Катлас Эдуард: другие произведения.

Создатели. Отрывки из книги

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
 Ваша оценка:


   Создатели. Книга первая
   Эдуард Катлас
  

Предпоследний этаж
раньше чувствует тьму,
чем окрестный пейзаж...

Иосиф Бродский

  
   Часть 1. Двери

"Как хорошо было дома! - думала бедная Алиса. - Там я всегда была одного роста и всякие мыши и кролики мне были не указ".

Льюис Кэрролл "Алиса в стране чудес"

   ...
   ...
   Хаммер
   Когда тебе четырнадцать, приходится определяться, чему верить. Чему и кому. Тебе еще никто не сказал, что, оказывается, можно иметь свое собственное мнение. Ни учителя, считающие, что ученикам нужно знать их воззрения на любые вопросы. Ни родители, которые верят, что главное, чтобы ребенок слушался. Но "слушался" и "имел собственные суждения" - разные вещи. Может, даже антонимы, когда тебе четырнадцать.
   Прежде всего - учителя. Зачем? Зачем тебе свое мнение, когда у них есть что предложить? На любую тему. Как правильно решать задачи, и как неправильно. Как правильно чистить зубы, и как часто это делать.
   Василиск (в миру - Василиса Андреевна), химичка, вообще считает, что зубы чистить вредно. А если это делать, то только каждый раз новой зубной щеткой, и ни в коем случае не использовать зубную пасту - в ней все зло, разрушающее эмаль и потворствующее кариесу. И зубная паста - это заговор. Фармацевтических компаний, зарабатывающих деньги на пасте, и стоматологов, эту пасту рекламирующих. А потом наживающихся на лечении того самого кариеса.
   И все логично. Все сходится. Василиск даже опыты с пастой показывала. Показывала, как скорлупа в растворе растворяется и ничего от нее не остается. Ее рецепт - никакой зубной пасты. Только зубная щетка, каждый раз новая, и вода. Нет, сейчас многим нелегко, но если нельзя каждый раз брать новую щетку, то надо кипятить старую. После сеанса, так сказать. А еще лучше - перед ним, если есть время.
   И совсем хорошо, если полоскать зубы мылом. Простым, хозяйственным, не надо никаких излишеств. Да, неприятно, зато... В этот момент Василиск обычно показывала свои зубы. И им, не химическим опытам, а совершенно белым и здоровым зубам, сложно не верить.
   Но есть еще телевизор. По совокупности говорящий все с точностью до наоборот. И еще предлагающий жидкость для полоскания. Это уже после того, как ты воспользовался совершенной зубной пастой, и новейшей щеткой, продукцией нано-технологий, в которой расположение каждой ворсинки просчитывалось учеными. Просчитывалось до такой степени, что страшно даже подумать, куда они, эти ворсинки, способны забираться во рту.
   А так как между утренней процедурой и вечерней остается некоторое время, время, когда опасности поджидают твои зубы просто со всех сторон, то есть еще жевательная резинка. Дешевый полноценный телохранитель твоего рта в то время, когда не на кого больше положиться.
   А есть родители, которые, несмотря на Василиска, почему-то имеют особый взгляд (отличный от непогрешимого мнения учителя!), и заставляют чистить зубы утром. Но почему-то не заставляют делать этого вечером? В чем сильно расходятся с экранными стоматологами.
   А самое главное, что сталкивать эти мнения между собой - бесполезное и опасное занятие. Бесполезное, потому что ясности не наступит. Опасное, потому что виноватым будешь ты.
   И тебе приходится определяться, чему и кому верить. Выбирать из чужих взглядов и мировоззрений, потому что своих у тебя нет. Никто не сказал тебе, что ты можешь их иметь. Никому не интересно это твое мнение. Всем нужно только твое послушание.
   Но так - даже интересней. Когда ты один, то всегда можешь выбрать для себя из множества вариантов, подобрать самый удобный и действовать. Это не поможет, если тебя схватит за руку человек, у которого есть другое видение по теме (и не дай тебе бог сказать Василиску, что о пользе жвачки только вчера говорили в рекламе!).
   Или, возьмем правила дорожного движения.
   В школе говорят, найдите пешеходный переход, лучше со светофором. В школе говорят, дождитесь зеленого. Посмотрите налево. Направо. Только потом идите.
   Зачем?
   Если по телевизору только и делают, что показывают, как гаишники наказывают водителей за то, что они не пропустили пешехода? Их мнение значительно лучше. Верить ему - удобнее, потому что не надо идти лишние сто метров до светофора, когда перебежать дорогу можно и здесь.
   Но в данном случае Хаммер не собирался пользоваться ни первым мнением, ни вторым. Четырнадцать, это тот возраст, когда мужчина должен показывать силу. Отец в последнее время стал все больше заниматься воспитанием сына. Наверное, решил, что мужика может воспитать только мужик. Да какое "наверное", если он повторяет это матери почти каждый день.
   И Хаммер ему верит, потому что в этом вопросе удобней верить отцу. Потому что Хаммером приятели его назвали именно после того, как он использовал пару советов отца и разобрался с излишне ретивым парнишкой из параллельного. Хорошо разобрался, грамотно. Залетел в раздевалку после их физкультуры, и вдарил ему без разговоров. Без разборок. Потом сказал кое-что, и добавил. И никто не кинулся защищать одноклассника, потому что никто не был готов. Все они в трусах стояли, какое там геройство?
   Они попытались мстить, потом. В тот же день, но после уроков. Слишком поздно. Когда слух об его победе разошелся по школе. И одна из бригад постарше взяла его под крыло. Поэтому хамло из параллельного утерлось.
   Так вот отец говорит, что на дороге надо вести себя жестко. Учиться, чтобы потом вести себя также везде. Если ты переходишь дорогу - то переходи. Виноват все равно будет водитель. И водитель это знает. Он может посигналить, может выругать, но сделать ничего не сможет. А если решит выползти из своей дорогой иномарки (отец добавлял еще пару слов, сквозь зубы, которые нравились Хаммеру, но применял он их избирательно), то можно ему и накатить. А если он окажется сильнее, то окажется еще и виноват. Посадят.
   Пешеход же прав всегда. Поэтому дорогу переходить надо просто - если пошел, то уже не оглядывайся. Ни направо, ни налево. Не останавливайся, просто иди. Пусть останавливаются те, кто боится. Кто виноват. Ты же не виноват, и не должен останавливаться. Как и в жизни. Всегда.
   Если кто-то увидит, что тебя может остановить какой-то гудок, то этот кто-то может подумать, что тебя можно остановить как-то еще. Болью, угрозами, жалобами.
   Никто и никогда не должен тебя остановить.
   Это мнение отца Хаммеру нравилось, потому что оно помогало. Не всегда, иногда о нем приходилось забывать, особенно, сталкиваясь с учителями. Но часто. Как теперь, у дороги, оно экономило пару сотен метров - сначала до перекрестка со светофором, потом обратно.
   Тем более, что сегодня температура упала ниже пятнадцати. Не май месяц, чтобы разгуливать по улицам. Всего пару дней назад казалось, что дело идет к весне, даже начало таять, но теперь мороз вернулся.
   Холодно, слишком холодно, чтобы идти лишние две сотни метров. Слишком холодно, слишком скользко, и слишком лениво.
   Хаммер лишь слегка повернул голову, спрятанную под капюшоном, но машин не увидел. Ну и ладно. Остановятся, если что. Не ждать же у моря погоды. Им надо, вот пусть они и ждут.
   Больше не оглядываясь, Хаммер решительно ступил на дорогу.
   ***
   Сегодня Василий в очередной раз пожалел, что этой зимой решил ограничиться всесезонкой. Дороги чистили из рук вон, а недавняя оттепель только добавила проблем. Лучше бы уж было холодно. Тогда направленных шин вполне бы хватило. Но когда под тонким слоем пороши еще и лед, то машину начинает тащить в совершенно неожиданных местах.
   Хотя, со стажем в десять лет и знанием, что умеет быть осторожен, ездить все же можно. Не гонять, конечно, но аккуратно передвигаться по городу, от одного клиента к другому. Дизайнер штор - это не та профессия, где можно что-то заработать, сидя в офисе. Тут нужно немного крутиться.
   Сейчас он выезжал со двора, медленно. Ему надо было направо, поэтому он все время смотрел налево, опасаясь, чтобы какой-нибудь лихач не переоценил возможности своих тормозов и не догнал бы его в тот момент, когда он еще только будет разгоняться.
   Несколько машин, припаркованных прямо за его въездом, мешали обзору, поэтому он медленно выбирался на главную дорогу, до последнего ожидая, как бы кто не решил, что успеет проскочить до него.
   Но дорога пустовала, поэтому он выехал, и немного добавил газку (сзади все же мог кто-то появиться, и будет лучше, если он не будет к тому моменту стоять на дороге как памятник).
   И в тот же момент нажал на тормоз, потому что только сейчас понял, что дорогу переходит мальчишка. В куртке-аляске с глубоким капюшоном, явно не осознающий, что на дороге есть кто-то, кроме него.
   Машину понесло сразу. Как раз в этом месте оказался сплошной лед, лишь прикрытый тонким слоем снега. Василий жал на тормоз и на сигнал до последнего, до самого удара, отбросившего пацана вперед, на несколько метров. Словно кто-то захотел не просто погубить Василию жизнь, но и дать ему посмотреть, как это происходит. Как умирает пацан, а вместе с ним надежда, что, может быть, обойдется.
   ***
   Сигнал Хаммер услышал. Не то, чтобы он мог что-то успеть. Может быть, и смог бы, кто знает. В конце концов, именно хорошая реакция помогла ему во всех последних драках в школе. Которые, почему-то, происходили все чаще.
   Но хорошая реакция требует решительности. Действия, пусть и необдуманного, но однозначного, не позволяющего размышлений, выбора, подбора наилучшего мнения из возможных. Или его изменения.
   Выбранное мнение оказалось неверным. Чуть ли не впервые в жизни Хаммера. Конечно, водитель затормозил. Но кто мог предположить, что этого будет недостаточно? Что как бы ни боялся водитель, как бы ни уверен был Хаммер в неправоте того, кто за рулем, этого может оказаться мало. Не отец же? Он такого точно не мог и представить.
   Лед.
   Всего лишь лед, и один из немногих неправильных выборов Хаммера стал его последним. Не помогла даже зубная щетка по утрам (родители настаивали), и лучшая защита от кариеса в течения дня (мнение многих с экрана, тех, кому удобно верить).
   Услышав сигнал, Хаммер сначала замер (рефлекс от резкого звука, не путать с испугом, по мнению отца, которое было удобно - его род не из пугливых), а потом попытался сделать еще шаг вперед. Ожидая услышать лишь визг тормозов. Ну, может быть, ругань шофера чуть позже.
   Удар, показавшийся несильным, отбросил его вперед по дороге, чуть ближе к тому светофору, который остался незаслуженно лишенным внимания мальчика.
   Удар, показавшийся несильным паре спешащих по тротуару пешеходов, сломал ему левую ногу.
   Удар, после которого Василий выдохнул с короткой мыслью - "вроде пронесло", настолько глухим он показался и ему, почти оторвал ту самую левую ногу чуть выше колена.
   Боль, которую испытал Хаммер, не стала причиной его смерти. Наверное, даже наоборот - только эта боль стояла на его стороне, до последнего пытаясь удержать его в реальности.
   Резкая кровопотеря (может, поначалу и небольшая), привела к неожиданному для организма уменьшению объема циркулирующей крови. Организм Хаммера тоже действовал решительно, под стать своему хозяину, и в попытке стабилизировать давление выбросил в кровь все, что смог, адреналин, дофамин, кортизол. Вдогонку начался рефлекторный спазм периферических сосудов. Все эти меры слегка восстановили давление, но, одновременно, еще ухудшили ситуацию со снабжением органов кровью. Начался ацидоз, а организм, тем временем, сдавал бастион за бастионом, отключая от кровоснабжения все "неважные" органы. Оставляя на подпитке оставшейся кровью только сердце, легкие, мозг.
   Надпочечники, лишившиеся крови, не смогли выдать ударную дозу кортизола, чтобы хоть как-то спасти ситуацию. Отключился мозг. Легкие.
   Сердце.
   Хаммер умер через тридцать секунд после удара. Еще за десять секунд до того, как Василий трясущимися руками сумел открыть дверь машины и подойти к своей жертве.
   Все последующие годы его долгой, и, иногда, даже счастливой жизни, Василия немного успокаивало лишь одно - уверение врача на суде, что сделать не успел бы ничего не только водитель, но даже профессиональный врач. Анальгин (1.1), корвалол (7.1) и жгут (2.1) хорошие помощники только в случае, если травматический шок развивается не так быстро. Хоть немного помедленней.
   ***
   Хаммер выбрал. Чужое мнение оказалось неидеально, но что тут поделаешь. Кто мог предположить, что обновленные правила дорожного движения не добавляют пешеходам бессмертия?
   Хуже другое, захлопнувшаяся перед мальчиком дверь не успела остановить крик ярости и боли, который он издал. Даже не понимая, что кричит в реальность, отличную от той, в которой умирает.
   Его дверь закрылась. Чуть медленнее, чем стоило бы.
   Лекс
   Зима надоела. Алексей не имел ничего против холода или морозов. Скорее наоборот - они ему чем-то даже нравились. И со снегом он мог смириться.
   Его угнетала одноцветность. Тусклость города, бледнота городских парков, грязная неухоженность дорог. Короткий, слишком короткий день. Когда этот день переходил в ночь, то краски становились поярче и поразнообразней - но Лекс считал эти краски слишком искусственными, чересчур ненатуральными, чтобы заменить те, что он ждал от лета.
   До сегодняшнего дня.
   Потому что сегодня ему показали, что это не так.
   Студию живописи он начал посещать не так давно, только тогда, когда его родители окончательно поняли, что непрерывное использование бумаги не сугубо для решения задач по математике у него не пройдет само по себе. Что наброски карандашом на полях учебников и книг (отец слишком гордился своей библиотекой, чтобы не заметить изменений), возможно, не просто каракули протестующего подростка в самом начале переходного возраста.
   Эти занятия захватили его целиком. Лекс с трудом сдерживался, чтобы не запустить уроки. Только потому, что знал, как это повлияет на решение родителей. Лишаться возможности учиться рисовать из-за лени он точно не собирался. И пока что ему успешно удавалось сохранить хотя бы видимость того, что в учебе он не отстает.
   Лексом его прозвали одноклассники. За безумную любовь к старому медлительному фантастическому сериалу. Да и имя было созвучно, так что кличка быстро привязалась, тем более, что Лексу она даже нравилась. Этот сериал всерьез не увлек больше ни одного из его знакомых. Слишком мало действия, слишком медленный и, зачастую, непонятный сюжет.
   Лекса сюжет не волновал. Музыка, образы, нестандартность. Вот на что он обращал внимание. Восхищало то, как люди просто взяли и ушли от канонов. Но разворачивающее действо стало, при этом,... красиво.
   Точно. Красиво. Нестандартно, начиная от стрекозы на фоне звезд и заканчивая абсолютной сумасбродностью героев. Но если бы Алексея кто-то спросил, и он, пусть и не сразу, но смог бы сформулировать почему, собственно, он выделил похождения по Темной Зоне среди множества более современных фильмов, то он сказал бы именно это. Красота вопреки нарушению стандартов. Более того, красота, возникшая только после ухода от привычного.
   Но Лексу повезло - таких вопросов ему никто не задавал. Иначе бы ему пришлось думать, объяснять что-то. Ему не жалко, он бы сумел все проанализировать, его чувства приобрели бы слова, а образы легли бы в предложения. И он легко все это отдал бы вопрошающему. Он боялся другого, того, что после этого чувство так и останется лежать где-то внутри него; не целостное, чистое и незаляпанное, а аккуратное, стерильное и разложенное по полочкам. Синтетическое. Ставшее пластиковым сразу после того, как подверглось вниманию.
   Сегодня их учили маслу. Для Лекса это оказалось интересней акварели, но все-таки даже масло уступало компьютеру. Хотя Лекс не сравнивал, у него даже мыслей таких не возникало. Просто если бы на полке лежала акварель, а на соседней - масляные краски, то он не раздумывая выбрал бы второе. И даже не смог бы объяснить, почему. А дома использовал каждую минуту до возвращения отца с работы, чтобы повозиться со своими набросками на экране. Отец не возражал, но у них установилось жесткое правило - Лекс может использовать его компьютер только пока отца нет дома. Ему еще повезло, что мать вообще не переносила компьютер и садилась за него только в крайнем случае. Домой она возвращалась обычно раньше отца.
   Блеклость зимы мешала ему жить. До сегодняшнего дня. Сегодня учитель не только показал им новые приемы при использовании масляных красок, но и поменял его взгляд на это время года. Он понятия не имел об отношении Лекса к зиме. Всего лишь в одном упражнении взял краски и нарисовал оттенки белого. Ничего необычного - ведь за окном властвовал снег, вот учитель и рисовал белое. Все оттенки, останавливаясь на каждом и подробно объясняя, когда и какой следует использовать. Стоило бы использовать, если бы он был на месте учеников. Вот этот - слегка розоватый - это закат, отражающийся на сугробах. Этот - рассвет. Нельзя путать его с закатом, несмотря на кажущуюся схожесть, это совсем разные оттенки. И если вы хотите нарисовать закат, то вам нельзя использовать тот же оттенок, что и для рассвета. Серый снег, что лежит на дороге, немногим отличающийся от вулканического пепла, и колеса машин заботятся о том, чтобы он не терял своей серости. Он серый, серо-черный иногда, но совершенной ошибкой будет утверждать, что он одноцветный. Каждый комок такого снега имеет свой оттенок. Этот оттенок зависит где эта слякоть лежит - в центре дороги? На обочине? Давно ли? И из-под какой машины этот комок вылетел? Все это влияет на то, какими свойствами, какой глубиной будет обладать оттенок, который вам захочется воспроизвести.
   Воссоздать. Придумать. Создать. А если не получится вспомнить, то сотворить заново.
   И потом, а если снег искрится? Если солнце, и снег перестает быть белым, а становится блестящим. Как можно передать, какими красками, этот блеск каждой отдельной снежинки, которая еще недавно считала себя принадлежащей сугробу. Но только не сейчас, сейчас он думает, что именно ей назначено стать королевой бала, и ее блеск - самый совершенный.
   Учитель показал и это.
   Так что Лекс, только сегодня, поменял свое отношение к зиме.
   Может быть, именно поэтому он, обычно достаточно осторожный, на этот раз пропустил появление этих троих.
   Ему не так давно исполнилось пятнадцать, но они явно были старше - лет по шестнадцать, а то и по семнадцать.
   Из тех, кто знали, что они не хозяева жизни, но не могли с этим смириться. И выбрали самый простой путь, чтобы прийти в равновесие с окружающим их несправедливым миром. Пиво, много пива. И взгляд на жизнь меняется. Возможно, они до сих пор не могли считать себя хозяевами жизни, но теперь стали вполне способны представить себя хозяевами данного конкретного тротуара.
   - Мальчик, иди сюда, - сказал один, и вместо того, чтобы дождаться, когда его приглашение будет принято, сам пошел навстречу Лексу.
   - Иди сюда, пацан. Деньги есть вообще? - тщательно проартикулировал он же слова, когда подошел поближе. Еще даже не стемнело, четвертый час - рано для темноты даже в разгар зимы. Но не рано, чтобы успеть принять три (а то может и четыре?) темного. После такого количества еще можно считать себя абсолютно трезвым, но приходится слегка сосредотачиваться, чтобы смысл твоих слов дошел до окружающих. Проговаривать их более тщательно, особенно, если тебе хочется донести смысл твоего послания миру.
   - Денег нет, - честно ответил Лекс. Пока что он вел себя относительно спокойно. Денег у него действительно оставалось рублей пятнадцать, и холод на улице не способствовал агрессии. Как он считал.
   - Ты смелый как я погляжу пацанчик. - Вступил второй. - Может, тогда хоть сигаретка есть, нет? Как-то же надо нам разойтись?
   Лекс сглупил. Он мог ответить "нет". Он мог сказать, что не курит. Он мог просто мотнуть головой, в конце концов. Любой из этих вариантов, скорее всего, закончился бы парой плюх, но не более того. Он же, слишком поглощенный своим недавним осмыслением оттенков белого, ответил:
   - Так я могу просто пойти, вот и разойдемся?
   А это было уже предложение. Навязывание хозяевам этого куска улицы своих суждений. Глупость, кара за которую неминуема.
   Ударил его третий. Ударил не говоря ни слова, зло, жестко и в полную силу.
   Обычный удар, каких пацаны переносят десятки, а те, кто подрачливее и сотни. Некоторые даже получают такую дозу не по разу еженедельно, на боксе, на контактных видах единоборств с востока. Ничего страшного.
   Удар пришелся в челюсть; кулак и зубы, встретившись, неожиданно обнаружили, что между ними еще есть губа. Так что губа оказалась разорвана, и из нее сразу пошла кровь.
   Этот удар был идеален. Единственный, он выбивал из противника (жертвы?) всякое желание ответить, защититься, отомстить, оставляя его при этом в сознании.
   Но вот снег, белый и чистый на этом тротуаре, только-только выпавший, скрывал под собой лед. При ударе Лекс поскользнулся и упал назад. Очень неудачно упал. Редкое, редчайшее стечение обстоятельств. Лед, удар пьяного лишил его на миг нормальной реакции, которая, наверное, помогла бы ему. Он просто откинулся назад и упал, ударившись затылком. Снова о тот самый лед, который подвел его равновесие мгновением ранее.
   Так что драки трех пьяных хулиганов и хорошего мальчика не получилось. Так же, как не получилось и непродолжительного, но крайне важного для троих разговора. Который позволил бы им еще раз доказать самим себе, что можно быть хозяевами, если сильно сузить зону желаемых владений. До одного тротуара. До одного пацаненка, проходящего мимо.
   - Ты чего-то грубо заговорил, - запоздало прояснил свою позицию третий (пять лет колонии общего режима, умышленное нанесение тяжких телесных повреждений). Первый и второй согласно закивали (по году условно).
   Лекс не ответил. Из разорванной губы потекла кровь, но не быстро. Начала стекать по щеке, но коснулась снега лишь секунды через три.
   - Чего, теперь ты вежливый стал... и молчаливый? - Первый ткнул ботинком в Лекса, и от этого движения голова мальчика качнулась в сторону, откинулась. Щека Лекса прижалась к снегу. Первый, сам того не подозревая, спас Лексу жизнь, и вычел из их совокупного срока лет десять, не меньше. Только это движение не позволило жертве захлебнуться быстро наполняющей рот кровью.
   - Валим, - сказал Второй. - Валим, пока не спалили.
   Почему-то ни один из троих ни на мгновение не задумался об альтернативах. Ни у одного из них не возникло ни малейшей мысли, ни малейшего желания помочь своей жертве.
   Кто-то выходил из подъезда, кто-то проезжал мимо на машине, кто-то, случайно, наблюдал за происходящим из окна. В городе слишком много глаз, и далеко не всегда эти глаза остаются равнодушными. Скорая увезла Лекса через двадцать минут.
   Линейный наряд милиции задержал всех троих через полчаса. Первый спился, умерев от цирроза печени к тридцати. Второй жил долго, родил двоих, у него были внуки. Третий, выйдя через четыре года, тут же влез в драку и получил ножом в живот. Он умер раньше, чем приехала скорая (справедливость иногда торжествует, как и на кубиках иногда выпадает две шестерки). Впрочем, скорую вызвали далеко не сразу.
   Но, что стоит упомянуть: никто из них, ни разу, не вспоминал Лекса, мальчика, лежащего на заснеженном тротуаре, с тонкой струйкой крови, стекающей по щеке. Наверное, они просто не были впечатлительны?
   Кровь смешалась со снегом, создавая еще одно, пусть далеко не новое и не редкое, сочетание. Оттенок белого, требующий уникальной комбинации красок.
   ...
   ...
   ...
   Павел
   Лидерство - оно в крови. Так, по крайней мере, считает отец. Покрутившись в школьной тусовке, между ребят, родители которых через одного владели крупнейшими активами города, а иногда даже не брезговали и непосредственным руководством, Павел склонялся к тому, что в этом вопросе отец ошибается.
   Лидеров среди них нашлось не больше и не меньше, чем в любом другом месте, несмотря на безусловный успех в этом деле их родителей. Конечно, можно пофантазировать, что здесь через одного - дети прелюбодеяний, и их снабдили не теми генами, но... Повыдумывать на тему разгула страстей в элите можно, даже приятно и открывает поле для множества интересных вечерних фантазий, но вот верилось в это с трудом.
   Так что Павел имел свою собственную точку зрения на то, как становятся лидерами. Это профессия. Которой можно овладеть. Надо просто изучить правила и почаще тренироваться. Без упражнений любая теория остается лишь никому не нужной бумагой. Макулатурой.
   Лидерство - вещь не такая уж и простая. Оно требует сосредоточенности. Дисциплины. И временами - жестокости.
   У него получалось. Он в это верил. Вокруг него всегда оказывалась компания, и большинство из этих парней и становящихся все более аппетитными девчонок готовы были ему подчиняться. Следовать за ним. Ввязываться во всевозможные авантюры, иногда даже на грани дозволенного.
   Но Павлу очень быстро пришлось уяснить, что лидерство нужно поддерживать. Постоянно. Быть лидером - это прежде всего постоянно находиться начеку, постоянно следить за тем, не ослабли ли узы, достаточно ли любят тебя твои люди.
   По большому счету, Павлу было наплевать на одноклассников. Но он учился, тренировался, и отлично осознавал, что если проиграет с ними, то проиграет и в большой жизни. Поэтому не позволял себе расслабиться, пустить все свои навыки, все наработки и полученные знания под откос.
   Одна ошибка или парочка, и все. Всегда найдется кто-то, мечтающий шепнуть у него за спиной - "Павел сдулся", "Павел не тянет", "скучно с ним". Подобного допускать он не собирался.
   И что злило его более всего, так это современные методы влияния. Он просто мечтал очутиться где-нибудь в прошлых веках, когда можно было просто потребовать клятву верности, и вся недолга. Сейчас же вообще становилось непонятно, кто кем руководит.
   Вроде они идут за тобой, - ура, можно считать задачу исполненной. Но нет, не проходит и пары дней, как им все приедается, становится неинтересно, и они начинают слушать тебя, даже не слишком стараясь скрыть зевки. Непонятно, кто кем руководит. Чтобы они признавали тебя своим "боссом", ты должен постоянно прислушиваться к ним. К их мнению. К их желаниям, порой весьма тошнотворным.
   Павел считал это отвратительным. Но, к сожалению, пока не нашел ни одного метода контроля своих "подданных", который бы действовал проще. Все они имели обеспеченных родителей, умели сами себя развлекать. Он не мог их удержать ничем, что обеспечило бы ему длительный и надежный результат.
   Он не обладал монополией на лидерство. А жаль. Так было бы значительно проще.
   Вот и сейчас. Он считал, что травка - не то развлечение, которым стоило увлекаться. Даже останавливал свою тусовку пару раз, когда все кидались на новую забаву. Но быстро понял, что "его люди" не одобряют своего командира. Кое-кто начал отмежевываться, покуривать в других тусовках, без него.
   Еще хорошо, что он понял это достаточно быстро и исправился. Его способности лидера подверглись в тот момент самому серьезному испытанию, что можно было себе представить, но и на этот раз он справился.
   В конце концов, в своей силе воли он не сомневался. Пусть все они, в конце концов, скурятся и окажутся задавленными наркотой, ему то что? Одноклассники для него - всего лишь тренировочный материал, всегда можно будет найти новый. А он сможет спрыгнуть в любой момент. Железная воля, наверное, тоже не передавалась по наследству - чтобы убедиться в этом, достаточно было посмотреть вокруг, поэтому он воспитал ее сам. Взрастил ее в себе, и сделал это хорошо.
   ***
   В выпускном классе кое-кто начал пробовать марки. Это было несколько серьезней, чем марихуана, и Павел задумался, стоит ли рисковать. Но с травой все всегда было хорошо, он даже признался как-то себе, что напрасно так дрожал по этому поводу. Все оказалось просто отлично, и всегда весело. И, что главное, он всегда чувствовал, что может остановиться. А если это так - то зачем бросать? Зачем отказываться от удовольствия, если знаешь, что это можно сделать в любой момент.
   И на этот раз он встал во главе движения. Его компания считалась самой продвинутой, если дело касалось химии. В их тусовке даже стали появляться новые члены, и все они готовы были следовать за лидером беспрекословно. Секс после пилюль был просто роскошен, и девушки готовы были всегда. Если с ним, их лидером, то всегда.
   Павел начал надеяться, что тот заветный эликсир лидерства, возможно, найден.
   Но в этот раз ему почудилось, что он перешел некую черту. Он так и не понял, когда, и где, но ощущение назойливо билось в его сознании, не отпуская.
   Наверное, не надо было принимать без компании, в одиночку, дома. Да еще и такую дозу.
   В последнее время ему начало казаться, что чем больше доза, чем качественнее товар, тем ближе он подходит к некой тайне, открытию, которое обязательно должен сделать. И не собирался противиться этому ощущению. В конце концов, если он сделает это открытие раньше остальных, то его лидерство окажется несомненным. Безусловным. И вот тогда придет пора повиновения. Всех вокруг.
   ***
   Его тело, погруженное в химическую грезу, лежало на диване, но сам он оставался в полном сознании. Только, почему-то, в совершенно незнакомом месте.
   Позади него что-то громко хлопнуло.
   Павел обернулся. Похоже, прямо за ним захлопнулась дверь. Как ни странно, сейчас его это не заботило. Открытия лежали впереди, и останавливаться он не собирался.
  
  
   Павел
   ...
   ...
  
   Ну ладно, Толстой так Толстой. Он там даже какой-то отрывок учил, ближе к середине, во второй части... или книге... Все-таки, хороший товар, но сосредоточиться крайне сложно.
   Павел вновь открыл книгу, где-то на той самой середине - и (как удачно!) попал ровно на тот отрывок, который не так давно ему пришлось зубрить. И как-то и буквы сразу стали расплываться меньше, словно поняв, что это бесперспективно.
   "На краю дороги стоял дуб. Кажется, он был раз в десять старше берез, из которых состоял остальной лес. Это был огромный дуб, в два обхвата и с обломанными, давным-давно, суками и корой, заросшей болячками..."
   Павел сморгнул. Закрыл книгу и вновь посмотрел на обложку. Да, именно по ней он и зубрил. Потому она сразу и открылась на том месте, на котором только и открывалась раньше. Конечно же, он не был столь глуп, чтобы читать ее всю. Зачем, когда достаточно качнуть реферат из сети, вызубрить один отрывок, ну и, если уж совсем прижмет, прочитать дайджест - краткое содержание книги. Даже комиксы есть. Хотя по этой книге и комиксы были скучные донельзя.
   Но что-то не то. "Кажется, он был раз в десять старше берез" или "кажется, он был в десять раз старше берез..."? Он не помнил. Нет, наверное, все-таки второй вариант.
   Павел снова открыл книгу на том месте, где заложил палец: "Кажется, он был в десять раз старше берез...". Но он только что прочитал другое? Теперь правильно? Нет, опять не то.
   И почему "кажется"? Предложение начиналось с "вероятно". Теперь он вспомнил, он еще ошибся, когда декламировал отрывок перед классом и учитель его поправил. Или наоборот? Или от тогда сказал "вероятно", а учитель поправил на "кажется"? И что там потом говорил Андрей?
   Белиберда. Он отшвырнул книгу в сторону. Похоже, накрыло его так капитально, что читать бесполезно. Да и, собственно, не Толстого же читать.
   Лекс
   Лекс наслаждался.
   Нападение паука-тумана его насторожило. Что же это за мир такой, где тебя постоянно обрабатывают болью, насылают врагов, душат? Опасный мир, судя по всему. Но пока он бился с пауком, много возможностей этого места стало ему понятней. Окружающее стало управляемей.
   Тем более что уничтоженный нападающий действительно прибавил ему сил. Нет, сила - неверное слово. Не физическая сила, по крайней мере. Скорее - какая-то ясность в сознании. Словно чуть ушла, растворилась, поредела дымка, окружавшая его доселе и мешающая ему думать. Ушла не полностью, но видно ему стало лучше.
   А так больше, вроде бы, на него пока никто нападать не собирался, то Лекс наслаждался.
   Созиданием.
   Акрил быстро сохнет и требует точности в каждом движении. Но зато позволяет порой создать кое-какие вещи, которые возможно выразить лишь на нем. Профессиональные графические пакеты для компьютера подошли к тому, что нужно было Лексу, ближе всего, но и они оставались безнадежно далеки от возможностей этого мира.
   От его возможностей в этом мире.
   Он стоял на балконе небольшого приземистого замка, построенного на таком же коренастом сплюснутом холме. А вокруг был степь - без видимого конца, трава, подгоняемая ветром, устремлялась за горизонт, и только ей удавалось узнать, что там, за краем земли.
   Но степная трава использовалась Лексом всего лишь как чистый холст. Просто сначала ему хотелось до конца разобраться с замком.
   Теперь, когда рыцарское гнездо было более или менее завершено, пришла пора переходить к окрестностям.
   Горизонт поднялся, превращаясь в заснеженные пики непроходимых гор. В предгорье, ближе к замку, холмы наталкивались друг на друга, зеленели, желтели, краснели, то исчезали, то появлялись в другом месте.
   Лекс еще не знал, как все должно выглядеть в конце, поэтому не стеснялся экспериментировать. Почему бы и нет - когда под рукой у него обнаружился подобный инструментарий?
   Он моргал часто-часто, что уже и сам не замечал, что его веки закрываются на микросекунды. Это происходило так быстро, что для него окрестности менялись прямо на глазах.
   Вид должен быть идеален. Существенно усложняло его работу то, что в отличие от холста, здесь красота и пропорции должны были соблюдаться не только в тот момент, когда он стоял именно в этой точке, но и в любом другом случае. Если ему захочется спуститься с балкона вниз, на откинутый через замковый ров мост. Вздумается подняться на один из холмов. Пройтись вдоль далеких снегов, очерчивающих голые скалы.
   По скалам, почти отвесно вниз, струилась ледниковая вода. Лекс не видел этого отсюда, но чувствовал внутренним взором, что это так. Представлял, хотя находился слишком далеко от ледников. И как только он представлял это достаточно четко, то мог быть уверен - проверять, что так оно и будет, не придется.
   Множество маленьких горных водопадов передавали талую воду ниже, в ущелья. Там она собиралась в громкие горные ручьи, выбирающие витиеватые пути вниз, в предгорье.
   Река, объединившая всю воду с гор, сначала мелькала между холмами, появляясь на виду лишь иногда. Затем разливалась в долине, рассекая ее на две, почти равные половины. Огибала замок с обеих сторон, щедро заполняя водой крепостной ров, и текла дальше, к выходу из долины, вниз, на плоскогорье.
   Там, внизу, Лекс пока оставил обычный лес. Осенний. Он вновь остановился на осени, позволяющей ему использовать сразу много красок. Как бы ни прививали ему любовь к чистым цветам, он все еще предпочитал разнообразие. А если он способен удержать все эти цвета в памяти, воссоздать, моментально затвердить, словно используя акрил, а не масло, то почему он должен был себе отказывать?
   ...
   ...
   ...
  
   Часть 2. Армии снов

"Если б он не видел тебя во сне, где бы, интересно, ты была?"

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье.

  
   Глава 1
   Когда стемнело, светлячки облюбовали дуб. Странные такие светлячки, летающие вокруг дерева, водящие вокруг него свои незамысловатые хороводы. И совсем не обращающие внимания на все остальное вокруг.
   Пока что их не привлекала ни вода из реки или рва, ни осенняя трава. Ни теплые после только что ушедшего солнца стены замка. Лекс сидел на парапете одной из смотровых башен, сложенном из камня, и точно мог сказать, что затея с согревающим солнцем была не напрасна. Сидеть на теплом парапете было значительно приятней, чем на холодном.
   В жизни бы такую красивую и теплую осень. С такими яркими цветами, теплым, но нежарким, солнцем, с чистотой и сухим проселком, уходящим вдоль реки в холмы. Булыжник на дороге лежал лишь до первого холма, только там, где во время дождей дорогу могло сильно размыть. Дальше камни, почти полностью ушедшие в землю, поросшие травой, уступали дорогу простой пыли.
   Спать ему не хотелось совсем. Возможно, здесь и не надо было спать? Было бы здорово. Но он бодрствовал уже слишком долго, и его сознание начало понемногу туманиться. В мыслях не было прежней ясности, а в образах - отточенной изначально красоты, которая оказалась бы достойной того, чтобы воплотиться в этом мире. Мирах.
   Поэтому он просто сидел на теплых камнях и смотрел, как по его желанию, по его замыслу, совмещенному с реализацией, медленно заходит солнце, темнеет. Наступает ночь, как полагается - со звездами, с полной луной, освещающей ночную долину не хуже дневного брата.
   А потом появились светлячки. Чужие. Не его задумка. Он им обрадовался, потому что именно в этот момент размышлял о том, как сейчас ведет себя его собственное тело. Сколько раз за это время он сходил под себя? Плачет ли мать у кровати? Ругается ли с врачами отец? Он наверняка где-то в больнице, возможно - даже очень неплохой, раз до сих пор жив. Но это не меняло того факта, что Лекс не имел ни малейшего контакта со своим телом. Не мог послать никакой весточки о том, что он не просто жив, но и чувствует себя на самом деле прекрасно?
   Сколько таких как он, разбросано по стране? По миру? Все ли они здесь, или лишь некоторые? Есть ли шанс вернуться назад? Наверняка есть, но есть ли шанс вернуться, запомнив все произошедшее в этом мире?
   Его тело должны переворачивать? Иначе ведь он опухнет, затечет, и все равно умрет? Какая-то медсестра должна убирать за ним испачканные простыни? Или что, его одели в подгузник? Неприятно.
   Но он бы предпочел подгузник. Все-таки, тогда за ним было бы попроще следить.
   Светлячки прилетели вовремя, оторвав его от всех этих мыслей. Сначала появился один, робко засветившись между холмов, понемногу приблизившись и сев на ветку дуба. Посидел, а потом заплясал между деревьев. За ним появилось сразу несколько, в разных местах долины, начиная светить, словно только родились.
   Только что умерли.
   ...
   ...
   ...
   Глава 2
   Там, между холмов, в тени высоких берез, осин и сосен, пряталось заболоченное озеро.
   Лекс прятал его тщательно. Он не случайно выбрал это место, эту тень, эти деревья вокруг. Он хотел иметь тайну в тайне - маленькое озеро, скрытое от чужих глаз, показывающее себя только тому, кто сумеет подойти вплотную. Будет знать, куда подойти.
   Кувшинки уже отцвели, но круглые листья водных растений плавают так плотно, что под ними невозможно разглядеть дно. Листья не только зеленые, многие из них предпочитают бурые тона, красноватые, иногда почти фиолетовые, словно не нужен им хлорофилл, они вполне готовы от него отказаться ради своего дикого цвета. И это не осенние цвета, Лекс уверен, что такими листья могли быть и в середине, в самом разгаре лета.
   Как ни странно, этот сдержанный тайный разгул красок не кажется ни кричащим, ни аляповатым. Все в самый раз у лесного озера, прячущегося в тени деревьев, между холмов.
   Вода прячется под этими листьями, она и так темная из-за постоянной тени, в которой приходится существовать озеру, а под круглыми плавающими листьями она становится совсем черной, непроглядной, неразгаданной. Скрывает все не только в глубине, но даже камушки, тихо лежащие у самого берега, на отмели. Вода делает озеро сродни черному звездному небу. Только в ней нет даже звезд.
   Где-то в середине озера разместился омут, глубокий, не по рангу глубокий омут для тихого лесного озера. Этот омут - кузница, ради которой, вопреки мнению холмов, Лекс прячет среди них это озеро. Он чувствует, что духи холмов выражают сдержанный скептицизм по поводу этого соседства. Они быстро освоились со своей новой ролью, примерили ее на себя, потренировались, и теперь считают, что имеют полное право голоса, как любая женщина в христианской стране, как любой ребенок, получивший водительские права. Может, и не по всем вопросам современности, но уж на тему того, что разместить рядом с ними, прямо под их склонами, они точно хотят высказаться. И даже, возможно, проголосовать.
   Но Лексу необходимо где-то поместить свое озеро, поэтому он поступает как диктатор, как ненавистный гражданами сатрап. И единолично, не испрашивая разрешения, продолжает создавать водяное блюдце, разукрашенное тиной.
   "Стерпится - слюбится", - бормочет Лекс. И духи холмов неожиданно успокаиваются, начинают нашептывать друг другу, что так даже к лучшему, что только у них, а не у других холмов, есть такое чудесное озеро. Они выделяются среди остальных. Если когда-то гости пойдут посмотреть на окрестности, то они точно не пропустят эту достопримечательность. Они - избранные, которым дали возможность охранять озеро, столько важное для создателя. Они советуют добавить в озеро рыбы. Побольше.
   Омут - самое важное. Омут - обманка. Омут - шлюз. Омут - шкатулка с драгоценностями, запертая на сейфовый замок. И отпереть теперь его может только Лекс. Это не черная дыра, черпать из которой может любой гость, любой вторгшийся в долину. Открыть эту шкатулку дано только Лексу, создателю.
   Омут тих и спокоен, старательно сдержан, всем своим существованием подчеркивая, что он именно из тех, в коих водятся черти. Но только даже его создатель не знает, что именно может выйти из этого омута. Ему, пока, это неважно.
   ...
   ...
   ...
  
   Ива - странное растение, странное и загадочное. И те, что создают живую изгородь. И гиганты, достигающие восьми метров в высоту. И скромные тихие экземпляры, склоняющие ветви к самой воде рек и озер. Любой из шести сотен видов, относящихся к роду, несет в себе свою собственную тайну.
   И собственную красоту.
   Лекс где-то слышал или читал, что существует японская ива. Может быть, есть даже и китайская. Но он понятия не имел, как они выглядят.
   Да Каллиграф и не специфицировал, аллею из каких именно ив он хочет. А уточнить Лекс не мог - мир Каллиграфа пустовал. Хозяина нигде не было видно. Лекс знал, просто чувствовал, что Каллиграфа нет в мире песка.
   Хозяин куда-то удалился, может быть, отправился в гости. Или на войну. Или в какой-то другой мир, о котором Лекс не знал. Предыдущий прецедент с Михаилом наглядно продемонстрировал, что недостаточно знать, как добраться до одного из миров игрока. Другой мир, если он есть, может оставаться такой же загадкой, как и первый. И искать его надо отдельно.
   Лекс был уверен, что Михаил тогда нашел бы его, рано или поздно, и в мире Хозяйки, но все-таки это требовало отдельных, дополнительных усилий.
   А Каллиграфа он не чувствовал.
   Зато - теперь пустыня-холст не была абсолютно пуста. Лекс оказался где-то ближе к тому месту, точке, которую сам Каллиграф сделал центром этого мира.
   Прямо посреди песков стоял дом-пагода, с классической крышей, чуть заворачивающей кромку вверх. Дом казался крохотным на фоне разноцветных песков, да он и был небольшим. Без стен, лишь с раздвижными перегородками, позволяющими слегка отгородиться от внешней части этого мира.
   Для Лекса эта черта начинала иметь значение лишь в том месте, где он стоял.
   Мальчик вздохнул. Хозяина, по-прежнему, не было, и некого спросить о том, какие именно ивы он хочет видеть в этой пустыне. Лекс решил, что раз выбор остается за ним - то пусть это будут плакучие ивы. Его любимые.
   ...
   ...
   ...
   Лекс приоткрыл глаза и наклонил голову, чтобы понять, чем занят его друг.
   - Вот смотри, - на свет из мешка появилась стеклянная банка, подобная тем, в которых хранят крупу. - Простое упражнение. Вот тебе камни...
   С этими словами Михаил выдернул из мешка кулек поменьше, наполненный галькой.
   - Надо наполнить банку. Наполняй.
   Спорить и разбираться со смыслом происходящего Лексу сейчас хотелось меньше всего. Он послушно схватил горсть камешков и аккуратно высыпал их в банку. Камни были словно только сейчас собранные на берегу реки. Обычная речная галька, но созданная настолько качественно, что сразу становилось понятно - у Михаила с тем берегом той реки особые отношения. Нельзя вот так вот просто запомнить вид этих камней, каковы они на ощупь. Лекс придержал в руке один из камней - галька оказалась даже слегка влажной, словно лежала у самого берега и отсырела с одного, нижнего, бока.
   Ему понадобилось пять или шесть горстей, чтобы заполнить банку полностью.
   - Банка должна быть полной, полной абсолютно, - подсказал Михаил.
   Лекс лениво потряс банку, чтобы слегка утрамбовать камешки, после чего ему удалось положить у самой горловины еще пару галек. Но больше уже не лезло - Лексу казалось, что наполнять банку с горкой будет неправильно.
   - Банка полная? - спросил Михаил.
   Лекс кивнул. По большому счету, ему было все равно. Он ожидал, что конечно же Михаил каким-нибудь хитрым движением сумеет втолкнуть в нее еще несколько камней, но он слишком устал, чтобы заниматься этим самостоятельно.
   - Тогда держи, - ухмыльнулся Михаил, передавая из мешка следующий кулек. - Наполняй дальше.
   В кульке был песок. Обычный речной песок, не слишком чистого цвета, в котором преобладали желтые тона. Возможно, собранный у того же берега той же реки, что и галька. Собранный, запомненный, созданный. Лекс разорвал оболочку и начал медленно сыпать песок внутрь банки.
   Очевидно, что сухой песок спокойно посыпался между гальки, медленно заполняя пустоты между камешками. Лексу удалось высыпать почти весь кулек, прежде чем песок поднялся до горловины.
   - А теперь? - Михаил чуть наклонил голову и посмотрел на мальчика. - Теперь банка полная?
   На всякий случай Лекс чуть потряс сосуд, чтобы песок окончательно заполнил все пустоты. Затем медленно досыпал его остатки из мешочка - хватило как раз. Он чувствовал подвох, поэтому не торопился. Но ничего умного в голову ему все равно не пришло, поэтому мальчик медленно кивнул:
   - Сейчас полная, - согласился он.
   - Мне пора, - улыбнулся Михаил. Он отбросил мешок в сторону, приподнялся от дерева и подошел к крепостному рву. - Зачерпни воду отсюда. Налей в банку. Дальше объяснять?
   - Нет. - Лекс помотал головой. Его друг подловил его снова, на том же самом, что и в первый раз.
   - И даже после этого, - Михаил вернулся к дереву, но садиться снова уже не стал, - я не смогу поручиться, что банка окончательно наполнится. Выводы делай сам. Очевидно, этот фокус имеет прикладное значение в той ситуации, что мы с тобой оказались.
   - Какое? - рассеянно спросил Лекс.
   - Догадайся, - улыбнулся Михаил и исчез.
   ...
   ...
   ...
  
   Каллиграф заставлял его повторять его один и тот же символ снова и снова, без перерыва.
   Рядом с каждой ивой, пока Лекса не было, он поставил столбик-держалку, на которую можно было повесить лоскут материи. Но пока все столбики были пустыми. Лекс еще ни разу не получил одобрение, разрешающее ему повторить то, что он делал, не на песке, а на бумаге - на материи.
   Раз за разом Каллиграф мотал головой, и внезапно возникающий ветер сдувал очертания иероглифа с песка.
   Иероглиф, казалось бы, был проще некуда, но у Лекса не получалось. Вернее, ему казалось, что он все делает верно. И именно то, что он не мог даже понять, что он делает не так и что именно не нравится учителю не позволяло ему сдать этот экзамен.
   Каллиграф запретил создавать новые деревья, пока под каждым не будет висеть кусок материи с законченным иероглифом. Пока не висело ни одного, и четыре сиротливых ивы никак не могли дождаться, когда же они превратятся в аллею, ради которой создавались.
   Иероглиф "воин" был прост и угловат. Два символа, второй вообще, казалось, был проще некуда. Когда Каллиграф впервые нарисовал для него образец, Лекс и подумать не мог, что с его повторением у него возникнут хоть какие-то проблемы.
   Только вот повторение, механическое воспроизведение Каллиграфа не устраивало. Он ничего не объяснял, но первые несколько попыток были отвергнуты с ходу, а мальчик мог поклясться, что начертанные на песке символы с фотографической точностью воспроизводят показанный ему вначале образец.
   Или именно это и не устраивает мастера?
   Лекс прикрыл глаза, и, прежде чем попробовать снова, в который уже раз, начать чертить знаки на песке, задумался.
   Простое воспроизведение картинки, которую он запомнил, Каллиграфа не устраивало. Может быть, стоило дать волю своему воображению? Может быть, в этом и была его ошибка - попытка повторить символы, вместо того, чтобы вложить в них что-то свое?
   По крайней мере, это позволяло ему сделать хоть что-то новое. А то биться головой об несуществующую стенку стало совсем уже неинтересно.
   Лекс поднял кисть, но остановил ее прямо в воздухе. Задумался. В иероглиф надо вложить душу, как и в обычную картину. Но что именно? "Воин" должен быть воином, это понятно. Но какие качества этот воин должен нести внутри себя. Бесстрашие? Силу? Желание победы? Может быть, невозмутимость? Да, невозмутимость Лексу нравилось. Он тут же представил себе воина с абсолютно бесстрастным лицом, окруженного врагами, но невозмутимого. Воина, которого невозможно вывести из равновесия. И невозможно победить.
   Лекс начал чертить на песке. Иероглиф выглядел совсем не так, как его изначально показал учитель. Все основные линии сходились, но где-то наклон оказался другой, где-то кисть глубже ушла в песок и линия получилась толще, где-то отдельные ворсинки жесткой кисти отошли в сторону, и базальт лишь слегка угадывался под песком, под тонкими линиями рисунка.
   Каллиграф кивнул.
   - Это твой воин. У воина должен быть характер, и ты наконец-то это понял.
   - Какой характер? Мой невозмутим. А что лучше всего?
   - А это неважно, - небрежно махнул рукой Каллиграф. - Воины разные, и характеры у них тоже - разные. Но если характера нет, то это всего лишь терракотовая статуя. В моем мире она не оживет.
   Каллиграф хотел сказать что-то еще, но остановился, замерев с чуть приоткрытым ртом.
   Он молчал почти минуту, и Лекс не смел прерывать это молчание. Что-то было не так. Мальчик был в чужом мире, но к концу этой минуты даже он почувствовал, что что-то происходит.
   Кто-то решил посетить Каллиграфа кроме ученика. Кто-то третий. Мальчику было слишком сложно оценить, где находится новый гость, как далеко и насколько он силен. Мир, который создал его учитель, не позволял чужакам слишком вольно в нем развлекаться.
   В конце концов, Каллиграф все-таки начал говорить. Хотя сказал он совсем не то, что собирался вначале:
   - На тыльной стороне твоей кисти есть клеймо. Не такое как у меня. Ученическое. Посмотри.
   Лекс послушно взглянул на тыльный конец древка. На нем выпукло выделялся обычный квадрат, а внутри него, точно посередине, маленький кружок - почти точка.
   - Можешь использовать. Твои творения будут слабы, но они будут оживать. Это, так сказать, гостевой вариант. Кто-то решил меня посетить. Враг, я думаю. Скоро мы его увидим, и я буду сражаться. Ты, конечно, можешь сбежать, но я не думаю, что ты сбежишь. Хотя бы потому, что по твоему следу он придет и за тобой, если победит.
   - Он может победить? - нейтральным голосом спросил Лекс. Он гостя почти не чувствовал, но хозяин то мира должен был хорошо представлять, насколько силен вторгшийся к нему.
   Каллиграф пожал плечами:
   - Сила здесь мало что значит, если ты не умеешь ее использовать. То, что он нападает не на новичка, говорит, по крайней мере, об его самоуверенности. Насколько она оправдана - мы скоро увидим. Пробуй, поднимай своего воина.
   Лекс кивнул, перевернул кисть и со всей силы ударил рукоятью в песок.
   На базальтом основании, в том месте, куда пришелся удар, загорелось красное клеймо - простой маленький кружок, обрамленный квадратом.
   Его воин, воин Лекса встал из песка. Он все равно был похож на китайскую терракотовую скульптуру, потому что даже его одежда имела вид и консистенцию песка. Но он был живой. Невозмутимый - это да, но живой.
   Воин сделал лишь один шаг вперед, и присел, встав на одно колено и обозревая окрестности. И не мешая, при этом, смотреть вперед своим хозяевам.
   Каллиграф кивнул.
   - Главное, не высовывайся вперед, - сказал он. - Хуже всего, если ты будешь путаться у меня под ногами и помешаешь мне победить.
   Лекс кивнул, и Каллиграф, убедившись, что мальчик все понял, зашагал по песку вперед, навстречу новому гостю.
   ***
   Проблема Лекса сейчас состояла в том, что он ничего не мог создать в этом мире, не подчинившись его законам. Для этого он был слишком слаб. А по законам этого мира он должен был рисовать иероглифы на песке - и, похоже, это был единственный путь для защиты.
   Только вот Лекс пока что не знал почти ни одного иероглифа. Ангелы к этой теме точно не подходили. Оставались всего лишь два иероглифа. Воин. Единорог.
   Второй воин был точной копией первого. Мистер невозмутимость. Он даже вперед шагнул точно также как и первый. Шагнул и опустился на одно колено, присоединившись к первому.
   Третий стал яростью. Берсерком. Безудержный гунн, творение того же Китая, сумевшее докатиться до Европы. Как только он встал из песка, то сразу же раскинул в стороны руки, в каждой по короткой секире, и хрипло закричал. Низкий гул пронесся над песком, и даже первые два воина чуть вздрогнули и обернулись, чтобы убедиться, что опасность направлена не в их сторону.
   Каллиграф чуть сбился с ритмичной поступи, которой он шел в сторону врага, и тоже обернулся.
   Лекс лишь заметил его легкий кивок, но лицо учителя не выразило ничего - что касается невозмутимости, учитель мог дать несколько уроков даже первым двум воинам Лекса.
   Мальчик взглянул в сторону отходящего все дальше учителя, но тут же фокус его взгляда сменился. Там, у самого горизонта, что-то творилось. Более всего вторжение походило на черную грозовую тучу, висящую низко-низко над землей, буквально стелющуюся над песком. Казалось, что молнии должны беспрерывно бить прямо сквозь песок в базальт, и должны быть совсем короткими - от тучи до базальта, несколько метров.
   И это что-то надвигалось. От горизонта, в сторону центра мира. В сторону Каллиграфа, идущего навстречу. В сторону Лекса.
   Гунн тоже увидел надвигающуюся угрозу и зарычал, на этой раз негромко, как зверь, готовящийся к атаке. Бросился вперед, одним махом перепрыгнув через двух бесстрастных. Пробежал после этого еще несколько шагов, но потом неуверенно замедлился и остановился. Оглянулся назад, но посмотрел не на своего создателя, а на собратьев. Всем своим видом ожидая того, что они последуют за ним.
   Один из двоих коротко и бесстрастно качнул головой - рано. Как ни странно, на гунна это подействовало. Он тоже сел, скрестив ноги. Повернул лицо к далекому врагу, снова зарычал, зашевелился, но стоило ему лишь слегка повернуть голову в сторону неподвижно сидящих за ним собратьев, и он остановился. Замер, как и они.
   Плечи гунна заметно расслабились, руки с секирами легли на песок и успокоились на нем в полной неподвижности. Он перешел от своего взбешенного состояния к его полной противоположности. Похоже, созданный Лексом гунн мог существовать только в крайних точках.
   Лекс начертил на песке еще один иероглиф и ударил печатью, поднимая из базальта белого единорога. Тот всхрапнул, покосившись черным глазом сначала на тьму на горизонте, затем на создателя. Этот предпочел бы ускакать прочь, но тоже успокоился, опустив голову в поиске несуществующего в этой пустыне корма. И лишь поглядывая в ту сторону, где начинали разворачиваться основные события.
   Так что все они - создатель, три его воина и единорог замерли, наблюдая, как Каллиграф сходится с незваным гостем.
   С неба, со стороны низкой надвигающейся тучи, в сторону хозяина пустыни потянулась молния. Потянулась, сверкнула в быстро темнеющем небе, но не добралась до учителя, бессильно ударив в песок в полусотне метров. Вслед за ней ударили еще, на этот раз сразу две. Эти продвинулись чуть дальше, но все равно не достигли китайца.
   Каллиграф остановился и что-то начертил на песке. Ударил рукоятью кисти вниз.
   Через всю пустыню, пересекая ее наискосок, начинаясь у горизонта слева и уходя куда-то вправо при приближении к Каллиграфу, и дальше, вправо мимо учителя и мимо Лекса с его маленькой армией, выросли железные прутья. Не решетка, а лишь двухметровые прутья, стоящие через каждый десяток метров. Громоотводы.
   Следующие несколько молний бессильно ударили в новую защиту и исчезли. А Лекс задумался, какой иероглиф мог означать громоотвод. Полезный иероглиф, как оказалось
   Бесполезные молнии сразу затихли. Тот, кто вторгся в мир пустыни, явно не собирался тратить свои силы понапрасну.
   Туча надвинулась еще ближе, нависнув уже почти над Каллиграфом, разделяя его мир надвое - на светлую и темную половину. Он обернулся, лишь повернулся туловищем, не двигая ногами, и нарисовал сзади себя на песке короткий символ. Поставил печать.
   За спиной у Лекса, где-то прямо над домом Каллиграфа, засиял огненный шар. Еще одно солнце, но в этот раз висящее низко, так, что его ослепительный свет словно подныривал под тучи и освещал то, что они пытались скрыть.
   И эти рассеивающие мглу лучи выхватили из глубины надвинувшейся до предела тьмы молчаливое воинство, целую армию, бесшумно идущую в сторону Каллиграфа. Огромную армию, на взгляд мальчика.
   А еще Лекс увидел где-то в глубине этого войска одно выделяющееся пятно, человека в темно-красной одежде. Того, кто вел нападавших. Того, кто их создал, надо полагать.
   Гунн зашевелился и заворчал. На этот раз рычать и вставать он не стал - лишь повернулся, убедился, что его товарищи все также безмятежно ждут продолжения, и снова замер. Единорог фыркнул, чуть ли не насмешливо, и Лекс не понял, то ли он так выразил свое пренебрежительное отношение к силе подступающей армии, то ли усмехнулся по поводу неуемности гунна.
   Каллиграф начал танцевать. Движения его кисти стали размашисты, словно он старался начертить на песке иероглиф-гигант. Лекс подумал, что сейчас в этом мире возникнет что-то действительно большое.
   Но он ошибся.
   Из песка полезли бесцветные, как сначала показалось Лексу, муравьи. Почти прозрачные, крупные, и такие мягкие и внешне беззащитные, что мальчику оставалось только догадываться, зачем Каллиграф призвал именно их.
   Не муравьи - термиты, наконец понял он. Множество термитов. Армия защитников этого мира. Со своей иерархией, со своими базами, прямо сейчас поднимающимися из песка. Словно они всегда здесь были, спрятаны прямо в базальт мира, готовые приступить к его защите по первому зову хозяина.
   Термитники поднимались один за другим, повсюду, они почти вплотную подступили к наступающей армии, оставив свободным не более сотни метров пустого незанятого пространства. Термитники стали словно опорные базы лилипутского войска Каллиграфа.
   Лекс смотрел на ближайший термитник. Все, что происходило с ним, повторялось повсюду. Сначала из базальта поднялся абсолютно непроницаемый конус без единого отверстия, вокруг которого суетились сотни термитов, словно сопровождая и охраняя свое убежище. Но через мгновение вся поверхность термитника оказалась изъедена, в твердой и непроницаемой, на первый взгляд, скорлупе, отрылись тысячи проходов.
   И из них на песок хлынула основная армия. Не передовые дозоры, как тысячи и тысячи термитов из одного только термитника.
   То же самое повторялось с каждым термитником.
   Насекомые не задумывались, они знали, где их враг и что им делать. Им не нужны были команды или понукания.
   Первые ряды вторгшейся армии просто исчезли, оказались поглощены, погребены под ордой термитов. Наверное, они их сгрызали, рвали на части, пролезали во все возможные отверстия, поедали заживо. С того места, с которого смотрел Лекс, всего этого не было видно, но у него было богатое воображение.
   В месте, где две армии, пусть и такие разные, столкнулись, возник бугор, даже вал, вдоль всей неожиданно возникшей линии фронта. Этот вал снаружи состоял из одних лишь термитов, сплошной шевелящейся массы насекомых. Что пряталось в основании, было нетрудно догадаться.
   Эта искусственная преграда на мгновения полностью закрыла собой и вражескую армию, и ее лидера в пурпурном одеянии. Лекс не видел, что происходит с той стороны, но это было и не обязательно, чтобы понять, что даже у насекомых дела идут далеко не так гладко, как мальчик надеялся вначале.
   Вал оставался на месте, не двигался вглубь, что означало, что та сторона продолжает наступать. Что насекомые не успевают убивать и пожирать нападающих. Сначала он просто стоял на месте, а потом прямо вдоль всего вала с неба начали падать молнии, тысячи, создав почти сплошной занавес из зигзагообразных белых линий, бьющих прямо по водоразделу двух армий. Наверняка уничтожающих, зажаривающих термитов тысячами.
   Потом с той стороны пришел огонь. Сначала Лекс не видел, что именно его вызвало, да это было не так уж и важно. Итог оставался один - термиты продолжали гибнуть, вдоль всей линии соприкосновения с врагом.
   И, если только запас насекомых в недрах этого мира не был безграничен, то Лекс бы предпочел, чтобы Каллиграф придумал что-то еще.
   Лекс знал одно, знал на собственном опыте - что напавший привел всю свою армию с собой. Он просто не сможет быстро создавать в чужом для него мире новых солдат. А Каллиграф может. И, если только нападающий не в десятки раз сильнее его учителя, то чем дольше длится противостояние, тем больше шансов у обороняющейся стороны.
   Насекомые тушили огонь сами. Сгорали в нем, но каждый термит нес в себе капельку жидкости, и сталкиваясь с огнем, она тут же испарялась, совсем на крохотную отметку приглушая огонь.
   К молниям прибавился пар, запах от горящих насекомых был даже приятен, но к нему примешивался запах горящих тел нападающих, и этот паленый смрад приятным назвать никак было нельзя.
   Единорог всхрапнул, раздув ноздри. Похоже, запах не нравился и ему. Лекс ступил шаг в его сторону, переложил кисть в другую руку и положил ладонь животному на холку, успокаивая его.
   Каллиграф сделал шаг вперед, навстречу завесе из молний, и начертил на земле еще что-то, размашисто, как бы небрежно, очень широкими движениями. Ему даже пришлось двигаться, сделать несколько шагов сначала вперед, потом в стороны, настолько большим был иероглиф.
   Ветер, больше походящий на ураган, пришел неожиданно, из-за спины. Лекс вцепился в шкуру единорога, теперь уже обеими руками. Двое невозмутимых удержались, твердо упираясь коленями в песок. Гунн от неожиданности пошатнулся, качнулся вперед, и ему пришлось упереться обеими руками в песок. Кулаками, как борцу сумо, потому что свои секиры он так и не выпустил.
   Ураганный ветер понес вперед все. Песок - местами он оголился до самого базальта. Насекомых - они взлетали тысячами и улетали куда-то вглубь, как самоубийственный десант далеко за линию фронта. Огонь. Его прижало к поверхности и тоже отнесло назад. Лекс прикинул, что всполохи пламени должны были накрыть метров десять, а то и все двадцать, оставив на эту глубину вместо армии агрессоров лишь пепел и угли.
   Каллиграф не останавливался. Он снова шагнул вперед, правда теперь ему пришлось найти место, где он бы мог нарисовать еще один иероглиф.
   Он остановился на островке из песка, опустился на колени под давлением ветра и начертил следующий иероглиф прямо пальцем.
   Ветер стих.
   Вместе с ним исчез и огонь. Вал, разделяющий две армии, оказался сначала выжжен, а затем сметен ураганом. Так что теперь Лекс мог видеть, что творится в глубине. Армия врага, потрепанная, изъеденная термитами, огнем и ветром перестала выглядеть также грозно, как вначале, но все еще стояла на месте. И - не казалась ни меньше, ни слабее.
   Из термитников с новой силой посыпались новые насекомые, стараясь успеть к своему пиршеству на той стороне.
   Каллиграф поднялся, выбрал место поровнее и тут же им воспользовался.
   Если бы Лекс не увидел этого своими глазами, он бы не поверил. После того, как учитель ударил по песку, ставя печать, армия пурпурного заволновалась, начала прямо на глазах распадаться и рушить ряды. На уродливых, как показалось отсюда Лексу, лицах солдат появился страх, как будто они только сейчас осознали, во что ввязались. Наступающие термиты лишь подогревали эту панику, их вторая волна начала вклиниваться в уже и так нестройные ряды агрессоров.
   Сначала побежал один, потом сразу несколько. Затем начала бежать вся армия, все до единого, убегать куда-то назад, к тому месту, где они надеялись найти спасение. Которого, очевидно найти было невозможно - они были не в своем мире, проигравшие битву и, похоже, в ближайшее время ко всему этому должно было добавиться предательство их хозяина.
   Лекс решил, что сейчас игрок сбежит. Но тот лишь стоял на месте, окружив себя тонким слоем солдат, которых он смог удержать. Тех, что находились совсем близко от него и не поддались влиянию страха.
   Каллиграф решительно двинулся в его сторону. Две колонны термитов текли по обе руки от него, защищая, прикрывая, не позволяя чужим солдатам, кое-где еще пытающимся сопротивляться, напасть на их создателя.
   Лекс ударил единорога по холке, отправляя его вперед. Животное беззвучно ринулось в сторону двух игроков, увлекая за собой и троих воинов. Они побежали за единорогом без единой команды, лишь заметив, как он пронесся мимо.
   Лекс лишь хотел, чтобы они помогли Каллиграфу в финальной схватке. Похоже было, что его учитель собирался сойтись с врагом врукопашную, и Лекс сильно сомневался в бойцовских навыках немолодого китайца. Понятно, что все они там сплошные мастера единоборств, но учитель никак не был похож на воина. Он походил на... учителя, не более того.
   Успел лишь единорог.
   Да и то, его участие в финальной сцене было весьма декоративным. Животное вклинилось прямо между солдат, встало на дыбы, подминая под собой сразу несколько воинов. Кто-то из них поднял меч, и Лекс испугался, что сейчас единорогу все же не поздоровится, но никто из врагов ничего не успел сделать.
   Воспользовавшись созданным замешательством в тонкой цепочке охраняющих, Каллиграф скользнул мимо вражеских солдат, как будто их и не было и оказался рядом с вторгшимся в его мир.
   Но устраивать поединок он не стал. Лишь поднял свою кисть, и ударил ее пяткой в лоб врага, оставляя на нем печать, ярко-красную, более светлую, чем одежда проигравшего.
   Печать вспыхнула. Алый бросил оружие, что держал в руках, и схватился за голову. От печати вниз по его телу, по рукам, прижатым к вискам, потекли несколько ручьев из мелких светящихся иероглифов, светящихся так ярко, что их было видно даже сквозь одежду. Каждый значок раскалялся докрасна, почти сливаясь с алыми одеждами проигравшего, а потом светлел, накалялся до ярко-белого цвета, и начинал выжигать кожу, тело врага изнутри.
   Лекс выдохнул. С момента начала нападения не прошло и нескольких минут.
  
   Дима
   Мужчинам редко снятся сны. Не в двадцать три года.
   Сны снятся юношам, о чем-то мечтающим. О звездах, о женщине, как правило о весьма конкретной женщине, приходящей к ним в этих самых снах. Бывает, даже и не об одной. Каждая ночь, каждый сон эти женщины могут меняться, иногда все-таки вытесняться звездами. Полетами. Другими мечтами. Но чаще всего все-таки снятся одноклассницы, иногда - молоденькие учительницы.
   В армии, и потом - не снится ничего. Может и снится, но утром ты настолько быстро погружаешься в мысли о грядущем дне (или в утреннюю тренировку построения, если ты все еще в армии), что не от этих снов не остается ничего через секунды после пробуждения.
   Разве что послевкусие. Иногда просыпаешься радостным, и сам не понимаешь, почему. Просто мозг что-то показал тебе этой ночью, благословил на следующий день, и даже не потребовал благодарности взамен, не потребовал, чтобы ты помнил об оказанной тебе услуге.
   Или наоборот. Ты просыпаешься, понимая, что тебе снилось что-то неприятное, может быть, даже страшное, но не помнишь, что именно. И не пытаешься вспомнить - зачем, если это было неприятно? Зачем вспоминать, лучше побыстрее забыть, постараться не бередить этот сон, тогда, может быть, он быстро улетучиться и больше никогда не повториться.
   А когда тебе надо волочиться до маршрутки, потом дремать в ней, потом с самого утра разгребать все то, что так и не успел доделать вчера, ты не думаешь о своих снах совсем. Не тот случай. Ночной сон для тебя - лишь горизонтальное расположение тела на кровати, призванное хоть немного восполнить затраты энергии всех видов, которые ты теряешь в течение дня.
   Рутина съедает все. Сны, воспоминания, время. Жизнь. Так что в этом случае тебе точно не до образов, которые услужливо пытается подсунуть тебе подсознание глубокой ночью.
   Но Диме начали сниться сны. В двадцать три. И он их практически помнил, и каждое утро все четче и четче вспоминал, чем занимался в этих снах. Они были приятными, поэтому он прокручивал их в памяти даже в маршрутке, иногда - на работе, хотя это и не приводило ни к чему хорошему.
   Рассеянность на работе не приветствовалась. Не тогда, когда начальство в любой момент может проверить, насколько ты идешь в ногу с ценностями компании. И тем более не тогда, когда на носу годовое собеседование, возможный переход с уровня "2" на уровень "3" (с которым прокатили в прошлом году) и соответствующая индексация оклада. Ты же работаешь не просто так - ты строишь карьеру. Еще пару лет, и можно будет немного расслабиться, потому что денег будет хватать, а авторитет на фирме будет работать на тебя, а не ты - на авторитет.
   Поначалу сны были приятными. Тихие леса, без единой живой души вокруг, берега рек, где можно беззаботно рыбачить, не думая о том, что будет после выходных. И можно вставать рано не потому, что иначе опоздаешь на работу, а потому лишь, что не хочешь пропустить утренний клев. И ты встаешь даже раньше, совсем рано, когда еще нет и пяти утра, но чувствуешь себя лучше, много лучше, чем от звонка будильника в семь в рабочие дни. Потому что знаешь, насколько приятные занятия тебе предстоят.
   Дима увлекся, хотя иногда его и беспокоили эти излишне яркие сны. Даже не они сами, сколько больше то, насколько резко они начали у него появляться без всяких видимых внешних причин. В какой-то момент он даже хотел пойти к терапевту, подозревая, не тихая ли это болезнь начала столь рьяно стимулировать ночную работу мозга.
   Потом в снах что-то сломалось. В них начали прокрадываться кошмары. Проливной дождь топил лодку, а весла ломались у самых уключин, и он не успевал доплыть до берега. Крупная рыба утаскивала леску, и Дмитрий просыпался как раз в тот момент, когда почти падал за борт, туда, где притаился хищник. В тихом безлюдном лесу где-то пряталось зло, кошмар, и отсутствие других людей вокруг тут же превращалось из достоинства в настоящую ловушку.
   Он просыпался в поту, иногда чувствовал, что кричит. Из сна от этого крика в реальность доходил только всхлип, мокрый, захлебывающийся всхлип, попытка легких вдохнуть воздух, который не пропускает сжимающееся от ужаса горло.
   И забыть эти сны он не мог. Как бы ни хотел. Таблеток он боялся как огня, поэтому никакого снотворного не пил. А поход к терапевту (концы в его городе были не такими и большими, с утра записался, на обеденном перерыве заскочил, и даже не опоздал, хоть и остался без обеда) закончился рецептом на то самое снотворное.
   И пить он тоже не очень любил. Не настолько, чтобы напиваться каждый день, чтобы заглушить работу мозга ночью.
   Поэтому он терпел. Хотя кошмары каждую ночью становились все сильнее, проступали в реальность все явственней.
   Дмитрий впервые задумался о том, что, возможно, у него проблемы с психикой и пора идти к другим врачам.
   Теперь каждая ночь была как бой. Каждый раз, когда он засыпал, он очень боялся утра, того момента, когда он проснется от немого крика и вспомнит кошмар этой ночи.
   Сегодня он заснул чуть позже. Смотрел телевизор, пока глаза не начали слипаться окончательно, и лишь потом поплелся в постель, тихо молясь про себя, чтобы хотя бы этой ночью ему не приснилось ничего.
   Ему приснилось.
   На этой рыбалке была темная вода, темная от глубины, от ужаса, что прятался где-то внизу, в этой глубине. Сверху давило небо, тучи, почти такого же цвета, что и вода, почти черные. Но не роняющие ни капли дождя вниз - дождь мог разрушить ауру липкого страха, развеять иллюзию, в которую попал мозг Димы.
   В глубине, в том месте, где как ему казалось, было темнее всего, что-то мелькнуло, что-то еще более темное, чем сгущающаяся тьма. Хищная рыба, или древнее чудовище, он не увидел. Не знал, и не мог знать. Да в этом сне ему и не нужно было видеть свой страх, достаточно было знать, что он где-то внизу, под утлым дном его лодки.
   Дима поднял голову, с усилием сумел оторвать взгляд от воды, и осмотрелся, ища берег.
   Но его не было. Не было ни берега, ни даже намека на то, что у этой воды есть хоть какой-то край. Что эти тучи вверху откуда-то пришли, из-за какого-то горизонта. Тучи, они были здесь всегда. А берега не существовало. Не надо было смотреть. Во сне это становится понятно, стоит только задуматься. Не было ни берега, ни суши, ни малейшего островка, на котором он мог бы избавиться от нарастающего ощущения, что его лодка вот-вот исчезнет.
   Не утонет, не даст течь и не перевернется, а именно исчезнет, так словно ее никогда и не было, словно он попал в этот мир вместе с выдуманной им самим лодкой, но теперь этот мир все плотнее обволакивал его, переваривал, его, его фантазии, его душу.
   Когда этот пищеварительный процесс закончится, лодка исчезнет. А сам он умрет. В этом мире - умрет.
   Как только Дима это понял, он попытался проснуться. Надо было проснуться, и надо было сделать это раньше, чем мелкие, плохо пережеванные куски его сознания сопротивляются расщеплению на элементарные составляющие.
   Он пытался кричать, пытался ущипнуть себя, сделать хоть что-то, чтобы дать сигнал своему телу в том, настоящем мире. Предупредить об опасности, постараться хоть как-то вернуть себе власть над своим собственным сознанием. Вернуться в свою фантазию, а не чужую.
   Чужую. Именно здесь, на этой темной воде, он неожиданно ясно понял, что это не его уставший и перегревшийся мозг выдумывает все это. Что кто-то чужой, враждебный, долго и тщательно затаскивал его в эту ловушку. В ту, которая захлопнулась этой ночью.
   Это было из тех озарений, что могут прийти только во сне. Из тех, что тоже оставляют свой привкус поутру. Привкус того, что ты упускаешь нечто важное, значимое, что тебе надо вернуться в свой сон и все запомнить, записать, использовать в реальной мысли. Во сне - ты был гениален, и решил главную задачу вселенной. Дал ответ на главный вопрос.
   Но Дима знал, что даже если сумеет проснуться, он не вспомнит этого открытия. Потому что эта самая хранимая тайна чужака.
   Тем более, что с каждой следующей секундой его сна он все лучше понимал, что сбежать в реальность на этот раз он не сумеет. Никак.
   Что хорошо на уровне "2", особенно для молодого парня, так это то, что в тебя пихают кучу информации, зачастую не имеющей никакого отношения непосредственно к работе. Семинары, тренинги, обучающие программы, лекции, деловая литература. Корпоративный процесс как конвейер, в котором ты можешь существовать всю жизнь, учиться, развиваться, думать. Работать, во благо той самой корпорации. И если ты делаешь это хорошо, то она, корпорация, о тебе позаботиться. Более того, она готова даже вложить кое-что авансом, в надежде, что хотя бы один из сотни в дальнейшем отплатит ей тысячекратно. Ну, а остальные - просто принесут пользу.
   В куче этой корпоративной белиберды были и законы выживания, и стратегии взаимовыгодного сотрудничества (здесь явно неуместные) и логика мышления победителей. А еще - практические занятия, вбивающие тебе в башку, в рефлексы то, что ты по юности не способен осознать и использовать осмысленно.
   Вот, например, подумал Дима, почему, собственно, он должен просыпаться? Враг - враг есть. Опасность, тоже здесь, да. Налицо очевидное поражение. А первая стратегия победителя в таких случаях - обернуть свое поражение в победу. Что мы имеем? Почему силен враг?
   Да потому что он творит в его сне все, что захочет.
   "Но кто мешает мне, спящему, делать то же самое? В своем собственном сне?" - Дмитрий впервые улыбнулся на этой псевдо-рыбалке, и представил себе другую воду. Другое небо. Даже другой воздух.
   Прежде всего, он решил, что глубины здесь на самом деле нет. Так, по щиколотку. Вроде получилось. Потом он решил, что раз на этом "озере" нет берега, то это не Земля, и на небе должны быть чужие звезды, даже чужие луны. Он даже не думал, как они должны выглядеть, но что-нибудь очень фантастичное и красивое. Теплое.
   Вода - пусть останется черной. Но уютно черной.
   Да, и еще - должен быть остров, даже небольшой островок, чтобы не проводить весь остаток своего сна-заточения в сырости.
   Лодка исчезла, чужак успел ее уничтожить, и Дима плюхнулся в воду. Слегка испугался, что сразу уйдет на глубину, но лишь ударился копчиком о твердое каменное дно. Оглянулся вокруг.
   Все небо было захвачено огромными планетами - соседками этого мира. Вода - вода осталась, во все стороны, без малейшего намека на берег.
   Но неподалеку был остров, совсем небольшой и такой же черный. Дима, может быть, его бы и не заметил, но одна деталь не позволила взгляду скользнуть мимо.
   На острове стоял мальчик. Далековато, чтобы были видны детали, но очевидно - мальчик средних лет.
   И Дима точно знал, что никаких мальчиков в его фантазии-побеге не было.
   А значит, он, возможно и убежал, но совершенно непонятно, куда именно.
  
   ...
   ...
   ...
  
   Лена
   Никто не знал ее как Лену в игре.
   В игре ее все звали Лютик. И те, кто считал, что ник возник из-за дурацкой женской привычки всему давать умилительные имена, сильно ошибался. И хорошо, если в тот момент он был в ее команде.
   Лютиком происходил не от цветка, а от слова "лютый", "лютая". Сначала так ее прозвали друзья, а потом так она и сама стала себя называть, всегда регистрируя персонажей как Лютик или ближайшие альтернативы.
   Она не могла сказать, что сильно безжалостна или кровожадна. В игровом бою это не главное, вообще не главное. Главное, скорость, умение быстро принимать решения, быстро реагировать на изменения в ситуации. Умение не останавливаться и биться до конца. Не сдаваться, пока в углу светится хоть капля жизни.
   А когда ты заходишь в незнакомую пещеру не один, а с командой, то еще и умение предугадывать. Правильно выбирать цель. Так, чтобы ее выбрали и остальные, ведь далеко не всегда тебе умеют крикнуть, далеко не всегда приказ ведущего придет вовремя. В сложных боях, когда обстановка меняется слишком быстро, очень часто не до приказов. Даже, если включен микрофон и наушники.
   Наверное, поэтому, наиболее сплоченные команды проходят сложные бои молча. Или треплются о чем-то, никак не связанном с боем. Спроси ее, так лучше бы молчали. Мальчики постарше в игре все больше треплются о пиве. Может, и о женщинах - но не при ней.
   Она точно молчала большую часть времени. Так что ее лютость - это была скорее шустрость и при этом молчаливость. Если действовать быстрее всех остальных, принимать решения раньше, и решения правильные, да еще при этом и молчать - то тебя легко могут назвать Лютиком.
   Зимние каникулы в выпускном как-то надо было проводить. Конечно, было много желающих выдернуть ее из дома, но эти мальчишки с фонтанирующими гормонами и огромными познаниями в сексе ее не привлекали. Так что из дома она выбиралась только в спортзал, да в бассейн. Остальное время можно было отдать игре.
   Сегодня она явно переиграла. Бои были сложными, на грани выживания перса, все время приходилось глотать эликсиры, убегать, стряхивать с себя назойливых врагов, усыплять сильных, растягивать вражеские банды, выбивать их по одному. Да и команда сегодня подобралась шебутная. Слишком много новичков, излишне рьяно рвущихся вперед, сгребающих врагов со всех окрестностей.
   А это чревато.
   Поэтому, когда она ложилась спать, не остывший после игры мозг продолжал думать не о смазливых одноклассниках (не повезло, в ее классе таких не нашлось), а прокручивать последние бои в игре.
   Она даже не поняла, что уже спит.
   Словно и не отходила от компьютера.
   Лагерь шумел тихим невнятным гулом человеческой речи. В сумерках многие зажгли костры, кто-то чистил доспехи, невысокий паренек неподалеку увлеченно, размахивая руками рассказывал историю своих подвигов. По всей видимости, недавних, судя по его воодушевленности. Она так и не разобрала, на поле брани эти подвиги были, или в постели, потому что-то кто-то дернул ее за плечо и буркнул:
   - На построение.
   Лютик послушно встала, спящий мозг подстраивал этот мир под ближайшие игровые реальности, которые она помнила. Услужливо сглаживал нестыковки. Игра была какой-то новой, но, судя по всему, донельзя интересной.
   Строй колыхался, но специально их никто никуда не гнал, и было время оглядеться. Братия в этой армии оказалось разношерстной. Их сгребли со всего мира, наверное, смешали все оружие, все доспехи и воинские традиции. Даже флаги были разными. Непонятными и странными.
   Сосед справа явно был новичком. Наверняка ляжет первым, в случае чего. Слишком слаб для тяжелых доспехов, которые на себя напялил. Слишком неуклюж для этого меча. Хотя... Зато красив. Не то чтобы красавец, но ей понравился.
   - Когда начнется сражение, не знаешь? - толкнула она соседа в бок. Слишком сильно толкнула, только сейчас поняв, что ее кольчужная рубашка оказалась укреплена блестящими стальными налокотниками. - Извини.
   Незнакомый вояка повернулся и посмотрел на нее, словно только сейчас осознав, что в этом мире есть вообще кто-то, кроме него. Потом огляделся вокруг. Поднял взгляд в небо. Принюхался. В конце концов, прикрыл глаза, прислушиваясь к чему-то внутри себя. И лишь после подал голос:
   - Не сегодня, - на удивление уверенно сказал он. - Его еще нет.
   - Кого его? - переспросила Лютик. - Мы кого-то ждем?
   Незнакомец пожал плечами:
   - Его. Врага. Его нет здесь, значит, сражаться пока не с кем. Меня Дима зовут. А ты самый красивый воин, которого я видел в жизни.
   Сосед явно был не в себе. Она видел очень мало мужчин, способных вот так легко идти на контакт с девушкой, тем более с красивой. Похоже, для Димы это была всего лишь игра, и он совсем не боялся за последствия. Впрочем, для нее тоже.
   Но играть надо так, чтобы побеждать. Иначе зачем начинать?
   - Доспехи сам себе выбрал? - насмешливо спросила она. - Тяжеловаты они для Дон Жуана. Да и вообще, взял бы ты лучше арбалет и ножи. Может, и не так эффективно, но если повезет, то хоть кого-то поранишь, прежде чем тебя накроют. С мечом у тебя этих шансов нет.
   - Я не выбирал, - туманно откликнулся новый знакомый. - Поможешь мне их поменять?
   ...
   ...
   ...
  
   Часть 3. Противостояние

"Что ж, теперь, когда мы увидели друг друга, - предложил Единорог, - можем договориться: если ты будешь верить в меня, я буду верить в тебя!"

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье.

   ...
   ...
   **
   Лекс действовал быстро, но не рвался вперед. Хватит беготни.
   Было очень глупо со стороны "фараона" создать такую огромную пирамиду и абсолютно не подумать, что же внутри нее. Теперь внутри нее был длинный горизонтальный тоннель, с лампой дневного света через каждые двадцать метров. По дну тоннеля шел рельс местной железной дороги. Впереди, этого пока не было видно, но Лекс это хорошо знал, тоннель заканчивался небольшим залом, круглым, высоким. До самой верхушки пирамиды. И там его уже ждал лифт.
   Просто, незатейливо, но быстроходно.
   Лекс перепрыгнул через край крохотной вагонетки, в которую едва-едва влез, и покатился, ускоряясь вперед. Он пересел в лифт через двадцать секунд после того, как Михаил вылез наружу отвлекать врага, и лифт довез его наверх еще за десять.
   Лекс снова встряхнул головой, на этот раз из-за того, что в скоростном лифте у него заложило уши. Пора было выходить.
   Помещение здесь походило на технический этаж в многоквартирном жилом доме. Но его интересовала только простая железная лестница, всего с десяток ступеней, ведущих наверх. Люк наверху. Больше всего проблем было именно с люком - он частично уже принадлежал к поверхности, крыше пирамиды, и его создание конфликтовало с видением этого мира изначальным его создателем. Но все-таки Лексу удалось его изменить, это видение.
   Он поднялся по ступеням и откинул крышку люка наверх.
   Что-то грохотало.
   Выглядывать Лекс не стал, вместо этого разом выпрыгнув на поверхность, надеясь на неожиданность. Здесь, также как и над всем этим миром, не было солнце. Небеса слегка светились, как лампа сквозь давно не мытый плафон в подъезде, и только.
   Не было на крыше пирамиды и домов. Хотя места здесь оставалось немало, несколько сотен метров по диагонали, но Лекс увидел только пару тентов, призванных даже не укрывать от непогоды (на такую сложную фантазию, как дождь, хозяин этого мира явно был неспособен) или от жары, а лишь создавать некую иллюзию помещения, без которой не мог обходиться ни один городской житель. Да в нынешние времена вообще почти ни один человек. Многие ли вообще хоть раз ночевали под открытым небом? Не в квартире, не в доме, не в палатке у реки, не в самодельной хижине?
   Многим ли вообще удастся быстро уснуть, если им придется лежать ночью, глядя на обнаженное небо, на звезды или облака? И пусть будет тепло, и пусть даже костер рядом, но как много времени понадобиться, чтобы суметь уснуть без крыши над головой?
   Даже в палатке, за мнимой защитой синтетических стен, заснуть значительно проще.
   Его противник все еще стоял на краю, теперь к нему спиной, но теперь, похоже, он отступал. Михаил не просто продержался все это время, но сумел как-то прижать "фараона".
   Лекс мельком взглянул вниз, в темноту нового технического этажа, кивнул, словно там был кто-то еще, и пошел в сторону врага.
   Вслед за ним из люка начали вылезать воины. Мечник. Потом еще один.
   На этот раз их было немного, время, похоже, было не самое удачное, да и подготовку Лексу пришлось проводить наспех. Но должно было хватить и этих.
   Вверх, наискосок, едва не задев "фараона" пролетели несколько копий и, неестественно жужжа, исчезли в высоте, не собираясь, похоже, больше возвращаться. Михаил развлекался вовсю.
   Сейчас, со спины, их враг не казался таким уж и величественным, как выглядел снизу. Он стоял между круглых валунов, но больше не пытался скатывать их вниз. Похоже, эту фазу с Михаилом они уже закончили.
   Но теперь рядом с ним стояли крепыши-великаны, раза в два крупнее хозяина, и увлеченно швыряли эти самые валуны, соревнуясь в том, кто первый попадет в цель.
   Похоже, их меткость оставляла желать лучшего, потому что послышалось жужжание, и еще одна пика заставила "фараона" окончательно отступить от края верхней площадки.
   Михаил, оказывается, был не так уж и далеко, и отстал от Лекса не так уж и сильно. Это он заключил из траектории полета пики, слишком уж пологой.
   Отступая, "фараон" механически огляделся, подыскивая что-то, что могло бы помочь ему справиться с противником. И уперся взглядом в новую напасть.
   Лекс приветливо улыбнулся, и даже помахал "фараону" ручкой, пока его воины, обгоняя его, устремлялись вперед.
   Крепыши-великаны, на поверку, оказались не такими уж и крепкими. Один из них тут же отправился вниз, не сумев удержаться после удара воздушным кулаком выкинутым сном-магом. Лекс гордился этим сном. Даже не просто гордился - восхищался. Жаль, что это был всего лишь сон, но он надеялся, что и в реальности этот человек тоже настолько же изобретателен, изворотлив, и, главное - быстр. Он уже не раз спасал своих товарищей, Лекс это видел, а может, даже и его самого, только тем, что применял магию не просто с чудовищной скоростью, но и всегда очень хитроумно.
   Всего лишь удар уплотненным воздухом, и вот - глиняный колосс, не слишком устойчиво стоявший на самом краю, уже летит вниз.
   Второго крепыша свалила та русоволосая. Девушка-приманка. Похоже, некоторые сны любили приключения больше остальных...
   Лекс подошел и сел прямо рядом с мертвым телом великана. Рассеянно выдернул из его шкуры арбалетный болт, который кто-то успел засадить в крепыша еще до того, как с ним разобралась русоволосая. Посмотрел на "фараона". Позади него, по ступеням, неторопливо поднялся Михаил.
   - Нам нужен твой главарь, Тутанхамон, - тихо сказал Лекс. - Конечно, мы его все равно найдем, но если ты поможешь, то найдем быстрее.
   - И что вы сделаете? Идиоты. Да он сильнее вас. Умнее. И его все любят. Он вас уничтожит, как и всех, кто идет против нас.
   - Интересное определение любви, - пробормотал Михаил. - Интересно, сколько же народу вы ухайдакали, обвинив в бесчувственности?
   - Мы лишь выживаем. Вместе - мы выживаем легко. Побеждаем любым врагов, даже таких, как вы. И только он сумел показать нам путь. Можете меня резать, но вам придется искать других доносчиков. Солон своих не выдает.
   Лекс задумчиво посмотрел на Михаила, не совсем понимая, что делать дальше.
   На этот раз его друг понял этот взгляд не совсем правильно. Он подошел к "фараону" и двумя руками свернул ему шею.
   Лекс аж привстал от неожиданности, но спорить не стал.
   Возможно, это все равно было единственным выходом. Михаил лишь слегка ускорил события.
   - Впервые вижу придурка, способного умереть за такого лидера. Он же их всех использовал как пушечное мясо, я видел. - Высказался Михаил походя, оглядывая поверхность крыши мира.
   - Значит, он еще более опасен, чем нам казалось. И надо продолжать его искать. А я думал хоть чуть-чуть передохнуть.
   Михаил закончил осмотр и спросил:
   - Что будем делать с этой пирамидой? Не хочешь использовать для чего-нибудь?
   Лекс пожал плечами:
   - Зачем нам чужие миры, когда мы можем создавать свои?
   ...
   ...
   ...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Page 10
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Е.Кариди "Мальчишник по-новогоднему"(Любовное фэнтези) С.Панченко "Ветер: Начало Времен"(Постапокалипсис) А.Ардова "Жена по ошибке"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Невеста Стального принца"(Любовное фэнтези) М.Юрий "Небесный Трон 1"(Уся (Wuxia)) Н.Пятая "Безмятежный лотос у подножия храма истины"(Уся (Wuxia)) Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 1"(Киберпанк) В.Соколов "Мажор: Путёвка в спецназ"(Боевик) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) О.Бард "Разрушитель Небес и Миров-2. Легион"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"