каменные скамьи, выраставшие прямо из пола, а низкий свод пещеры поддерживали колонны - целый лес, простирающийся далеко по сторонам. Каждую из колонн украшала резьба, не повторяющаяся больше нигде. Подземная колоннада освещалась масляными светильниками, а на бортике бассейна обычно горели свечи, вторя плачу фонтана восковыми слезами.

И зала внизу, и надземная часть колоннады, и парк являли собой грандиозное сооружение, приводящее в благоговейный трепет перед могуществом Творца и человеческим гением.

На сей раз под землей было людно. Между колонн прохаживались нарядно одетые дамы и кавалеры, многие держали в руках зажженные свечи. Несмотря на царящую в пещере прохладу, дамы обмахивались веерами, их плечи были обнажены в угоду моде. Мужчины раскланивались встреченным знакомым, хлопали друг друга по плечу и целовали надушенные перчатки своих или чужих спутниц. Дальше от бассейна, где света было меньше, я разглядел горожан победнее, в темной одежде безо всяких прикрас. У них в руках тоже теплились огоньки.

Мы углубились в каменный лес. Януся улыбалась друзьям и рекомендовала им меня.

- Где-то здесь должны быть Габриэль с Ангеликой. Мы расстались после визита к Жоре и Жоржу, но уговорились встретиться на колоннаде. Попробуем их поискать?

Мы продолжали переходить от одних знакомых к другим, улыбаясь и расточая комплименты, однако ни Звездочадского, ни Ангелики не встретили, зато заметили Сибель Аполлонову. Девушка приветливо замахала нам с каменной скамьи и предложила устроиться рядом. Поскольку места для сидения по большей части уже были заняты, ее приглашение пришлось кстати. Я набросил на поверхность скамьи свой мундир, чтобы девушкам было удобнее сидеть. Сам я предпочел остаться стоять, так мне удавалось охватить взглядом гораздо больше.

Лизандра я приметил сразу. С моего места было отлично видно, как пиит спускается по ступенькам, как протискивается сквозь толпу к фонтану. Облик его был проникнут щегольством на грани с театральностью: невысокий, полный, с завитыми белокурыми локонами, в светлом фраке с золотыми вензелями, в белоснежном шейном платке, заколотом искрящимся топазом, и белых перчатках пиит точно светился во мраке пещеры. Отодвинув свечи, Лизандр присел на бортик каменной чаши фонтана, устремил взор на темную гладь воды и принялся декламировать.

Своей отстраненностью Лизандр живо напомнил мне Лигею, и я принялся развивать эту мысль дальше, обнаруживая между ними все больше и больше сходства. Однако имелись и различия. Лигея не стремилась привлечь внимание внешностью или манерой одеваться. Она как бы являлась проводником, через который стремился живой ток поэзии, стихи были продолжением ее существа, столь же естественным, как дыхание или смех, прочее для нее не существовало. Лизандр же отграничивался от толпы старательно, целеустремленно: до мелочей продуманным обликом, нарочитой манерностью, возведенным в степень аристократизмом, подчеркнутым душевным надрывом. Уже то место, что он избрал - особняком, в круге света пылающих свечей, выделяло его среди окружения.

Сидя на бортике фонтана, глядя на недвижную воду, точно отыскивая в ее глубинах одному ему ведомые письмена, Лизандр читал стихи. Его голос звучал напористо и громко, заполняя самые отдаленные уголки пещеры, усиливаясь акустикой каменных сводов и возвращаясь стократ.


Где-то в горном краю

Кругом сходятся скалы,

Словно в вечном бою

Короли-великаны.

Скалы громом гремят,

Скалы сказки хранят

Про войну и про раны,

Про деянья дней славных.

Там, в надзвезной тиши,

В колыбели дорог,

Где с землею смыкается небо,

Обменяв жизнь на жизнь,

А клинок на клинок,

Преломив пополам кусок хлеба,

Старый-старый обряд:

Нет вернее, чем брат,

Ныне узы родства нерушимы.

Стук сердец в унисон,

На двоих один сон,

Мы отныне навек побратимы.

Позови - я приду

От последней черты,

По снегам добреду,

Через реки-мосты.

Я приду на твой зов,

Где бы ни был отныне,

Через сотню миров -

Мы теперь побратимы.

Пока Лизандр читал, я заметил волнение среди собравшихся, - кто-то проталкивался к выходу. Словно единое живое существо, толпа откликнулась шепотками, заволновалась, зашелестела. Головы обернулись вослед беглецу, Лизандр тоже поднял глаза от водной глади. Точно почувствовав устремленное на него внимание, беглец обернулся, и я сумел разглядеть его лицо. Это оказался Арик, руки его были сжаты в кулаки, рот искривлен в пренебрежительной гримасе, словно он застиг Лизандра за чем-то очень-очень скверным. Мне показалось, Лизандр кинется за певцом, и действительно пиит вскочил, сделал шаг, другой. Он двигался медленно, точно во сне или в толще воды, точно сомневаясь в своих действиях. За это время Арик успел взбежать по лестнице и скрыться из виду.

- Что стряслось? - привстала Январа, пытаясь разглядеть, чем вызвана суматоха.

- Арик ушел, - пояснил я.

- Арик был здесь, но ушел? Отчего же? По-моему, Лизандр замечательно читает. И стихи хорошие.

- Я встретил Арика сегодня, он рассорился с Гаром, был очень расстроен. Осмелюсь предположить, что стихи напомнили ему об этой ссоре.

- Сколько их помню, братья были тенью друг друга! Даже не представляю, что могло их рассорить, - Януся покачала головой.

- Вам лучше спросить у Арика.

Я не любил обсуждать подробности чужих жизней. Хотя певец и не просил сохранять нашу беседу втайне, я считал себя не вправе поверять его переживания окружающим.

- Брат теперь расстроится, - прошелестела Сибель.

Она оказалась права. После недолгой паузы Лизандр продолжил читать, но уже без прежнего запала. Его стихи без преувеличения были хороши. Хотя я слышал их не единожды - от него самого или из других уст, здесь, на колоннаде, они звучали совершенно иначе. Мистическая атмосфера подземной залы, напряжение ловящей каждой слово толпы, всхлипы, перешептывания, слезы на лицах барышень - все это придало поэзии Лизандра осязаемое воплощение. Стихи воспринимались плотными, густыми с ноткой дымчатой горечи. Однако по мере исполнения пиит понемногу восстанавливал душевное равновесие. На последнем стихотворении Лизандр даже поднял взгляд от темного зеркала воды к своим слушателям и изобразил на лице улыбку.

- Жаль, что мы не взяли цветы, - огорчился я.

- Цветы? - переспросила Сибель. - Но на колоннаде не принято дарить цветы. Смотрите, сейчас начнется самое интересное.

Отзвуки голоса Лизандра потихоньку рассеивались в пространстве. Собравшиеся люди пришли в движение, потянулись к выходу. Однако прежде чем уйти, они подходили к Лизандру и, наклоняясь, клали что-то к его ног либо на бортик каменного бассейна. Я присмотрелся. Люди оставляли те самые свечи, что держали в руках! А я-то гадал, откуда они здесь берутся!

- Какой чудесный обычай! - вырвалось у меня.

Сибель улыбнулась:

- Талантливый человек, точно светоч в ночи, согревает своим даром людские души. За свет можно отдарить только светом, а темнота позволяет увидеть, насколько ярок отданный - и возвращенный свет. Все это очень символично, не находите?

Постепенно вокруг Лизандра собралось переливающееся и колышущееся море огней - теплое, живое. Оно складывалось разновеликим множеством свечей: высоких и низких, толщиной с запястье взрослого мужчины и тоненьких, словно лучина, оплывших натеками воска и идеально гладких, всевозможных цветов и кипенно-белых. Их становилось все больше. Свечи громоздились на бортике фонтана, нагревались, впитывая жар друг дружки, кренились набок, прогорали, с шипением падали в воду. Среди образовавшегося ореола, точно принимающее подношения античное божество, сидел Лизандр.

Когда человеческий поток потихоньку стал иссякать, пиит поднялся, двинулся в нашу сторону. Нас разделало, верно, пятьдесят шагов, но чтобы их преодолеть, Лизандру потребовалось порядка двадцати минут. Его останавливали, обнимали, поздравляли.

- На сей раз ты превзошел сам себя! - пробасил высокий, заросший бородой по самые глаза мужчина, сгребая Лизандра в объятия и дружески хлопая кулаком по спине, отчего тот закашлялся.

Этого медведя в человеческом обличии сопровождала барышня - огненно-рыжая, ростом достававшая мне до груди, и такая хрупкая, что казалось, неминуемо оторвется от земли, едва дунет ветер. Барышня подняла тонкие брови, вытянула вперед губы, за которыми потянулись прочие черты ее лица, и с придыханием сказала:

- Вы настоящий бог стихосложения. Аполлон, не иначе. У кого вы учились вашему мастерству, если не секрет?

- У Лигеи, - последовал ответ.

- У самой сладкоголосой из сирен? Вы разыгрываете меня!

- Ни в малейшей степени. Я даже осмелился взять имя ей под стать, только вслушайтесь: Ли-гея, Ли-зандр.

Тут и я не сдержал любопытства:

- Это правда, насчет Лигеи? Дело в том, что я видел ее недавно ...

Лизандр резко обернулся в мою сторону, прижал палец к губам:

- Тсссс, ни слова больше! Не разоблачайте меня столь безжалостно! Если вы развенчаете мои тайны, что останется от бедняги Лизандра? Маленький толстый человечек с претензиями на стихоплетство, право слово, какой пустяк.

- Не гневи Бога, ты был великолепен, - поддержала брата Сибель, передавая ему маленький огонек в сложенных чашечкой ладонях. - Вот, возьми. Я тоже припасла для тебя свечу.

- Поставлю ее рядом с другими.

Пиит воротился к фонтану, где установил подаренную сестрой свечу на бортик к товаркам. Затем он склонился к воде, по самое плечо окунул руку в темную гладь и принялся там сосредоточенно что-то искать. Я подумал было, что он уронил пуговицу или запонку. Однако к моему изумлению, Лизандр вытащил из воды закупоренную бутыль:

- Идемте в парк, друзья, будем гулять и пить шампанское. Я угощаю!

Вечер выдался сумбурным и светлым. Низко светила луна. Мы бродили по утонувшему в тенях парку, где ветви деревьев походили на скрюченные пальцы чудовищ. К нам присоединились друзья и почитатели Лизандра, компания собралась шумная и разношерстая. Бородатого мужчину звали Самсоном Геннадиевичем, а рыжеволосая барышня оказалась его супругой - они были настолько разными, что, следуя закону противоположностей, иначе сложиться и не могло. Этот Самсон Геннадиевич оказался запасливым малым, едва выуженное из фонтана шампанское было выпито, он, словно факир, извлек откуда-то еще несколько бутылок, - все же не одним только светом отдаривали талант Лизандра. От воздействия шампанского и всеобщего восхищения пиит захмелел, стряхнул хандру, принялся балагурить и рифмовать прямо на ходу. Сибель уговаривала брата ехать домой.

- Марья Теодоровна станет волноваться...

При этих словах я взглянул на Янусю, и собрался было обратиться к ней с тем же вопросом, но девушка склонилась к моему уху и зашептала:

- Маменька знает, что с вами я в безопасности.

И все же я не мог остаться безучастным к беспокойству Сибель. Я вызвался проводить их с братом до усадьбы, тем более что нам было по пути. Мы отправились двумя экипажами, затем, оставив Январу у дверей Небесного чертога, я пересел к Аполлоновым. Лизандр дремал, откинувшись головой на спинку сидения, Сибель зевала. Обратно я отправился пешком, пользуясь возможностью побыть в единении с миром вокруг. Шел не торопясь, перебирая в памяти события прошедших дней и размышляя о предстоящем возвращении в армию. Выпитое шампанское делало мои шаги легкими, а мысли - радужными. Мнемотеррия казался особенной, вдохновенной землей потому, что здесь мне открылась любовь. Мне хотелось вернуться сюда не раз, но прежде следовало устроить дела, от которых зависело исполнение моих мечтаний и самых смелых сумасшедших планов.

Я надеялся, что медики признают меня годным к несению службы, теперь мне казалось, иначе и быть не может, поскольку передо мной забрезжила цель, ради достижения которой я готов был употребить все мыслимое и немыслимое усердие. По окончании военной компании или даже прежде, во время одного из наших краткосрочных отпусков, я намеревался упросить Звездочадского еще об одной встрече с его сестрой. Я вовсе не желал забывать Янусю, как она того опасалась, напротив, собрался писать ей ежедневно и чаял ответных посланий. В глубине души меня согревала надежда, что если я проявлю отвагу на поле брани, то со временем смогу предложить Янусе что-нибудь повесомее слов в подкрепление своих чувств.

Определив таким образом планы на будущее, моя деятельная натура требовала немедленных усилий, нацеленных к скорейшему их исполнению, и я уже жаждал очутиться в армии тем сильнее, чем сильнее мне хотелось вернуться в Мнемотеррию.


X. Бал у князя Магнатского. Чужие тайны. Вызов


Ярчей наследственных алмазов там блестят


Глаза бессчетные, весельем разгоревшись;


Опередив весну, до время разогревшись


Там свежие цветы свой сыплют аромат.


Красавицы летят, красавицы порхают,


Их вальсы Лайнера и Штрауса увлекают


Неодолимою игривостью своей...


И все шумнее бал, и танцы все живей!


Евдокия Ростопчина


В обратный путь мы с Габриэлем уговорились отправиться сразу после бала; зная, как ждут матушка и сестра приема у князя, Ночная Тень не хотел омрачать их радость своим отъездом. С раннего утра женская половина семейства принялась за сборы, поставив целый дом вверх дном: по лестницам метались горничные, меняя горячие угли в утюгах, пришивая пуговицы, отыскивая ленты и гребни, нагревая щипцы для локонов и выполняя тысячу иных дел, необходимых для появления в свете. В каретном сарае стучали молотками колесники, что-то подправляя и прилаживая, конюхи наводили последний лоск на холеных, откормленных лошадей, садовники охапками несли из оранжереи цветы, оставляя на полу поломанные стебли и листья.

Мы со Зведочадским поспешили ретироваться, пока нас не затянуло в бешеный водоворот домашних забот. Верно, в последний раз мы направились к реке. Утренний воздух был прозрачен и чист. Он лился внутрь без малейшего усилия с моей стороны, будто и впрямь, как говорили самые ученые из наших фельдшеров, я дышал не через горло, а всею кожей. Селемн пенился, свивал в косы белые струи, шумел, ворочался в своем каменном ложе, пытаясь устроиться поудобнее; то вдруг подхватывал гальку со дна и влек ее по течению вперед, а затем, натешившись, бросал. С берегов густым занавесом падали в поток ивовые плети; ажурно и нежно цвел миндаль, раскрыли свои бутоны яблони - не белые, как у нас дома, а заревно-розовые. Низко над водой, задевая ее крылами, порхали маленькие звонкоголосые птахи.

Я остановился, достал кисет, скрутил две цигарки, протянул одну Звездочадскому. Ночная Тень поблагодарил меня, затянулся не спеша:

- Странная штука время. Оно схоже с рекой: то застывает, разливаясь маленькими ленивыми озерцами, то несется вскачь через пороги. А ты стоишь на берегу, смотришь вперед, строишь планы, и противоположный берег кажется тебе таким далеким. Но стоит на минуту забыться, и - рраз! - ты оказываешься по другую сторону потока и уже оттуда глядишь на себя-прежнего. Совсем недавно, быть может месяца три назад (а по ощущениям кажется, будто и трех ударов сердца не миновало), я точно также стоял рядом с вами и вспоминал Мнемотеррию: яблоневую зарю над рекой и цветущий миндаль. Она казалась мне столь же недостижимой, сколь и желанной. И вот я дома, гляжу на яблони, слушаю гул течения и вдыхаю пропитанный влагой воздух, и что бы вы думали, я счастлив? Нет, я считаю дни до возращения в армию. Самое позднее через пару недель (но я-то знаю, что всего пара ударов сердца пройдет) мы прибудем в расположение войск, и тогда меня вновь ухватит за горло тоска по родным местам.

- Что-то вас потянуло на философию, - заметил я. Цигарка моя прогорела и обжигала пальцы, но я не накурился. Тягучий, сладкий воздух Мнемотеррии был столь хорош, что ради веры в его истинность требовался контраст привычной горечи табачного дыма.

- Старею, видать, - флегматично пожал плечами Ночная Тень. - Как знать, может, права матушка, и мне впрямь пришла пора остепениться? Осяду в усадьбе, женюсь на Ангелике и годы (или несколько ударов сердца) спустя примусь тешить сыновей армейскими байками. И тогда, а я знаю это наверное, стану сожалеть о том, что остался здесь, а не там.

- Вы серьезно? Вы и впрямь хотите остаться?

- Да я уже сам не пойму, к чему стремлюсь. Время бежит, сердце отмеряет удары все быстрее. Как-то мне неспокойно, чего-то не достает. Когда я за тридевять земель от Мнемотеррии, то кажется нет на земле места прекраснее. Но едва возвращаюсь, и вот уже тянет прочь, прочь, прочь. Странное чувство - ностальгия: тоска не по тому, что было лучшим, а по тому, что было.

Возможно, отец Деметрий нашелся бы, что ответить моему товарищу, я же был плохим советчиком. Мне импонировал беспокойный, мятущийся дух Звездочадского, мой друг был таков, какими рисуют романтических героев, но едва ли я мог разделить его страсти. Жажда романтизма, приведшая меня в армию, со временем сменилась чувством долга, и это чувство, не менее осязаемое и значимое, все же имело совершенно иную природу. Я повзрослел на войне, а Звездочадский так и остался сумасбродом, не переменившись ничуть.

Я топтался с ноги на ногу, докуривая вторую цигарку. Ночная Тень избавил меня от необходимости выдумывать.


На имена,

На времена,

На обреченные ночи без сна

Память одна.

Светом озарена,

Словно в тумане

Мечтаний страна,

Тянет, и манит,

И тайны полна,

Но с каждым шагом все дальше она.

Так день за днем

К прошлому льнем,

Силясь угнаться за лунным лучом

В тщетной попытке спасти

Зыбкий свет.

Было - прости.

Было - и нет.

- Вновь Лизандр?

- Да уж куда без него! Лизандр - достояние Обливиона, хозяйки мечтают заполучить его к себе в салоны. Он безошибочно точно умеет давать имена явлениям и чувствам, о которых ты сам имеешь лишь смутное представление. А ведь он даже не был за пределами Мнемотеррии. Захоти Лизандр уехать, ему придется делать это тайно, иначе его просто не отпустят. Ему устроят здесь любой уголок империи или сопредельных земель, только бы он остался.

Едва Звездочадский сказал это, мне вспомнилась одна вещь, которую я давно хотел спросить у него, да не приходилось к слову.

- В Обливионе я повстречал женщину, ее зовут Лигея. Быть может, вам она знакома?

- Чем эта Лигея так вас покорила?

- Она читала стихи.

- И все?

- Мне сложно объяснить природу ее воздействия, ведь я не умею, подобно Лизандру характеризовать прицельно. Здесь все вместе: и манера говорить, и облик, и голос, и сами строки. Ее нужно слышать. Она будто меняла мир вокруг.

- Увы! Я бываю дома наездами. Разве и успеваю обежать друзей да раздать долги. Простите, что не могу удовлетворить ваше любопытство.

Звездочадский наклонился, поднял с земли небольшой округлый камень, который выбросила, наигравшись, река; подкинул его вверх, наблюдая, как тот поворачивается в воздухе, затем ловко поймал и спрятал в карман.

- Но что-то мы застоялись. Побежим наперегонки во-он до той вершины?

И он увлек меня в соревнование, неминуемо проигрышное для любого человека, если только он не обладает парой острых копыт или не родился горцем. Подхлестываемые духом соперничества, мы карабкались по крутому склону, цепляясь за выпирающие из земли корни, валуны, кривые стволы деревьев, колючие кустарники и даже за саму почву. Разумеется, Звездочадский достиг цели первым, и когда я, запыхавшись, поднялся, мой приятель уже стоял на плоской скальной площадке на вершине горы и подбрасывал в руке все тот же найденный на дороге камень.

- Сестра не рассказывала вам про эту гору?

- Я знаю, что в Мнемотеррии у каждой горы имеется свое имя. Януся и эту как-то именовала, погодите, сейчас попробую припомнить, - пытаясь отдышаться отвечал я.

- Не утруждайтесь. Она называется Гора грешников. Если подняться сюда с камнем в руке, да здесь его и оставить, считается, будто вы оставляете не камень, а свои грехи.

Я огляделся и приметил, что на вершине горы и впрямь собралось много камней: огромных, точно великаньи головы, и крохотных, не больше мизинца новорожденного, округлых, обкатанных течением реки, и острых, будто сколотых со скалы, замшелых, намертво вросших в почву, и гладких, сложенных в шаткие пирамиды, что рушились от мимолетного касания. Кто знает, какие лежали здесь изначально, а какие принесены жаждущими искупления грешниками.

- Но отчего же вы меня не предупредили? Я шел с пустыми руками. Второй раз этот подъем мне не одолеть.

- Хотите, отдам вам свой?

- Камень? Или грехи? - не удержался я от шутки.

- Камень. Или грехи, - невозмутимо повторил Звездочадский, метко забрасывая свою гальку в кучу камней, сложенную на открытой всем ветрам площадке.

Благодаря уроку скалолазания приготовления к балу удачно нас миновали. Когда мы воротились в усадьбу, возле дома уже стояла белоснежная карета букового дерева, вся в резьбе и позолоте. Бока ее были расписаны мудреными узорами, лакировка без единого пятнышка блестела как зеркало. В карету попарно были впряжены четыре лошади серой в яблоках масти. По случаю выезда их гривы и хвосты украшали яркие ленты. На козлах, отделанных новой лакированной кожей и украшенных богатым покрывалом, восседал кучер Звездочадских Тифон, облаченный в расшитый бисером жилет и четырехгранную шапочку, с которой на плечо залихватски свешивался лисий хвост; за ярко-синим поясом Тифона был заткнут короткий кнут.

При помощи слуг мы привели себя в порядок, облачились в парадные мундиры, кожаные с короткими голенищами сапоги и непременные на всех балах белые перчатки. Пульхерия Андреевна в зеленом платье и накидке со страусовыми перьями точно сбросила с плеч десяток лет: была весела, смеялась невпопад и пыталась кокетничать. Однако моим вниманием целиком завладела Януся. Я смотрел на нее словно увидел впервые в жизни, и не будь я уже влюблен, непременно влюбился бы сей же час, так пленительна, свежа и невинна она была, точно сама Аврора, сошедшая с небес на землю. Я не различал ни платья ее, ни жемчугов, но воспринимал весь образ целиком во всем его ослепительном сиянии; словно солнце он отпечатался на сетчатке моих глаз затем, чтобы преследовать до конца жизни. В отблесках розового цвета, исходящих от платья, фарфоровая кожа Януси казалась нежнее цветочных лепестков, щеки окрашивал легкий румянец, а синие глаза - взволнованные, оживленные, потемнели и точно подсвечивались изнутри, как подсвечивается всполохами молний предгрозовое небо.

Я помог Янусе забраться в карету и устроиться на обитом шелком сидении, заслужив незаметное пожатие руки. Девушка волновалась, и через это пожатие мне передалось ее волнение, я тоже забеспокоился, замаялся в неясном томлении, ожидая сам не ведая чего. Едва мы расселись, кучер воскликнул: "Но, родимые!", лихо свистнуло кнутовище, и карета понеслась, враз набрав скорость, будто мы ехали не в гости, а прямиком на бега. Сквозь лихорадочный стук колес я разобрал голос Звездочадского, которому маленькая победа в нашем шуточном состязании вернула хорошее расположение духа:

- Князь Сергей Михайлович крупный промышленник, его виноградники славятся далеко за пределами Мнемотеррии. У него, единственного в наших землях, есть винный завод. Так что, Михаил, если вам сделается скучно на приеме, смело можете напиваться, вина у Магнатского отменные.

- Ах, молодость! - покачала головой Пульхерия Андреевна, отчего в ее ушах заискрились два черных бриллианта величиной с голубиное яйцо. - Все бы ей напиваться да балагурить! Михаил, не слушайте моего сына, вам никак не может быть скучно, ведь у его сиятельства соберется цвет мнемотеррионского общества: чудеснейшие, образованнейшие, галантнейшие люди нашей эпохи. И вы, несомненно, станете центром их вниманья.

- Поверьте, любезная Пульхерия Андреевна, быть центром внимания как раз то, чего я по возможности стремлюсь избегать.

- Да что вы такое говорите! Все взгляды прикованы только к вам, головы оборачиваются вам вослед, о вас любые пересуды. Это так волнительно! По-доброму я вам даже завидую.

- Постарайтесь припомнить пару армейских историй, и успех вам обеспечен, - посоветовал мне Габриэль. - Наши мужчины больше путешественники, нежели воины. Армия им в диковинку, хотя диковин они повидали предостаточно.

Тем временем дорога пошла на подъем. Мы въехали в лес. В окно я видел высокие деревья, что живым коридором смыкались по обе стороны. Местами из земли выходили огромные валуны - то коричневатые, то голубоватые, то серые. Вот среди гущи стволов и ветвей показались ворота. Столбами им служили вековые валуны, кованые решетки складывались множеством черных полукружий, внутри которых блестели золоченые виноградные листья, перемежающиеся узорчатыми завитками лоз. Ворота венчал герб Магнатского в виде виноградной грозди. По случаю приема створки ворот были распахнуты настежь.

- Земли князя столь велики, что он не взялся обносить их оградой. Острословы шутят, будто они размером с маленькое королевство. Поместье - лишь малая часть владений Магнатского, оно как раз огорожено, - пояснила для меня Януся.

- Внушительный размах, - подивился я.

- Приберегите свои восторги до замка. Вот где размах, так размах, - отозвался Ночная Тень. - Среди местных жителей бытует легенда, будто княжеский замок был выстроен одновременно со стеной. Как по мне, так это досужие домыслы, однако они весьма популярны. Раз мы с Ариком предприняли целое путешествие сперва к стене, а затем к замку, чтобы сравнить камень, даже откололи по кусочку.

- И что же?

Звездочадский пожал плечами:

- Камень как камень, видом схож, но в этом весь итог наших изысканий.

Тут я заметил в окно, что нас нагоняет алого цвета карета с изображением дерущихся орлов на гербе. Ее влекла шестерка рысаков, таких горячих, что кучер управлялся с ними с большим трудом. Я собрался было спросить, кому принадлежит карета, но тут Тифон лихо свистнул и щелкнул кнутом, благодаря чему мы вкатили в ворота первыми и, не сбавляя скорости, устремились дальше. За воротами дорога расходилась надвое. Вопреки моим ожиданиями, мы поехали не по наезженной колее, а с треском вломились в узкий проход, едва заметный среди сплетения ветвей. Некоторое время мы следовали в полумраке, но вскоре выскочили из леса на открытое пространство. Подъем сделался еще круче, а проезжая часть постепенно сошла на нет. По левую сторону сплошной стеной встали скалы, справа круто уходил вниз поросший деревьями склон. Мы неслись по краю обрыва так, будто у коней вдруг выросли крылья. Протестующе скрипели рессоры, колеса высекали искры из камней.

Пульхерия Андреевна ахнула:

- Что творит этот старый безобразник! Не могу смотреть! Он же знает, я боюсь высоты. Габриэль, спроси, в чем дело.

Исполняя матушкину просьбу, Звездочадский прокричал в открытое против кучера окно:

- Тифон, зачем ты свернул на старую дорогу? Что-то случилось? Нужна помощь?

В ответ ему донеслось:

- Не извольте беспокоиться, барин!

Удовлетворенный ответом, Габриэль успокоился, вверяя жизнь Тифону да самому Создателю. Коль скоро он не волновался, то и я старался не выказывать признаков беспокойства, хотя, глядя с какой скоростью мелькают скальные уступы за окном и почти физически ощущая бездну за тонкой стенкой кареты, мне с трудом удавалось не поддаваться панике. Пульхерия Андреевна извлекла из расшитого бисером ридикюля кружевной платочек и прижала к лицу. Сам ридикюль упал на дно кареты, чего хозяйка не заметила. Януся молчала, лишь ее глаза сделались в пол-лица да рука обхватила мое запястье так крепко, что там должно быть, остались отпечатки. Я внутренне готовился при малейших признаках беды оказать любую помощь, на какую буду способен.

Бешеная гонка прервалась столь же внезапно, сколь и началась. Дорога закончилась площадкой, где уже стояли другие экипажи. Мы влетели туда откуда-то сбоку, под неимоверным углом, на миг колеса нашей кареты зависли над пропастью, впереди выросла скала, в которую мы неминуемо должны были врезаться на полном ходу, однако в последний момент кучеру удалось остановить лошадей.

Пульхерия Андреевна поспешила покинуть карету, не дожидаясь, пока Тифон отворит дверь. Я вышел следом и подал руку Янусе.

- Тифон, что произошло? - дрожащим голосом спросила госпожа Звездочадская. - Ужели лошади понесли?

Я тоже хотел бы знать причину гонки.

Кучер невозмутимо пожал плечами:

- Так карета графа Солоцкого, хозяйка... Не мог же ваш верный слуга допустить, чтобы они приехали вперед вашего. Вот и поторопился чутка. Накажете другой раз уступать?

- Нет-нет, Тифон, ты правильно сделал. Я сейчас успокоюсь. Где-то были мои нюхательные соли...

Пульхерия Андреевна принялась беспомощно оглядываться, совсем позабыв, что уронила свой ридикюль во время гонки. Я воротился в карету, отыскал пропажу и отдал госпоже Звездочадской.

Тут на площадку с противной нам стороны, производя неимоверный грохот, вылетела та самая алая с орлами карета графа Солоцкого. Разгоряченные скачкой кони бешено вращали глазами, от их взмокших тел веяло жаром и потом, копыта лихорадочно молотили воздух. Они остановились буквально в пяди от нас, вынуждая попятиться, кучер проворно соскочил с козел и распахнул дверцу. Карета не казалась маленькой, однако я весьма подивился, когда оттуда одна за одной вышли три барышни на выданье отнюдь не хрупкого сложения, следом щекастый пацан лет десяти-двенадцати, затем граф - маленький, плотный и лысый, и последней его супруга. Графиня, на последнем месяце беременности, была меловая от испуга.

Перехватив мой взгляд, Януся зашептала:

- Пожалуйста, Микаэль, не судите строго! Граф Нестор Андреевич Солоцкий маменькин брат и наш дядя. Когда папенька умер, мы остались на грани разорения. Из папенькиной родни в живых остались лишь сестры, а дядя в ответ на мольбы о помощи предложил выкупить у нас Небесный чертог за бесценок. Мол, он отец большой семьи и давно мечтал стать владельцем большого имения. Это были очень трудные времена. Счастье, что Габриэль пошел в армию и позволил нам сохранить достойное положение в обществе. Маменька так и не простила брата, они с ним вовсе не разговаривают.

Я не осмелился развеивать заблуждения Януси касательно армейского жалования Звездочадского. В конце концов, юная девушка не должна забивать себе голову такой низкой материей, как деньги.

Только теперь я заметил, что мы стоим у подножия широкой лестницы, вырубленной прямо в скале. Ступени этой лестницы украшали выбитые по камню узоры, вход обрамляла пара резных колонн, вершины которых венчали грифоны, мастерски выточенные вплоть до мельчайших подробностей. Они сидели на задних лапах, молотя передними воздух, шерсть их дыбилась, уши были прижаты к затылку, из оскаленных пастей свешивались длинные закрученные языки. Казалась, звери вот-вот спрыгнут наземь со своих каменных постаментов и растерзают в клочья пришлецов.

По всей вышине лестнице стояли слуги в ливреях зеленого сукна с аксельбантами и жилетами голубой материи с княжеским гербом. Этот наряд дополняли такие же зеленые штаны и штиблеты. Все слуги были в пудреных париках, рослые, как на подбор, приятной наружности. Запрокинув голову еще выше, я увидел дворец. Несомненно, то было выдающееся творение. Он являлся продолжением скалы, на которой и был построен, с четкими линиями стен, оканчивающихся треугольными зубцами, с круглыми украшенными куполами башнями. Дворец опоясывали галереи и балконы, сообщая ему ощущение легкости и воздушности, высокие окна в три ряда декорировала мозаика с изображением гор и облаков, сложные мозаичные панно были и на фасаде, парадный вход имел вид портика с узкими высокими арками.

Повсюду, начиная от самой лестницы, были рассыпаны цветочные лепестки, расставлены в горшках лимонные, миртовые, лавровые, померанцевые деревья. В комнатах и вдоль галерей прохаживались гости: покачивались перья в прическах, искрились самоцветы, сияли золотые цепочки часов. Размещенные в разных уголках дома оркестры производили музыку, хотя и непривычную, но весьма приятную на слух. До меня долетал смех, обрывки разговоров.

- ... на колоннаде. Такой талант дорогого стоит. Отчего же не сыщут подходящего учителя для его сестры? Говорят, у девушки склонность к музицированию.

- Одной склонности мало. У нее слабое зрение, слепой сложно подыскать педагога, он ведь сам должен быть незрячим.

- Вовсе не обязательно. Помню, учитель тетушки Долли, а она с рождения видела плохо, обладал отменным зрением.

- Как бы там ни было, матушка искать не собирается, а батюшка шагу не ступит поперек жены. Что бы ни говорили, у родителей всегда имеются любимчики. Она самозабвенно любит сына, до дочери ей заботы мало.

- Неудивительно, дочь-то от первого брака ее супруга.

- ... графиня плодовита до неприличия. Забеременеть в ее почтенном возрасте! Не удивлюсь, коли она разродится прямо на приеме.

- Это было бы верхом неуважения к его сиятельству. Разумеется, ей следовало остаться дома. Вот что творит с людьми жадность до развлечений.

- ... хочет учиться астрономии.

- Но это совсем немодно! Таких педагогов в наших краях вовсе нет.

- Изучает стыдно сказать, ровно гувернер какой: сам, по книгам. Эту свою Альмагесту до дыр зачитал. Разобрал и заново собрал старую зрительную трубу, теперь ночи напролет проводит в горах, смотрит через нее в небо. До того дошло, что собрался за стену ехать, набираться премудрости.

- На застенную премудрость пол-века положишь! А когда же развлекаться и вкушать удовольствия, даруемые нам жизнью?

- И я том толкую, да он смеется в ответ: мол, звезды - единственное удовольствие, ради которого стоит жизнь.

Дамы прохаживались в нарядных платьях, мелькали тюли, ленты, шелка, из-под пышных юбок кокетливо выглядывали туфельки, в руках порхали веера. Мужчины были непременно во фраках и с бутоньерками на лацкане, в шелковых жилетах, в ослепительно белых накрахмаленных рубашках и белоснежных перчатках. Волосы уложены брильянтином, бакенбарды аккуратно расчесаны, у многих вызолочены кончики усов.

Мой мундир выделял меня среди собравшихся. Как и предрекала Пульхерия Андреевна, я был узнаваем, каждый непременно желал выспросить меня, перемолвиться словечком, узнать впечатление от города и окрестных земель. Я охотно отвечал на вопросы. Жители этой горной страны заворожили меня своим широким кругозором, начитанностью, дарованиями. Армейские истории воспринимались ими весьма благосклонно, это был козырь в моем рукаве, когда я не знал, о чем говорить, хотя такого почти не случалось - мнемотеррионцы оказались знающими и тактичными собеседниками, прекрасно чувствующими паузы в разговоре и умеющими их заполнить.

Приглашенные рассредоточились по интересам: в кабинете хозяина представители старшего поколения объединилась покурить, пропустить стаканчик наливки и обсудить последние новости; в библиотеке азартные члены собранного князем общества играли в карты; дамы обменивались секретами рукоделия в гостиной. Музыканты не умолкали ни на миг. Гости упросили Арика, который оказался среди приглашенных, спеть, и один из оркестров ему аккомпанировал.

Помимо Арика, на вечере присутствовали многие из тех, с кем я познакомился благодаря гостеприимству Януси и ее друзей. Я встретил Лизандра - беспечно-веселого, хмельного, сочиняющего экспромты в альбомы, перемолвился с его сестрой, вызывавшей во мне искреннюю приязнь; главу семейства Апполоновых я застиг в кабинете, где тот дремал в кресле, нимало не смущаясь разыгравшейся рядом словесной баталией, среди участников которой обнаружились Горностаев и Разумовский. Марья Теодоровна раскрывала дамам секреты бисерного шитья: "Когда бисер так мелок, что не низается на серебряную иглу, я вкладываю нить в щетинку с расщепленным концом. Разумеется, для этого нужно иметь отличное зрение". Это было жестоко, и я порадовался, что Сибель не слышит ее слов.

За карточным столом я заметил cher ami Александра Павловича, а в одной из дальних комнат замка, куда забрел по случайности, застиг за нежными объятиями Антона и Нину. Извинившись, я поспешил ретироваться, смущенный едва ли не больше их самих.

Когда стемнело, слуги пригласили гостей смотреть фейерверк. Замок был удобно расположен для этой забавы - своей западной стеной он выходил на долину, откуда выстреливали потешные огни: голубые, огненно-алые, рыжие, золотые, зеленые. Они складывались в огромные в пол-неба картины: то завивались виноградными лозами, на которых распускались листья и наливались сочные грозди, то соединялись бутылями, откуда принималось хлестать шампанское. Порой в сиянии небесных огней различались образы горных вершин, над которыми парили орлы. Иногда это была стена, окружавшая Мнемотеррию, либо сам замок. Шутихи выстреливали в небо, касались небосвода в наивысшей точке своего полета и распадались на части, отчего казалось, будто это небесный купол покрывается сетью сверкающих трещин, разлетается на куски и сыплется, сыплется, сыплется на землю. Кругом сверкало, рвалось, громыхало, трещало и шипело, будто мы попали в храм огнепоклонников.

Я наблюдал фейерверк с балкона вместе с другими гостями. Рядом со мной стояла Януся, до меня долетал горьковатый аромат маков, вплетенных в ее прическу, мешающийся с дыханием молодости и свежести, исходившим от ее кожи. Когда огни вспыхивали, лицо девушки озарялось чистейшим восторгом, искры зажигались в глубине глаз; когда гасли, весь только что пронзенный светом облик Януси уходил во тьму, и тем острее чувствовалось тепло ее касания. Этой близости мне было довольно, чтобы в свой последний вечер в Мнемотеррии чувствовать себя абсолютно счастливым.

- Какое замечательное зрелище! Что за забава! Вот уж затейник князь, - пуще других восхищалась какая-то дама, невидимая в темноте.

Сочный мужской баритон пророкотал ей в ответ:

- У князя в друзьях числится страж стены, а эти господа весьма сведущи касаемо огненных дел. Вот он и расстарался ради дружбы.

Огни больше не вспыхивали. Потянуло легким пороховым дымком. Гости начали потихоньку уходить с балкона. Остался мы с Янусей да тот самый господин, чей баритон я только что слышал. Он признал во мне военного и втянул в разговор о свойствах пороха.

- А знаете ли вы, что порох известен еще византийцам? Они использовали горючую смесь из серы и селитры, которая впоследствии получила название греческого огня. Залить его было невозможно, вода лишь усиливала горение. На суше огонь несли специальные машины в виде животных, на море изрыгающие огонь трубы устанавливали в носовые фигуры кораблей. Греческий огонь мог подчистую уничтожить флот неприятеля.

Януся, поначалу прислушивавшаяся к нашей беседе, вскоре заскучала и, извинившись, ускользнула в бальную залу, где вот-вот должны были начаться танцы. Я предложил своему собеседнику тоже пройти в дом, но он отмахнулся, сославшись на духоту, и продолжил рассказ.

- Производство греческого огня держалось в строжайшем секрете. На любые расспросы греки отвечали, будто его тайна передана ангелом первому христианскому императору, и всякому, кто раскроет ее чужеземцам, грозит страшная кара...

Пользуясь тем, что мы остались одни, и я никому не причиню неудобства, я закурил цигарку. К моему изумлению, у моего собеседника тотчас начался кашель, да такой сильный, что он побагровел лицом, на висках его выступила испарина.

Подумав, что он поперхнулся, я собрался было колотить его по спине, но тот отмахнулся.

- Нет, нет, - выдавил он из себя в перерыве между приступами. - У меня полнейшее неприятие табака. Много курил по молодости, теперь расплачиваюсь за невоздержанность.

Я поспешно отбросил цигарку и принялся извиняться.

- Ничего, скоро пройдет... Вы не могли знать. Это вы извините... Я вас оставлю теперь, не то не остановлюсь вовсе. А вы ни в чем себя не стесняйте...Кабы мог, составил бы вам компанию.

И он удалился со всей поспешностью. Я еще немного постоял, чтобы не нести ему вслед запах табака, а затем все-таки закурил. После вспышек огней темнота вокруг казалась особенно непроглядной. Я различал лишь тлеющий огонек своей цигарки, а когда он начал затухать, швырнул окурок вниз, наблюдая его полет. Это было мальчишеством, но я чувствовал удовлетворение от своей шалости. Я уже собрался было идти к гостям, когда меня остановили голоса. Поскольку чтобы выйти с балкона требовалось миновать комнату, где находились говорившие, я не мог идти без риска обнаружить свое присутствие. Не желая ставить кого-то из приглашенных да и себя самого в неловкое положение, я остановился, вследствие чего сделался невольным свидетелем разговора. Самым неприятным в сложившей ситуации оказалось то, что я без труда узнал обоих собеседников.

- Откройте, зачем вы так поступили? Я полагал вас другом, - упрекал Арик. Его звучный тенор без остатка заполнял темноту вокруг, певец не счел нужным понизить голос.

- Я и есть ваш друг, - последовал приглушенный шепот, и точно воочию я увидел Лизандра, каким он был сегодня и всегда: невысокой, франтоватый, с блестящими очами и светлыми кудрями до плеч.

- Друзья не берут чужое. Зачем вам понадобилась наша история? Стоило спросить, и мы - я или Гар рассказали бы без утайки.

- Слова бессильны передать леденящее дыхание снегов, или мерцание холодных колких звезд, или сладость вина для изнуренного жаждой ... или тепло руки близкого человека, - последнее он добавил так тихо, что я не столько расслышал, сколько угадал окончание фразы. - Можете мне верить, я мастерски выучился подбирать слова.

- О, в вашем мастерстве я не сомневаюсь ничуть, коль скоро ради стихов вы пошли на подлость. Слава вскружила вам голову. Вы настолько погрузились в поэзию, что позабыли о существовании мира вокруг. Настоящие люди, в отличие от вымышленных, чувствуют боль.

Ориентируясь на слух, я мог вообразить, как Арик откидывает волосы со лба, как, скрипя ботинками, он ходит от стены к стене, натыкаясь на предметы меблировки, неверный в темноте, в то время как Лизандр сидит на невидимом стуле или в кресле, низко склонив голову, отчего его голос звучит глухо:

- Так вы полагаете, будто я пошел на это ради стихов?! Не трогайте стихи, они здесь совершенно не при чем. Ужели вы до сих пор не поняли? Не разглядели того, что видят все вокруг, что давно сделало меня мишенью для насмешек...

- Что за вздор! Откуда вы взяли, будто над вами смеются?

- Я знаю, вы осуждаете меня, я вижу осуждение в ваших глазах, в манере говорить, в изгибе ваших губ. Но дайте мне высказаться прежде, чем вынесете свой вердикт. Пожалуйста, не перебивайте! Позвольте хотя бы раз выпустить слова на свободу. Один раз и, клянусь, я навеки замкну уста. С каждым днем мне все труднее держать их в себе, смиряться, молчать, обуздывать рвущийся наружу крик. Все мои стихи, все песни я пишу лишь вам, вам одному, - Лизандр мало владел собой, говорил часто, порою бессвязно, будто в горячке. Со своего места я различал его прерывистое дыхание.

- И я за них вам очень признателен.

- Нет, нет, не то... Сотни раз я представлял, как откроюсь вам - полностью, без остатка, но никогда не думал, что не в воображении, а в действительности сделать это будет так трудно, но молчать стократ труднее. Как будто я волоку сизифов камень, что с каждым шагом становится все тяжелее. Я сделал то, в чем вы вините меня, не ради стихов, а ради любви, Арик. Я люблю вас!

- Я тоже люблю вас как друга, как брата, однако ничего у вас...

- Опомнитесь, я вовсе не братской любви говорю. Когда вы стали побратимами - с ним, не со мной, о, как я ревновал! как мучился! сколь многое передумал, силясь понять, отчего кто-то другой, не я, готовый разделить с вами и хлеб, и жизнь, и посмертие. Что есть в нем такого, чего нет у меня? Я на все пойду ради вас. Если причина в музыке, я сделаюсь музыкантом, самым лучшим музыкантом, какого только видел мир. Когда мы играли в фанты, вы целовали меня отнюдь не братским поцелуем, и я позволил себе надеяться, будто питаемые мною чувства могут найти отклик в вашей душе.

- Дался вам этот поцелуй. На сцене всегда целуют по-настоящему, зрители тонко чувствуют фальшь в игре.

- Но ведь это не игра! Моя любовь к вам не игра, она настоящая, живая, - в голосе Лизандра слышалось неподдельная душевная мука.

Тут я не выдержал и закрыл уши руками, не желая знать продолжение их разговора. Отчего только я не догадался сделать этого раньше!

Сгорая со стыда, я стоял во тьме, лишенный привычных ориентиров. Холодный ветерок овевал мои пылающие щеки. У горизонта чиркнул по небу метеор. Я не представлял, как после услышанного осмелюсь посмотреть в лицо хоть Арику, хоть Лизандру. Когда я, наконец, решился опустить ладони, в комнате царила тишина. Мои глаза за это время окончательно приноровились к темноте, я легко нашел выход и побрел туда, откуда доносилась веселая музыка и горели огни. Княжеский бал начался.

Местом его проведения был огромный зал, ярко освещенный, с хрустальными люстрами и газовыми рожками, с сверкающими зеркалами, с блестящим паркетом, неясно отображавшим движения танцующих. По обеим сторонам высились белые колонны. Судя по тому, что старшее поколение уже не танцевало, а собралось у колонн, неспешно переговариваясь, первые несколько танцев я пропустил.

Мимо меня в фигуре быстрого вальса пролетела Ангелика, поддерживаемая за талию своим бывшим женихом, улыбаясь статному черноусому кавалеру кружилась Марья Теодоровна - так живо, что из-под ее алого с бантами платья выглядывали не только туфельки и шелковые чулки, но даже кружевные панталоны; незнакомый мне мужчина с огромной лилией в петлице уверенно вел в танце одну из дочерей графа Солоцкого. Все вокруг порхало, искрилось, летело. Среди этого кружения, мелькания тюлей, бархата, шелков, в легких летящих силуэтах, в движении воздуха, в отражениях, в свете и тенях я искал Янусю.

Наконец, я ее увидал. Она отдавалась танцу без остатка, как и всему, что бы она ни делала. Черные кудряшки девушки выбились из высокой прически и падали на виски и затылок, в глазах отражался свет люстр, она хохотала, запрокинув голову и открыв белую шею, украшенную тонкой полоской бархатки. В который раз при взгляде на нее у меня сжалось сердце. Кавалером Януси был сам князь. Тонкие губы Магнатского под блестящими от брильянтина усами приподнимались в снисходительной улыбке, которая, однако, не затрагивала его глаз. Всем своим видом князь давал понять, что оценил и нашел для себя приятным увиденное примерно так же, как находят приятным лошадь или собаку.

Когда вальс окончился, Магнатский проводил Янусю к колонне, где толпилась кучка молодых людей. Я поспешил пригласить девушку на следующий танец, однако пока прокладывал себе путь через толпу, оркестр заиграл вновь, и меня опередил один из молодых людей. Чтобы не стоять, я обратился к незнакомой барышне, бывшей ко мне ближе прочих:

- Позвольте мне иметь удовольствие звать вас на танец?

Мое приглашение было принято благосклонно. Во время танца мы говорили о чем-то незначительном, я отвечал на вопросы, не задумываясь, и столь же мало думая рассказывал что-то сам. Когда музыка смолкла, моя нечаянная знакомая посетовала на духоту, и я вызывался принести ей лимонаду.

К тому времени опять заиграли, это была полька, и опять я пригласил вовсе не ту, которую хотел. Танцуя, я все время высматривал Янусю, но, едва успев найти, сразу терял ее. Это было точно в дурном сне, когда бесконечно спешишь, спешишь куда-то, а цель остается недостижимой. Огромность бальной залы, вопросы гостей и необходимость утолять их любопытство послужили виной тому, что к Янусе я подошел лишь когда музыканты отыграли несколько вальсов, кадриль и польку.

Девушка разрумянилась, сияла глазами, была очень оживлена. Волосы ее растрепались еще сильнее, и горше пахли маки, опустившие головки от царившей в зале духоты. Я был встречен упреком:

- Куда же вы запропали, Микаэль? Я надеялась мы будем танцевать полонез, как уговорились дома, ждала вас и в итоге осталась без кавалера. Кабы я знала вас хуже, непременно обиделась бы на ваше невнимание.

- Вы вправе винить меня, и я принимаю ваши упреки. Поверьте, больше всего на свете я хотел танцевать с вами, но обстоятельства вынудили меня задержаться, - вследствие того, что я не мог сказать прямо о причине своего опоздания, мои слова прозвучали по-казенному сухо. - Но я готов исправить это тотчас же. Не откажите мне в удовольствии танцевать с вами.

- К сожалению, я вынуждена. Вас не было так долго, я подумала, будто вас опять одолели расспросами, и вы позабыли течение времени. Теперь будет мазурка, я обещала оставить ее его сиятельству. Вы же понимаете, князю нельзя отказывать.

В это время к нам подошел Магнатский, и я получил возможность составить о нем представление. Князь был немолод, но и до старости ему было далеко. На вид немногим старше сорока лет, Сергей Михайлович отличался крепостью сложения, как человек много времени проводящий на охоте, в седле либо за физическим трудом. Лишенные привлекательности его черты тем не менее замечательно отображали характер: крепко сомкнутые тонкие губы наводили на мысль о жесткости и даже жестокости, острый загнутый нос с горбинкой напоминал орлиный клюв, вызолоченные кончики пышных усов свидетельствовали об интересе к модным веяниям, цепкий взгляд говорил в пользу внимательности, а прищур, отпечатавшийся морщинками у глаз, заставлял подумать о расчетливости. Впрочем, даже не глядя на князя, а лишь наблюдая его дом, прибранный богато, с роскошною обстановкой и вышколенными слугами можно было понять, что хозяин - человек рачительный, состоятельный и воспринимающий свое превосходство как должное.

Судя по всему, Магнатский слышал последние слова Январы, потому как сказал, улыбаясь из-под раззолоченных усов своею холодною улыбкой:

- Январа Петровна тонко ухватывает суть. Князьям отказывать не должно никак, они привыкли иметь все, что пожелают.

С этими словами он обнял Янусю, как обнимают некую удобную вещь - дорожный саквояж или старый плед, и увлек танцевать.

Мне неприятно было внимание князя к Янусе, как неприятен был и сам этот человек. И одновременно я понимал, что моя неприязнь вызвана ревностью, на которую я не имел права. Князь мог дать Янусе все то, чего не было у меня и на что могла рассчитывать такая блестящая девушка: богатство, имя, положение в обществе, что делало его выгодной партией. Но, понимая разумом, я не мог принять этого сердцем, а оттого пристрастно высматривал в князе недостатки и, разумеется, раз за разом их находил. Следом я принимался корить себя за недостойную мелочность, за обвинения едва знакомого человека, и таким образом сознание мое металось от крайности и в крайность, подобно маятнику.

После мазурки объявили ужин. Лакеи в богато расшитых ливреях, белых поясах и перчатках проводили гостей на места. Янусю провожал сам князь. Он усадил ее рядом с братом и Пульхерией Андреевной, высказал комплименты утонченному вкусу матушки и невыразимому обаянию дочери.

Мое место оказалось рядом со Звездочадским. По правую руку от меня сидела пожилая дама, к моему вящему облегчению поглощенная разговором со столь же немолодым соседом, приходившимся ей не то двоюродным дядей, не то внучатым племянником.

Столы были застланы роскошными льняными скатертями с вышитыми на них виноградными листьями и монограммами князя: "С.М". Та же монограмма присутствовала на сервизах и всей посуде. Хотя замок освещался электричеством, отдавая дань традициям, в серебряных канделябрах горели свечи. Стол украшали гирлянды цветов. Блестящие хрустальные вазы были завалены горами тепличных плодов: виноград, персики, абрикосы, апельсины, клубника и земляника, черешня, ананасы. Каждая деталь ужина была продумала до мелочей и призвана подчеркнуть богатство и высокое положение Магнатского.

Подаваемые на стол кушанья отличались большим разнообразием. Слуги поднимали их с кухни благодаря хитроумному механизму и споро разносили гостям - все изысканное, барское, редкое. В смежной комнате играли музыканты, услаждая слух гостей. Я будто попал на прием к самому императору.

Разговоры не прекращались и за ужином. Я не привык к обильной пище, а оттого, насытившись, принялся украдкой изучать гостей. Один особо привлек мое внимание. Как и я, он выделялся своим нарядом. Вместо фрака этот господин был облачен в лососевого цвета кафтан, подпоясанный широким узорчатым поясом. С этого пояса он снял длинный кинжал, чтобы резать подаваемую дичь и фрукты. Случайно или намерено его место оказалось подле Ангелики, красота которой не оставила гостя равнодушным. Он изо всех сил старался понравиться девушке: то предлагал ей самые спелые плоды, то рассказывал истории, которым Ангелика задорно смеялась.

- Неужели это... - прошептал я, и Зведочадский договорил за меня:

- Он самый. Страж стены. Его лицо кажется мне знакомым.

Оказывается, Ночная Тень тоже обратил внимание на этого господина.

Мне тоже показалось знакомым лицо стража, и, покопавшись в памяти, я вспомнил, где мог его видеть.

- Он стоял у стены в тот день, когда мы приехали в Мнемотеррию.

- Как я погляжу, обширные знакомства у Сергея Михайловича. Хотел бы я знать, что тут позабыл страж.

После ужина танцы возобновились. Звездочадский поднялся из-за стола:

- Пойду приглашу кузину, пока ее вниманием не завладел очередной светский хлыщ, - пробормотал он.

Мне было легче, ведь девушка, с которой я хотел танцевать, находилась в непосредственной близости. Я склонился в поклоне, подавая Янусе руку. Я настолько желал танцевать именно с нею, что даже не мог помыслить, будто мой жест может быть истолкован превратно. Однако Пульхерия Андреевна, сидевшая рядом с дочерью, приняла приглашение на свой счет. Она улыбнулась, кокетливо тряхнула осенне-рыжими кудрями и положила обтянутую перчаткой ладонь поверх моей. Не желая показаться невежливым женщине, что так гостеприимно принимала меня у себя в доме, я повел ее в круг танцующих.

Когда мы отходили, я увидел, как к Янусе направляется Магнатский с букетом алых маков. Госпожа Звездочадская со свойственным всем матерям вниманием к сердечным делам детей, заметила:

- Кажется, наша девочка глянулась его сиятельству. Не могу не радоваться этому интересу, Магнатский отличная партия. Из зрелых, повидавших жизнь мужчин получаются примерные семьянины.

Все время танца она не переставая расписывала мнимые и действительные достоинства князя: его приятность в обхождении, изысканные манеры, утонченный вкус, древность рода и обширность владений. Невзирая на расположение к матери Звездочадского, я с трудом дождался окончания танца, после чего поспешил проводить Пульхерию Андреевну на место. Вознаграждением за мое терпение стал вальс, на который мне удалось позвать Янусю. В движениях девушки мне почудилась некая рассеянность, точно, доверив телу делать выученные движения, она разъединилась с ним мысленно и унеслась далеко-далеко.

- Позвольте узнать, о чем вы мечтаете? - спросил я.

Она тряхнула своей темной головкой:

- Право же ни о чем, стоящем вашего внимания. Vanitas vanitatum, девичьи глупости.

- Быть может, вы желаете передохнуть?

- Нет-нет, я не устала ничуть. Даже на моем первом балу мне не было так хорошо. Помню, я очень смущалась тогда, все думала, ладно ли сидит платье, к лицу ли прическа, беспокоилась о множестве совершенно неважных вещей. Ныне я свободна от переживаний и могу полностью отдаться веселью. Я желала бы кружиться всю ночь напролет, и танцевать, и смеяться, и флиртовать. Но не вздумайте обижаться на меня! Как всякая женщина, я обожаю балы: люблю наряжаться и вдохновлять, люблю слушать комплименты, люблю плыть среди шумного людского потока, отдаваясь его течению. Кто знает, куда он увлечет меня на сей раз? К каким людям, к каким событиям? Ах, до чего все это волнительно!

Она говорила, им на устах ее лежала мечтательная улыбка, а в глазах отражались отблески озарявшего залу света. Я любовался ею, но к восхищению примешивалась горечь неминуемой разлуки. Повинуясь порыву, я спросил ее о том, о чем не хотел, не имел никакого права спрашивать. Однако помимо воли слова сорвались с моих уст и прозвучали прежде, чем я приказал себе молчать:

- Вы будете ждать меня, Януся?

Девушка помедлила с ответом:

- Больше всего на свете я бы желала сказать вам "да", ведь завтра вы покинете нас. Я знаю, что буду скучать, беспрестанно думать о вас. Но я боюсь загадывать наперед. Я воспитана в почтении к Божьей воле, коли Он судил нам быть вместе, значит, так оно и случится.

Ее ответ был радостен для меня.

Еще дважды я улучил возможность танцевать с Янусей: опять вальс и игривый котильон-ручеек, когда мы, взявшись за руки, проскальзывали под аркой, образованной руками других пар. Дальше я уже не мог приглашать ее, не нарушая приличий. Из вежливости я звал других барышень и дам, желая доставить им приятное и оправдывая таким образом свое присутствие в бальной зале, однако больше стоял возле колонн, смотря, как танцует Януся. Моя легкокрылая сильфида точно скользила по воздуху, не касаясь паркета. Ее исполненные неизъяснимой грации движения, гибкий стан, маленькие ступни, тонкие ключицы, изящная, увенчанная короной темных кудрей головка - все в ней пленяло юностью и свежестью, зыбким очарованием первой весны.

Пока я так наблюдал, ко мне подошел Горностаев. Он прислонился к одной из колонн, скрестил руки на груди. Движения его были развинченно-небрежны, от него исходил сильный запах вина.

- Январь праздничный месяц, но ведь там, откуда вы родом, самые сильные морозы январские, а бог Янус всегда двулик, - пробормотал он будто бы самому себе, но явно надеясь и принимая все меры к тому, чтобы быть услышанным мною сквозь неумолкающую музыку.

- Что вы хотите этим сказать? - больше из вежливости переспросил я. В действительности меня мало интересовал ход мыслей Горностаева.

Он, однако, обрадовался вопросу. Губы его вскрыла неприятная усмешка, наружу выставились острые, мелкие, как у хорька, зубы.

- Одна сестра не лучше другой. Януся пользуется несомненным успехом. То всюду ходила с вами, теперь улыбается и кокетничает с Магнатским.

Януся и все, с нею связанное, было для меня святыней. Даже мысленно я не позволял себе думать о сестре Габриэля иначе, как с благоговением, а уж тем паче судить ее на словах.

- Я не хозяин Январе Петровне. Она вольна танцевать с кем пожелает, и это не касается ни меня, ни вас - холодно отвечал я, надеясь отбить у Горностаева интерес к продолжению беседы. Однако мои старания пропали втуне.

Горностаев оторвался от колоны, приблизился ко мне вплотную, отчего запах вина сделался нестерпимым.

- Да опомнитесь наконец! Неужели вы не видите, что вас дурят? Это же всеобщий заговор. Я единственный здесь не вру, потому как не верю в традиции и прочие анахронизмы. Я иду в ногу с наукой поболее, чем этот доморощенный философ Разумовский. Вы же умный человек, я подкину вам пищу для размышления. Пять лет назад Звездочадские стояли на грани разорения. Петр Пантелеевич был страстный игрок, после своей смерти он оставил семье лишь долги и ничего больше. Спросите вашего друга, чем он расплачивается с кредиторами? На какие средства его матушка ставит свои низкопробные пьески, а сестра устаивает музыкальные вечера? Как они рассчитываются за наряды от Жоры и Жоржа, как содержат слуг? Попросите Габриэля припомнить самые яркие из армейских историй, какими он бахвалился на днях. Перечитайте свои дневники, наконец! И тогда, быть может, вы начнете что-нибудь понимать.

Я не намерен был доле выслушивать гнусные измышления этого субъекта, а потому довольно резко оборвал его:

- Вы пьяны!

- Разумеется, пьян, иначе зачем бы мне являться сюда? Чтобы взирать на голые плечи дам, выставленные напоказ, точно туши в лавке мясника? Или расточать комплименты Арику с Лизандром, ровно таким же манером выпячивающими напоказ таланты? Увольте! Положим, у меня нет своих талантов, ну так я и не хвастаю чужими. Знаете, что я заметил? Люди, говоря о себе, начинают со слова "порядочный", но дальше, там, где по логике вещей должно следовать определение "подлец", они упорно твердят "человек". Я на титул порядочности не претендую ничуть, однако звание человека предпочел бы за собой сохранить. И по-человечески даю вам совет: бегите отсюда, бегите как можно дальше, бегите, пока не стало поздно, пока никому не пришло в голову воспользоваться вашим поистине блаженным неведением. Здесь живут только богачи, прочим в Мнемотеррии уготован один исход - Оblivion. Разница лишь в том, раньше это случится или позже.

- Я решительно не понимаю вас, - отвечал я. Мне был неприятен этот тип, оскверняющий нелепыми обвинениями Габриэля и его семью. - Как вы смеете оскорблять людей, которые называли вас другом и принимали у себя в доме? Ни слова больше, не то я буду вынужден требовать от вас удовлетворения на дуэли.

Моя угроза произвела на Горностаева отрезвляющее воздействие. Он беспокойно заозирался, голова его втянулась в плечи, словно улитка в раковину:

- Вот ведь нелепица какая. Я всего-навсего хотел открыть вам глаза, но вы, как и всякий слепец, отчаянно упорствуете в своей слепоте. Я умолкаю, дабы не быть застреленным либо самому не пристрелить человека, которого пытался предостеречь от беды. Вы не находите в том иронии судьбы? О, она куда большая насмешница, чем я. Приношу свои извинения.

Горностаев преувеличенно почтительно поклонился и смешался с гостями. Однако наш разговор имел весьма неприятные последствия. Тот самый страж, что сидел за столом рядом с Ангеликой, теперь обнаружился подле меня. От него веяло пороховым дымом и угрозой.

- О чем вы разговаривали? - спросил этот господин.

Мне был неприятен его вопрос и требовательный, не терпящий возражений тон, каким он был задан, тем не менее я отвечал:

- Дмитрий Константинович пьян, вот и несет ахинею.

- Я желал бы знать, в чем она заключалась. Ваши соображения мне безынтересны, я сам решу, ахинея то или нет.

- Как офицер и дворянин, я отказываюсь осквернять себя повторением его речей. Они оскорбительны для близких мне людей.

К этому моменту музыка, что сопровождала нашу беседу, умолкла, отчего мои слова и отказ прозвучали вполне отчетливо, исключая превратное толкование, и все же страж переспросил:

- Отказываетесь?

- Да, решительно и бесповоротно.

- Повторите-ка еще раз.

Порядком раззадоренный Горностаевым, я с трудом удержался в рамках обычной вежливости:

- Да что тут может быть неясного? Я же сказал вам, что ...

- По какому праву вы пытаете моего друга? - прогремело рядом.

Точно ангел возмездия, за мною стоял Звездочадский. На его лице просматривалось то самое выражение гнева, которое я уже имел возможность наблюдать, когда он принес в штаб газету со статьей Писяка: та же меловая бледность, тот же перекошенный рот, те же горящие праведным гневом глаза.

- Я имел возможность уловить обрывок беседы между вашим другом и господином Горностаевым, - без зазрения сознался страж. - Долг службы велит мне выспросить вашего приятеля об обстоятельствах услышанного.

- Вы путаете служебное рвение с собственными амбициями. Не думаю, чтобы служба стояла превыше хорошего воспитания. Или полагаете, традиции писаны не для стражей? Михаил мой гость, так что коли хотите знать, спрашивайте с меня. А я, со своей стороны, полностью доверяю его порядочности и готов подтвердить вам любые его слова.

- Вашего свидетельства недостаточно.

- Вы ставите под сомнение мою честность? Здесь, в присутствии всех этих людей вы заявляете, будто я недостоин доверия? Вы переходите грани дозволенного, я требую немедленных извинений!

Оба - и страж, и Звездочадский, были предельно напряжены. Я легко мог вообразить проскакивающие между ними искры, от которых, будь они материальны, бальную залу в мановение ока охватило бы пламя. Разговор на повышенных тонах вызвал неизбежный интерес окружающих. В нашу сторону принялись оборачиваться.

- Не собираюсь извиняться за надуманные обвинения, какие вам было угодно вложить в мои уста, - отчеканил страж. Ноздри его раздувались, как у породистого скакуна, близ губ обозначились тонкие резкие морщины.

- В таком случае потрудитесь дать мне удовлетворение. Временем передоверять дело секундантам я не располагаю, поэтому жду вас завтра в семь часов утра на выезде из Обливиона, там, где стоит сожженный молнией дуб.

- Коли вам угодно стреляться, извольте. Завтра в семь я к вашим услугам, - коротко кивнул страж, принимая вызов.

Точно дожидаясь окончания этой ссоры, доселе молчавшие музыканты грянули вальс. Замелькали бархат и шелка, заскользили туфли по паркету, заискрились в сиянии люстр и газовых рожков драгоценности - остановившийся было мир закружился вновь.

Едва страж отошел, я приступился к Звездочадскому:

- Ну, скажите на милость, Габриэль, к чему вам понадобилось вызывать этого господина?

Ночная Тень подхватил меня под руку и повлек прочь из бальной залы. Мы миновали анфиладу гостиных, где по стенам было развешано оружие и картины, где стояли накрытые столы, а гости спорили, делились сплетнями, играли в карты или в бильярд.

Оставив шум и свет позади, Звездочадский остановился.

- Если бы не мое вмешательство, вы бы опять ответили отказом, и это развязало стражу руки. Согласно традиции, при троекратном отказе он имеет право принимать любые меры для установления истины. Я избавил вас от весьма унизительной процедуры допроса. Лучше ответьте, зачем вам вообще вздумалось выгораживать этого шута горохового Горностаева?

- Не просите у меня того, в чем я только что отказал стражу. Коли приметесь настаивать, я откроюсь вам, но умоляю этого не делать. Причина будет неприятна нам обоим.

Такое объяснение удовлетворило моего приятеля, он отступился.

- Алчность до чужих тайн не к лицу офицеру имперской армии. Пусть ваши секреты остаются при вас. Скажите лучше вот что: вы будете моим секундантом?

- Почту за честь. Вы вызвали стража, чтобы оградить меня от его назойливости, и посему я даже обязан им быть.

- Не принимайте на свой счет. Стражи для мнемотеррионцев давно уже стали чем-то вроде священной коровы, вот и шалеют от собственной вседозволенности. Как по мне, им давно пора устроить хорошую взбучку.

Задыхаясь от быстрой ходьбы, к нам подошел Лизандр. Лицо его было взволновано, на висках блестел пот, галстук-бабочка сбился на сторону.

- Габриэль, скажите, что это неправда! То, о чем толкуют в бальной зале, будто бы вы вызвали на дуэль стража стены. Я всегда знал вас за человека отчаянного, но вы никогда не были безумцем.

Звездочадский небрежно передернул плечами:

- Мы стреляемся завтра в семь утра, потому как в десять нас с Михаилом ожидает извозчик.

Лизандр ухватил Габриэля за руку:

- Еще не поздно отказаться! Я знаю, вы не станете извиняться, но я готов извиняться от вашего имени. Хотите, буду вашим секундантом? Я все улажу.

- Я благодарен вам за участие, однако секундант у меня уже есть.

Ночная Тень взглядом указал на меня. Лизандр покачал головой:

- Вы не понимаете. Вам никак нельзя стреляться. Я же видел, видел его!

- Мы все его видели. Обычный фанфарон, с которого завтра я собью спесь, что только пойдет ему на пользу.

- Да не о страже я говорю! Вспомните, господин в черном, намалеванный на полях книги. Он стоял передо мною ближе, чем вы сейчас. При желании я мог бы его коснуться, но избавь меня Бог от таких желаний! Его плащ развевался на ветру, хотя вся загвоздка в том, что день был безветренным. Его глаза, локоны, пепельно-серая кожа - все в нем дышало нездешним холодом, будто где-то отворили дверь в никуда.


В плаще цвета пепла, с кудрями, как прах,

С насмешкой извечной на бледных устах,

С перстнями, где жемчуг, рубина, сапфиры

Напитаны ядом, как небо - эфиром,

В стихах и преданьях, и в росписи стен,

И в страхах людских он запечатлен,

Не знает покоя, но дарит покой,

Знаком всем живым, но едва ли живой.

Легка его поступь, шаги неслышны,

Ему не преграда ни время, ни сны,

Ни стены дворцов, ни решетки темниц

Не сдержат его - он не знает границ.

Как вечность незыблем и неутомим,

Ни страсть, ни сомненья не властны над ним.

Не застит глаза его блеск серебра,

Мольбы не смутят ледяного чела.

От дня сотворенья к скончанью веков

По льдам и проливам, сквозь зыбь облаков,

Сквозь солнечный свет и кромешную тьму

Вершит он свой путь. Не спастись никому.

Лизандр трясся мелкой дрожью. Габриэль взялся его успокаивать:

- Вы, поэты, чересчур впечатлительны. Михаил подтвердит, я отличный стрелок, не мне, а стражу надлежит бояться. В отличие от меня, он не имеет опыта боевых действий. Пистолет для него - красивая игрушка. Но я не стану его убивать, ведь это все равно, что избивать младенцев. Ну, ну, не переживайте вы так! Идемте-ка лучше танцевать!


XI. Дуэль. Видение смерти


Я верно болен: на сердце туман,

Мне скучно все, и люди, и рассказы,

Мне снятся королевские алмазы

И весь в крови широкий ятаган.


Мне чудится (и это не обман),

Мой предок был татарин косоглазый,

Свирепый гунн... я веяньем заразы,

Через века дошедшей, обуян.


Молчу, томлюсь, и отступают стены --

Вот океан весь в клочьях белой пены,

Закатным солнцем залитый гранит,


И город с голубыми куполами,

С цветущими жасминными садами,

Мы дрались там... Ах, да! я был убит.


Николай Гумилев


Я не разделял беспечности Звездочадского относительно предстоящей дуэли, однако, зная своего приятеля не первый год, не пытался отговаривать его. Ночная Тень уже закусил удила, чтобы остановить его теперь требовались аргументы поувесистее пушечного ядра. Увещевания Лизандра пропали втуне, от беспокойства матушки и сестры Габриэль отмахнулся:

- Отказаться? Чтобы меня, боевого офицера, считали трусом?

Утром Ночная Тень был абсолютно спокоен. Строгий и значительный в своем темно-синем мундире, застегнутом на все пуговицы и туго перепоясанном, в идеально отутюженных брюках с лампасами, из-под которых видны были шпоры сапог. Домашние провожали нас тревожным молчанием. Лицо Пульхерии Андреевны было влажно, глаза покраснели.

Звездочадский крепко обнял мать и поцеловал в лоб:

- Не беспокойтесь, матушка, это не первая дуэль в моей жизни, она не стоит ваших слез. Честь - вот, о чем следует печься. Как говорят у нас в армии, душа - Богу, сердце - женщине, долг - Отечеству, честь - никому!

- Береги себя, - напутствовала брата Януся, - И вы, Микаэль, уж присмотрите за Габриэлем.

Я обещал, хотя от моей воли в предстоящем деле зависело немногое.

За воротами усадьбы нас дожидался Лизандр. Он сказал так:

- Габриэль, хотя у вас уже есть секундант, позвольте мне ехать с вами.

Ночная Тень усмехнулся:

- Вы, верно, проситесь в нашу компанию, чтобы и дальше продолжить меня отговаривать. Но вы напрасно полагаете, будто я не сознаю грозящей опасности. Однако именно страх смерти обостряет в нас ощущение собственного бытия. Только вообразите: когда-нибудь в далеком будущем настанет время, когда войны прекратятся, враги будут повержены, а всеобщее благополучие достигнуто. Что за золотой век наступит тогда! Один счастливый день будет сменять другой. Люди перестанут опасаться не успеть, не доделать, не досказать, примутся откладывать первостепенное на потом, прекратят стремиться и желать, поскольку желать станет попросту нечего. И в этом золотом коконе всеобщего благоденствия они увязнут прочнее, чем мухи в меду. Право, что за тоска смертная - жить в вечном покое! Верно, эта тоска и заставила нашу праматерь Еву принять от змея его коварный дар. Сегодня меня могут пристрелить, так что будьте любезны, исполните мою просьбу: поезжайте к матушке и сестре, они вас любят. Побудьте с ними до моего возвращения aut cum scuto, aut in scuto.

Своей речью Габриэль не оставил Лизандру путей к отступлению. Отказать его просьбе мог разве что самый черствый человек. Пиит, скрепя сердце, направился к усадьбе, а мы продолжили путь. Солнце только показалась над вершинами гор, когда мы въехали в Обливион. Улицы города были безлюдны. Копыта наших коней гулко стучали по мостовой, этот звук разносился далеко в утренней тишине. Ночью шел дождь, отчего строения и ограды, деревья, камни подернулись золотистой дымкой испаряющейся на солнце влаги.

Близ одного из домов Габриэль спешился. Дом был двухэтажным, с яркой росписью по фасаду и деревянными ставнями, покрытыми затейливой резьбой. У входа росли кусты сирени, чьи ветви, стоило ненароком задеть их, осыпались недавним дождем. В гуще листвы отчаянно чирикали мокрые взъерошенные воробьи. На стук вышел человек, так скоро, как если бы он ждал сигнала. Незнакомец был худ, долговяз, большеголов, с длинными руками и широкими квадратными ладонями.

- Вы получили мою записку? - спросил Звездочадский и, дождавшись утвердительного ответа, представил хозяина дома. - Михаил, это доктор Горчаков. Он любезно согласился поехать с нами и засвидетельствовать соблюдение традиций, а также оказать первую помощь, буде то потребуется.

По тому, как прозвучала эта фамилия - Горшяков вместо Горчаков, я понял, что Габриэль волнуется, хотя его показная бравада обманула даже меня. Дальше мы поехали втроем. Молчание, неизбежное между едва знакомыми людьми, усугублялось причиной нашего объединения. После выезда из города булыжная мостовая сошла на нет, и порядка четверти часа мы скакали по утрамбованной сотнями колес и копыт земле, пока Звездочадский наконец не дал знак остановиться.

- Это здесь? - спросил я, озираясь по сторонам и не находя пригодного для дуэли места, не находя вообще ничего, кроме густо растущего кустарника, россыпей валунов да древесных стволов.

- Рядом, - утвердительно кивнул Ночная Тень.

Мы привязали коней в подлеске и углубились в заросли, сквозь которые вела едва заметная тропа. Зеленый полог леса сомкнулся над нами, под ногами зачмокала влажная земля, зазвенела капающая с деревьев вода. Наша одежда вскоре намокла, напитавшись от веток, которые приходилось отодвигать с пути и которые точно вознамерились во что бы то ни стало остановить нас. Влага оседала на лицах и волосах, лезла щекочущими струйками за воротники. Тропа вывела нас к россыпи поросших мхом и лишайником камней, откуда пробивалось не меньше десятка родников, прозрачных как слеза, и холодных до ломоты. Они то задорно выпрыгивали из-под мха, то вдруг ныряли обратно, точно играя в прятки. За родниками отвесно вверх вздымались две скалы, между которыми виднелся просвет.

Пройдя этим каменным коридором, мы очутились на скальной площадке не больше тридцати шагов в поперечнике, покрытой яркими пятнами лишайников. В трещинах породы росли цветы и трава. Близ края площадки высился дуб. Ориентира приметнее сложно было себе представить. Дуб пострадал от удара молнии. От некогда мощного ствола остался полый внутри круг древесины с уходящими в землю обугленными корнями да тонкая стенка в три человеческих роста высотой, и, верно, полтора аршина шириной, смотрящаяся столь же печально, как смотрятся остовы печей в уничтоженных огнем деревнях. Изнутри дерево было выжжено до черноты, однако снаружи его покрывала вполне живая кора, а на единственной сохранившейся ветке колыхались молодые листочки.

- Весьма символично, не правда ли, - услыхал я голос Звездочадского, - стреляться подле этого дуба, подающего удивительный пример жизнелюбия. Другой на его месте давно покорился бы своей незавидной участи, этот же инвалид от ботаники упорно цепляется за жизнь: летом его листья кропотливо сбирают солнечный свет, а по осени между корней можно отыскать упавшие желуди. Мальчишкой я и впрямь подбирал их, надеясь вырастить свой собственный дуб, однако злой рок довлел надо мной: то росток забивали сорняки, то затаптывал нерадивый садовник.

Звездочадский отер мокрое лицо обшлагом рукава, достал портсигар, закурил. Я последовал его примеру. Мир вокруг дышал умиротворением и покоем. Солнце золотило макушки деревьев, шелестела листва, щебетали лесные птахи, на границе слышимости различалось журчание ручейка. Светлое утреннее небо постепенно наливалось синью, по нему неспешно ползли белые крутобокие облака.

- Вы твердо решили стреляться или допускаете возможность уладить дело миром? - спросил Горчаков Ночную Тень.

- Отчего же нет? Кабы страж обязался принести публичные извинения, полагаю, возникшее недоразумение разрешилось бы. Но вы знаете этих господ не хуже меня, они ни за что не пойдут на мировую. А вот, кстати, и они.

В просвете между камней появился страж, следом - его секунданты. Как и Звездочадский, страж облачился в одежду, которая вне всякого сомнения была форменной: лососевого цвета кафтан, синие штаны и широкий узорчатый пояс. Спутники стража выглядели обычными горожанами: одеты добротно, но без изысков, примерно одинакового роста за тем лишь исключением, что первый был покоренастее да поплотнее, а второй посуше. Все, какие ни есть волосы коренастого сосредоточились в его густой бороде, зато голова была абсолютно, без примесей лысой. Сухощавый мог гордиться длинными усами; он тоже начал лысеть, а оттого остатки волос старательно начесывал на образовавшуюся плешь.

Мы обменялись приветствиями. Бородач извлек из кармана видавший виды носовой платок и принялся отирать с лысины влагу. Горчаков вновь спросил о возможности примирения, которую страж решительно отверг. И страж, и Звездочадский были подчеркнуто вежливы, отчего еще острее ощущалось повисшее между ними напряжение.

Усач и Горчаков поочередно проверили и зарядили пистолеты. Я уже имел возможность любоваться ими в усадьбе. Как и все оружие в Мнемотеррии, эти пистолеты, хранящиеся на единственный случай - ради дуэли, и могущие быть использованы только однажды за целую жизнь либо не использованы вовсе, имели вид произведения искусства. Однозарядные, с зеркально-гладкими стволами, с костяными рукоятями, где в причудливых узорах переплетались звери и растения. От времени кость приобрела благородный желтоватый оттенок, однако спусковой механизм работал идеально.

Мы с бородачом взялись размечать площадку. С каждым шагом во мне разрасталось ощущение неправильности происходящего. Время вокруг замедлилось, я двигался словно во сне, наблюдая себя со стороны: вот я становлюсь в центр, вот отсчитываю по камням шаги: первый, второй, и пятый, вот опускаю наземь найденную здесь же корягу, отмечая границу, где станет мой приятель. Я не мог видеть, но знал наверное, что позади меня секундант стража точно также отмеряет шаги и обозначает незримую черту, возврата от которой уже не будет. Мною точно овладела некая злая сила, не позволяющая свернуть с назначенного пути, сколь бы я сам ни желал обратного. И я чувствовал, будто непременно должен освободиться из этого плена, что-то предпринять, однако никак не мог найти весомой причины к действию.

Между тем Габриэль и его противник заняли отведенные им места по краям площадки и по сигналу Горчакова принялись сближаться. За спиной Габриэля мрачной тенью вздымался остов сожженного дерева. Чем ближе к центру подходил Звездочадский, тем выше делалась тень за ним. Мне вспомнилась игра в фанты у Аполлоновых, предсказание Сибель, стихи Лизандра, и под воздействием моих мыслей тень обрела плоть, приняв обличье высокого человека в плаще, сколотом под горлом фибулой с кроваво-красным рубином. Лицо человека было бледно, из-под капюшона выбились и трепетали на ветру пепельно-серые пряди волос. Человек неотрывно следил за Звездочадским. Я тряхнул головой, унимая разгоряченное воображение.

Габриэль поднял пистолет, вытянул руку перед лицом и, затаив дыхание, прицелился. Я тоже затаил дыхание и сделал отчаянный рывок из охватившего меня оцепенения.

Я мучительно искал причину что-то сказать или сделать, но действительная причина заключилась в том, что мне вовсе не нужно было никаких причин, слово или действие имели вес сами по себе, однако я понял это слишком поздно. Слишком поздно я смог сломать рамки обыденности, принимаемой мною за сон, слишком поздно сумел вырваться из плена правил и убеждений, сформированных обществом, где я родился и вырос. Правил, которым доселе следовал не рассуждая, точно слепец за поводырем.

- Остановитесь! - вскричал я, но мой голос утонул в грохоте слившихся воедино выстрелов.

От пистолета стража еще поднимался голубоватый дымок, когда Габриэль принялся падать, заслоняя живот ладонью. Удивление явственно читалось на его лице. Мы с Горчаковым кинулись вперед, не давая ему коснуться камней.

- Надо же, как нелепая вышла штука, - прошептал Звездочадский. - Все детство я мечтал сделаться стражем, а моя мечта взяла, да и подстрелила меня.

Мне не нужно было смотреть на Горчакова, я знал и сам: полученное Ночной Тенью ранение было скверным. Таких я довольно навидался в армии, с ними живут недолго и отходят в мучениях. Пуля вошла в незащищенный во время прицеливания правый бок, да там и засела. Кровь лилась рекой: камни, и мох, и одежда - все быстро сделалось алым. Не желая добавлять страданий раненому, мы разрезали на нем одежду, чтобы Горчаков на скорую руку смог соорудить повязку.

- Надеюсь, это поможет замедлить кровопотерю, - критически осмотрел доктор итог своих трудов. - Верхом нам его не довезти. Я отправляюсь в город за извозчиком. Побудьте здесь до моего возвращения.

Просьба была излишней. Разумеется, я не оставил бы Габриэля одного. Пуля еще не начала своего разрушительного действия, организм пока не понял случившегося, и невольно все мы: я, Горчаков, да и сам Звездочадский поддались обману и принялись старательно поддерживать его друг в друге, словно некую насквозь порочную, но пленительную ересь.

- Держитесь, Габриэль. Горчаков вернется с повозкой, мы перевезем вас домой, а там он займется вашим лечением.

Обернулся доктор скоро. Он захватил носилки для переноски тяжелобольных, на которые со всеми мыслимыми предосторожностями мы уложили Ночную Тень. Наше продвижение было крайне медленным из-за боязни растревожить рану. Я слышал, как при резких движениях Звездочадский судорожно втягивал в себя воздух.

- Потерпите, голубчик, - увещевал его Горчаков, как, должно быть, увещевал всех своих пациентов. - Совсем немного нужно потерпеть. Вот так, вот и славно.

Звездочадский держался, хотя даже губы его побелели от боли. Дорогой он то терял сознание, то вновь приходил в себя. Вместе с доктором мы занесли Ночную Тень в усадьбу. В передней Габриэль успел шепнуть: "Матушке и сестре ни слова о моих перспективах" прежде, чем впал в беспамятство. Нам навстречу выбежали Януся и Пульхерия Андреевна, позади переминался с ноги на ногу непривычно тихий Лизандр.

- Где расположим его? - спросил Горчаков, предоставляя мне право руководить нашими совместными действиями.

- Я покажу вам его спальню. Сюда, по лестнице.

Мы уложили Звездочадского на кровать, белье быстро пропиталось кровью. Горчаков отправился обратно в экипаж за своим медицинским саквояжем. Я хотел было остаться с Ночной Тенью, но тот отослал меня со словами:

- Подите к сестре и матушке. И вы, и я знаем, что время у меня еще есть. Успокойте их, просите Лизандра читать стихи или сами займите рассказом. Пусть приходят, когда Горчаков приведет меня в надлежащий вид.

Я видел, как он борется с болью, и не хотел оставлять его одного в этом поединке, но, заметив мое замешательство, Габриэль добавил нетерпеливо, - да ступайте уже, обещаю без вас не умирать.

Едва я спустился, Пульхерия Андреевна приникла ко мне и безудержно разрыдалась. Слезы матери, чьего сына я не уберег, жгли мою грудь раскаленным железом.

- Как он? Как? Что у него за рана? Опасная ли? - выспрашивала Януся. Я боялся взглянуть ей в глаза, и потому не отрываясь смотрел на макушку Пульхерии Андреевны, которая виделась мне ярким золотым пятном. - Расскажите, что произошло? Что считает доктор?

Не поднимая глаз, я отвечал:

- Габриэль стрелялся со стражем и был ранен. Сейчас Горчаков осматривает его, дождемся заключения.

- Он останется жив?

- На все воля Божья.

Я изо всех сил надеялся, что вне зависимости от действительного положения дел, Горчаков не станет лишать родных Габриэля надежды. Едва дверь наверху растворилась, Януся взметнулась по лестнице, схватила Горчакова за руку своими похолодевшими от горя руками, устремила на него туманившиеся от слез глаза:

- Ну, что же?

- Он ждет вас и Пульхерию Андреевну.

Дальнейшие расспросы были забыты. Дочь и мать, связанные общим горем, поспешили к раненому.

Дождавшись, когда их шаги утихнут, я спросил:

- Есть ли у нас надежда?

Горчаков печально посмотрел на меня:

- Вы военный, поэтому возьмусь предположить, что ответ вам известен наперед. Пуля застряла где-то в мягких тканях или в кости, точнее я сказать не могу. При таком положении дел оперативное вмешательство бессмысленно и даже опасно. Примись я извлекать пулю, она угробит его тотчас, а так... верно, пара дней у него все же имеется. Я буду рядом и помогу облегчить его страдания.

Выслушав вердикт Горчакова, Лизандр покачал головой и прошептал:

- Ведь я предупреждал его, зачем только он не послушал!


XII. Последние часы Звездочадского. Клятва


Последняя дружба,

Последнее рядом,

Грудь с грудью...


Марина Цветаева


Потянулись мучительные часы. Доктор то отъезжал, то посылал слуг за инструментами, лекарствами или бинтами. Январа почти все время проводила подле брата, но не могла избавить его от мучительной боли. Когда Ночной Тени становилось совсем худо, он просил сестру спуститься к матушке, или принести цветов из оранжереи, или выдумывал другой предлог отослать, чтобы она не слышала его стонов. Пульхерия Андреевна металась по дому, хваталась за предметы, роняла их, отдавала распоряжения слугам и тотчас их отменяла. Лизандр то сидел, понурившись, в кресле и твердил: "Я знал, знал, что так будет!", то вдруг под влиянием неких незримых течений его отчаяние сменялась воодушевлением, тогда пиит вскакивал, начинал мерять гостиную кругами, шептал: "Нет, не будет! Я все исправлю! Я напишу другие стихи, правильные, славящие жизнь, а не смерть".

- Умоляю вас, не произносите этого слова! - останавливала его Пульхерия Андреевна.

Не слыша ее, пиит хватался за карандаш, принимался быстро строчить и столь быстро перечеркивать написанное, комкал и отшвыривал бумагу, точно она была злейшим его врагом, утыкал лицо в ладони:

- Все, все напрасно! Зачем только он не послушал!

Узнав о случившемся, приезжали друзья Габриэля - не то поддержать, не то попрощаться, кто во что верил. Горчаков не разрешал посетителям утомлять раненого, позволял пробыть с ним несколько минут, а затем бесцеремонно выпроваживал. Приехавшие толпились в гостиной либо слонялись по дому, одинаково потерянные и печальные.

С разницей в несколько минут приехали Арик и Гар. Столкнувшись в передней, они замерли, глядя друг на друга, желая говорить, но говорить гораздо больше, чем могла бы вместить пара незначительных слов, а оттого оба молчали. Гар нерешительно подал Арику руку. Жест приветствия походил на просьбу о прощении. На краткий миг рука повисла в воздухе. Бежали секунды, молчание затягивалось. Наконец Арик нервным движением откинул челку со лба и прошел в гостиную, так и не сделав ответного жеста. Рука Гара опустилась, за ней вослед опустились и плечи, певец ссутулился, поник, побитой собакой поплелся следом.

- Как Габриэль? - спросил Арик после скупого приветствия.

Пульхерия Андреевна вскинула на него заплаканные глаза, попыталась сказать что-то, но только разрыдалась еще пуще.

Вместо хозяйки отвечал Лизандр:

- Он очень, очень плох. Остается уповать на чудо.

- С ним Горчаков и Януся, - добавил я.

- Можно его видеть?

Судя по тому, что Ночная Тень не выпроводил сестру, состояние его было без изменений. Я предложил:

- Хотите, спрошу?

- Не утруждайтесь, я спрошу сам, - и Арик пошел наверх, а Гар остался в гостиной.

К вечеру Габриэлю сделалось хуже. Горчаков через Янусю просил меня подняться - зная, что видом крови меня не испугать, доктор определил меня себе в помощники. Несмотря на отворенные окна, воздух в спальне был тяжелым. На невысоком столике близ кровати громоздились пузырьки, коробки и склянки с лекарствами, лежали различные медицинские инструменты, назначения которых я не ведал; на краю ютился медный таз со льдом, что доктор прикладывал к ране для остановки кровотечения. Все в комнате: и мрачное сосредоточенное лицо Горчакова, и заострившиеся черты Звездочадского, и темная от крови постель безжалостно облачали истину. Небрежно брошенный на стуле лежал мундир Габриэля. И отчего-то именно этот растерзанный, в алых пятнах мундир, предмет неизбывной офицерской гордости, окончательно уверил меня в свершившемся. Лгать ни себе, ни другим больше не было нужды.

Я помог Горчакову сделать примочку к ране, хотя кровотечение действительно замедлилось, один ее вид - неряшливой, вздутой, побагровевшей отрицал любую возможность исцеления.

- Все пустое, - бормотал Звездочадский. - Горчаков, бросайте свои медицинские штучки, дайте лучше мне опиум.

- Я послал за ним.

- Вот и ладно, не то неровен час, мои стоны достигнут нежных ушек матушки или сестры. Никак не ждал, что будет так больно.

- У вас началось воспаление, следует сделать внутреннее промывание.

Доктор взял один из своих пузырьков, высыпал в ложку белый порошок и протянул Габриэлю:

- Примите пока вот это.

- Что это?

- Каломель. Слабительное.

- К черту слабительное. Лучше дайте пить, меня мучит жажда. И вы, и я знаем, что я не жилец, так позвольте мне помереть безо всяких унизительных процедур, как подобает мужчине и солдату.

Звездочадский попытался отвернуться, но даже это казалось бы простое движение было ему болезненно. Он застонал от боли и от злости на собственную беспомощность. Его страдания отзывалась в моем сердце, словно мои собственные. Если бы такое было возможно, я радостью разделил бы его боль, но увы - здесь я был абсолютно бессилен.

- Михаил, ответьте, не справлялась ли обо мне кузина Ангелика? - хрипло спросил Габриэль, дождавшись минутного облегчения.

Я покачал головой.

- Правильно, ни к чему ей меня видеть в столь плачевном состоянии. Она сама радость, ангел во плоти... Но все-таки, мой друг, коли Ангелика приедет, скажите мне о том без промедления в любое время дня и ночи.

- Хорошо, хорошо... - спешно согласился я, полагая, что он бредит.

От опиума Звездочадскому полегчало. Согрелись руки, сделался реже пульс. Габриэль заметно оживился, просил матушку и сестру быть с ним, велел звать друзей.

Все, кто был в доме, собрались у его ложа. Январа села на стул, который специально придвинула к кровати, и на котором провела последние часы. Поправила белье, отерла пот со лба. Пульхерия Андреевна тяжело опустилась на порезанный мундир. Прочие, не найдя себе места, остались стоять.

- Да не чинитесь! Вот, присядьте подле меня, на кровать, места всем хватит. Я выписал ее из-за стены, такой роскоши нет даже у князя Магнатского. Арик, Гар, отчего вы сторонитесь друг друга? Гряньте дуэтом да погромче, чтобы встряхнуть эту гробовую тишину!

- Пир во время чумы, - пробормотал Горчаков, отойдя в сторону. Серьезный человек, он не понимал, как Звездочадский умудряется шутить. Я же восхищался мужеством друга. Я не знал, смог бы сам, ощущая за плечом дыхание смерти и предвидя близкую разлуку с дорогими людьми, не захлебнуться на дне беспросветного отчаяния.

Ангелика приехала утром. Она застала нас всех в состоянии полу-сна, полу-бодрствования. Арик и Гар, ради спокойствия Габриэля вынужденные изображать перемирие, расположились в библиотеке, туда же отправился Разумовский. Он появился далеко за полночь и не успел перемолвиться со Звездочадским, но надеялся непременно сделать это. Пульхерия Андреевна прикорнула на диване в гостиной, даже во сне продолжая плакать. Януся сидела за низеньким столиком, готовая сорваться по первому зову брата, да там и задремала, положив головку на сложенные руки; покрывалом ей служила подаренная братом шаль, с которой она не расставалась ни на миг, точно боялась, что с утратой подарка потеряет и дарителя. Возле напольных часов в кресле спал Лизандр, вплетая свой храп в мерное тиканье. Под ногами пиита валялось с дюжину смятых бумажных листов.

Я несколько раз поднимался помочь Горчакову, а остальное время мерил шагами гостиную. Взад и вперед, от двери к окну, по вытканным на ковре райским птицам, мимо дивана с подлокотниками в виде фигурок богини Ники, мимо столика, поправив шаль на плечах Януси, мимо часов и кресла, по хрустящим листкам со стихами и обратно от окна до двери. Спать, зная, что там, наверху, Габриэль ведет свою последнюю схватку со смертью, казалось мне предательством, оттого я ходил и ходил, как заведенный. Будучи единственным, кого не сморил сон, я встретил Ангелику первым. Вопреки обыкновению, красавица была одна. В простом синем платье с глухим воротом, в темной накидке-пелерине, с собранными в строгий узел волосами.

- Михаил, как чувствует себя кузен? Я приехала, едва узнала о несчастье. Это все из-за меня, из-за меня одной, оттого, что Габриэль ревновал. Мне не стоило говорить со стражем, и танцевать с ним тоже не стоило. Он вовсе не нравится мне. Но он рассыпался в комплиментах, был так предупредителен, так мил, что оттолкнуть его было бы дурным тоном. Отчего только Габриэль не спросил? Я смогла бы ему все объяснить. А теперь он ранен, и страдает из-за пустяка. Знаете, порой моя красота кажется мне проклятьем. Как легко было бы, родись я простушкой с заурядной внешностью, - выпалила Ангелика на одном дыхании. Тонкие пальцы комкали кружевной платок, волнение добавляло одухотворенности ее прелестным чертам. Также винил себя Лизандр, также и я полагал себя причиной несчастья. Отец Деметрий учил, что на все воля Божья, что никакие действия либо события не случаются без Его попустительства, а считать себя проводником Его воли есть проявление гордыни. Но вряд ли слова моего духовного наставника могли бы успокоить Ангелику, как не могли они умерить и моего собственного чувства вины. Да и так ли важна была причина, если она не имела влияния на последствия?

- Не терзайтесь понапрасну. Габриэль мужчина, военный и, разумеется, он отдавал себе отчет в принятом решении.

Красавица вздохнула:

- Мужчины едва ли отдают себе отчет, когда влюблены. Кузен открылся мне и даже имел разговор с папенькой. Это было нашей тайной. Габриэль ведь не умрет, правда? Скажите, что рана легкая! Пожалуйста, не молчите, это пугает меня!

Я ушел от ответа:

- Вы можете сами взглянуть на него, если только он не спит.

Звездочадский не спал. Когда я понялся, чтобы сказать ему об Ангелике, улучшение, вызванное приемом опия, уже сошло на нет. Лоб Габриэля покрывал холодный пот, дыхание было отрывистым, точно ему не хватало воздуха, зрачки расширились почти на всю радужку, делая взгляд блестящим и безумным.

- Как вы? - спросил я и тотчас, поняв всю нелепость своего вопроса, пояснил, - Здесь ваша кузина. Хотите говорить с ней?

Ночная Тень взглянул на меня с усилием, пытаясь понять, о чем я спрашиваю, затем попросил:

- Дайте мне несколько минут.

Я отвернулся к окну. Занимавшийся день обещал быть ясным и солнечным. Легкий ветерок ерошил мне волосы, я слышал щебет благополучно переживших ночь птах, вдыхал запах влаги, испаряющейся от земли, и понимал, что этот день станет последним в жизни моего друга. Он пройдет, и время не обернется вспять, и земля будет двигаться дальше вокруг солнца и вместе с солнцем лететь через вселенную, также будут шуметь ветра и петь птицы, и люди будут верить, любить и мечтать. Не изменится ничего за одним лишь исключением, незначительным для целого мира и величиной с целый мир для родных и близких Габриэля.

Как же так, думал я, блестящий офицер с незапятнанной репутацией, перед которым раскрыты все двери, которого уважают солдаты и ценит начальство, любящий сын и нежный брат, завидный жених. Казалось бы, впереди жизнь, полная счастливых свершений, и вот все закончено влет, нелепо и трагично.

- Передайте кузине, что я ее жду, - прервал мои невеселые раздумья голос Звездочадского.

Я обернулся - и обомлел. Точно мой друг не умирал несколько минут назад. Улыбающийся, с пылающими щеками, с глазами, сияющими ожиданием встречи, с тонкими, аристократическими кистями рук поверх одеяла - ни дать, ни взять улан, красующийся легким ранением после победы в сражении.

Я поманил за собой Горчакова, и вместе мы вышли из спальни.

- Он ждет вас, - кивнул я Ангелике.

Красавица дернула бархатные ленты своей накидки, сбрасывая ее на пол, подняла точеную головку, подхватила подол платья и быстро взбежала по лестнице - воплощенное изящество и легкость. Скрипнула и затворилась дверь, отрезая Габриэля и Ангелику от мира.

Пользуясь тем, что мы остались вдвоем, я спросил Горчакова о состоянии моего друга.

Ответ был удручающ:

- Скверно. Начался воспалительный процесс, Габриэля Петровича лихорадит, да, впрочем, вы и сами видели. Я даю ему средства от жара и капли с опиумом.

- Сколько? - спросил я, чувствуя на языке горечь от слов.

- Достаточно, чтобы ослабить боль, но недостаточно, чтобы унять воспаление. От слабительного и внутренних промываний, показанных при лечении ранения в живот, Габриэль Петрович наотрез отказывается, так что я крайне ограничен в выборе средств.

- Я не о том. Сколько ему осталось?

- Судя по внешним признакам, все завершится сегодня.

Часто заходя в спальню Габриэля, я видел, что ему становится хуже, и имел некоторые предположения на этот счет. Но одно дело строить догадки и совсем другое - услышать их подтверждение от врача. Точно ледяная ладонь сжала мне сердце, которое сделалось тяжелым и неповоротливым, вмиг разучившись стучать. Я опустился на стул, упер локти в колени, сдавил руками голову, желая проникнуть сквозь черепную коробку и вынуть оттуда все мысли до единой. Вследствие усталости из состояния тяжелого бодрствования я провалился в не менее тяжкий сон, где, словно в кривом зеркале, отобразились мои переживания: растянутые, искаженные, гротескные. Я встряхнул головой, с трудом выбираясь на поверхность сознания, кривое зеркало разлетелось вместе с обрывками сна, оставляя ощущение непоправимого.

Моя внутренняя борьба заняла куда больше времени, чем я думал. Когда я очнулся, Ангелика уже собиралась домой, убежденная в том, что Габриэль непременно поправится, и что ему полегчало от одного лишь ее присутствия.

- Я изо всех сил надеюсь на скорое исцеление, я верю в живительную силу любви. Нам с Габриэлем столько нужно сказать друг другу, у нас впереди много дел и счастливых событий. Он не может оставить меня теперь.

Лизандр, кутавший Ангелику в пелерину, старательно разглядывал что-то за ее плечом.

- Пусть хотя бы кто-то верит в его исцеление, - негромко пробормотал Горчаков.

На разговор с Ангеликой ушли последние силы Звездочадского. После ухода кузины он стал быстро гаснуть. То и дело впадал в забытье, постоянно просил пить, но уже не мог удержать чашку, вода проливалась ему грудь, чего он не замечал. Частое рваное дыхание перемежалось паузами. Его мучили страшные боли, он с трудом сдерживал крики. Нельзя было глядеть без жалости на его страдания.

- Нужно послать за священником, - сказал я Горчакову. Больше никто в доме не подумал об очищении души, поэтому я взял это вопрос на себя. - Не знаю, какому духовному отцу обычно исповедовался Габриэль, но, наверное, это сейчас не важно. Напишите какой-нибудь адрес, по которому можно послать.

Горчаков написал. Я передал листок слуге с припиской, поясняющей наши обстоятельства. На зов явился маленький сухонький священник. Он исповедовал Звездочадского и дал ему причаститься. Конец был близок. В агонии Габриэль пробыл остаток дня, вечер и половину ночи. Рядом с ним остался Горчаков и я. Январу, невзирая на все ее сопротивление, доктор отослал. Приехала Сибель, но Звездочадский был уже так плох, что никого не узнавал. С минуты на минуту мы ожидали печальной развязки.

Я сидел в ногах Ночной Тени и, верно, опять задремал. Очнулся от тишины. Рядом на стуле клевал носом порядком осунувшийся Горчаков. Звездочадский, последние часы бредивший не переставая, смотрел на меня абсолютно ясным взором.

- Вам лучше? - спросил я, не веря своим глазам.

Он печально улыбнулся. Возвеличенный страданием, в этот момент он был красив, точно архангел Гавриил. Мне почудилось сияние, исходящее от его лица.

Габриэль грустно улыбнулся.

- Обещайте мне одну вещь, Михаил. Когда меня не станет, позаботьтесь о матушке и сестре. Поддержите их, будьте рядом, сколько сможете. Нежные, трепетные создания, они не приспособлены к тяготам окружающего мира. Без меня им предстоит столкнуться с той стороной жизни, которую мы, мужчины, обычно скрываем от женщин, оберегая их тонкую душевную организацию.

Разве мог я отказать другу в его последней просьбе?

- Клянусь сделать все, что в моих силах.

- Благослови вас Бог, вы не представляете, какой груз снимаете с моих плеч.

Он попросил воды, пил жадно. Затем глаза его закрылись и им вновь овладело лихорадочное состояние. Смерть не спешила даровать Габриэлю свое милосердие. Среди отрывистых и бессвязных речей неясно было, какие Габриэль говорит в сознании, а какие - находясь под влиянием лихорадки. Я отвечал, уверенный, что Ночная Тень меня не понимает, но надеясь, что звуки знакомого голоса достигнут его через пелену боли. Он упоминал давно прошедшие события, даты, имена. Несколько раз называл меня отцом, затем одним мигом перемещался в армию, звал в наступление, грозил всеми карами небесными, если сейчас - прямо сейчас мы не выдвинемся на врага.

- Разведка заметила конный отряд в двух верстах от нас. Револьвер, Михаил, ваш револьвер при вас? Дайте мне его, умоляю! - расслышал я, но, полагая, что друг бредит, не предпринимал никаких действий. Однако на сей раз Габриэль был в рассудке, голос его звучал настойчиво, нетерпеливо. - Будьте же милосердны, черт возьми! Я не в силах больше терпеть эту боль. Она раздирает меня на части, ей не видно конца. Я не раз видел, как умирают, но, черт возьми, не знал, что будет так больно.

- Пожалуйста, не просите меня взять грех на душу. Я не могу позволить вам прервать свою жизнь, самоубийцам закрыто Царство Божие. Я готов исполнить любую просьбу, только не эту.

Крупные капли пота блестели на лице Габриэля, волосы слиплись, гармоничные черты застыли в маске страдания. Он долго, напряженно молчал, потом решился:

- Не могу терпеть. Мне нужно отдать... одну вещь. Пока она со мной, смерть боится ко мне подступиться.

- Можете смело довериться мне, я передам ее, кому следует.

- Вы и впрямь согласны забрать ее у меня?

- Плохим бы я был другом, кабы отказал вам сейчас.

- Нет, отвечайте прямо, что согласны.

Я был уверен, что Габриэль снова бредит, как был уверен и в том, что ради его спокойствия следует непременно с ним соглашаться.

- Да, согласен.

- Скажите еще раз. Трижды. Так надо.

Судя по настойчивости моего друга, этот ритуал с троекратным согласием либо отказом мнемотеррионцы впитывали с молоком матери, раз уж он преследовал Ночную Тень даже в горячке.

- Подтверждаю, что готов принять от вас, что вы пожелаете мне отдать и передать любому, на кого укажете.

- Дайте вашу руку, Михаил.

Я исполнил его просьбу. Пальцы Звездочадского были мертвенно холодны, точно другой рукой он уже отворил дверь в загробный мир, и, стоя на пороге, служил проводником текущей оттуда стыни. Он с силой обхватил мое запястье. Вернее, хотел бы с силой, но из-за мучавшей его боли вышло едва-едва. Однако этого достало, чтобы холод загробного мира беспрепятственно проник сквозь мою кожу и по пальцам устремился вверх, вверх, вверх, заливая сердце и легкие, усмиряя биение жизни. Грудная клетка закаменела, противясь любым попыткам протолкнуть в нее хоть глоток воздуха - я не ни мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мне сделалось страшно, но я сказал себе, что это лишь игры утомленного ночным бдением разума. Между тем пронизывающий холод добрался до горла и сковал его, закупорил поры, забился в ноздри, глаза, уши, отрешив от окружающего мира. Если переход в загробный мир означает погружение в вечную стынь, я понимал теперь, отчего призраки умерших не торопятся покидать нашу бренную землю. Казалось, что мы с Габриэлем прикованы друг к другу ледяной спайкой до скончания времен, и даже смерть не станет достаточной причиной нашему разъединению. Но это только казалось.

Звездочадский легко разжал пальцы, шепот его был едва слышим:

- Надеюсь, это поможет вам исполнить данное обещание.

- Вы позабыли сказать, кому и что я должен отдать.

Ответом мне послужило молчание. Мой друг, офицер без страха и упрека, один из лучших разведчиков, отменный стрелок и в высшей степени порядочный человек был мертв. И это было навсегда.


XIII. Остановившееся время. Между сном и явью


Из царства видений слетая,

Лазурным огнем залитая,

Нисходит на землю она,

Вся сказочной тайны полна,

И слезы,

И грезы

Так дивно дарит мне она.


Эдмон Ростан

(пер. Татьяны Щепкиной - Куперник)


Матушка и сестра Габриэля пребывали в полнейшем душевном расстройстве. Но если у Пульхерии Андреевны оно проявлялось в безумолчной болтовне, то Януся, напротив, замкнулась внутри себя, сделалась безучастна и тиха. Лицо ее было точно иконописный лик, отрешено и печально, слезы струились по щекам, и тем горше было их видеть, что они не сопровождались спазмами или всхлипами, а просто бежали и бежали сами собой. Я не решился беспокоить ни мать, ни дочь в их скорби, и взял на себя печальную обязанность организации похорон. Однако едва начав, я понял, что средств, которыми я располагаю, достанет разве на цветы да услуги гробовщика, а ведь нужно еще было заплатить Горчакову за его бессменное бдение у постели Звездочадского и заказать панихиду. Выручила традиция мнемотеррионцев рассчитываться обещанием услуги, от которой предостерегал меня приятель. Едва ли теперь его предостережение имело значение, да и выбора у меня не было, поэтому я соглашался, соглашался и соглашался (непременно трижды) принять на себе неведомые обязательства. Неизвестно, в какую кабалу я бы угодил в итоге, кабы не неожиданный визит Магнатского.

Князь Сергей Михайлович пожаловал по-старомодному: при кучере и выездном лакее, в лакированной коляске с гербами, куда была впряжена широкогрудая лошадка мышастой масти, подвижная и быстрая. Оставив в передней трость и цилиндр, князь уверенным шагом вошел в гостиную, целиком заполнив ее своим присутствием: холеный, во фраке темно-коричневого бархата и цветном шелковом жилете, с позлащенными усами кверху кончиками. Принеся семье соболезнования, князь сказал, что чувствует вину в случившемся, поскольку он способствовал знакомству Габриэля со стражем, и ради ее искупления готов принять на себя расходы по похоронам, на чем категорически настаивает. Не дожидаясь согласия, Магнатский извлек из кармана чековую книжку, вырвал оттуда страницу, подписал размашисто и уверено.

- Впишите сами необходимую сумму. Возражений я не приемлю, - сказал он, придавив чек к столу крупными пальцами, покрытыми жесткими темными волосками и унизанными тяжелыми перстнями, от которых отскакивали солнечные блики.

Пульхерия Андреевна бросилась целовать эти пальцы и перстни на них, через слово именуя князя благодетелем.

- Мне не выпало чести знать Габриэля Петровича при жизни, однако не сомневаюсь, что он был достойнейшим человеком. Мне бы хотелось проводить его в последний путь.

- Это большая честь для нас и для бедного моего сына. Ах, если бы он только мог видеть...

Что именно следовало увидеть Габриэлю, госпожа Звездочадская не договорила, захлебнувшись рыданиями.

- А что скажет Январа Петровна?

Услыхав, что к ней обращаются, Януся подняла на князя глаза. Очевидно, она не следила за разговором.

- Сергей Михайлович хочет проводить Габриэля в последний путь, - поторопилась пояснить Пульхерия Андреевна.

- Вы ведь не станете возражать против моего присутствия на похоронах? - спросил князь Янусю.

- Да, конечно, - немного невпопад отвечала девушка, стараясь быть любезной.

Когда князь собрался было уходить, его внимание привлекли напольные часы в темном корпусе, стрелки которых замерли на цифре четыре - времени смерти Габриэля. Сергей Михайлович заметно оживился, полез в карман жилета, извлек оттуда собственные часы, щелчком откинул крышку и вгляделся в циферблат. Золоченые княжьи усы задрались еще выше, почти упираясь острыми кончиками в потолок.

- Нерадивость слуг выдает отсутствие в доме твердой руки. Не успел хозяин почить, как лакеи тут же забыли о своих обязанностях. Вам повезло, что в поездках за стену я не тратил времени даром. Я уделял много внимания самым разным вещам и, среди прочего, механическим устройствам. Крайне занимательная штука эта механика.

Январа была равнодушна к происходящему, Пульхерия Андреевна зачарованно смотрела на Магнатского, ловя каждое слово. Кабы Сергей Михайлович спросил меня, я бы непременно рассказал ему, как застиг жалобы слуги о поломке: "Ничего не пойму, только выставлю верное время - и вот те раз: снова стоят. Ровно на том же месте. Колдовство какое-то!". Я бы добавил даже, что часы в библиотеке, те, которые с блестящими дисками и амурами, также застыли на четырех часах и вовсю противятся попыткам их воскресить. Но князь будто не замечал меня, а сам я мало разбирался в часовых механизмах, солдату в том не было нужды.

Воспользовавшись торчавшим в дверце ключом, Магнатский распахнул деревянный корпус, нырнул в него головой и всем туловищем, оставив снаружи лишь обтянутую темным бархатом спину - точь-в-точь жук-древоточец за работой. Некоторое время слышалось лишь сосредоточенное кряхтение князя, позвякивания да пощелкивания. Затем стрелки вдруг стронулись с места, торопливо побежали по циферблату, нагоняя ушедшее далеко вперед время. Дрогнул и закачался маятник, отбивая удары. Князь выпрямился, захлопнул часовой механизм, тщательно вытер руки извлеченным из кармана носовым платком. Лицо Сергея Михайловича покраснело от усердия.

- Вот теперь любо-дорого взглянуть, настроены точнейшим образом. А у слуг за проявленную нерадивость следует вычесть из жалования, а коли такое повториться, то не зазорно и рассчитать. Мера самая надежная, я сам ее регулярно употребляю.

Казалось бы, извинения князя были уместны, а помощь пришлась как нельзя кстати, однако визит Магнатского оставил у меня тягостное впечатление. Со своей деловитой настырностью Сергей Михайлович был абсолютно чужд царящим в семье Звездочадских нравам и всей атмосфере их гостеприимного дружелюбного дома. При этом магнетизм князя был настолько силен, что домочадцы неизменно подпадали под его влияние и стремились соответствовать высочайшим требованиям, отчего превращались в полные свои противоположности: Януся окончательно замирала, а Пульхрия Андреевна бесповоротно терялась и путалась в словах.

Мне предстояло еще многое сделать и обо многом сговориться, чем я и занимался оставшуюся часть дня. Поздно вечером я зашел в комнату, где под образами в гробу лежал мой друг с ликом Спасителя на груди, и где приглашенные плакальщицы читали псалмы. Вместе с ними я долго молился о душе Звездочадского. Ко сну я отошел далеко за полночь, вымотанный душевно и физически. Пользуясь отсутствием сторонних глаз, я позволил выплеснуться наружу своей скорби. Пока Габриэль был жив, я не задумывался о том, что и насколько прочно связывает нас, теперь же, когда эти связи рвались на живую, отдача била в уязвимые места, о существовании которых я не подозревал прежде. Наша дружба складывалась многими моментами, среди которых не было важных либо второстепенных, каждый занимал свое, строго определенное место: разделенные хлеб и табак, пройденные вместе бессчетные версты, проливные дожди и солнечное пекло напополам, друзья, с корнем вырванные из сердца, офицерские попойки с их неизбывными сплетнями, долг и честь, - от всего этого нельзя было отрешиться в одночасье.

Мало-помалу воспоминания принялись перемежаться сонными видениями, тогда-то мне и примерещился негромкий стук в дверь. Отнеся его к миру снов, я не придал ему значения, как не придал значения скрипу петель и тихим шагам. Сквозь сомкнутые веки я видел, как к моей кровати скользит призрачная тень. Сперва неясная, она медленно проявлялась из темноты: девичья фигурка, уже лишенная подростковой угловатости, но не обретшая еще плавных изгибов, а так и застывшая в междувременьи возрастов. Тонкий пеньюар дымкой обволакивал ее контуры, размывая их и делая частью полуночной зыби. Темные волосы сливались с клубящейся вокруг чернотой.

Это была моя любимая греза, самое сокровенное мечтание, которого я не смел позволить себе наяву, но которое раз за разом беспрепятственно вторгалось в свободное от запретов разума ночное сознание. Однажды я спросил отца Деметрия, как быть с грехом, содеянным во сне: молить о его прощении также, как если бы он был совершен наяву, или забыть? Отец Деметрий сказал: в ночных дремах нет нашей вины, однако они суть отголоски дневных дум. Скверно поступив во сне, нам следует просить Господа об избавлении от дурных мыслей, делающих грех желанным. Я просил, однако моя греза упорно не желала меня покидать.

Видение заструилось сквозь мрак, рассеченный падающим от окна лунным светом. От движения тонкая ткань льнула к телу, делая видимым то плечо, то абрис бедра, то колено. Крыльями взметнулись руки, расплетая ленты пеньюара. Такого не бывало прежде в моих снах, но, верно, горе и усталость сорвали последние барьеры, являя предо мной ту, о которой я не смел мечтать наяву. Ткань взметнулась и осела на пол, обнажая четкие линии. Я не мог отвести взгляда от хрупкого девичьего стана: узких плеч, маленьких грудей с темными тенями сосков, тонкой - в охват ладоней - талии, ровных и гладких бедер, переходящих в стройные голени с изящными лодыжками и крохотными ступнями, на которых я готов был перецеловать каждый пальчик. Сам дух воздуха сошел ко мне, соткавшись из грез и лунного света.

Моя легкокрылая сильфида сделала шаг, другой. Заскрипели половицы. И вдруг меня пробило, точно электрическим разрядом: это не сон. Передо мной во всем совершенстве своей наготы стояла настоящая, невымышленная Январа. И она была прекраснее любой из грез.

Я вскочил, от состояния полудремы разом переходя к пробуждению, подхватил с пола упавший пеньюар, принялся кутать девушку:

- Януся, что же вы, Януся. Не нужно, опомнитесь!

Мои движения были неловки и торопливы. Сквозь невесомую ткань я ощущал тепло ее кожи цвета расплавленного лунного серебра, и она жгла мне ладони, словно я пытался удержать жидкий металл в горсти. И чем быстрее я стремился избавиться от искушения, тем вернее жар проникал вовнутрь. Постепенно огонь охватил меня целиком, исторгая из памяти прощальное рукопожатие Габриэля. Огонь бился в моем сердце, застил глаза, гудел в ушах, заглушая голос рассудка.

- Мне не удается уснуть. Я сама не своя, точно потерялась между навью и явью. Так пусто в груди, так одиноко и стыло. Словно это не брат, а я лежу в гробу, погруженная в беспробудный сон. Разбудите меня, Микаэль! Дайте поверить в то, что я все еще живу!

Не обращая внимание на мои попытки прикрыть ее, Януся приблизилась вплотную, прислонила ладони к моему лицу, прижалась грудью к груди и, поднявшись на цыпочки, принялась покрывать мои веки, лицо, шею частыми легкими поцелуями.

Я попробовал отстраниться, пока еще мог удержать себя в руках.

- Януся, я не могу так поступить с вами. Ваш брат был моим другом. Здесь, в его доме, рядом с его мертвым телом, над которым рыдают плакальщицы...

Январа закрыла мне рот поцелуем, зашептала прямо в губы:

- Тссс! Молчите! Не говорите мне, что он мертв! Слышите, не смейте! Я не готова принять его смерть. Не так сразу, не столь неотвратно.

Ее тело, точно воск, таяло под моими руками. Я мог делать с ней, все что захочу, и она не останавливала меня, а напротив вверяла себя без остатка, чутко откликаясь на каждое касание и воздавая стократ. В темноте между нами проскальзывали крохотные голубоватые искорки, какие появляются вокруг наэлектризованных грозой предметов.

- Позвольте, я провожу вас в вашу комнату, - я попробовал подтолкнуть Янусю к двери, но она забилась в моих руках, обвила за шею, накрепко сомкнув пальцы на затылке. - Памятью вашего брата заклинаю, не испытывайте меня!

- Память! Какая удивительная вещь! Человека уже нет, а память о нем живет.

Мне вдруг пришли на ум строки, которые Габриэль читал однажды в беседке заброшенной усадьбы. Образ друга с цветком в руке вспомнился ясно, следом всплыли и стихи. Я принялся читать их для Януси, потому что пока я говорил, у меня был повод продлить нашу нечаянную близость вместо того, чтобы отправить девушку в ее в спальню и забыть о случившемся, как подобает любому порядочному человеку.


Память, моя ты память,

Роза моя с шипами,

Тяжесть, что давит плечи,

Свет, что палит и лечит.

Ты за моей спиною

Осенью и весною.

Днями, ночами, снами,

Бликами и тенями,

Смутными временами,

Светлыми временами, -

Тонкой стальною пряжей

Дни моей жизни вяжешь.

Радостью и бессильем,

Песнею легкокрылой,

Птицею поднебесной

Весь я в тебе воскресну!

- Это ваш брат написал. Он был человеком многих талантов.

- Вы ведь долго дружили, да? Многое пережили вместе, многое разделили. Столько дней из жизни Габриэля прошло мимо меня, и я никогда, никогда о них не узнаю. Не узнаю, о чем он думал тогда, что чувствовал. Прежде я могла спросить его самого, но постоянно откладывала на потом, а теперь... Не гоните меня прочь! Помогите восполнить утраченное, поделитесь мгновеньями его жизни!

Ее требовательный шепот, ее неумелые, но настойчивые ласки, сладость и аромат ее первой весны пьянили сильнее крепкой уланской жженки. Я едва мог соображать. Я путал реальность со сном, я терялся в ощущениях: чувство вины, влечение, благоговение, невозможность происходящего, - все это, перемешавшись, разило наповал.

- Вы согласны, Микаэль? Скажите да, так надо.

Шепот Януси был также осязаем, как и касание мягких полураскрытых губ, как и скользящие по моим плечам ладони. Вся моя жизнь сосредоточилась в ее нежных руках. Казалось, если она остановит их сейчас, мое сердце остановится следом.

- Януся, я...

Она опустила ладони мне грудь, разом выбивая весь воздух вместе с не родившимися словами, затем на живот и очень робко - ниже. Никогда прежде я не терпел столь сокрушительного поражения, и никогда прежде оно не было таким желанным.

- ... согласен.

Януся подтолкнула меня назад, еще и еще, пока я не оказался около кровати. Увлекая девушку за собой, я откинулся на спину, обнял Янусю крепко-крепко, боясь, что она вырвется из объятий и растает во тьме. Я не ощущал ее веса, но упругость молодой плоти, гладкость кожи с привкусом морской пены делали Январу куда более реальной, чем все, что меня окружало. Ее кудряшки щекотали мне лоб, когда она пила из моих губ воздух одним дыханием на двоих.

- Еще, Микаэль, еще! Вы согласны?

- Согласен, - точно в горячке повторял я в ее растворенные губы и тотчас сцеловывал свой шепот прочь.

Ее тело дрожало и трепетало, как натянутая тетива. Она была моим немыслимыми, небывалым чудом. Я старался объять ее целиком, не оставляя ни частички на потом, не доверяя завтрашнему дню. Затаив дыхание, я целовал мягкие волосы Януси, губами считывал пульсацию жилки на ее виске. Я искал изломы крыл на острых выступающих лопатках, следовал изгибу ее позвоночника, заставляя Янусю выгибаться и прижиматься ко мне все плотнее и плотнее, точно она тонула, а я был ее единственной надеждой удержаться на поверхности. Обжигаясь, спешно и жадно я слизывал лунные блики с ее алебастровой кожи, напитываясь сладостью и негой. Я стремился и никак не мог постичь тайну, что таила в себе ее женственность, тайну, приковавшую меня к ней с первого взгляда и до скончания веков.

- Пожалуйста, Микаэль... сейчас... ответьте: вы согласны?

- Согласен, - шептал я, едва ли понимая, о чем идет речь, но отчаянно желая отдать Янусе все, в чем она нуждалась: свое согласие, свою любовь, свою жизненную силу.

Это был обжигающий миг полного единения - с ней ли, с целым безбрежным миром. Ее невероятно отзывчивое тело содрогалось в моих объятиях, ее стоны звучали гармониями бытия, ее глаза - изумленные, распахнутые настежь - превратились в космос, с огромной скоростью летящий мне навстречу. И я потонул в ней. И больше не было ничего.


XIV. Похороны. Горе семьи. Беда не приходит одна


Что ж это,

что ж это,

что ж это за песнь?

Голову на руки

белые свесь.

Тихие гитары,

стыньте, дрожа:

синие гусары

под снегом лежат!


Николай Асеев


Тихо и ясно сияли свечи. Нагретый сотнями горячих язычков воздух дрожал, искажая святые лики, или это непролитые слезы были тому виной? Черный мраморный пол сливался с сумраком внутреннего пространства храма, отчего свечи и их отражения выстроились единым светлым коридором, заключавшим внутри себя колеблющееся марево темноты, точно воды Стикса, влекущие душу к изнанке мирозданья. В обтянутом красным сукном гробу в окружении цветов и свечей лежал Ночная Тень. Напряжение последних дней исчезло с его лица, черты были отрешены и спокойны, словно там, за последней чертой, мятущаяся душа моего друга наконец обрела то, что тщетно пыталась найти в бренном земном мире. Прядь черных волос перечеркивала высокий лоб Звездочадского, уста застыли в вечном безмолвии. Согласно последней воле Габриэля облачили в порванный и вновь заштопанный мундир с блестящими пуговицами, с золотыми петлицами и эполетами, на ногах были узкие армейские брюки и сапоги со шпорами, тут же лежала кавалерийская шашка. Благоухание цветов мешалось с теплым, густым запахом ладана и с едва заметной пока сладостью тлена.

У гроба собрались друзья и близкие и все те, кто пожелал проводить Габриэля в последний путь. Непоколебимый, словно столп мироздания, высился князь Магнатский: руки сложены на серебряном набалдашнике трости, тяжелые веки прикрывают глаза, усы топорщатся жесткой щеткой, скрывая сжатые в линию тонкие губы. Вплотную друг к другу стояли Арик и Гар, в общей скорби позабывшие о разделившей их обиде. Мрачной тенью застыл Разумовский, в толстых линзах его пенсне дробились огоньки свечей. Ангелика безутешно рыдала на плече статного седовласого господина, верно, приходившегося ей отцом. Субтильный, взъерошенный жался злой насмешник Горностаев, с которым мы так некстати рассорились на балу. Пришел Лизандр с родными и граф Солоцкий с дочерьми, хотя последний - без приглашения. Я знал это наверное, поскольку сам надписывал квадратные листки под диктовку Януси. Присутствовали и другие люди, с которых я не знал либо знал поверхностно. Все они стояли у гроба, крестились и повторяли за священником молитвы.

Воск с горящей свечи обжигал мои пальцы, и это было даже хорошо, поскольку помогало не погрузиться в беспросветное отчаяние. Я держался ради Януси. Девушка стояла возле изголовья почившего брата, и я с радостью предложил бы ей руку, чтобы опереться, или плечо, чтобы выплакаться, но не мог сделать ни того, ни другого.

Священник читал нараспев: "избави его вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящым Тя". Мысленно я повторял за ним слова, всем сердцем желая, чтобы Господь принял моего друга в своем царстве. Затем святой отец вложил в руку Габриэлю разрешительную формулу и под пение стихир "Приидите, последнее целование дадим" началось прощание. Живые поочередно подходили к почившему, целовали в лоб, прикладывались к образу Спасителя на его груди. Пульхерия Андреевна оросила слезами руки сына, сильные и беспокойные прежде, а ныне застывшие навек. Подошла Ангелика - бледная, в черной кружевной косынке, с блестящими от слез глазами, вынула что-то из своего ридикюля и опустила Габриэлю на грудь. Это оказалась отстриженная коса, червонным золотом рассыпавшаяся по синеве мундира. Не сдерживаясь, Ангелика плакала в голос, и крестилась, и кусала губы, и опять плакала, пока седовласый мужчина пытался отвести ее от гроба, давая место другим.

Настал и мой черед прислониться губами к холодному челу Звездочадского. Никогда больше, с горечью подумал я, не скакать нам в разведку сквозь ночь, не прикрывать друг друга от вражеских пуль, не пить горькую на брудершафт. Мой друг почил навеки, и смерть - единственное, что я не могу разделить с ним, ему придется нести ее одному, и это безвозвратно, навсегда. Смерть Габриэля была такой же неотвратимой действительностью, как и предшествующая ей дуэль, как ссора со стражем и ночной визит Януси. Я погубил своего друга и обесчестил его сестру. Слезы потекли по моим щекам, жаркие, как воск со свечи, горевшей в моих ладонях. Я плакал и не видел в том ничего постыдного, напротив, стыдным было бы, останься мои глаза сухими, а сердце - ровным.

Священник запел Трисвятое, и под его тягостное, заунывное пение вся процессия медленно двинулась на кладбище, что располагалось за храмом. Глухо легла деревянная крышка, навсегда отрешая почившего от мира живых. Гроб заколотили и на веревках опустили в разверстую могилу. Размашисто, крестом, священник бросил первую горсть земли. Это было знаком, за которым другие принялись делать также. Когда очередь дошла до меня, я тоже бросил землю в жадный зев могилы. "Спи спокойно, мой боевой товарищ. Да станет земля тебе пухом, - мысленно попрощался я. - Прости беды, которые я причинил тебе своей нерешительностью. Еще не знаю как, но я употреблю все силы к тому, чтобы их исправить. И тогда, быть может, я сам смогу себя простить".

На обратном пути собравшиеся принялись потихоньку оттаивать от горя. Молчание стронулось, сперва робко, а затем все смелее и смелее побежали шепотки - зашуршали, зашелестели. Я не участвовал в разговорах, однако отмечал их краем сознания, чтобы после осмыслить либо того вернее - забыть навсегда. За мною шли Арик и Гар, и так получилось, что, будучи одним из первых свидетелей их ссоры, ныне я свидетельствовал примирение.

- Не суди его слишком строго. Он давно жаждал заполучить их и вернее расстанется с жизнью, нежели передаст кому-то еще. Куда тяжелее было бы отдавать в чужие руки, - говорил Гар.

- Ответь, пожалуйста, зачем? - спрашивал Арик.

- Отец серьезно болен. Ему следовало бросить учить намного раньше, да только он все храбрился, все откладывал на другой раз. Не было никаких предвестий, и вдруг - началось. Как бывает у всех, кто живет в Oblivion.

- Ты знаешь не хуже меня, что эта болезнь неизлечима, - в голосе Арика слышалось сожаление.

- Я думал также, пока это не случилось с отцом. Тогда я понял, отчего все так цепляются за надежду - слабую, призрачную, как ускользающее дуновение ветерка. И я тоже пытаюсь ухватится за этот ветерок. Жизнь не стоит на месте. Появляются новые способы лечения, ведутся изыскания, наши врачи ездят по миру, набираясь опыта в других странах.

- Если ты продолжишь добывать средства на лечение отца тем же способом, то и закончишь, как он.

- Все, что он делал, было ради меня: все его жертвы, все труды. Плохим же я буду сыном, коли отплачу черной неблагодарностью.

- Я готов помочь, ведь твой отец мне не чужой.

- И без того я слишком многим тебе обязан. Я хочу знать, чего стою без твоего покровительства.

- Ты противоречишь сам себе: говоришь о неблагодарности, но одновременно жаждешь утверждения. У меня есть средства, которые я рад пустить на благое начинание, а ты из гордости отвергаешь помощь и делаешь только хуже: и отцу, и себе, и мне.

- Но ты же не веришь в результат лечения!

- Неужели твоя вера столь слаба, что ее не достанет на двоих? Я не готов потерять еще одного друга.

Содержание их беседы показалось мне неясным, но вникать не хотелось. Довольно было уже того, что братья вновь разговаривали. Правда, радоваться за них я не мог. Точно ледяная ладонь сдавила мое сердце, которое под коркой льда закаменело, утратив способность чувствовать. Мысли текли вяло, отмечая события, но не откликаясь эмоциями. Из-за этого мир вокруг, невзирая на ясную погоду, сделался тусклым, как бывает во время солнечного затмения. Мне думалось, будто война закалила мою душу к потерям, но оказалось, я ошибался.

Когда я уже собрался было садиться в экипаж вослед за Янусей и Пульхерией Андреевной, меня окликнул Лизандр с просьбой повременить.

- Поезжайте, мы подвезем Михаила до Небесного чертога, - сказал он Звездочадским.

И хотя им не к кому было торопиться, мать и дочь покорно последовали его воле. Смерть Габриэля сделала их безучастными к происходящему, они существовали внутри себя, в воспоминаниях, позволяя другим руководствовать своими внешними действиями. Вслед за черной коляской Звездочадских тронулась мышастая лошадка князя, увлекая за собой богатый экипаж, в привычной тесноте отправились прочь граф Солоцкий с дочерьми, Гар, продолжая что-то горячо доказывать, сел к Арику, жестом отсылая своего кучера.

Смолк стук колес, кладбище потихоньку пустело. Мы с Лизандром стояли возле ограды, провожая взглядом отъезжавших. Ветви ракит над нами плакали о вере и вечности; солнце взбиралось к зениту, обливая горячим золотом замшелые камни надгробий, покосившиеся и новые кресты, обвивавшие ограду плети девичьего винограда и неизменную в любой части света кладбищенскую крапиву. Легкий ветерок ерошил белокурые волосы пиита, трепал полы его одежды. Лизандр выглядел потерянным. В черном сюртуке строго кроя, без каблуков, без кудрей он казался совсем земным - невысокий полный молодой человек с мягкими чертами лица и мечтательным взором.

- Вы вскоре уедете? - спросил он напрямик.

- Право, теперь не знаю. Боюсь, в нынешних обстоятельствах мой поспешный отъезд будет неуместен - оставить Январу Петровну и ее матушку наедине с бедой еще большая трусость, чем побег с поля боя. И, кроме того, я обещал Габриэлю поддержать его родных.

Я не стал рассказывать Лизандру о своих трудностях с врачебной комиссией, позволявших мне продлить пребывание в Мнемотеррии.

- Могу ли я попросить дать мне знать, когда вы определитесь насчет даты отъезда? Мне хотелось бы ехать с вами. Я ничего не видел в жизни, кроме Мнемотеррии, и больше не хочу откладывать отъезд на потом, ведь потом так легко обращается в никогда. Вы ведь не сочтете за труд помочь мне освоиться за стеной или, быть может, сведете меня с людьми, которые смогут побыть моими проводниками?

Мне подумалось, что действительная причина его отъезда была не той, какую он назвал теперь, а той, невольным свидетелем которой я стал на балу у Магнатского, но это ничего не меняло. Лизандр хотел ехать со мной, и мне ничего не стоило оказать ему такую услугу.

Я обещал, равно как обещал сохранить содержание разговора между нами.

- Не то меня начнут наперебой отговаривать, а я не смогу отказать, и придется оставаться, чего мне совершенно не хочется, - виновато улыбнулся Лизандр.

Вечером я сел привести в порядок записи в своем дневнике, который забросил из-за последних событий. Я излагал неспешно и обстоятельно, и с каждым написанным словом боль из моей души точно перетекала в чернила, а затем плотно оседала на листы бумаги. Мерные движения руки, скрип пера, сторонний взгляд уже не участника событий, а простого читателя позволили мне примириться с произошедшим. В нашем с Габриэлем знакомстве было много светлых моментов, и доведись мне прожить жизнь повторно, я ни за что не отказался бы от этой дружбы, несмотря на печальный ее конец.

Я принялся перелистывать дневник назад, желая лучше вспомнить эти моменты, и обнаружил крайне неприятную для себя вещь: многие события, которые мы пережили вместе со Звездочадским, сохранились лишь на бумаге, словно смерть друга вымарала их из моей головы. При попытках воскресить в памяти написанное, меня настигала головная боль, нараставшая по мере усилий. Увы, мое беспамятство быстро прогрессировало, и я решительно не знал, что с ним делать. Возможно, армейские врачи смогли бы определить его причину либо замедлить ход, но я не мог уехать теперь, бросив в горе мать и сестру Габриэля. И дело было не в данной клятве, и даже не в любви к Янусе, а в иных, более глубинных мотивах, что выделяют человека из мира бессловесных тварей.


На следующий после похорон день приехал душеприказчик. Был он по-беличьи шустрый, с темными живыми глазами, с пышной, поровну седой и огненно-рыжей шевелюрой, которую он зачесывал к затылку, открывая круглое, точно луна, лицо, рассеченное узким клинышком бороды. Сюртук его выглядел добротным, хотя и не новым, в вырезе жилета белела накрахмаленная манишка. Слуга проводил гостя в кабинет, позвал хозяек имения. Я не участвовал в разговоре, но был убежден в благополучном его исходе. Габриэль обращался с матушкой и сестрой с неизменной заботой, добродушно подтрунивал над их любовью украшать быт цветами и рукоделием, но при этом полнейшей беспомощностью в делах управления поместьем. Я не сомневался, что Ночная Тень позаботился, чтобы после его смерти родные ни в чем не испытывали нужны. Однако визит затягивался, и меня начало одолевать беспокойство. Когда же, наконец, двери кабинета отворились, и душеприказчик вышел оттуда один, я понял, что мое беспокойство было небезосновательным.

Пульхерия Андреевна лежала на низкой кушетке, стискивая в руке флакончик с нюхательными солями. Подле нее на коленях стояла Януся, прижимая матушкину ладонь к своей щеке и взволнованно глядя ей в лицо.

- Что произошло? - спросил я.

Сестра Звездочадского вскинула на меня глаза. Медленно, словно сквозь сон, словно сама не веря, что ей приходится это говорить, она отвечала:

- Габриэль не успел рассчитаться с батюшкиными кредиторами. Небесный чертог придется продать в уплату долгов. Мы полностью лишены средств к существованию.

Я не поверил ей.

- Ваш гость... вы давно его знаете?

- Господин Комаров исполнял батюшкин посмертный наказ. Коли papa и брат доверялись ему, то и у нас нет причин сомневаться.

- Вы уверены, что поняли его правильно?

- Бумаги на столе, - указала взглядом Януся. - Прочтите сами.

Я схватил со стола бювар из тисненой кожи, вывалил оттуда все документы разом и принялся спешно перелистывать. Расписки, расписки, обязательства, визитки, просто листы бумаги, заполненные четким почерком Звездочадского: "Одолжил у А.П. две сотни идеалов. Уговорились рассчитаться пятого дня июля. Жоржу и Жоре отдать по полторы тысячи каждому. Управляющему должно семь сотен за труды и сверху пять чаяний на водку, коли шалить не будет. Тысячу в счет батюшкиного долга - Н.Т". Я просматривал их опять и опять, надеясь отыскать хоть что-то, опровергающее страшную новость. Но с каждой последующей записью сомнения таяли как дым.

Точно в оцепенении, сестра Звездочадского поднялась с колен, приблизилась ко мне.

- Мне страшно, Микаэль, - прошептала она. - Как мы станем жить? Кто приютит нас?

Януся обхватила себя руками, тонкие пальцы судорожно, до белизны впились в черную ткань. Губы девушки дрожали.

- Я не оставлю вас в беде. Вместе мы что-нибудь, да придумаем, - попытался я ее утешить, но Януся будто не слышала меня.

Страшная мысль о бедности завладела всем ее существом. Она прикрыла рот тыльной стороной ладони, закусила костяшки пальцев и вдруг сорвалась в слезы, давясь собственным дыханием, рвано всхлипывая, содрогаясь всем телом. При виде такого отчаянья мое сердце разрывалось от боли. Я привлек Янусю к груди, гладил ее вздрагивающие лопатки, мягкие волосы, точно мех чуткого, испуганного зверька. Затем армейская привычка действовать при любых обстоятельствах одержала верх.

- Скажите адрес вашего душеприказчика. Я попробую что-нибудь предпринять.

Не дожидаясь ответа, одной рукой я принялся перебирать разбросанные по столу бумаги, пока не отыскал carte-de-visite с рукописной надписью "Комаровъ Игнатий Пантелеевич". "Исполнение посмертных наказов, примирение спорящих, устроительство дел семейных. Обливион, Зеленый тупик, дом 3" - значилось на обороте. Я велел седлать коня и верхом отправился по указанному в визитке адресу. Я так торопился, что приехал к дому прежде хозяина - верно, мы разминулись дорогой. Лакей проводил меня в кабинет, спросил, желаю ли я чаю или кофею. Я отказался от того, и от другого и в нетерпении принялся мерить шагами крохотное помещение, в своем взвинченном состоянии я просто не мог оставаться неподвижным.

К возвращению Игнатия Пантелеевича я точно знал, что от одной увешанной дагерротипами стены до другой, со шкафами-витринами, ровно восемь шагов, а от двери до обтянутого зеленым сукном стола - их девять, что за пять шагов от стола половицы скрипят и покачиваются, если ступать неосторожно. От моего взгляда не укрылась вытертая кожа деревянного кресла, предназначенного для посетителей, и расставленные на полках шкафов книги - сплошь труды по юриспруденции. Я подробно рассмотрел людей, запечатленных на дагерротипах - это были исключительно мужчины в деловых костюмах, с пышными усами и бакенбардами. В моем распоряжении оказалось достаточно времени, чтобы изучить аккуратное расположение на столе папок, бумаг, письменного прибора. Эти наблюдения позволили мне составить представление о Комарове как о человеке знающем и заслуживающим доверия.

Не тратя времени на обмен любезностями, я отрекомендовался другом Звездочадских и попросил разъяснить положение, в котором после смерти Габриэля оказались его родные, а также подсказать возможные пути к его улучшению.

Игнатий Пантелеевич с видимым сожалением развел руками:

- Будь на то моя воля, я непременно открыл бы такому замечательному молодому человеку все, что он желает знать, однако традиции требуют молчания. Тайна завещания, сами понимаете. Однако вы присаживайтесь. Знаете, мои знакомые юристы непременно употребляют это словечко "присаживайтесь", считая дурной приметой предложить гостю садится. Похоже, и я подхватил их забавное суеверие. Наверняка у вас найдутся другие вопросы. Сейчас Юсуф сообразит нам кофею, и мы с вами обо всем потолкуем.

Господин Комаров ворковал, точно огромный заботливый голубь. Я решительно не понимал, к чему вся его забота, кофей и кресло, если он не желает мне помочь.

- Я уже задал вопросы, в ответах на которые вы мне отказали, - резко ответил я.

- Не горячитесь, молодой человек. Возможно, вы желаете знать, какие традиции действуют в Мнемотеррии касаемо права наследования? Тогда вы пришли по адресу. Давайте-ка вообразим на минуту, будто вы отправляетесь на войну. Представим дальше, что вы являетесь владельцем богатого поместья, у вас есть мать и сестра, о которых, коли с вами внезапно приключится несчастье, больше позаботиться некому. Почему? Да потому что ваш батюшка, человек почтенный и уважаемый, недавно покинул этот мир, оставив после себя море долгов, и кредиторы уже выстроились в очередь под вашими дверями. Простите, позабыл род вашей деятельности?

- Унтер-офицер имперской армии, - кажется, я начал понимать, о чем толкует луноликий душеприказчик и теперь внимательно слушал. Я даже опустился в кресло, чтобы скрипучие половицы не дали мне пропустить ничего из сказанного.

Вошел слуга, поставил перед нами по чашке с горячим напитком и сахарницу. Господин Комаров один за одним опустил в свою чашку шесть кусков, размешал, позвякивая ложкой о края, и сделал большой смачный глоток.

- Отлично, - удовлетворенно выдохнул он не то на мои слова, не то выражая удовольствие от кофе. - И служба приносит вам доход?

- Размер моего жалования...

- Оставьте, подробности неважны. Главное, что доход у вас есть, а стало быть, вы платежеспособны. Так вот каким будет мой совет: сговоритесь с кредиторами о возврате долга по частям в счет будущего жалования, убежден, они пойдут навстречу юноше из хорошей семьи. Также я бы настоятельно рекомендовал вам написать завещание, распределив в нем имущество между вашими матерью и сестрой, поскольку в противном случае после вашей смерти все отойдет родственнику по мужской линии, а ваши близкие будут зависеть от его милостей. Хорошо, коли этот человек окажется порядочным, ну а если нет? И самое главное: вам никак нельзя позволить себя убить прежде, чем рассчитаетесь с долгами, потому как в этом случае вашим родным придется продать поместье, ведь никакого иного капитала нет ни у них, ни у вас.

- Даже если после продажи им негде будет жить? Но ведь это несправедливо! - воскликнул я.

- Каждый трактует справедливость по-своему. Находите ли вы справедливым тратить деньги, которые вам не принадлежат? А если бы случилось наоборот, и вы ссудили свое жалование третьему лицу, а он возьми да откажись возвращать его? Долг должен быть возвращен, так судят традиции, и на этом держится мир. Будучи живым, гарантом возврата являетесь вы, ну а коли вас нет, то и гарантировать некому.

Похоже, смерть Габриэля имела куда более неприятные последствия, чем я мог представить. Я вновь подумал, что если бы не моя ссора с Горностаевым и последующее объяснение со стражем, дуэли бы не произошло, Габриэль остался жив, а Януся и Пульхерия Андреевна надежно защищены от бед. Чувство вины с новой силой всколыхнулось во мне. Я проглотил вставший поперек горла комок.

- А если найдется кто-то, кто смог бы покрыть долги? Скажем, мой хороший друг?

Комаров кивнул, довольный моей понятливостью:

- Тогда, несомненно, поместье останется за матерью и сестрой.

- Сколько? - глухо спросил я, не узнавая собственного голоса. - Какова сумма долгов?

Ожидая ответа, я подался вперед всем телом, деревянные подлокотники кресла впились мне в ладони.

- Хоть я не должен этого говорить, но будем считать, что вы прочитали те бумаги, что я оставил у Звездочадских. Ровно тридцать пять тысяч.

Совсем недавно я думал, будто отдать восемьсот идеалов за шкатулку для Януси все равно, что достать с неба звезду. Теперь я чувствовал себя атлантом, которому сказали, будто ему нужно опрокинуть полный созвездиями небосвод.

- Имеется ли у меня возможность выплатить данную сумму по частям?

Игнатий Пантелеевич посмотрел на меня с сожалением.

- У вас много знакомых в Мнемотеррии? Кто-то может поручиться за вас своей честью? Габриэль Петрович был потомком древнего рода, все знали его отца, многие помнили деда и прадеда.

Я покачал головой. Я понял, что хотел сказать душеприказчик.

- Сколько осталось времени до того, как Небесный чертог пойдет с молотка?

- Звездочадским - матери и дочери я подсластил пилюлю, но вас обманывать не стану, вы производите впечатление человека, способного выдержать правду. Самое большее - месяц. Мне известны люди, готовые купить имение хоть сей же час.

- А потом?

- Dura leх, sed lex.

В еще большем смятении, чем пришел, я поднялся с кресла. Когда я прощался с Комаровым, он сказал, энергично встряхивая мою руку:

- Вы забыли кое-что.

Мой кошелек был пуст, и я вновь употребил эту загадочную формулу, которая, точно ключ, позволяла в Мнемотеррии столковаться буквально обо всем.

- Да, конечно. Я согласен. Согласен. И, предвосхищая ваш вопрос, согласен опять.


XV. Встреча с Лигеей. Наитие


О, пленительный город загадок,


Я печальна, тебя полюбив.


Анна Ахматова


Дом номер три в зеленом тупике я покинул в полнейшем смешении чувств. Раз за разом я пытался вообразить возможные пути выхода из сложившейся ситуации, но - увы! - не находил ни одного. Собственное бессилье тяжким бременем ложилось мне на душу. Разве мог я спокойно смотреть, как жизнь любимой девушки и ее матери решительно и бесповоротно обращается в ничто, как рушится их привычный жизненный уклад? Что придется претерпеть им в бедности? Какие еще утраты им предстоят?

Не помню сам, как очутился на центральной площади Обливиона, окруженной невысокими домами, дремлющими в сени вековых деревьев. Оттуда я направился вниз, к реке, намереваясь, следуя ее течению, воротиться в поместье. Однако что-то побудило меня придержать коня, а затем и вовсе перейти с рыси на неспешный шаг. Впереди по улице шла женщина, держа за руку девочку лет десяти. Над ними, спасая от яркого солнца, плыл кружевной купол зонтика. Обе были нарядно одеты, шею женщины охватывала жемчужная нить, перо на крохотной кокетливой шляпке подрагивало в такт шагам. Что-то знакомое почудилось мне в движениях и облике обеих, в том, как девочка говорила, как, внимая сказанному, склонялась к ней женщина, в ее осанке и повороте головы.

Перед одним из домов с привязанным над дверью огромным румяным кренделем они остановились и шагнули внутрь. Повинуясь порыву, я поручил коня отиравшемуся возле дверей мальчишке-конюху и последовал за ними. Это оказалось небольшой ресторанчик, устроенный на первом этаже жилого дома, из тех, где можно было перекусить на скорую руку или, напротив, долго сидеть, наслаждаясь вкусом травяного чая со сладостями - и в том, и в другом случае хозяева устраивали все к удобству посетителей. Женщина прислонила к столу сложенный зонтик с костяной ручкой в виде головы попугая, сняла с запястья расшитый бисером ридикюль. Проникающий в широкие окна свет безжалостно обличал седую прядь на ее виске, морщинки у глаз и устало опущенные уголки губ.

Что мог я сказать ей? Зачем преследовал? Примись я задаваться этими вопросами, нашей встречи и последовавшего затем разговора бы не произошло. Но в жизни порой случаются вещи, которые мы делаем без осмысления, поддавшись наитию, делаем сразу либо не делаем уже никогда, потому как на проверку разумом они оказываются лишенными всяческого смысла.

- Вы позволите? - спросил я и, дождавшись ответного кивка, опустился на стул против женщины, заработав неприязненный взгляд ее дочери.

- Меня зовут Михаил Светлов. А вы - Лигея. Я слыхал однажды, как вы читаете стихи. Не смог подойти к вам тогда, но, пользуясь случаем, делаю это теперь, чтобы...

Не успел я добавить "поблагодарить вас", как девочка меня перебила:

- Разве вы не видите, мама отдыхает!

Если бы взгляд мог прожигать, я бы тотчас вспыхнул и был испепелен дотла.

Лигея мягко осадила дочь:

- Тоша, что говорили твои гувернеры о надлежащем юной барышне поведении? Позволь господину Светлову объясниться. Вы желаете научиться стихосложению? Или радеете за кого-то другого? - обратилась вдова уже ко мне. Затянутой в тонкое кружево рукой она поправила выбившийся из прически локон, мимолетно коснувшись при этом лба, как делают люди, пытаясь восстановить в памяти минувшие события. Морщинка рассекла переносицу Лигеи. - Быть может, вы согласитесь повременить? Я недавно взяла ученика и все ему отдала, теперь приходится постигать стихосложение ab ovo, а это, к сожалению, не быстро. Мы могли бы обсудить условия обучения спустя несколько месяцев, если, конечно, вы располагаете временем и не растратите пыл.

Вдова виновато улыбнулась. Улыбка отчеркнула скулы и выявила ямочки на ее щеках.

- Простите мое любопытство, - решился я на вопрос. - Но ваша манера читать стихи напомнила мне человека, которого я знаю. Имя Лизандр говорит вам что-нибудь? Он обмолвился как-то, будто вы были его учительницей.

- Быть может, - Лигея опять приложила пальцы ко лбу, - Нет, не вспомню. Простите.

- Ни в коем случае. Это мне следует извиняться за навязчивость.

Я видел, что тема поэзии расстраивает Лигею, да и Тоша смотрела на меня волчонком. Костлявая и угловатая, девочка была совсем некрасива, и едва ли время смогло бы это исправить, но даже в столь юном возрасте на ее лице явственно читался характер: в ее упрямо поджатых губах, в выставленном вперед остром подбородке, в прямых бровях, сошедшихся в одну линию, во взгляде исподлобья.

- Оставьте маму в покое - вы и подобные вам бездельники, не желающие даже чихнуть самостоятельно, - отчеканила она, заставив Лигею ахнуть.

Разговор складывался вовсе не так, как я того ожидал. Я чувствовал себя случайным прохожим, застигнутым за чем-то неприличным, но не понимал, что сказал или сделал не так.

На сей раз я обратился к девочке:

- Тоша это ведь от Антонины, правда?

- Это от Антонии. В древних языках имя Антония значит противостоящая, а Тошей меня может называть только мама.

Она хотела меня напугать, но я знал наверное, будто кто-то невидимый нашептал мне эту истину, что причина ее ершистости - самый обычный страх. Девочка отчего-то боялась меня и своими нападками стремилась предвосхитить возможные атаки.

Я поднял вверх ладони, показывая, что не прячу оружия.

- Антония, не спешите винить меня во всех смертных грехах. Я лишь хочу поблагодарить вашу маму за те незабываемые мгновения, которые пережил, благодаря ее таланту. У меня нет ни цветов, ни свечей, какими принято вознаграждать артистов, но моя благодарность идет от чистого сердца, и я ничего не прошу взамен.

Лигея посмотрела на меня с явным замешательством:

- Простите, я не совсем понимаю. Вы подошли не потому, что хотите учиться стихосложению?

- Этим стоило бы заниматься в юности, теперь безнадежно поздно. Я могу проучиться целую жизнь, но ни не приблизиться к вам на йоту. Господь поцеловал вас в уста!

- Разумеется, я могла бы передать вам свой талант, - убежденно заявила Лигея. - И на это вовсе не требуется жизнь или даже полжизни.

- Нет, нет, и нет. Что бы вы ни думали, мне действительно ничего не нужно. Я оказался здесь волею случая и вскоре покину Мнемотеррию. Но там, откуда я родом, учат быть благодарными. Ничто не обходится нам так дешево и не ценится так дорого, как вежливость. Спасибо - вот и все, что бы я хотел сказать. Ну и быть может, вы позволите угостить вас с Антонией?

Не дожидаясь их ответа, я подозвал официанта:

- Любезнейший, подайте нам сладких пирогов и пирогов сытных, принесите горячего супу с луком и бараниной, буженины, лососины, свежих ягод и фруктов, какие у вас имеются, шампанского с сыром, только не овечьим, а то я никак не могу приспособиться к его аромату, - тут я вспомнил Жанну с сестрой и уставленный сластями стол между ними, вспомнил старика из лавки поделок из камня, припасшего для Тоши леденец. Я подмигнул дочери Лигеи и уверенно продолжил. - Затем несите мороженое, лимонад и самые красивые пирожные, какие только существуют на свете. Я ничего не запамятовал? Что бы вы еще желали отведать?

- Довольно, я не голодна, - запротестовала Лигея. - Тоша хотела кушать, поэтому мы сюда и заглянули. Неловко стеснять вас, мы можем себе позволить...

Я не дал ей договорить.

- Как офицер и дворянин считаю своим долгом возместить вам время, проведенное в моем обществе, ведь я буквально свалился вам словно снег на голову. Пусть обед станет моим извинением. Для меня же нет большего счастья, чем приятный разговор в хорошей компании.

Уверившись, что я и впрямь ничего не прошу, вдова понемногу избавлялась от скованности. Лигея оказалась прекрасной собеседницей, чуткой, простой и одновременно изысканной, что сложно было ожидать от обитательницы бедных кварталов, но легко и естественно от поэта. Я сам не заметил, как принялся рассказывать ей свои фронтовые истории, перемежая их описанием городов и сел, в которых успел побывать за время военной кампании, давая портеры людей, с которым свела меня война. Вдова внимала с легкой полуулыбкой, порой просила дополнительных разъяснений или выспрашивала детали, а если я вдруг терялся, подхватывала нить повествования, подсказывая мне верные слова. Я не сомневался, что она запоминает мои рассказы, чтобы после положить их на рифму, и это очень мне льстило.

Общество Лигеи позволило мне ненадолго забыться. Когда мы покидали ресторанчик, даже Тоша, разомлевшая от обилия сластей, сменила гнев на милость и позволила посадить себя на коня, которого я вел в поводу. Я проводил вдову с дочерью до дома, где они снимали меблированные комнаты. Этот дом был совсем не похож на жилища, виденные мною в бедном квартале: чистенький, аккуратный, с фасадом, украшенным изображением золотых лоз на темно-голубом фоне, набранным кусочками цветного стекла. Мозаика весело играла на солнце, над ажурным крыльцом нависал кованый балкончик, покрытый позолотой. Я представил, как с этого балкончика Лигея дает свои выступления, как устремляется ввысь ее крылатый голос, а сама она будто воспаряет над толпой. Просить вдову читать стихи я не осмелился, хотя до последней минуты надеялся, что она смилостивится и расскажет хотя бы пару строк, и оттого медлил уходить. Но моим надеждам не суждено было сбыться. Верно, я не смог скрыть разочарования, потому что Лигея сказала:

- Мне кажется, вы считаете меня лгуньей. Однако я ничуть не кривила душой, говоря, что не помню своих стихов. Я отдала их ученику, все до единого. Отныне они принадлежат ему, он читает их друзьям или же вообще не читает никому, замкнув их в ларце из тишины. Но я не жалею ничуть. Я неустанно благодарю Создателя за дар поэзии, которым он меня наградил. Этот дом, и учителя для Тоши, и все наше благополучие зависят от моего дара. Пока я живу, пока дышу, пока вновь и вновь могу учиться рифмовать, нам с дочерью не страшна нищета. Нам не приходится обменивать счастливые моменты жизни на кусок хлеба, не приходится раздаривать сокровенные переживания за крышу над головой. Мой талант позволяет нам отсрочить путь в Оblivion и жить, помня каждый прожитый день, точно бесценный дар свыше.

Неожиданная искренность Лигеи была искренностью к незнакомцу, перед которым не страшно обнажить душу, зная, что он уйдет унесет за собой ее тайну далеко-далеко. Между нами не встанет завтра, ей не придется глядеть мне в глаза, боясь различить в них свое отражение в тот единственный миг слабости, когда я видел ее без маски. Я вскоре забуду это отражение под шелухой повседневных забот. И я принял искренность Лигеи, хотя мало вдумывался, о чем она говорит. По просветленному ее лицу, по лучистому сиянию глаз я понимал, что сказанное важно для нее, и не стал выпытывать смысла, соглашаясь с предложенной ролью исповедника. Мы расстались добрыми друзьями в полной уверенности, что наша встреча не повторится больше никогда.

Но что-то они стронули во мне, ее слова, и затаенная в них хрустальная печаль, и загадка, которую мне отчаянно захотелось разгадать. Вновь и вновь я спрашивал себя, отчего Лигея сказала, что стихи больше ей не принадлежат? Как может поэзия быть чьей-то собственностью? Это все равно, что говорить о принадлежности воздуха или лунного света. Чем пожертвовала вдова за комнаты в богатом квартале, за модные платья, обеды в ресторанах и учителей для дочери? Почему она говорила об Обливионе так странно, будто он был не ее родным городом, а чем-то иным, грозным и жутким? Отчего именовала даром свыше способность помнить каждый прожитый день, непременную для любого человека?

Вопросы множились, цеплялись один за один, и вот уже я принялся перебирать в памяти события, случившиеся со мной со дня приезда в Обливион, недосказанности и оговорки, обрывки фраз, странные разговоры, нечаянным свидетелем которых я стал, пытливые расспросы Януси, предупреждение Габриэля, которым я все чаще пренебрегал в последние дни, ритуал с троекратным согласием неведомо на что вместо оплаты, ссору с Горноставевым, повлекшую за собой роковую дуэль - все это переворачивалось в моей голове, подобно цветным стеклышкам внутри калейдоскопа, наслаивалось друг на друга, складывалось, разбивалось, умножалось и преображалось, пытаясь сплотиться в единое целое.

"Вы даже и не можете представить себе, насколько богаты - с вашим военным опытом, с вашим мужеством и героизмом. Да по меркам Мнемотерриии вы состоятельный человек!"

"Еще вчера Лигея радовала нас своим талантом, а сегодня на него сыскался покупатель. Теперь она переберется в богатые кварталы, будет рядиться в шелка, укладывать кудри высокой прической и добела пудрить лицо. Но стихов - стихов она сочинять не станет. Ее талант продан, ее голос вложен в уста другому человеку".

"Вообразите на минуту, будто вам позволено выбирать, что помнить, а что - нет. Какими воспоминаниями вы предпочли бы пожертвовать?"

"Вы, верно, перепутали меня с кем-то, любезный сударь. Я ни за что не забыла бы такую красоту, кабы она только была моей".

"Спросите вашего друга, чем он расплачивается с кредиторами? Попросите Габриэля припомнить самые яркие из армейских историй, какими он бахвалился на днях. Перечитайте свои дневники, наконец! И тогда, быть может, вы начнете что-нибудь понимать".

"Здесь живут только богачи, прочим в Мнемотеррии уготован один исход - Оblivion. Разница лишь в том, раньше это случится или позже".

"Отец серьезно болен. Ему следовало бросить учить намного раньше, да только он все храбрился, все откладывал на другой раз. Не было никаких предвестий, и вдруг - началось. Как бывает у всех, кто живет в Oblivion".

"Пока я живу, пока дышу, пока вновь и вновь могу учиться рифмовать, нам с дочерью не страшна нищета. Нам не приходится обменивать счастливые моменты жизни на кусок хлеба, не приходится раздаривать сокровенные переживания за крышу над головой. Мой талант позволяет нам отсрочить путь в Оblivion и жить, помня каждый прожитый день, точно бесценный дар свыше".

Я будто сделался проводником, через который шло электричество. Огромных трудов мне стоило остановить поток мыслей, чтобы воротиться в действительность.

Действительностью стал князь Сергей Михайлович, гостивший у Звездочадских - не то Януся или ее матушка звали его, не то (что куда вернее) князь пригласил себя сам. Сергей Михайлович восседал в гостиной на любимом месте Звездочадского - обитом сафьяном диване с подлокотниками в виде богини Ники, откинувшись спиною и забросив обе руки на спинку дивана, закинув ногу на ногу и покачивая блестящим штиблетом. Все внимание князя было адресовано Янусе - это для нее он выпячивал грудь, топорщил золоченые усы и раздувался от собственной значимости, как диковинная рыба-еж, какую путешественники привозят из своих далеких странствий. Меня князь поприветствовал едва заметным кивком.

- А часы-то ваши снова стали, - говорил он. - Я настоятельно рекомендую рассчитать прислугу за небрежение. Вы, женщины, жалостливы, всяким прохиндеям легко растрогать вас слезливым враньем. Коли вам неловко рассчитать бездельника, я готов принять на себя сию неприятную, но необходимую меру. Взамен отправлю к вам своего Гордея, он мужик толковый, от работы не отлынивает.

- Пожалуйста, не утруждайтесь, - попробовала возразить Януся, но Магнатский был непреклонен.

- Ничуть мне это не трудно. Забота о беспомощных созданиях, к каковым я отношу всех женщин без исключения, - первейший долг благородного человека. Ну-ну, не грустите, давайте-ка я развлеку вас историей охоты на леопардов. Из ружья я перебил их десятка два или три, и это мне сделалось скучно. Тогда я попросил местных жителей - а они черны, как дно закопченной кастрюли, лица имеют страшные, губами навыверт, носят юбки из листьев и ничего кроме них, а кожу натирают маслом, чтобы она блестела, как сапог, - так вот, я просил их учить меня владению копьем. Вот забава так забава! Я взял копье и преследовал самку леопарда по жаре, сквозь ядовитые испарения болот, через леса магнолий, по течению вспененных рек, по глухим оврагам. На исходе дня, когда закат был багрян, а в другой стороне неба уже всходила опалово-млечная луна, я настиг самку вонзил острие копья ей в горло, и трижды там повернул. Воротившись, я отыскал логово со зверенышами, от которых самка меня уводила. Я прикончил всех трех, а пятнистые шкуры развесил у себя в библиотеке.

В этот момент рассказала вошел слуга с чаем, который тотчас был отчитан князем за недостаток усердия и постное выражение лица. Непривычный к такому обращению слуга взглянул на хозяек, ища защиты, а не дождавшись, торопливо и неловко зазвенел посудой. Янусе с ее нежной душой после рассказа князя кусок не шел в горло. Она едва тронула губами краешек чашки и тотчас отставила, что не укрылось от бдительного внимания Магнатского.

- Напрасно вы не пьете, Январа Петровна. Смерть вашего брата еще не повод уморить себя голодом. Берите пример с меня: я ем по распорядку, гуляю в любую погоду, сплю, как младенец, и железная дисциплина позволила мне встретить пятый десяток в полном расцвете сил. Иные к сорока годам дряхнут, я же активен и бодр, как юноша. Когда последний раз вы гуляли? Ко мне на бал приезжала жизнерадостная барышня - кровь с молоком, а теперь! Вы сделались тенью себя прежней - исхудали, круги под глазами и эта вековая печаль на лице. Она хороша на иконописных ликах, но отнюдь не красит молодую женщину. Я навещу вас завтра, отвезу в город - пройдетесь по магазинам, купите себе безделушку-другую, хандру как рукой снимет. И не вздумайте возражать, я делаю это ради вашего же блага.

Януся через силу улыбнулась. Заметив нерешительность дочери, Пульхерия Андреевна рассыпалась в благодарностях вместо нее:

- Благодетель вы наш, Сергей Михайлович! Как хорошо, что вы взяли на себя труд позаботиться о моей девочке.

Выпив три чашки крепкого чаю без сахара, князь откланялся.

Я предложил Январе пройтись по парку, окружавшему усадьбу. Хоть я никогда не позволил бы себе столь бесцеремонно отзываться о Янусе, в словах Магнатского имелась толика истины - девушка истаивала на глазах. Тонкая и невесомая, она облокотилась на предложенную мною руку. И такой властью обладала надо мной ее рука, что одно лишь легкое касание придало мне сил и решимости. Нет, я не мечтал выглядеть рыцарем в глазах Януси, я всего-навсего хотел, чтобы она была счастлива, как прежде, и перед ее счастьем блекли любые страхи.

Наши шаги мягко шуршали по гравию. Пронзительно вопили сойки. В воздухе разливалась маслянистая горечь туевых деревьев. Небо из лазоревого сделалось зыбко-золотым, вечернее солнце уже не палило, а нежно целовало сквозь ветки. В укромных уголках парка копились неясные тени, дожидаясь наступления сумерек, чтобы обрести форму и плоть. Я сорвал ветку туи, похожую на перо сказочной птицы, и протянул Янусе. Девушка безучастно приняла ее, даже не спросив, зачем. Хотел бы я с такой же легкостью вручить ей перо настоящей жар-птицы, чтобы оно своим огнем разгоняло напасти, или оплаченные долги ее брата и отца.

Пока мы шли по аллеям парка, я пересказывал Янусе содержание беседы с Комаровым, смягчив самые неприятные ее моменты.

- И что же? Для нас совсем нет надежды? - прошептала девушка так тихо, что я вынужден был наклониться, чтобы понять ее.

- Надежда есть всегда. Уповайте на милость Господа, и он поможет вам.

Это было вовсе не то, чего она ждала услышать, но ничего более обнадеживающего я придумать не мог. Тем не менее мне начало казаться, что выход из сложившихся обстоятельств возможен, если только догадка, зародившаяся в моей голове после разговора с Лигеей, также как тень под туями, сможет обрести форму и плоть.

Ночью я не ложился - читал свои дневники, воскрешая в памяти минувшие события. Листал торопливо, пока не находил нужной страницы, затем останавливался, читал несколько раз, до рези в глаза, боясь упустить детали. Вновь листал, останавливаясь на следующем эпизоде, еще и еще. Говорил сам с собой, спорил в голос, ходил по комнате - так мне легче думалось. Во время моих метаний почти оформившаяся догадка прочно овладела моим сознанием. Безумная, лихорадочная, она граничила с сумасшествием, но как нельзя лучше объясняла произошедшие странности, отвечала на вопросы, какими я задавался не раз, и даже на те, задаваться которыми не осмеливался. Внутри этой догадки, как драгоценная жеода в сердце породы, крылось, как мне казалось, решение бед матери и дочери Звездочадских, и я с нетерпением ждал утра, чтобы убедиться в ее правильности, а об ином исходе я не смел и помыслить.

Я долго молился, прося Господа наставить меня на верный путь, затем причесался, ополоснул воспаленные после бессонной ночи веки, облачился в форму и направился в город. К господину Комарову я ворвался вместе с первыми лучами солнца. Мне было важно слышать подтверждение своим мыслям. Игнатий Пантелеевич спал в библиотеке, куда я был препровожден Юсуфом, спасовавшим перед моей настойчивостью.

- Чему обязан удовольствию вновь видеть вас? - спросил Комаров нимало не раздосадованный моим ранним визитом.

Юсуф подал ему домашней халат из потертого бархата и пояс с кистями. Мне казалось оба они, и Игнатий Пантелеевич, и его лакей движутся очень медленно, как две снулые рыбины в толще воды. Я набрал полную грудь воздуха и сказал, словно прыгнул с головой в этот их сонный омут, единым махом разбивая покой тишины. После моих слов путей к отступлению не осталось:

- Мне кажется, я располагаю определенным капиталом. Вы меня очень обяжете, если подскажите человека, который помог бы верно его оценить.

Игнатий Пантелеевич прищурился, торопливо зашарил позади себя, на заваленном грудой книг и бумаг столике, наощупь отыскал пенсне и водрузил себе на нос. Толстые стекла сделали его глаза большими-пребольшими. Он смотрел на меня, как смотрит врач на смертельно больного человека, не знающего, что он болен и с упоением строящего планы на будущее.

- Сколько вы готовы отдать?

Еще вчера я не понял бы его вопроса, сегодня же отвечал твердо:

- Все. Абсолютно все, чем обладаю, от первого до последнего вздоха, если придется.

- Вот как? - Комаров еще раз окинул меня взглядом и, убедившись в моем намерении идти до конца, повторил уже утвердительно. - Вот как. Ну что ж, не возьмусь вас отговаривать, коли вы для себя так решили.

В интонациях Игнатия Пантелеевича я уловил оттенок сомнения, что вынудило меня добавить:

- Решил окончательно и бесповоротно.

- За несколько домов от меня, в особняке с цветными стеклами и фонтаном у ворот, живет Даниил Васильевич Летофоров. Подозреваю, он именно тот человек, которого вы ищите. Даниил Васильевич ответит на все ваши вопросы и ссудит вам денег. Коли желаете, я готов проводить вас.

- В этом нет нужды, - замысленное мною отдавало приторной гнилью стыда, от которой полнился слюной рот и тянуло сплюнуть, чтобы очиститься от мерзкого вкуса. Мне не хотелось иметь свидетелей своему позору. - Но если не возражаете, я все-таки просил бы вас о помощи.

- Все, что в моих силах.

- Я не знаю, кому и сколько должен мой покойный друг. Бумаги вот здесь, в этом бюваре. Но увы, с указанными в них персонами я не знаком, не знаю скрывающихся за инициалами имен и не представляю, как разгадать эту шараду, как отыскать их, чтобы вручить долг. Я был бы очень признателен, кабы вы согласились принять на себя роль посредника.


Глава XVI. Окончательное решение


Но когда вокруг свищут пули,


Когда волны ломают борта,


Я учу их, как не бояться,


Не бояться и делать, что надо.


И когда женщина с прекрасным лицом,


Единственно дорогим во вселенной,


Скажет: я не люблю вас,


Я учу их, как улыбнуться,


И уйти, и не возвращаться больше.


Николай Гумилев


Дорога к особняку с цветными стеклами показалась мне бесконечной. Мои мысли, пришпоренные бессонницей и нервным возбуждением, неслись вскачь, и никаким живым скакунам было не угнаться за ними. На стук споро явился лакей в ливрее из сукна горохового цвета, обшитой желтым басоном, в ярко-голубом жилете и атласных малиновых штанах. Услыхав, что я к господину Летофорову, лакей ответствовал хмуро: "Заняты покуда". На его лице явственно читалось отношение к ранним гостям. Хмурясь, лакей проводил меня в библиотеку, соседствующую с кабинетом, где и оставил в окружении высоких шкафов, статуэток из бронзы, напольных ваз с затейливым восточным орнаментом, картин в тяжелых рамах и прочих изысканных вещиц.

В иное время собрание книг за стеклами шкафов непременно заинтересовало меня. Но ныне я был взбудоражен, желал поскорее знать мнение Летофорова, а оттого нетерпеливо вышагивал между шкафами, едва обращая внимание на их содержимое. Из отворенного окна долетали звуки улицы, где только-только зачиналась утренняя возня: гремели ведрами водоносы, грохотали первые извозчичьи экипажи, ранние прохожие стучали каблуками по мостовой, издалека доносились крики лоточников. Дверь в кабинет была приоткрыта, разумеется, в такую рань никто не ждал наплыва посетителей, и также ясно, как звуки улицы, я услыхал обрывок разговора.

- Я хочу, чтобы из меня вынули любовь. Еще вчера мне думалось, будто отдать ее - преступление, думалось, будто она живая. Она дарила мне бессонные ночи, дарила стихи - чудесные, яркие, но нести ее одному нет моих сил. Она палит невыносимым огнем, она выжигает дотла, оставляя в душе пустыню. Заберите ее, чтобы она прекратила, наконец, мучать меня. Я желаю уехать свободным!

Он был мне хорошо знаком, этот голос и звенящая в нем страсть вперемешку с отчаяньем.

Ответ был свободен от страстей, а его холодность могла соперничать со стынью могильной плиты.

- Я пошлю к вам человека, едва найду покупателя, а до сей поры уж потерпите, голубчик! Сами понимаете, сердечные муки - не ходовой товар.

- Нет сил моих больше терпеть! Благодаря ей я сделался посмешищем. Я не просил, не ждал ее. Точно кошка дождливой ночью, она обманом прокралась ко мне, прижалась к сердцу, и лижет, лижет его своим наждачным языком. Скоро уж слижет все подчистую!

- Ну, полноте, успокойтесь. Вот, извольте воды! Или предпочтете что покрепче? Архип, Архип, поди сюда!

Зазвенел колокольчик, и прибежавший звон слуга затворил дверь кабинета, отсекая меня от продолжения беседы. Кабы не ночные раздумья, этот разговор породил в моей душе очередные вопросы, но теперь, когда я владел знанием кристальным и ясным, услышанное легко ложилось в канву моих размышлений, в очередной раз доказывая их правоту. Время тянулось мучительно медленно. Но вот наконец Лизандр, а это его голос я слышал, вышел, и лакей пригласил меня в кабинет.

От стола мне навстречу поднялся грузный мужчина. У него была темная борода, прикрывавшая тяжелую нижнюю часть лица, темные глаза навыкате под вопросительно изогнутыми широкими бровями, глубокие морщины на лбу и неровная воспаленная кожа. Некогда густые, прошитые нитями седины, волосы ныне сильно поредели на висках. Грузную фигуру Даниила Васильева плотно облегал темно-коричневый сюртук, из-под которого виднелись рубашка с воротником-стойкой, туго затянутый галстук и шелковый жилет в полоску. Всем своим видом Летофоров свидетельствовал достаток и преуспеяние. В отличие от Комарова, он был готов к труду в любое время суток.

На стене за спиной Даниила Васильевича висела картина в массивной золоченой раме. На ней была изображена подземная река, влекшая свои мутные зеленоватые воды под низкими каменными сводами. По реке скользил челн, которым правила согбенная фигура. Лицо и кисти рук человека освещал стоящий на носу лодки фонарь, остальное тонуло во тьме. Возможно, прежде на холсте было изображено что-то еще, но теперь краски съело ненасытное время, и ничего уже нельзя было различить. Ниже этой картины висели еще три, поменьше, с видами подземных рек и озер, каковыми изобиловали окрестности Мнемотеррии.

Рукопожатие владельца кабинета вышло жарким и энергичным.

- Приветствую, приветствую! Что привело вас ко мне в столь раннюю пору? - осведомился он сочным раскатистым басом.

- Игнатий Пантелеевич Комаров рекомендовал мне вас, как человека, могущего помочь в вопросе весьма деликатного свойства.

- О, мой добрый друг Игнатий Пантелеевич! Не поверите, живем по соседству, но никак не соберемся хотя бы почаевничать: то мне некогда, то у него дел невпроворот. Широчайшей души человек, всякому на помощь придет, за всякого радеет. Ну, другу Игнатий Пантелеевича я не могу отказать никак. Поведайте об вашем деле!

- Я ... - голос мой вдруг сорвался. Я откашлялся, набрал полную грудь воздуха и продолжил решительно: - Мне нужно в кратчайший срок собрать значительную сумму. Взамен я готов расплатиться с вами... иным образом.

- Вы хотите, чтобы я ссудил вам денег? О какой сумме идет речь?

- Тридцать пять тысяч идеалов.

Летофоров присвистнул.

- Однако, аппетиты у вас значительные.

- Это возможно?

- Поведайте о себе. Вы же понимаете, я сугубо деловой человек и должен в полной мере оценить риск, которому подвергаюсь.

Я исполнил его просьбу.

Я рассказывал про батюшку и матушку, про отца Деметрия, про службу в армии и свою дружбу со Звездочадским, приглашение которого привело меня в Мнемотеррию; рассказывал без утайки, потому как если моя догадка была верна, запираться не имело смысла. Я вспоминал свою жизнь день за днем, все подробнее, все острее, как если бы переживал ее заново. Пока я говорил, Даниил Васильевич сидел, вперив в меня тяжелый взгляд своих темных навыкате глаз. Они точно просвечивали меня насквозь невидимыми лучами, понимая муть со дня души, обнажая самые неприглядные тайны, равно все самое стыдное и самое дорогое. И от этого взгляда делалось не по себе. Так неуютно я не чувствовал себя даже под прицелом вражеских пулеметов. Мне хотелось стряхнуть с себя этот взгляд и порождаемое им гнетущие чувство безысходности, но я говорил, говорил и говорил, повинуясь незримому зову глаз Летофорова. Когда я закончил, Даниил Васильевич называл свою цену.

Признаться, я ждал иного. Где-то там, отрезанные стеной Мнемотеррии, остались отец и матушка, принесенная присяга, долг и честь и память о сестрах, которых в моей памяти не было. Здесь же была Януся, милая, беспомощная Януся, любимая мною всем сердцем. И ради нее я сидел против Летофорова, раскрывая душу без утайки. Все задуманное мною предприятие служило одной лишь цели - обеспечить счастье Януси.

Я мог долго размышлять, вправе ли я платить затребованную Летофоровым цену, однако в глубине души я давно принял решение. Читая ночью свои дневники, идя с утра к Игнатию Пантелеевичу, а затем и к Даниилу Васильевичу, я нес это решение, и оно вызревало во мне. Было ли оно верным? Я не знал. Отец Деметрий сказал как-то, что за неверным решением непременно следуют мысли о том, что ты где-то недорешил, не учел всех обстоятельств, недоглядел, недодумал, и ты возвращаешься к нему вновь и вновь, преломляя через призму "а если бы". И только верное решение окончательно. После него не остается сомнений - остаются тяжесть, сожаления, боль, раскаяние, что угодно, только не сомнения. Когда я протянул Летофорову руку, сомнений в моей душе не было, их вытеснила горячая убежденность в верности моего поступка.


Игнатий Пантелеевич попросил несколько дней, чтобы благодаря полученному мною займу расплатиться с кредиторами Звездочадских. Стопка погашенных расписок росла и одновременно близился час, назначенный Летофоровым для расплаты. До сей поры я не говорил ни Янусе, ни ее матушке о сделке, заключенной мной, дабы освободить их от долгового бремени. Как ни в чем не бывало я бродил по парку поместья и по окрестностям Обливиона, заполнял свой дневник, повинуясь скорее привычке, нежели необходимости, проводил время с Янусей, пытаясь поддержать ее в горе.

Часто наезжал Магнатский. Он то сидел в гостиной, и я не находил в себе желания внимать его нравоучениям, а оттого старался занять себя на время этих визитов, то увозил Янусю в город, будучи убежденным, что тем самым помогает ей развеяться. С их совместных прогулок девушка возвращалась молчаливой, замыкалась в себе и точно угасала. Однако пока замысленное мною предприятие не увенчалось успехом, я не смел обнадежить ее иначе как общими фразами, и с тем большим нетерпением ждал весточки от Комарова. Наконец Игнатий Пантелеевич прислал записку: "Ваше поручение исполнено надлежащим образом". Я торопливо собрался и верхом поехал в Обливион.

- Ваше поручение исполнено, господин Светлов, - поднимаясь из-за стола мне навстречу повторил Комаров то, что уже было сказано запиской. На зеленом сукне перед поверенным лежал знакомый мне бювар, который Игнатий Пантелеевич подвинул в мою сторону. - Возьмите. Мать и дочь Звездочадские полностью свободны от долгов.

Я принял папку и сердечно благодарил поверенного.

- Был рад оказаться полезным, - учтиво отвечал Комаров. - Если смогу помочь вам чем-то еще, ныне или в будущем...

Говоря о будущем, он запнулся и закашлялся, пытаясь сгладить возникшую неловкость, но все же протянул мне свою carte-de-visite. Мы оба знали, что вне зависимости от дальнейших обстоятельств отношения между нами завершены навсегда, но точно актеры в дурной пьесе продолжали притворяться, будто еще встретимся. Я взял визитку и положил к той, что уже была у меня.

Лакей проводил меня до двери, мальчишка-конюх подвел коня. Я торопливо взлетел в седло и пустил коня с места крупной рысью, надеясь поскорее сообщить Янусе счастливую весть. Однако застигнуть девушку мне не удалось - когда я справился о ней, слуга ответствовал, что молодая госпожа уехала с их сиятельством. Нервное возбуждение не оставляло меня, и, проведя бессонную ночь, я тем не менее не мог заснуть, предварительно не переговорив с Янусей. Чтобы скоротать время, я принялся складывать свои вещи в саквояж: завернул в бумагу и уложил на дно порядком обтрепавшийся молитвенник для православных воинов, снял с груди Святого Георгия и спрятал среди носильных вещей. Затем настал черед дневников. Я расправил замятые страницы, сложил свои записи аккуратной стопкой и перевязал для надежности. На самый верх саквояжа я отправил револьвер и гостинцы для родных. Отдав таким образом дань армейской дисциплине, я спустился вниз и вновь осведомился у слуг о Янусе.

- Барышня у себя.

- Одна? - уточнил я, не желая сталкиваться с князем.

Ответом мне был утвердительный кивок.

Женскую половину дома Звездочадских составляли несколько комнат, в которых неосязаемо, но явно витал дух изнеженного изящества. Они были светлы, всегда полны источавших нежное благоухание цветов, обставлены ореховой мебелью стиля second empire, украшены картинами, вазами и милыми статуэтками из бронзы или цветного фарфора, столь приятным женскому сердцу. Высокие окна комнат выходили в сад, добавляя к цветочным орнаментам и витавшему аромату возможность слушать шепот ветра в листве да стук бьющихся в стекло ветвей.

Янусю я нашел в малой гостиной, где домочадцы собирались, когда не было гостей. Здесь же, бывало, накрывали стол, если Звездочадские обедали в семейном кругу. Небольшая комната была обустроена в светло-золотых тонах, с лепниной на стенах и потолке, с мебелью, обтянутой коралловым шелком с изображениями пионов, с большими белыми вазами, наполненными живыми цветами, и вазами маленькими, из золота и фарфора, воплощавшими изысканную утонченность. Над камином, украшенном изваяниями крылатых женщин, висело зеркало в золоченой раме, в котором удваивалась вся гостиная и наполнявшая ее хрупкая роскошь.

Януся сидела на невысоком диванчике, держа на коленях раскрытую книгу, которая выступала такой же деталью обстановки. Взгляд девушки, минуя страницы, был обращен к окну, хотя, сдается мне, и там Януся едва ли различала детали. Когда я вошел, она обратила взор на меня, губы ее дрогнули, но улыбка, некогда бывшая частой гостьей на ее лице, так и не озарила милые черты. Еще недавно всеми силами торопивший приближение этого разговора, я вдруг испытал странную робость.

- Как вы провели время? - спросил я, страшась перейти к важному.

- Сергей Михайлович изволил отвезти меня в свой любимый ресторан.

- Вот как. Что ж, рад за вас. Надеюсь, вы получили удовольствие от угощения?

- Да, несомненно, - безучастно отозвалась Януся, точно говорила не о себе, а о ком-то стороннем.

Обсуждать Сергея Михайловича мне не хотелось, поэтому я спросил:

- Быть может, вы хотели бы пройтись по парку? Или посидеть в саду?

- Только если этого хотите вы, - отвечала она, не делая ни малейшей попытки подняться. Мне никак не удавалось вызывать в ней иные чувства, помимо отстраненной вежливости, и я, наконец, решился.

- Я пришел, чтобы сообщить вам хорошую новость. Как выяснилось, по меркам Мнемотеррии я располагаю значительным капиталом. Я употребил его на то, чтобы избавить вас и вашу матушку от нужды.

Верно, я выразился довольно туманно, поскольку Январа переспросила:

- Вы что?

- При любезной помощи господина Комарова я оплатил долги вашей семьи, все, до последнего. В этой папке вы найдете тому подтверждение. Теперь вы можете быть уверены, что у вас есть крыша над головой и средства к существованию. Вам нет необходимости терпеть общество неприятных вам людей, вы вольны выбирать друзей по зову сердца, а не повинуясь необходимости.

Я протянул Январе бювар, где были собраны свидетельства долгов ее отца и брата, ныне погашенные. Девушка оторопело взглянула на меня:

- Вы оплатили наши долги?

- Да, да, Януся, вы свободны.

Что-то в ее взгляде заставило меня отступить. Январа медленно покачала головой, не предпринимая попыток забрать у меня папку.

- Сергей Михайлович просил моей руки. Он согласился повременить со свадьбой, пока не кончится траур по Габриэлю. Для нас с маменькой это наилучший выход из наших печальных обстоятельств. С маменькиного благословения я дала согласие Сергею Михайловичу.

Я замер. Слова, рвущиеся с моих уст, заледенели о осыпались на пол звонким колким дождем. Все, что составляло мою жизнь, в одночасье обратилось в ничто: самые радужные надежды, самые смелые планы, тяготы, что чаял я преодолеть, принесенная мною жертва да и сама жизнь, которая отныне мне не принадлежала.

- Что ж, - молвил я, точно в оцепенении опуская бювар на колени Янусе, прямо поверх раскрытой книги, которую она не читала. Я заплатил за эти бумаги слишком высокую цену, чтобы отшвырнуть их в сторону как ничего не значащую безделицу. - В таком случае считайте это моим подарком по случаю вашей помолвки.

Она вздрогнула, точно пробуждаясь от своего вековечного сна, поднялась, отчего бювар с глухим стуком упал на пол. От удара замок раскрылся и бумаги, точно скорбные белые птицы, разлетелись по паркету. "Одолжил у А.П. две сотни идеалов. Уговорились рассчитаться пятого дня июля. Жоржу и Жоре отдать по полторы тысячи каждому. Управляющему должно семь сотен за труды и сверху пять чаяний на водку, коли шалить не будет. Тысячу в счет батюшкиного долга - Н.Т".

Январа потянулась было ко мне, но беспомощно уронила руки, точно между нами воздвиглась стена повыше той, что окружала Мнемотеррию.

- Не судите меня строго, Микаэль. Вы не знаете, что такое быть бедным.

"Увы, знаю это слишком хорошо" - мог бы возразить я, но не посмел.

- Я слаба, я боюсь нужды. Я была бы готова рядиться в обноски, бродить по дорогам и побираться где угодно, только не здесь, не в Мнемотеррии. Здесь нельзя быть бедным. Как бы ты ни противился, рано или поздно нужда одержит верх, и ради того, чтобы вырваться из ее пут, ты начнешь отдавать себя, раз за разом, по частям, но неизбежно, до конца, - истово зашептала она, желая объясниться и все-таки даже теперь, как прочие мнемотррионцы, связанная общей их тайной - тайной, которую я уже знал.

- Я слишком уважаю вас, чтобы судить. Вы вольны поступать, как считаете нужным. Мало бы я любил вас, кабы требовал за свою любовь благодарности.

- Но вы очень дороги мне, Микаэль! - она опять потянулась ко мне и вновь бессильно опустила руки, так и не решившись коснуться.

- Не смею дольше обременять вас своим присутствием, я и так загостился непростительно долго. Попрощайтесь за меня с вашей матушкой.

Я направился к двери, оставляя всю свою жизнь, прежнюю и грядущую, рассыпанной у ее ног. Я намеревался уйти, не оглядываясь, но возглас Януси остановил меня:

- Постойте!

Не зная имени той странной и необоримой власти, что имела она надо мной, но не смея противиться ей, я обернулся. Януся преодолела разделявший нас барьер, приблизилась ко мне вплотную и, вцепившись обеими руками в мой мундир, горячо зашептала:

- Не возвращайтесь! Не ходите туда, Микаэль!

Неоднократно на войне я становился свидетелем тому, как в минуту опасности к людям, неожиданное и яркое, приходило прозрение. По этому "не ходите туда" я понял, что Януся говорит вовсе не об отъезде из Мнемотеррии. Она догадалась об уплаченной мною цене.

Я смотрел в ее голубые глаза в стрелах слипшихся от слез ресниц, смотрел на высокий, обрамленный темными кудряшками лоб, на мягкий абрис ее лица, на изящную линию губ. Она была моим сердцем, моею душой. Я смотрел на нее, зная, что она будет принадлежать другому, и даже образ ее у меня отнимут, но не смотреть было превыше моих сил. Со всей мыслимой нежностью я стер подушечками пальцев слезы, что сбегали по щекам Януси. Стоя среди осколков собственной жизни, я нашел в себе силы утешить ее:

- Не могу, Януся, я дал слово, слово офицера и дворянина. Но вам нет нужды печалиться, я убежден, у вас все сложится наилучшим образом, - я осторожно расцепил пальцы девушки и оторвал их от своего мундира. - Прощайте! Не поминайте лихом!

Отсалютовав, твердым шагом я вышел из комнаты, а затем и из Небесного чертога. Я шел в Oblivion.


XVII. Иван Федорович и Николай Ильич. Расставания и расстояния


Зачем ты просишь новых впечатлений


И новых бурь, пытливая душа?


Не обольщайся призраком покоя:


Бывает жизнь обманчива на вид.


Настанет час, и утро роковое


Твои мечты, сверкая, ослепит.


Николай Заболоцкий


Когда Николай Ильич перевернул последнюю страницу дневника, за окнами уже начало светать. Серый и робкий, с небес спускался рассвет, шел через дальние туманные поля, крался по темному парку, очерчивал контуры черемуховых ветвей близ окна и сочился в комнату сквозь стекло. Николай Ильич долго вглядывался в пробуждающийся мир, погруженный в собственные думы, столь же неясные и зыбкие пока, как этот рассвет, а затем покойно, как ребенок, смежил веки и от состояния бодрствования разом обратился в состояние сна, которое мало чем отличалась от предыдущего, по крайней мере, мысли Николая Ильича оставались все теми же, приобретя лишь более зримое воплощение и облекшись запахами и звуками.

Отставной военный видел во сне Мнемотеррию - страну высоких гор и кипучих рек, видел Обливион и быстрый Селемн с цветущими яблонями по берегам. Возле реки, у самой границы мира снов, стояла худенькая темноволосая девушка в платье цвета утренней зари и синей шали, затканной серебряными маками. Далекая и близкая одновременно, как никогда не случается наяву, но частенько бывает во снах, она была исполнена неизъяснимой пленительной нежности. Ее огромные глаза полночной синевы отражали горы, и реку, и яблоневый цвет, кожа была млечно-белой, как поднимавшийся от реки туман, и сама она казалась точно вышедшей из этого колышашегося марева и при любом неосторожном движении вновь готовой раствориться в нем. Откуда-то издалека, гулкие и мерные, ровно удары колокола, наплывали стихотворные строки. Во сне стихи были накрепко спаяны рифмой, но после того, как они отзвучали, Николай Ильич не смог вспомнить ни слова, в памяти осел лишь четкий, почти маршевый ритм да едва уловимое веяние крыл музы, мельком пролетевшей мимо. А может, то был просто ветерок, что колебал кисти шали на плечах девушки и пряди ее темных волос.

Верный армейской дисциплине, Николай Ильич проспал не более пары часов, а затем пробудился рано, как приспособился за долгие годы военной службы. Зная, что и дядя - жаворонок, Николай Ильич спустился в гостиную, надеясь застать его там. И верно, Иван Федорович уже пил свой утренний кофе из любимой чашки с щербинкой, будучи таким же, как племянник, рабом давно устоявшегося распорядка, только в его случае не навязанного извне, а сложенного им самим.

Профессор Бережной прибран был по-домашнему: в барском халате из темно-алого бархата с шелковым воротником, в разношенных туфлях без задников, в пенсне с толстыми стеклами. Перед ним, на расшитой фазанами скатерти, с опорой на массивную сахарницу стояла раскрытая книга, на полях которой профессор, не чинясь, делал заметки карандашом. Заслышав шаги, он поднял голову и молвил:

- Доброе утро! Рад видеть вас. Признаться, книга оказалась не столь интересной, сколь можно было ожидать, поэтому я с удовольствием воспользуюсь вашим приходом как поводом избавиться от сей тягомотины. Как вам спалось?

- Вы шутите? Вы вручили мне этот дневник, - племянник также, как и дядя, положил на чайный столик тетрадь в кожаном переплете, полученную им вчера, - и полагаете, будто демон любопытства позволит мне смежить веки? Стоило лишь раскрыть его, как я тотчас пропал между страницами и не обрел себя до тех, пока не завершил чтение.

Николай Ильич взял жестяной высокий кофейник и наполнил себе чашку, как любил - по золоченый ободок. Кофе обжигал губы, по чему племянник рассудил, что поднялся немногим позже дяди.

- Что ж, иного я и не ждал. Я сам, едва заполучив рукопись, был буквально парализован, так хотелось мне знать, чем все разрешится.

- Разрешится? Но ведь история обрывается на самом интересном месте! Как сложилось дальнейшая судьба героев? Что стало с Январой, с Лизандром и Лигеей, с самим Михаилом?

Профессор Бережной потянулся к молочнику и разбавил свой густой кофе не менее густыми сливками. Неторопливо отхлебнул, покатал получившийся напиток на языке, а затем отвечал:

- Зная людей и имея некоторое представление о законах, правящих этим миром, я легко могу домыслить окончание. Ни добро, ни зло не воздаются по заслугам, сколько бы священники не пытались убедить нас в обратном. В жизни все подчинено причинам и следствиям, а не некой абстрактной справедливости. Да и что есть справедливость, как не наше желание уравновесить добро и зло? А ведь и они тоже суть выдуманные нами понятия, имеющие значение для нас самих, но безразличные природе, которая существует вне изобретенных нами категорий, по собственным правилам. Смерть семени есть начало жизни цветка, гибель добычи непременное условие существования хищника, да и сами мы, если верить ученым, сложены элементами, родившимися в сердце умерших звезд. И где здесь добро, где зло? Оставив полвека за плечами, я успел уяснить, что искренние душевные порывы чаще всего пропадают втуне. Полагаю, Январа сделалась княгиней, как того и желала, стена осталась на том же самом месте, где стояла испокон веков, а за стеной навсегда затерялся автор сей рукописи.

- Но будь так, ни вы, ни я не узнали бы его истории! - с жаром возразил племянник на рассудочные речи дяди.

Нимало не убежденный сим аргументом, профессор Бережной пожал плечами и вновь отхлебнул кофе:

- Существует много путей, какими дневник мог к нам попасть. Даже исключая тот факт, что от начала до конца он может быть вымыслом. Хотя я все же поставлю на его достоверность.

Вспомнив представший ему во сне образ, Николай Ильич почувствовал себя обязанным вступиться за Январу:

- У меня сложилось впечатление, что Януся разделяла чувства Михаила. Отчего вы полагаете, будто она желала брака с Магнатским, а не просто примирилась с ним под влиянием обстоятельств?

Этот довод также не произвел на Ивана Федоровича впечатления. У профессора уже имелось собственное мнение, не столь снисходительное:

- У Январы была возможность повернуть ситуацию вспять. Это мужчина связан данным словом, к обещаниям женщины общество относится куда снисходительнее. Она могла расторгнуть помолвку после того, как Михаил сказал, что оплатил долги их семьи, однако предпочла оставить все, как есть. Сдается мне, Январа не любила Михаила. Бесспорно, она была им очарована, восхищена ореолом воинской доблести, покорена оказываемыми им знаками внимания. Но можно ли называть это любовью? Хотя я вполне допускаю, что она могла обманываться относительно собственных чувств. Люди жаждут любви, ищут ее, связывают с ней счастье, но каждый понимает под ней совершенно различное. История знает немало тому примеров - Петрарка ради любви писал сонеты, а Менелай развязал войну, в которой погибли тысячи людей. Я много думал о том, что есть любовь, и теперь готов поделиться с вами итогом своих размышлений. Если Александр Павлович уподоблял любовь алмазу, то мне она кажется сродни увеличительному стеклу. Она не возвышает, как принято считать, а лишь усиливает качества, уже имеющиеся в человеке: натуры мелочные любят расчетливо, эгоистично, а честные и порядочные в этом чувстве и впрямь возносятся до небес. Для любви не важен предмет, она проистекает из души человеческой, из свойств личности и это роднит ее с верой, которая, по глубокому моему убеждению, также не отражает действительного положения вещей, а исключительно является свойством человеческой натуры.

Николай Ильич покачал головой и даже отставил в сторону чашку, так увлек его спор. В армии он был лишен таких бесед, предполагающих обмен впечатлениями от прочитанного, и столь рассудительных собеседников, отстаивающих собственное мнение не кулакам или пальбой из пистолета, а весомыми доводами, и теперь получал немалое удовольствие, наверстывая упущенное. Да и приснившаяся девушка никак не шла у него из головы.

- Вы слишком строги к Янусе. У Михаила имелся определенный жизненный опыт, она же едва вышла из детского возраста. Что могла она знать о любви? Как бы сумела, не имея образца перед глазами, отличить подлинное от подложного? Девушка испугалась будущего, и кто вправе ее за это винить? Поверьте, на войне я навидался немало примеров тому, что страх делает со здоровыми крепкими мужчинами. Будь у Януси время подумать, не сомневаюсь, она приняла бы верное решение, но события развивались чересчур стремительно: смерть брата, разорение. Разумеется, она выбрала самый легкий путь. Способность решать в условиях ограниченного времени дана немногим.

Профессор Бережной внимательно выслушал племянника. Николаю Ильчу не удалось заставить дядю поменять свою точку зрения, однако его доводов хватило, чтобы заронить в сердце того сомнения:

- Верно, потому я и не женился, что ждал от женщин слишком многого, - задумчиво сказал профессор, затем, пожевав губами, спросил. - А вы полагаете, исход этой любви мог быть иным?

- В других обстоятельствах отчего бы и нет?

- Я склоняюсь к тому, что обстоятельства вторичны. Главное - люди. Они либо способны идти против них, либо нет. Кабы не случилось этой беды, случилась бы иная, равным образом проявившая тонкость чувств Январы. Разумеется, я имею ввиду ту тонкость, которая неизбежно рвется при напряжении.

Ивану Федоровичу не так просто было отказаться от присущей ему категоричности суждений, но и Николай Ильич не позволил сбить себя с толку:

- И вновь я с вами не соглашусь. Разве вы хотя бы раз не оказывались в ситуации, когда все вокруг будто препятствует в воплощении задуманного? Допустим, вы выходите из дому, чтобы идти куда-то, но ветер дует вам в лицо, и сечет дождь, и точно назло поблизости не оказывается ни одного извозчика. Однако, будучи человеком упрямым, вы напрягаете свои душевные силы, пядь за пядью упорно продвигаясь к намеченной цели. И что же? Достигнув желаемого, вы убеждаетесь, что оно вам не столь уж необходимо: вам оказывается не интересно в обществе, куда вы стремились, или искомого человека не случается на месте. Так к чему было идти наперекор судьбе, если сам мир берег вас от излишних усилий?

Иван Федорович слушал племянника, не перебивая. В прищуренных глазах за стеклами пенсне угадывалась работа мысли. Когда Николай Ильич замолчал, профессор Бережной неторопливо, обдумывая каждое слово, выдал итог своих размышлений.

- Вы напрасно противопоставляете умение примириться с судьбой и умение возвыситься над ней. Можно бороться впустую, о чем вы и говорили, а можно принять испытания, выпавшие на вашу долю, и это вовсе не взаимоисключающие вещи. У арабов есть слово - кисмет, оно означает судьбу как неизбежность, предопределенность. Именно арабы первыми изобрели цифры, а уж по части медицины и алхимии им вовсе не было равных. И еще кофе, они научили весь мир пить кофе, так что им вполне можно верить, - добавил последний, самый весомый, аргумент профессор Бережной, рассматривая восточный орнамент на своей щербатой чашке. - По молодости я думал иначе и постоянно пробовал на прочность законы мироздания, но с тех пор я имел возможность неоднократно убедиться в их незыблемости. Умение возвыситься над обстоятельствами, не сломаться под гнетом - вот единственное, что нам доступно, и единственное, что действительно имеет ценность. Однако, зная ваш пытливый нрав, я предполагал, что история Михаила Светлова неизбежно породит у вас вопросы. И ради утоления вашего любопытства я выведал координаты святой обители, у служителя которой ее приобрел. Слава этой обители гремит далеко за ее пределами.

- Чем же она столь знаменита?

- А это вторая причина, по которой я выспрашивал дорогу. Проживающие там монахи успешно врачуют недуги, берущие начало из души человеческой. Впервые я услыхал о ней от своего хорошего знакомого в связи с довольно печальными обстоятельствами. Его сын, росший веселым и общительным мальчиком, в один день внезапно перестал разговаривать. Желая быть понятым, он мычал и жестикулировал, однако ни слова не слетало из его уст. Несчастные родители прибегали к помощи деревенских знахарей и дипломированных медиков, чьи старания одинаково не увенчались успехом. Случайно мой знакомый узнал об этой обители и решился отвести мальчика туда. И что же? Неделя пребывания в монастыре полностью исцелила ребенка. Так что смею надеяться, с вашим недугом монахи управятся столь же легко, и вы сможете жить, не оглядываясь на прошлое.

- Хотя мой недуг не стоит беспокойства, я безмерно признателен за вам заботу. И уж коль скоро вы взяли на себя труд выпытать адрес места, где могут мне помочь, я считаю своим долгом отправиться туда так скоро, как только будет возможным, чтобы ваши усилия не оказались напрасны. Да и, признаться, история Михаила Светлова так зацепила меня, что я жажду узнать ее продолжение. Может статься, монахи смогут посодействовать мне и в этом! - воскликнул Николай Ильич с большим воодушевлением, каковое испытывал обычно в момент начала военных действий.

- Да-да, я запомнил, у вас образовалось столько свободного времени, что вы не знаете, чем занять его. Вот вы и нашли занятье по душе. Со своей стороны, я искренне желаю вам удачи и надеюсь на ваше возвращение. Да, и не забывайте писать, за последние годы я так привык к вашим письмам, что без моя жизнь будет неполной.


Ад полон добрыми намерениями и желаниями (англ., Джордж Герберт, "Остроты мудрецов").

Делай, что должно и будь, что будет (французская поговорка, ошибочно приписываемая Льву Толстому).

Здесь Иван Федорович передает идею И.К. Айвазовского: "Человек, не одаренный памятью, сохраняющий впечатления живой природы, может быть отличным копировальщиком, живым фотографическим аппаратом, но истинным художником - никогда. Движение живых стихий неуловимо для кисти: писать молнию, порыв ветра, всплеск волны немыслимо с натуры".

Помню, следовательно, существую. Перефразировка знаменитого изречения Рене Декарта: мыслю, следовательно, существую.

В языческой мифологии река символизирует течение времени, вечность и забвение. Отсюда родственные обороты: кануть в Лету, кануть в вечность, как в воду кануть.

Карт-бланш - здесь: полная свобода действий.

Мой брат по оружию (фр.)

Михаил цитирует Эпикура.

Мой дорогой друг (фр.)

Горностаев дословно повторяет Альберта Камю.

Река Селемн в греческой мифологии связана с легендой о юноше Селемне, в которого влюбилась нимфа Аргира. Со временем беспечная нимфа разлюбила его, и он умер от тоски. Афродита превратила юношу в реку и с тех пор считалось, что купание в реке Селемн дает забвение от любовной тоски.

Составить представление о понравившейся Январе шкатулке можно в минералогическом музее им. А.Е. Ферсмана в Москве (или на его же сайте), где среди прочих экспонатов выставлено пресс-папье, украшенное точно такими же ягодами. Но я решила, что пресс-папье не самый романтичный предмет, потому превратила его в шкатулку.

Лигея - одна из сирен в античной мифологии.

Высказывание принадлежит Аристотелю.

Январа пересказывает легенду об андрогинах из диалога Платона "Пир".

Здесь обыгрывается легенда о происхождении слова шаромыжник, которое якобы произошло от французского словосочетания "cher ami" (дорогой друг). Солдаты наполеоновской армии отступали из России голодные и замерзшие, по пути просили есть у русских крестьян, обращаясь к ним "cher ami". Крестьяне, не зная французского, сочетание переиначили и звали французов шаромыжниками.

Храбрый воин (фр.)

Гиппокрена - в греческой мифологии священный источник, бывший для муз и поэтов источником вдохновения.

М. Горький. Песня о Соколе. Ну просто не могла удержаться.

Арик исполняет арию князя Орловского из оперетты "Летучая мышь".

Пока люди учат, они учатся (лат.)

Имеется ввиду Альмагест Птоломея.

Суета сует (лат.)

Габриэль цитирует Кодекс чести русского офицера 1804 г.

Со щитом или на щите (лат.)

Жжёнка - горячий коктейль, в составе которого ром, французское вино, шампанское, ананасы. Готовилась следующим образом: на огромный чан с горячим вином клали две перекрещенные сабли, на их перекрестье размещали сахарную голову, которую щедро обливали ромом и поджигали. Когда весь сахар сгорал и стекал в напиток, его тушили шампанским.

Букв. - карточка посетителя, совр. - визитная карточка (фр.)

Закон суров, но это закон (лат.)

Ab ovo (лат.) - дословно: от яйца, в переносном смысле - от начала, с азов.

Михаил цитирует М. Сервантеса.

Басон - шерстяная тесьма для нашивок.