Ефимова Марфа: другие произведения.

Скади и волчата

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:

Оглавление
Предисловие
Глава 1. Рукавица
Глава 2. Пегова
Глава 3. Бугай
Глава 4. Коллеги
Глава 5. Турслёт
Глава 6. Сапрунов
Глава 7. Школьные дела
Глава 8. Мужчины не её жизни
Глава 9. Жухевич и Пегова
Глава 10. Бедлам
Глава 11. Каникулы
Глава 12. Гурчинский
Глава 13. Девятые классы
Глава 14. Расследование
Глава 15. День рождения Васи
Глава 16. Наркотики
Глава 17. Жухевич и Гурчинский
Глава 18. Выселение
Глава 19. Новый год
Глава 20. Явление Фурменко
Глава 21. Триумф
Глава 22. Овсянников
Глава 23. Раздоры
Глава 24. Охота Сапрунова
Глава 25. Волчата
Глава 26. Журнал
Глава 27. Открытие Сапрунова
Глава 28. Договор
Глава 29. Тени прошлого
Глава 30. Несоответствие
Глава 31. Неожиданное предложение
Глава 32. Денис Жухевич
Глава 33. По-новому, вишнёвому
Эпилог

Предисловие

   Эту повесть, наверное, многие сочтут фантазийной, не имеющей отношения к действительности. Автор уверяет вас, это не так. Другие, напротив, решат, пред ними - автобиография. И это не так. Истина посередине: каждый эпизод сам по себе абсолютно правдив, за каждым героем стоит реальный человек, но эпизоды и герои расставлены в том порядке, каковой автору показался правильным для создания динамичного рассказа. Характеры, внешности, события, антураж - эти кубики жизни в далёких 1992-93 годах автором были аккуратно разобраны и сложены в новую конструкцию. Что-то перекочевало на страницы практически без изменений, что-то было чуть приукрашено, что-то стыдливо припрятано, однако ни один из кубиков не являлся плодом чистой фантазии. Дети, учителя, милиционеры, бандиты, продавцы, начальники, пьяницы, бедняки, богачи, сумасшедшие, гении, собаки и коты, упомянутые автором в повести, прошли мимо него в своё время и навсегда сохранились в памяти. Абсолютно все они имели место быть, и не было среди них никого, кто существовал бы исключительно в голове сочинителя. Даже обитатели экзотической страны - и те вторглись в рассказ из воспоминаний: не автора, правда, а его знакомых.
   Впрочем, нет. Один персонаж выдуман полностью. К выдумке пришлось прибегнуть только из-за того, что автор бесконечно далёк от области деятельности всемогущей конторы, да и, вообще, не уверен, что эта деятельность своеобразно касается наркотиков. Логика, вроде бы, подсказывает, но так ли оно - автору неизвестно. Поэтому пусть среди живых людей погуляет один картонный.
   В рассказе много личного, но ни в коем случае не надо главную героиню отождествлять с автором. К счастью ли, к сожалению ли, но у автора в те годы не случилось никакой чрезвычайной трагедии и не настигли никакие умопомрачительные чувства. Жили бедно, голодно, но в стойкой семье с крепкой поддержкой. Автор, в отличие от героини, не бултыхался один в океане трудностей, а фантастическая концовка повести уж точно не могла бы произойти с ним, хотя бы из лености автора и неготовности взвалить на себя огромную ответственность.
   Что касается школьных дел, то начало 90-х навсегда останется самым свободным, самым интересным, самым глубоким периодом в истории образования. Шутка ли - учителя практически не имели тупого чиновничьего контроля! Их не одолевали бессмысленные отчёты, не топила бесконечная писанина, не душили постоянные проверки и не трясли страхи из-за аттестации. Учитель был вольной личностью и творил, расправив крылья. В конце бурного десятилетия крылышки стали подрезать, а преподавание укладывать в казарменный режим. Но автору удалось застать и провести самые чудесные годы в эпоху свободы. Денег не было, а свобода была.
   Напоследок замечание о сигаретном дыме. В повести многие курят, и это не огрех автора. То ли от стресса, то ли от возможности действовать без оглядки на старые нормы, но курили вокруг все поголовно. Учителя - особенно. Автор надеется, что у тех, кто обдувал его дымом в школьной курилке, нынче всё в порядке со здоровьем. И у тех, кто не курил - тоже.
К оглавлению

Глава 1
Рукавица

   Размышлениям о жизненной несправедливости боевая молодость всегда предпочтёт кипучую деятельность, пусть и бестолковую. Жалость к себе здоровой молодости неведома: не печаль, но сбивание лапками масла в кувшине со сливками свойственно ей. Именно поэтому Нина Витальевна Рукавица, особа двадцати пяти лет от роду, в последнюю ночь уходящего лета не почивала на мягких перинах, орошая слезами подушку и стеная об отсутствии платья, а сосредоточенно возилась с двумя тюлевыми занавесками и старым "беременным" платьем. Просторный синий сарафан, в котором некогда вынашивался юный человек по имени Вася, сладко почмокивающий на раскладном диванчике, был безжалостно распорот и растерзан. Та же безжалостная участь постигла и кружевной тюль, провинциальное наследство то ли бабушки, то ли прабабушки. Чувствуя себя белошвейкой из старинных времён, Нина Витальевна крохотными, точно подогнанными стежками соединяла тюлевый верх с шерстяным низом и думала о том, что машинка ей бы не помешала.
   К четырём часам ночи - или уже утра? - наряд был закончен. Голубой платок, сложенный по диагонали, обернул вместо кушака стройную талию. Придирчиво оглядев в зеркале отражение, Нина Витальевна вновь решила повременить с постелью. До пяти она украшала воротник лифа воланами и с последним стежком, не умывшись и не почистив зубы, провалилась в сон. В изголовье на плечиках, подцепленных на Васину шведскую стенку, красовалась самая настоящая учительская форма. Нарядная, но в то же время строгая.
   Мечты о швейной машинке совсем не имели права на жизнь, поскольку кошелёк Рукавицы был отчаянно пуст. По той же причине вместо покупки обновы в магазине пришлось препарировать старые вещи, соображая из них то, в чём не стыдно явиться на первую в своей жизни линейку. Хорошо, что Васин садик и тёткина квартира уже оплачены.
   Ровно через два часа Нина Витальевна подскочила по будильнику и, напевая, принялась летать по квартире. От громогласной "Yellow Submarine" проснулся Вася, спустил босые ноги на пол, солидно спросил:
   - Мать, а что на завтрак?
   - Овсянка, сын. И печёное яблоко.
   - Небось, и в садике кашу дадут, - проворчал мальчик.
   - Не хочешь, не ешь. Нормальные дети по утрам всего один раз едят. А некоторые прожорливые товарищи по пять раз завтракают.
   - Потому что они не делают зарядку!
   Вася отодвинул новенькое платье и по-мартышечьи забрался по лесенке под потолок. Оттуда с воплем раненного Тарзана сиганул вниз, на диван, и, кувыркнувшись, попрыгал пару минут. Диван жалобно скрипел, Нина Витальевна страдальчески морщилась. Наскакавшись, мальчик уселся за стол, чтобы вмиг опустошить тарелку с геркулесом. Потом деловито расправился с яблоком.
   - До садика хватит, - сказал он, похлопав себя по животу. - Ой, мам! Ты красишься!
   - Крашусь, - согласилась Рукавица. - Кстати, теперь меня зовут не мама, а Нина Витальевна. Усёк?
   - Как нашу воспитательницу?
   - Почему как воспитательницу? Она же Светлана Сергеевна.
   - Ну, она тоже с длинным именем.
   - Да, - рассмеялась Нина, - это моё длинное имя. Теперь я всегда буду с длинным именем.
   Яркое солнце, бившее в кухонное окно, коварно маскировало пронзительный холод. Выскочив на улицу в одном тонком свитерке, чтобы отвести Васю в детсад, Нина возблагодарила себя за предосторожность в отношении сына. На мальчике, несмотря на его активное сопротивление, болталась тёплая курточка с подвёрнутыми рукавами. Ощутив осенний морозец, Вася раскатал рукава и весело размахивал ими - ни дать, ни взять цапля-Пьеро.
   Вернувшись домой и облачившись в собственное сине-бело-голубое лоскутное изделие, Нина Витальевна с горьким сожалением накинула сверху видавший виды розовый плащ. Цвет его никак не подходил к платью, но другого не было. Впрочем, Рукавица быстро об этом забыла, так как принялась репетировать учительское выражение лица. Назидание. Участие. Строгость. Выдержка... Прыснув от вида "мимического театра", как тут же окрестила она свои эксперименты, Нина расслабилась и с удовольствием отметила, что пшеничного цвета волосы тщательно уложены, блеск тонкого островатого носа скрыт тонкой пудрой, серо-голубые глаза весьма неплохо подведены. Малеваться Нина Витальевна не любила, но по случаю первого сентября уступила привычкам.
   Тёткин дом, в котором временно обитала крохотная семья из двух человек, располагался очень удачно: пять минут в одну сторону - детский сад, пять минут в другую сторону - школа, в которой предстояло трудиться. Год после выпуска университета Рукавица промыкалась в НИИ по распределению, но потом вдруг всё развалилось. НИИ приказал долго жить, затем вслед за ним почили в бозе ещё три заведения, зато во дворе дома обнаружилось общеобразовательное учреждение с углублённым изучением всяческих серьёзных наук.
   - Вы какую нагрузку хотели бы? Сколько часов? - спросила директриса с нетривиальным именем Эльвира Альбертовна. Директриса была некрасива, фигурой напоминала ровный цилиндр, однако глаза её светились непередаваемым ярким светом, от которого у Нины потекли мурашки по коже. Разобраться с причиной мурашек - симпатия или страх - Рукавица решила чуть позже. А пока она удивлённо вскидывала брови и бормотала:
   - Нагрузка? Я не знаю. Я никогда не вела уроки... А сколько ставка?
   - Восемнадцать часов в неделю.
   - Три дня по шесть уроков? - радостно воскликнула Рукавица, предвкушая, как много времени у неё останется.
   - Нет. Шесть дней по три урока, - обрезала мечтания Эльвира Альбертовна. - И, как правило, не с утра. - Затем от себя добавила. - Берите сразу полторы ставки, иначе придётся по чужим заменам бегать за меньшие деньги. Копейка лишней не бывает.
   Нина вспыхнула, подтянув под стул стоптанные потёртые туфельки. Потом, мысленно согласившись с доводами, кивнула. На том и порешили. Ей дали четыре класса и несколько факультативов. Классы шли вразнобой: шестой, седьмой и два девятых.
   - Седьмой - класс коррекции, - честно предупредила директриса. - Но вы не переживайте. С математикой у них туго, после девятого они все уйдут. Вам достаточно научить их процентам и формулам сокращенного умножения. На троечку для выпускного экзамена хватит, а большее они не потянут.
   Нина недоумённо воззрилась на Эльвиру Альбертовну, что-то пролепетав про неумение работать с глупыми и желание работать с углублёнными ребятами.
   - Углублённые у нас только классы А и Б. На них мы не ставим педагогов без опыта, - сказала директриса. - А у вас даже педагогического образования нет.
   Что правда, то правда. В область инженерно-академической специальности Нины отнюдь не входила работа с подрастающим поколением.
   - Пару годков пройдёт, пообвыкнитесь, а там посмотрим, - утешила её директриса. - Зато смотрите, красота какая: в обед вы уже дома, отпуск два месяца и всегда летом, плюс каникулы и бесплатные обеды.
   Нина Витальевна долго потом не могла себе признаться, что бесплатные обеды оказались решающим фактором. Где этот отпуск и когда ещё будет зарплата, а обед подавался прямо сейчас, хотя, наверняка, и включал бы в себя водянистый суп и тощая хлебная котлетка, но это лучше надоевшей перловки с тёртой морковью. Рукавица почесала затылок и отдала документы. Ей надоела беготня по случайным подработкам и бесполезность всех тех контор, в которые она пристраивалась и которые тут же благополучно подыхали.
   На дворе стоял 1992 год. Карточки на еду отменили, но еды на столе у Нины Витальевны не прибавилось. Взлетевшие до небес цены даже не огорчали - скорее, изумляли. Рукавица ступала в гастроном, вмиг наполнившимся всякими диковинными продуктами вроде фруктового йогурта или сырокопчёного бекона, как в музей. Васю предусмотрительно с собой не брала. Не оттого, что ожидалась истерика и колотьба ногами по полу, а оттого, что сын потом весь день ходил пришибленным, раздавленным недосягаемым богатством. Он сразу скисал, забрасывал игрушки и молча таращился в окно на пустынный двор. Сердце Нины разрывалось от жалости. Приходилось затевать блины или кукольное представление, чтобы отвлечь сына от переживаний бедности. Блины Васю бодрили.
   Сама Рукавица довольно равнодушно относилась к тому, что доходы не обеспечивали приличную жизнь. Голодать не приходилось, и ладно. Хочется, конечно, иной раз бананов заморских или мяса нежненького, но сойдут и яблоки с мойвой. Мойва - отличная штука! Сплошной белок и желудку легко! Кошки понимают толк в жизни. Одёжка донашивалась старая - школьная и студенческая, благо, фигура позволяла. Признаться честно, подростковые вещи на Нине Витальевне даже чуть-чуть болтались, потому что раньше на родительских харчах жилось слаще. Но тогда и время было другое - советское, с нехитрым, но стабильным бытом. А сейчас все кое-как крутятся, все смотрят на прилавки, как на картины Рубенса. Обидно, не когда плохо, а когда у всех вокруг лучше.
   Вакансия учителя математики пришлась как нельзя кстати. Жалованье микроскопическое, зато строго по графику: пятого и двадцатого. Не так уж и плохо на фоне всеобщего безобразия и хаоса. А платье - дело наживное. Помнится, в детстве юную Ниночку Рукавицу ничуть не интересовало, в чём ходят в школу училки. Гораздо волнительнее казался взгляд одноклассника или записка подруги или результаты контрольной. Разве нынешние дети не такие же?
   Глянув на часы, Нина Витальевна рысцой припустила по улице. В квартале от школы вовсю уже гремели весёлые песни, кто-то громко пробовал микрофон:
   - Раз, раз, раз... Денис Сергеевич, чуть громче... Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять... Тембр поправьте...
   Потом тот же голос звонко объявил:
   - Внимание! Просьба классным руководителям выровнять шеренги!
   Шеренги! Это означало, что её 6 "В" класс уже стоит с цветами и портфельчиками и тянет шеи, высматривая бестолковую учительницу! Рукавица ускорилась, подобрав полы плаща. На повороте в школьный двор она заложила крутой вираж и со всего размаха влетела в кого-то жёсткого и огромного.
   - Так! Чего носимся? - услышала она откуда-то сверху.
   Здоровенный мужчина - рост не менее ста девяносто - взирал на возмутительницу спокойствия, скрестив на груди могучие бицепсы. Не иначе - физкультурник.
   - Я... На линейку опаздываю, - проговорила, конфузясь, Нина Витальевна.
   - Давай-ка спокойнее, - сказал великан. - Собьёшь тут педагога, стыдно будет.
   Нина хотела сообщить, что она и есть педагог, потом подумала, что, собственно, пока она никак не педагог, и, кротко кивнув, устремилась к левому флангу каре из сотен ребятишек - к белой черте, перед которой мелом было выведено "6 В".
   - Чтоб больше не бегала! Я проверю! - грозно произнёс физрук. Рукавица хихикнула.
   Радость быстро сошла с её лица, когда она сравнила свой подопечный класс с соседним классом под литерой "Б", а тот - с литерой "А". "Ашки" издалека казались гигантской пушистой клумбой: каждый ученик держал охапку цветов, словно соревнуясь в состязании на самый большой букет. Их классная также баюкала, словно младенца, свёрток с пунцовыми розами, головки которых едва ли уступали в размерах кулаку грозного физкультурника. Дама была широка, и свёрток был ей под стать. Букеты "бэшек" выглядели чуть скромнее, но составлены более изобретательно. Нина Витальевна непроизвольно отметила, что над композициями трудилась одна рука. Кажется, автор их прохаживался на заднем плане и время от времени тянулся к ребятам, чтобы поправить веточки и бутоны. Класс "В" был отмечен тремя чахлыми веничками, два из которых час назад, наверняка, росли на соседнем газоне. Лица "вэшек" выражали скуку и презрение к маменькиным сыночкам из "А" и "Б". Цветы держали две чистеньких девочки в белых кофточках, воротнички которых выглядывали из-под пальто, и мальчик в костюме, все остальные подопечные на праздник явились в том, в чём бегали по дворам всё прошедшее лето. Утешало одно: немногочисленный соседский "Г" класс, в котором почему-то стояли одни парни без намёка на глупости вроде букетиков, был облачён в спортивные костюмы.
   - Здравствуйте, ребята, я - Нина Витальевна! - радостно поприветствовала детей Рукавица.
   - Здрасть, - нестройно выдохнуло человек десять, прочие же без всяких эмоций зыркнули на неё и переключились на девушку, снимающую микрофон со стойки.
   - Щас начнётся..., - тоскливо прошептал самый мелкий пацанчик. - Здравствуй школа... День знаний...
   - Дорогие ребята! Мы начинаем линейку и в первый день сентября дружно говорим: здравствуй, школа! - с энтузиазмом начала девушка-вожатая. - День знаний - особый праздник! В этот день мы встречаемся с друзьями и любимыми учителями...
   Она вещала что-то пустое в течение нескольких минут, Нина её не слышала. Нина смотрела на свой класс, и в сердце её вползал холодок жалости. Руки мелкого парнишки, предугадавшего главные тезисы тронной речи, были грязны, покрыты цыпками и расцарапаны, а нестриженые волосы взлохмачены. Девочка, возвышавшаяся над ним почти на голову, была худа и сутула, бледность её личика наводила на мысли о тяжкой неизлечимой болезни. Светленькая соседка, крутившаяся подле неё волчком, имела вполне цветущий вид, но в глазёнках поминутно постреливала пронзительная тоска. Мальчик с чуть выступающей нижней челюстью, сунув руки в оттопыренные карманы, демонстративно стоял вполоборота и перемигивался с дылдой из девятого класса. Приглаженный парень с астрами в руке угрюмо изучал кончики лакированных ботинок. Две подружки с тупыми минами на лице пребывали в полном анабиозе. Они держались за руки и таращились на противоположный фланг. Обе имели немытые волосы, собранные в жидкий хвостик с копеечной резинкой. Их заторможенность с лихвой компенсировали три хулиганистых личности, беспрестанно толкавших друг друга, егозивших и поддразнивающих команду спортсменов из класса "Г". Время от времени каждый из них получал подзатыльник от барышни в очень скромном платьице. Девочка, несмотря на равный рост, казалась старше всех одноклассников - взгляд её сиял осознанностью и умом.
   От наблюдения за вихрастым и непоседливым контингентом Нину Витальевну оторвали сразу два пристальных взора. За ней следил полноватый учитель, облепленный стайкой обожателей из старших классов, и симпатичная молодая наставница, пританцовывающая прямо на буквах "7 В". Её ученики также не обращали внимания на речи педагогов у микрофона - они что-то напевали дружным тихим хором. Девушка, заметившая, что её обнаружили, улыбнулась и помахала рукой. Учитель же старших классов мгновенно перевёл взгляд на директора, выступившего вперёд для торжественного первого звонка. Учитель был мягок очертаниями и ласков взором, однако за мягкостью и лаской Нина уловила что-то напряжённое. Будучи облачён в строгую коричневую пару с галстуком, он почему-то был в сандалиях на босу ногу и время от времени шевелил пальцами сквозь ремешки этих сандалий. Коллега, помахавшая рукой, выглядела самым обычным образом, никакой подтекст во взгляде не просвечивал. Но именно из-за искренней её простоты и приветливости, из-за схожести в возрасте Нина непроизвольно почувствовала к ней расположение.
   Эльвира Альбертовна - нежный шифоновый костюм мятного тона, снежные лодочки, снежно-морозная искусственная роза на жакете - лучилась великолепием. Рукавица искренне залюбовалась царским нарядом, невероятно удачно сочетавшем в себе выбор цвета и фасона. Некрасивый лик, неудачная комплекция - всё ушло тень, всё затмили сказочные оттенки мяты и розы. К директрисе подбежала девчушка-пигалица в старорежимной форме с белым фартучком, приняла в руки увесистый колокольчик. Малышку подхватил на плечо юноша в форменном синем костюме, вместе они обошли периметр, девочка трезвонила и светилась от гордости. Шестой "В" притих, колокольчик заливался, Рукавица же вдруг поняла, что глаза предательски смыкаются. Звонок, льющийся ручейком, кажется, убаюкал её.
   Классную комнату Нине Витальевне дали только позавчера, ибо именно позавчера она и явилась к Эльвире Альбертовне с предложением своих услуг. Это только в кино счастливые дети и их мудрая наставница в солнечный сентябрьский денек радостно отворяют двери и рассаживаются в чистеньком уютном кабинете, сплошь увешанном деятелями культуры и засеянном всевозможными цветущими растениями. Действительность, увы, была несравненно печальнее. Угловой класс, затененный разросшимися у школьных стен ивами и березами, оказался холодным и мрачным. Обшарпанные голые стены казенного оттенка, старые исписанные столы, стулья с ломаными спинками, драное учительское кресло, и самое обидное - гадкая доска, на половине которой совершенно невозможно было что-то писать, так как мел скользил, крошился, но не оставлял следов. Рукавица в растерянности оглядывала свое королевство и не понимала, как могла существовать в таких условиях предыдущая владелица. Кто она? Неужели и дома у нее так же? Неужели ей было не противно входить каждое утро в это убогое помещение?
   Денег на ремонт у завхоза не было, а даже если бы и были, провести их по бухгалтерии за день не представлялось возможным. Поэтому на приобретение трёх баночек краски Рукавица, вздохнув, потратила скромные сбережения. В хозяйственном магазине она выбрала краску приятного светло-зелёного цвета и бодро за пару часов покрасила парты. Затем сама же ловко прикрутила обгрызенные спинки стульев, резво нарисовала пять плакатов с формулами из алгебры и геометрии и приляпала их на стенку при помощи изоленты. Нельзя сказать, что получилось очень красиво, но зияющие пустоты и унылые поверхности были хоть чем-то заполнены.
   В лесопарке через дорогу, где порой запросто наполнялся кузовок подберезовиков, начинающий педагог накопал земли, а затем пошёл побираться по коридорам и рекреациям, отщипывая то там, то сям черенки и корешки. В бывших мастерских, превратившихся в свалку старья и хлама из-за отсутствия в новой программе уроков профмастерства, Нина обнаружила чахлый лимон в старорежимном корытце. Корытце стояло на четырех высоких ножках, таких, как у телевизора в её детстве. Лимон Рукавица умыкнула к себе, подсыпала свежего грунта, подкормила удобрением из тёткиной кладовки и водрузила между учительским столом и первой партой.
   Остатки краски были потрачены на тумбу для наглядных пособий, ниши для стендов и стенку под доской. Класс приобрел легкомысленный двухцветный вид, но вышло лучше, чем первоначальная тусклая картина.
   Полночи после первого трудового дня Нина Витальевна провела за штопкой, стиркой и глажкой. Персиковые шторы, выданные ей усмехающимся завхозом Таней, хранили исторические залежи пыли и живописно украшались множеством дырок. Сетчатый тюль по низу был изрядно подран, словно некогда украшал окна не школы, но отдела кошачьих в зоопарке. Крючков и зажимов, разумеется, к занавескам не полагалось. Отстиранные, отглаженные, починенные шторы Рукавица повесила на скрепки. Спрыгнув со стула на стол, со стола - на пол, Нина дунула на выбившуюся прядку и поняла, что совершила чудо. Класс волшебно преобразился! Дырки были прикрыты плакатами, столы сияли свежей покраской, стулья починены и отмыты, а главное -- повсюду было множество цветов. Их задорная зелень оживляла и весьма успешно маскировала нищенскую обстановку. Заглянувшая на поздний огонек завхоз Таня хмыкнула:
   - А у тебя ничего так, миленько.
   Человек старше возрастом и богаче опытом, наверное, возмутился бы циничному замечанию Тани, выдавшей самое старое и ломанное, что имелось в её владениях. Но для Нины слова прозвучали истинной музыкой и лучшей похвалой хозяйственным способностям. Рукавице был брошен вызов, и она блестяще справилась с ним! Разве не чудо?
   Два коварных врага - ночь за шторами и ночь за платьем - почти одолели Нину Витальевну. По счастью, колокольчик добежал до ступеней и там умудрился споткнуться. Он испуганно тренькнул, взболтнул, вся линейка охнула, Рукавица проснулась. Оступившийся юноша, удержав равновесие, поставил малышку возле Эльвиры Альбертовны, и та подала знак проходить в кабинеты. Снова грянула музыка, классы неспешно потекли в здание.
   Первого сентября полагалось провести два урока: урок мира и классный час. Мастеря учительское платье, Нина Витальевна мысленно подготовила прочувственную речь о прекрасной планете, о далеких и необычных странах, о великолепных людях, населяющих их, словом, речь, напичканную романтическим духом путешествий и приключений. В ней плавно подводилось к тезису о путешествии в Страну Знаний и приключениях в Государстве Науки, а также о том, что учёный человек - самый счастливый человек на свете. Рукавица с удовольствием произнесла отрепетированный в ночных бдениях спич. Сей спич был зажигательным и пламенным донельзя, дети слушали её с открытыми ртами и округлившимися глазами. Нина Витальевна павой прохаживалась по рядам между партами и с восторгом ощущала себя любимой народной артисткой в лучах всенародной славы. Педагогика казалась чертовски приятным делом!
   Одно оказалось неожиданным -- получасовую речь она закончила за десять минут, и впереди замаячили долгие тридцать пять минут непоймичегоделанья. Спасая ситуацию, она устроила перекличку.
   Во главе списка в классном журнале красовалась фамилия на букву "А".
   - Андреев! - огласила Нина Витальевна.
   Молчание.
   - Андреев..., - вкрадчиво повторила она, подозрительно осматривая лица притихших учеников.
   - Да нет его, - вздохнул парнишка с чуть выступающей челюстью, тот, что на линейке перемигивался со старшеклассниками. Он уселся на последнюю парту, развязно вытянув ноги. - Не пришел Андреев.
   - А где же он? Заболел?
   - Ага, заболел, как же! - продолжал парень, - Трахается где-нибудь на проспекте. Некогда ему.
   - Не поняла, - обомлела Нина.
   Худенькая девочка с доверчивыми карими глазами олененка посмотрела на неё, как на умственно отсталого человека, и пояснила:
   - Чего тут не понять. Серёжке деньги нужны, мать-то не кормит, пьёт все время. Поэтому он идет на проспект, садится в машину к какому-нибудь дядьке и отдается за деньги.
   - Отдается?! Он же мальчик!
   - Ну, вы, как маленькая, - пробасил чернявый пацан на второй парте у окна, - В задницу он отдается пидорасам старым. Они, знаете, какие деньги готовы платить!
   Нина Витальевна ошарашенно уставилась на милых деток, вмиг осознавая, что её тря-ля-ля о стране знаний как-то не очень... Она тут соловьем разливается, а Серёжа в это время...
   - Да Вы, Нина Витальевна, не волнуйтесь, - успокоила девочка, показавшаяся Рукавице самой умной среди подопечных. - Он придёт. Заработает немного, а потом придёт. Он всегда приходил, не бросал школу.
   - Серёга - дурак, - вставил беленький, похожий на Куклачева в юности, мальчишка, - можно бутылки сдавать, грибы собирать или возле ларьков у алкашей мелочь просить. Они всегда дают, если пожаловаться как следует.
   Чернявый ему возразил:
   - Ну ты дебил, Туманов со своими грибами! Там же директриса все время шляется. Если он попадется ей на глаза, его у матери отберут и в детдом запихнут, а это ещё хуже, чем в жопу давать. Надо в церковь сразу идти, там кормят и одежду старую дают.
   Далее потекла неспешная беседа о том, как бедолаге Андрееву не пропасть в этом мире, и Нина Витальевна с ужасом понимала, что дети демонстрировали недюжинную изобретательность и глубокие познания в той части жизни, о которой им знать бы пока не следовало. Душу начинала опутывать тихая паника. Добро пожаловать в страну чудес, наивная чукотская девочка!
   Кроме Андреева не явилась новенькая - Фурменко Галя. Кто это и почему она не пришла, никто не знал. Может, у родителей отпуск, предположила Нина, и они с детьми не успели вернуться? Однажды в детстве она и сама приехала с моря лишь ко второй неделе сентября.
   На следующем уроке Рукавица раздала учебники, продиктовала расписание на ближайшую неделю. Ребята немного поспорили насчёт очередности уборки в классе и необходимости носить сменку, но Нина Витальевна, призвав на помощь все свои актёрские таланты, наглядно изобразила, как тяжело дышать в пыльном помещении. Впечатлённые дети клятвенно пообещали не разгуливать в грязных ботах. Когда же настало время опроса о родителях - имя отчество, телефон, место работы, - Рукавица уже ясно представляла, что радостного на собранных бумажках будет мало. Так оно и вышло: лишь у каждого третьего в графе "Отец" не стоял прочерк, но даже у счастливчиков из полных семей хотя бы один член семьи был безработным. Нина Витальевна тихо отложила листочки с неровными детскими строками, глянула в окно. Там вовсю полыхал пожаром алых клёнов любимый парк, на опушку выскочила и унеслась обратно в лес бойкая белка. Ей жилось легко, в отличие от ребят, сидевших за старыми партами перед Рукавицей.
   Андреев, Антюхин, Болотников, Башмаков, Вальцов, Вешнякова, Волоцкой, Галеева, Дробышева, Дымова, Игнатова, Жухевич, Зелинский, Журиков, Кузьминова, Кутейкина, Лещинский, Лосева, Логинова, Медведева, Метёлкина, Овсянников, Почаев, Рыкова, Туманов, Фурменко, Энгельберт. Эту волшебную музыку Нина Витальевна Рукавица запомнит надолго и сможет повторить наизусть даже через двадцать лет после того, как впервые впишет в журнал столбец с фамилиями шестого "В". Каждое воспоминание о первом в её жизни подопечном классе будет отзываться туго натянутой струной, потому что каждая нота в этой мелодии навеки оставит рубец на сердце пока ещё ничего не подозревающей юной учительницы.
К оглавлению

Глава 2
Пегова

   Эльвира Альбертовна сидела перед трюмо в расписном шёлковом халате и красила ресницы. Красные драконы ползли по голубому подолу, плотоядно скалясь на приоткрытые полные колени. У зеркала лежала алая помада в тон драконам - Эльвира Альбертовна, несмотря на два года до пенсии, не стеснялась дерзких цветов. Она, вообще, ничего не стеснялась.
   - А у нас перемены, Коленька, - сказала она, обращаясь к мужчине, раскинувшемуся на роскошной, в стиле ампир, кровати. - В школе нынче всё будет по-новому.
   Человек, которому адресовалась фраза, лежал нагим и совершенно расслабленным. Он тянул сигарету прямо в комнате, стараясь направить струю дыма в сторону форточки. Из окна чуть сквозило, но мужчина не мёрз. По крепкой мускулистой фигуре, по ровной коже и блестящим глазам угадывался возраст - ранней зрелости, цветущий, не более сорока лет. Он был не то что бы красив, но очень привлекателен. Тёмно-каштановые густые волосы, тонкое лицо, яркие синие глаза, мужественный подбородок. Отличный загар и пронизывающий взор из-под густых бровей делали его похожим на киношного американского героя - положительного копа или ковбоя, с кольтом в руках восстанавливающего справедливость. Он и был коп: служил в милиции, свидетельством чему являлся форменный китель, аккуратно повешенный на спинку стула возле кровати.
   - Неужели выгнали всех балбесов? - мрачно пошутил мужчина. - Или выбили миллион на ремонт?
   - Насчет балбесов - и не надейся. На твой век хватит. Насчёт ремонта - будем считать, шутка удалась. Бесплатное питание малообеспеченным дали, и то спасибо. Нет, Коля, я о другом. Я о людях. Нам официально присвоили статус физ-мата. И штат увеличили.
   - Понабрала уже новеньких?
   - А как же! Как ты думаешь, кого первую очередь взяла?
   - Физрука, наверное. Хороший физрук - на вес золота. Особенно, если мужик. Думаю, физрука-мужика взяла. Угадал?
   - Угадал, - рассмеялась Эльвира Альбертовна, перекладывая тушь в левую руку.
   - Красивый? Молодой?
   - Молодой. Симпатичный. Поставлю его к старшеклассникам. Может, прогуливать меньше станут.
   - Молодой, говоришь...
   - Выброси из головы, Коля, - строго произнесла Эльвира Альбертовна. - Он не в моём вкусе. А уж я - тем более не в его. У меня сын - почти его ровесник. И потом он... нудноват, что ли.
   - Нудноват. - Мужчина выпустил картинное колечко из дыма, стряхнул истлевшую сигарету в хрустальную пепельницу. - Тогда, конечно, не в твоём вкусе. Кто ещё?
   - Две математички. Одна толстая и старая. Пятьдесят лет в цирке. Заслуженный учитель всех времён и народов. На собеседовании так, знаешь ли, смачно с Булкиным поругалась - любо-дорого смотреть было.
   - Зачем же тебе скандалистка?
   - Она, Коля, не скандалистка. Она - увлечённый человек. А с Булкиным что-то по части математики не поделила, я не очень и поняла. Бедняга не ожидал столь яростного отпора. Забавно он выглядел!
   - Царю-батюшке корону поправили? Ничего, ему полезно.
   - Не язви, голубчик, не надо. Булкин - наше народное достояние, он у нас один школу к медалькам и грамотам тянет. Кабы не Булкин, не видать нам физ-мата, как своих ушей.
   В комнату важно ступил рыжий пушистый кот. Потёрся о ноги хозяйки, прошёлся по смятой постели, в которой продолжал курить нагой человек. На Николая кот глянуть с лёгким презрением: ты, мол, существо случайное, а я тут один истинный любимец. Мужчина потянулся погладить, но кот мягко вывернулся из его рук. Гордо задрав хвост, он прошествовал по спинке кровати, вспрыгнул на неё, а оттуда - на шкаф, чтобы затем с высоты присматривать за королевством.
   - Маркиз такой же, как ты, - заметил Коля. - Мягонький, а с когтями... А вторая математичка? Что она? Чем интересна? Неинтересных, как я понимаю, ты не берёшь?
   - Твоими бы устами да мёд пить. Можно подумать, в школу очередь стоит на вакансии. Хотя, не скрою, вторая мне показалась интересной особой. Худющая, одежонка неважная, но в глазах огонь. Робеет, стесняется, а чую - сила таится. Знаешь, не дурная сила, не оголтелая, а такая интеллигентная. Слова гадкого не скажет, но стоять будет насмерть.
   - Тебе, Эля, надо в следователи идти с твоими способностями по лицам читать. А что? Бросай свою богадельню, в милиции цены не будет. Пойдёшь со мной? Я же ухожу как раз в следователи. Пристрою тебя своим помощником.
   - Болтай, Емеля, твоя неделя... - Драконы, плавно покачивающиеся на подоле, словно лодки на волне, вдруг дёрнулись, замерли. - Постой. Ты уходишь?
   - Да. Как раз в следователи. Старый друг помог. Он на повышение в министерство, а меня на его место. Так что, с малолетними хулиганами и обормотами через пару недель нежно распрощаюсь. Как утрясут с приказом, так и распрощаюсь.
   - Ты рад?... Рад. Я вижу.
   - Естественно, рад. Не до пенсии же сидеть инспектором по несовершеннолетним.
   - И кто же остаётся вместо тебя?
   - Некая Жухевич, Анна Леонидовна, - произнёс Николай, затягиваясь новой сигаретой. Дым живописными клубами повис, покачиваясь, над его головой. - Прибыла по переводу из Центрального района.
   - Жухевич? - Эльвира Альбертовна опустила руку с тушью, задумчиво вскинула брови. - Аня?... Кажется, я знаю её.
   - Откуда?
   - Она училась у меня. Давненько, правда, и очень недолго: последние полгода перед выпуском, но я помню. У Анны отец военный был, его срочно перевели в Ленинград. А дочь очень такая... такая упорная девица была.
   - Твоя оценка не слишком ласкова.
   - Разве я сказала что-то обидное?
   - Словами нет, но тон... Я знаю твой тон, Эля.
   - Может, ты и прав, - легко согласилась Эльвира Альбертовна. - Ты всегда прав. У тебя, Коля, интуиция, у тебя внимание, у тебя ум, у тебя сила и твёрдость характера. Ты у меня, Коленька, просто идеал. Мои оболтусы без тебя будут скучать.
   - Это вряд ли, - улыбнулся Николай. - Я им не мамка с оладьями, чтобы скучать по мне. Я им гроза и представитель власти.
   - Ты справедливый, а это главное, - возразила директриса. - Дети более всего уважают справедливость.
   - Стало быть, в Жухевич ты справедливости не видишь, - заметил тот.
   - Поживём, увидим, - пожала плечами Эльвира Альбертовна, возобновляя наложение макияжа. - Столько времени утекло. Мы меняемся, и жизнь меняется. Я, знаешь, каким вредным подростком была? Ох, от меня наплакались учителя и родители! Ох, и буйной я тогда была, Коленька!
   - Ты была не буйной, - произнёс Николай, неожиданно резко, по-спортивному, вскакивая с постели и обматывая вокруг тела мятую простыню. - Ты была горячей. Ты, наверное, всегда была горячей. Я, ведь, прав?...
   Он подошёл к ней сзади, положил руку на шею, погладил, потом прижался телом и осторожно приспустил рукава халата с плеч. За рукавами на пол потекли багряные драконы, ощериваясь от невозможности куснуть свою хозяйку и укротительницу.
   - Коля, перестань, - прошептала Эльвира Альбертовна, - мне на работу надо.
   - И мне надо. Поэтому мы быстро. Так, как я люблю. Хорошо?
   Строгий директор школы и почти пенсионерка, она же некрасивая женщина со странным немецким именем Эльвира Альбертовна, прикрыла веки и, наслаждаясь мягкими прикосновениями Колиных рук, минуту молчала. Затем встала, и партнёр, принимая жест за согласие, уверенно и настойчиво повлёк её на кровать. Они рухнули, зарывшись в пуховое облако перины, львы на ножках кровати хитро переглянулись. Кот Маркиз деланно зевнул на шкафу, мявкнул и, стёкши вниз, потрусил на кухню.
   Когда Николай ушёл, хозяйка дома, сменившая халат с драконами на скучное серое платье с белым отложным воротником, долго смотрела ему вслед, стоя у окна. Обхватив себя руками, она покачивалась вперёд-назад, и поза её отражала внутреннюю борьбу. После нескольких минут сопротивления самой себе, Эльвира Альбертовна разомкнула объятья и потянулась к полированной мебельной стенке. Из бара-секретера был извлечён французский коньяк - подарок от одного из благодарных папаш за принятие отпрыска в школу не по прописке. В пузатом бокале всплеснулись сто граммов напитка и, булькнув, отправились на обогрев души. Спустя несколько минут Эльвира Альбертовна, чьё настроение заметно поправилось, бодро шагала в сторону, противоположную от школы. Она шла по парку, пустынному в этот утренний час, с наслаждением втягивала резкий после холодной ночи воздух, наполненный запахом прелых листьев, и размышляла о служебных делах. Дел было выше крыши, а мыслей о них - и того больше.
   Школу Эльвире Альбертовне Пеговой доверили ровно три года назад. Впрочем, речь тогда шла, скорее не о доверии, а о захвате власти посредством закулисных интриг. На хлопотный пост претендовали трое: Пегова, коллега-завуч и приглашённый варяг из городского комитета по образованию, сосланный в народные массы из-за какой-то провинности. О варяге было мало чего известно, но о стиле работы коллеги Эльвира Альбертовна имела вполне ясные представления. Бывшая географичка, завуч Зинаида Тарасовна, весь мир вокруг себя рассматривала как огромные контурные карты: границы давно уже кем-то очерчены, дозволительно лишь раскрасить по ним и правильно подписать. О том, что было бы, взойди Зинаида Тарасовна на трон, и думать не хотелось. Школа уверенно занимала бы последние места в верхней трети районного рейтинга - худшие из лучших, царило бы беспрекословное следование инструкциям, ровно в шесть вечера двери заведения закрывались бы, и дети со вздохом облегчения получали бы на унылом выпускном вечере аттестат о среднем образовании. Не того жаждала деятельная натура Эльвиры Альбертовны! Душа истово искала бури, как тот мятежный парус в произведении классика. Пред очами явно стояла нескромная и крайне высокая цель: превратить посредственное учреждение в пылающий очаг культуры и образования! Огонь по представлениям Эльвиры Альбертовны должен был опалять своим величием всю депрессивную часть Питера, а тогда ещё - Ленинграда. Всем этим бесконечным, убогим в однообразии хрущёвским предместьям, населённым спивающимся людом и подрастающей шпаной, должно было явить образец гордости и пример несгибаемости перед серой гнилью и непроходимой тоской окраин. Кто как не дети взрастят зерна творческого горения? Если в школу будет отбираться самая перспективная молодёжь, если школа заключит содружество с несколькими престижными ВУЗами, если в школе до поздней ночи будет кипеть жизнь, то через детей, взрощенных на лицейский манер, затем через их родителей, затем через детей этих детей и друзей их искрами вспыхнет новая, яркая жизнь. Пламя её с годами будет лишь разгораться, освещая собой царство серости.
   Заморский гость был бы не лучше. Эльвира Альбертовна хорошо знала этих "ссыльных", скучающих в болоте рутинной работы по прежним милым временам с тремя присутственными днями в неделю, полётом теоретической мысли и ежеквартальной министерской премией. Делами у них заправляют главбух и самый цепкий завуч, предоставляя варягу лишь право подписывать бумажки и право подставлять голову под плаху в случае крупного прокола - недостачи или напрочь заваленных показателей по успеваемости. Положенные пять лет "срока" протянутся долго и если не разорят школу, то низведут её до уровня коррекционной площадки.
   Ни один из вариантов Пегову не устраивал, посему в ход были пущены дипломатические таланты. Идею как-либо подставить Зинаиду Тарасовну, выставить её в невыгодном свете, Эльвира Альбертовна не рассматривала из принципиальных соображений. Неспортивно. Неинтересно и пошло. Куда как занятнее было бы устроить ловушку, в которой противник не терял собственного лица и, более того, - чувствовал себя победителем наравне с истинным лидером.
   Сняв с антресолей архив, копившийся десятилетиями, Эльвира Альбертовна прошерстила старые записные книжки и откопала древнего знакомого - однокашника, отношения с которым прекратились после выпуска из института. Однокашник продвинулся высоко, разгуливал по кабинетам Смольного, и Пегова, вооружившись стратегическим запасом элитного спиртного, выбила аудиенцию, пройдя десять кругов бюрократического ада. Чиновник-сокурсник, узнав, что посетительница не требует ничего лично для себя, размяк, с удовольствием окунувшись в воспоминания минувших дней. После нескольких месяцев "дружбы", изрядно облегчившей карман Эльвиры Альбертовны, была закинута удочка: идея вывода на новый уровень образования в депрессивном спальном районе. Времена текли странные: лихие, беспредельные, но очень свободные и открытые всему новому. Чиновник внезапно проникся революционными идеями будущего директора. Благодаря его помощи в виде прямого давления на РОНО, школу преобразовали в учреждение с углублённым изучением педагогики и спортивно-театральным уклоном. Плюс перспективные планы - добавление физико-математического уклона после достаточной подготовки базы и кадров. Именно на физмат Эльвира Альбертовна и делала основную ставку.
   Название уклона - педагогическо-спортивно-театральное - звучало комически. Но Эльвира Альбертовна рассчитала точно: для придания более привычного и престижного уклона, например, языкового, требовались учителя и требовались дети, способные освоить усиленную программу. Ни того, ни другого на момент переворота не имелось в наличии. Недавно открытые государственные границы дали широкую свободу действий всем, кто был связан с иностранными языками, в школу не то что не шли новые, но и убегали старые преподаватели ин-яза. Учащийся контингент также не внушал оптимизма. Развал страны и растерянность взрослых, занятых элементарным выживанием, породили поколение чадушек, предоставленных самим себе. Пока матери на трёх работах валились с ног от усталости, а отцы тихо спивались, дети думали об учёбе в самую последнюю очередь. Поэтому всех, кто имел хоть каплю заинтересованности, Эльвира Альбертовна планировала зачислить в педагогический класс, где программа была не сложнее прежней, однако выделялись дополнительные часы на невинные факультативы типа занимательной психологии и основ семейной жизни. Либо - в театральный класс, где бы раз в четверть ставилась несложная инсценировка и организовывалось посещение ТЮЗа. Прочие классы, в том числе и классы коррекции с весьма проблемными товарищами, стали бы спортивной направленности.
   Углубление учреждению дали, правда, не во всех параллелях, а лишь в двух десятых классах старшей школы для педагогики с театром и в одном коррекционном восьмом для спорта. Но даже столь малое преобразование потребовало отделения начальных классов и освобождения площадей для нового гимнастического зала и новых помещений. Эльвира Альбертовна не без труда руками того же приятеля из властных структур за год реализовала этот коварный замысел. Начальную школу объединили с соседним детским садом, и Пегова, пока еще не директор, но один из завучей, в течение года убеждала начальство из РОНО в том, что никто лучше Зинаиды Тарасовны не справится с руководством объединённого комбината "школа-сад". Так и вышло: Зинаида Тарасовна, преисполненная гордости, отправилась владеть назначенным ей княжеством, а Эльвира Альбертовна ещё год потратила на кипучую деятельность по наведению порядка в школе и улучшению её имиджа. Она выбивала бесконечные гранты на проведение передовых методик, она устраивала для ветеранов района концерты силами экспериментального театрального класса, она убедила директора выделить часы на подготовку олимпиадников и часы на подтягивание двоечников. К концу учебного года в копилке школы имелось несколько призовых мест в районных олимпиадах по кое-каким несерьёзным предметам, медаль в спортивной эстафете, три грамоты от администрации района за праздники для пенсионеров, пара сертификатов об освоении инноваций в обучении и другая подобная мишура, по блеску которой обычно складывается общественное мнение.
   Итак, Зинаида Тарасовна с почестями была убрана с пути тайфуна по имени Эльвира Альбертовна. С варягом из комитета по образованию Пегова расправилась в ином стиле: безжалостно и цинично, о чём, впрочем, варяг так и не узнал. Через Николая, сердечного своего друга, Эльвира Альбертовна пробила родословную претендента и выяснила, что по матери тот являлся чистокровным евреем. Через бывшую коллегу, служившую на тихой должности в РОНО, также выяснила, кто из управы на дух не переносит иудеев. Осталось лишь вовремя употребить французский коньяк с нужным человеком и вовремя сообщить о неудачном происхождении варяга. Это не помешало Эльвире Альбертовне сразу же, едва она получила маршальский жезл, нанять на работу Булкина, чистопородного еврея и отличнейшего учителя. Ибо антисемитом Пегова не была, и национальность друзей, коллег и просто нужных людей её ничуть не волновала.
   Разумеется, не исключалась ситуация, в которой начальственная рука могла бы, сделав ход конём, назначить на директорское место внезапного постороннего человек. Такой расклад в своём пасьянсе Эльвира Альбертовна рассматривала, но относилась к нему с простодушным фатализмом. Она делает то, что может, а там будь что будет.
   Никто не удивился, когда, проводив старого директора на заслуженный отдых, на смену заступила именно Пегова. Первый год директорствования Эльвира Альбертовна, не снижая накала с педагогическими и театральными классами, тихо наводила порядок в разваливающемся хозяйстве и готовила базу для козырной карты: подписания договоров с сильнейшими техническими ВУЗами Петербурга. Для бывшей захудалой школенки сотрудничество с университетами казалось грёзами замухрышки-золушки о сказочном принце, но Пегова, сама себе фея и сама себе карета из тыквы, не знала, что на свете существуют неодолимые препятствия, поэтому за два последующих года переманила нескольких блестящих педагогов-естественников, перетасовала классы, выделив в каждой параллели по одному классу математиков, выбила официальное физико-математическое углубление и добилась статуса школы городского набора. Но главное - договорилась с двумя университетами о ведении совместной программы. Она бы с радостью избавилась от простых, неуглублённых классов, но тут РОНО встало в позу и посоветовало умерить амбиции. Пегова благоразумно приняла правила игры.
   Отчего-то её прельщало слово не "директор", а "директриса". Старомодный феминитив, употреблявшийся исключительно до революции, подчёркивал, что руководитель школы - женщина. Дама с желанием красиво одеваться и нравиться мужчинам. Директор - это звучало излишне скучно и абсолютно бесполо. Как какой-нибудь коричневый пиджак, присыпанный мелом. Коричневые пиджаки Пегова не жаловала, предпочитая костюмы радостных цветов, и в названии должности своей так же предпочитала именоваться директрисой.
   Эльвира Альбертовна поправила шёлковый шарфик, взбила причёску. Посторонний человек, прошествовавший мимо неё в этот час, увидел бы женщину некрасивую, но элегантную, с безупречной укладкой и безукоризненным макияжем. Иллюзий по поводу своей внешности она не питала, однако ни разу в жизни Эльвира Альбертовна не попеняла небесам на несправедливость, допущенную при распределении красоты. Иной раз она даже благодарила судьбу за грубые черты лица, за узковатые глаза и полную талию. Плескалось ли тогда в груди желание изменить мир, будь она расписной красавицей? Или же довольствовалась бы осознанием себя королевой, у ног которой уже лежит вся вселенная?
   Тропинка запущенного парка, потихоньку превращающегося в лес - полянки заполонила молодая буйная поросль, дренажные канавы осыпались и заросли травой, дороги сузились до еле заметных стёжек, - привела к железным воротам с проглядывающей ржавчиной. Слева и справа от ворот разбегался такой же ржавый забор. За забором виднелось серое здание, утопающее в пышных кленовых кронах. Клён уже начинал расцвечиваться алым и золотым, отбрасывая сполохи на светлые стены дома. Эльвира Альбертовна потянула на себя калитку, переступила через железный порог. Взлетев по ступенькам к двери с табличкой "Психоневрологический интернат", несколько раз нажала на кнопку звонка.
   - Здравствуйте, здравствуйте! - затараторила пожилая нянечка, распахивая дверь. - А мы вас ждали! Мы уже подготовились! Сейчас мы выйдем!
   Нянечка заперла вход и, семеня, припустила вдоль по длинному коридору, из которого несло запахом горелой манной каши. Посетительница поморщилась. Однако лицо её разгладилось и приобрело философический вид, когда в конце коридора показались две фигурки, выросшие через несколько секунд до нянечки и рыхлого рослого человека, которого та вела за руку. На лице человек гуляла бессмысленная улыбка.
   - Спасибо, Клавдия Петровна, - сказала Пегова. - Здравствуй, Антоша. Как поживаешь?
   - Очень хорошо мы поживаем, - ответила за Антошу Клавдия Петровна. - Сегодня особенно молодцы! Сами в туалет сходили, без напоминания. И песню с утра пели, правда, Антон? Ну-ка, спой, ты так хорошо пел утром. - Она сама же и запела, - "То-о-ома, тома! Выходи из дома!..."
   Антон, грузный лысоватый мужчина непонятного возраста, растянул губы в улыбке, завилял бёдрами.
   - Ома... Ома..., - промычал он и захлопал в ладоши.
   - Молодец, Антон, - похвалила его Эльвира Альбертовна. - Я тебе гостинец принесла.
   Она протянула пакетик, Антон мгновенно стёр улыбку и хищно цапнул подарок. Надкусил яблоко, затолкал в рот печенье.
   - Пройдём в комнату встреч? - спросила Клавдия Петровна, отрывая руки от подопечного и укладывая непокорную седую прядку под белую косынку. Она одевалась по старинке: халат с закатанными рукавами и косынка - так, как выглядела форма лет тридцать назад. Ей было за семьдесят, и она не желала меняться вслед за модой. Колпаки и рукава в три четверти Клавдия Петровна считала привилегией молодых.
   - Нет, я спешу, я на минуточку. Что врач? Приходил? Что сказал?
   - Приходил, а как же, обязательно приходил. Анализы взял, к вечеру, сказал, станет яснее. Грешит на желчный пузырь. Так и сказал: грешу, дескать, на желчный пузырь, по биохимии станет ясно. Но ещё сказал, что серьёзного ничего не видит.
   - Вы, ведь, рассчитались с ним?
   - Обижаете, Эльвира Альбертовна, - поджала губы нянечка. - Вы же просто так спросили? Для порядка?
   - Простите, ради бога, - повинилась Пегова. - Я знаю, Клавдия Петровна, вы человек честный, порядочный. Сама не знаю, зачем спросила.
   От похвалы нянечка расцвела, но попыталась скрыть это за будничным тоном:
   - Вы, наверное, по службе привыкли всё проверять да контролировать, по привычке и спросили... Антоша! Не сори! Подними косточки!
   Антон виновато захлопал глазами, подумал и сел на корточки, подбирая только что выплюнутые семечки от яблока. Пальцы его не слушались, он царапал пол и хватал воздух. Покачнувшись, повалился на бок и рассыпал содержимое кулёчка.
   - Ох, ты горюшко моё, - проговорила Клавдия Петровна. - Дай-ка сама подберу.
   Она шустро подобрала мусор, перегнувшись в пояснице, а Эльвира Альбертовна подняла яблоки и сухие галеты - ничего другого Антону пока не разрешали из-за проблем в кишечнике. Восстановив порядок, женщины синхронно вздохнули. Повисла неловкая пауза.
   - Мне пора, - молвила Эльвира Альбертовна. - Спасибо вам. Вот, возьмите.
   Нянечка с некоторой долей смущения приняла конверт с деньгами, поблагодарила с лёгким поклоном.
   - Ну что вы, - произнесла Эльвира Альбертовна, - зачем вы кланяетесь? Я очень вам обязана. Пока вы присматриваете за Антоном, я чувствую себя совершенно спокойной. Вы золото, Клавдия Петровна. Антон прекрасно выглядит.
   - Так, то не моя заслуга, - сказала окончательно раскрасневшаяся нянечка, - Антоша у нас - самый способный. Сразу видно - из интеллигентной семьи.
   - До свидания. - Пегова решительно пожала Клавдии Петровне руку, погладила Антона по щеке, от чего тот почему-то зажмурился, и покинула скорбное заведение.
   На лавочке, чудом сохранившейся в целом виде, Эльвира Альбертовна просидела около четверти часа, выкурив несколько сигарет. Сигареты были тонкие, дамские, с ментолом. Пегова, изящно отставив запястье, тянула дымок и размышляла о... станках. Списывать станки запрещалось, но работать на них было некому, незачем, и просто невозможно из-за ветхости оборудования. Профориентацию из программы вычеркнули, а старое наследие занимало приличное помещение, в котором можно было бы устроить малый актовый зал или поставить тренажёры. Помимо станков мастерскую наполняли кучи хлама, скопившиеся за долгую историю школы. Ломаные парты, остовы стульев, треснутые доски, колченогие шкафы и прочая рухлядь, требующая утилизации, загромождали проходы и были пожароопасны. Списать этот хлам было легче станков, но тоже пришлось бы побегать.
   Господи, зачем так держатся за старьё? Выброси барахло, освободи место. Область разреженного давления мгновенно притянет свежий воздух, принесёт новое - простой физический закон. Но люди, задыхаясь от тесноты, упорно цепляются за ветошь: берегут порченные молью вещи, хранят и лелеют древние обиды, тащат тюки ненужных отношений... Так думала Эльвира Альбертовна, пуская в небо ментоловый дым. Размышления прервал пенсионер лет шестидесяти пяти.
   - Милая дама, я сумею развеять ваши грустные думы, - заявил он, присаживаясь рядом.
   Пегова окинула его взглядом: мужчина из разряда потёртых ловеласов, таких, что всю жизнь ищут гедонизма и стремительно утекают от зарождающихся чувств; годам к пятидесяти они обычно обнаруживают, что выходят в тираж и что нет ни одной души на свете, кому адресовалось бы завещание.
   - Буду вам признательна, если оставите меня наедине с моими думами, - холодно изрекла Эльвира Альбертовна. - Мне, знаете ли, нравится размышлять о серьёзных вещах в спокойной обстановке.
   - Лукавите, голубушка! - воскликнул ловелас, сокращая расстояние. - Если дама одна в лесу и курит подряд полчаса с отрешённым видом, этой даме, определённо, нехорошо. Как же я вас, голубушка, понимаю!
   - Что понимаете?
   - Ну, как - близкая старость, одиночество, несложившаяся жизнь...
   - Вы, пожалуй, мерзавец, - спокойно произнесла Эльвира Альбертовна, гася окурок о ножку скамьи и поднимаясь. - Спасибо за комплимент.
   Уже в своём кабинете, заварив чашку кофе, она разрешила себе рассердиться. Не на бестактного пенсионера, а на себя: за то, что позволила себе выглядеть так, что вызвала определённые ощущения у потёртого незнакомца. Затем записалась на чистку лица и массаж и, поколебавшись, - на маникюр. Потом позвонила сыну:
   - Витюша, привет.
   - Привет, мам. - Голос сына прозвучал озабоченно, с ноткой раздражения. - Мам, я на работе и не могу говорить. Я же просил не звонить мне сюда. Вечером всё обсудим, лады?
   - Лады, - беззаботно согласилась Пегова. В сущности, обсуждать с чадом было нечего - достаточно было услышать родной голос и по нему понять, что всё у чада в порядке.
К оглавлению

Глава 3
Бугай

   В первые субботы сентября уроков не было. Погода стояла отличная, и вместо учёбы объявили дни здоровья: пятого - кросс, двенадцатого - туристический слёт.
   Шестиклашки бежали два километра по трассе, проложенной в парке новым учителем физкультуры Василием Валентиновичем. Физрук носил смешную фамилию Бугай, которой соответствовал на все сто. Нина Витальевна не успела с ним толком познакомиться, потому что педсовет, на котором представляли новобранцев, состоялся до того, как её аварийно зачислили на работу. Заполняя в журнале страничку физической культуры, она впервые увидела фамилию, обладателю которой повезло ещё меньше, чем Рукавице. Нина сразу представила, как дети станут дразнить физрука и подсмеиваться над именем, но когда на линейке наткнулась на гору его мускулов, решила, что сорванцы, пожалуй, поостерегутся перегибать палку. И потом, Бугай - это не кличка, это полноценное имя, прописанное в самом настоящем паспорте.
   Свежий ветерок развевал красные флаги - последние следы пионерии - и ворошил волосы спортсменов. Из динамиков на линии старта гремела песня "Трус не играет в хоккей", песню зычно перекрикивал Василий Валентинович. Он был облачён в спортивный костюм с лампасами, в руках его красовался здоровый секундомер, смахивающий из-за двух сбоку торчащих кнопок на будильник с двумя колокольчиками.
   - Шестой "В" построился! Девочки сзади, мальчики впереди! - скомандовал он.
   - А чего это девочки сзади? - возмутилась Катя Метёлкина, бойкая барышня, истый борец за справедливость.
   - Так положено, - обрубил Бугай.
   - А я быстрее мальчишек бегаю!
   - Вот и догонишь, если быстрее.
   Катя, крепенькая блондинка с тугим хвостиком пышных волос, игнорируя указания учителя, протиснулась вперёд, растолкав локтями парней. Могучая рука Василия Валентинович уцепила Катю за шкирку и отволокла за спины одноклассников.
   - Это нечестно! - завопила Метёлкина. - Вперёд ставят тех, кто быстро бегает.
   - Вперёд ставят тех, кого скажу.
   На взгляд Нины подобный авторитаризм ничем не был оправдан, но пока она открывала рот для возражений, Бугай протрубил:
   - На старт! Внимание! Марш!
   Шестой "В" лениво потрусил по дорожке, и только Метёлкина, Лещинский и Туманов ходко задвигали ногами, вырываясь вперёд.
   - Оценки пойдут в журнал! - крикнул в спину Бугай, и подопечные Рукавицы зашевелились быстрее.
   Разношёрстная толпа - кто в летних шортах, кто в штанах с оттянутыми коленками, кто и вовсе в обычных брюках - мало походила на жизнерадостных юных спортсменов. В красивом импортном костюмчике был один лишь Денис Жухевич - единственный мальчик в классе, пришедший на линейку с цветами. Он бежал плечом к плечу с Ромой Вальцовым, и Рома, кажется, чувствовал себя лучше, так как одет был не плотную олимпийку, а в просторную белую футболку.
   Свернув с главной аллеи и пропав с глаз Бугая, шестой "В" перешёл на шаг. Нина Витальевна, сопровождавшая их сбоку от трассы, звонко закричала:
   - Эй вы, лентяи! Неужели никто не догонит старую тётку?
   Ступив на дорожку, она с гиканьем побежала навстречу ветру, Гриша Зелинский - мальчик с выступающей челюстью - издал боевой клич индейцев и понёсся следом. За ним припустили мальчишки, и чуть ускорились девочки.
   - Ставлю пять тому, кто меня осалит! - объявила Рукавица.
   Они помчались со всей мочи, и Рукавице пришлось несладко. Две горячие ладошки коснулись её почти сразу, ещё две - спустя несколько секунд. Собравшись с силами, Нина включила высокую передачу, зачастила пятками. Уворачиваясь от преследователей, она летела по лесу, напоённому последним теплом, и острые копья лучей, пробивающихся сквозь листву, пронзали её насквозь. На мгновение ей показалось, будто она парит в воздухе, не касаясь земли. Острое чувство счастья опрокинулось откуда-то сверху, обрушилось потоком и до краёв наполнило сердце. Такое бывает у простых здоровых натур: и карман пуст, и каморка скромна, и белые кони принцев едут, как водится, мимо, но в пронзительном сентябрьском небе неожиданно растают рваные облака, в исчезающем поклоне уступят место солнцу, пуховая перина, взбитая из остатков летнего зноя, окутает светлые рощи, и душа запоёт. Ребята, пыхтящие слева и справа, наверное, тоже попали в волну нечаянной радости - оглядываясь на них, Нина видела чистые лица с сияющими очами и алые щёки, подсвеченные счастьем.
   - Так-так! - На пути у Рукавицы возник Василий Валентинович Бугай. - Что делаем на трассе?
   - Бежим, - честно ответила Нина, не снижая скорости. - А вы почему здесь? Кто отметит время на финише?
   - Старшеклассники стартуют позже, - проигнорировал вопрос Василий Валентинович, - ступай-ка, девушка, прочь. Нечего с малышнёй бегать. Затопчешь кого-нибудь, кто отвечать будет?
   - Кто кого затопчет? - выкрикнула из-за спины Метёлкина, которую Нина обогнала пару минут назад. - Мы сами кого надо затопчем!
   Нина Витальевна, на лице которой заиграла коварная улыбка, сделала несколько шагов, а затем вдруг резко ускорилась, оставив Бугая далеко позади. Бугай, возмущённо загудев, бросился в погоню. За ним от любопытства ускорился и шестой "В" - пропустить редкое зрелище, когда один учитель гоняется за другим, было бы непростительно.
   Рукавица на всех парах гнала к финишу, припоминая школьную секцию по лёгкой атлетике и второй юношеский разряд. Физрук, конечно, чаще касался спорта, но он был тяжёл и слишком мускулист. Поначалу он почти догнал Нину Витальевну и даже почти ухватил её за оранжевые вырви-глаз-штаны, но метров через триста скуксился, поотстал, начал жадно глотать воздух.
   - Девять сорок две! - произнёс парень-старшеклассник, когда Нина пересекла финишную черту, и затараторил, отмечая прибывающих детей, - сорк-шесть, сорк-девять, псят-три, псят-четыре, псят-восемь...
   Рукавица шумно выдохнула, останавливаясь, и тут же была сбита с ног Лещинским. Оба они грохнулись на траву, а за ними повалились Туманов, Метёлкина и Почаев, внезапно обнаруживающие преграду на финише. Еще три человека упали не по своей воле, прочие же, видя кучу-малу с разбега плюхались сверху. Последними, опасливо почесав затылки, в кучу нырнули бледные задохлики Андреев и Вешнякова - они замкнули ряды финишировавшего шестого "В".
   Человеческий муравейник под дружный хохот окружающих молотил руками и ногами, свистел и улюлюкал. Бугай, багровый от гнева, разгребал свалку, добираясь до главного зачинщика: до Рукавицы.
   - Фамилия?! - возопил он, ставя Рукавицу на ноги.
   - Рукавица, - кротко ответила Нина Витальевна, отряхиваясь от пыли, веточек и травинок.
   - Я не кличку, я настоящую фамилию спрашиваю!
   - Это настоящая фамилия, как и ваша.
   - Вот что, Рукавица! За сегодняшний кросс ставлю тебе три двойки. В журнал!
   Дети, с интересом слушавшие диалог, развеселились. Бугай сердито завертел шеей.
   - Так это наша классная! - проболталась Метёлкина. - Ей некуда двойки ставить.
   Василий Валентинович вспыхнул, хотя и был уже краснее некуда, вдохнул, выдохнул, с изумлением осматривая Рукавицу, как осматривают заспиртованный экземпляр в Кунсткамере.
   - Ну-ну, - сказал он, приходя в себя. - Какой педагог, такие и дети!
   - И какие же у меня дети? - с вызовом бросила Нина.
   - Наглые дети, - ответил он и отвернулся. - Конышев, ты чего ушами хлопаешь?! Отмечай давай! Вон сколько уже прибежало!
   Старшеклассник, которому Бугай доверил секундомер, захлопнул рот и переключился на финиширующих.
   - Кстати, вот эти, - Бугай, вдруг снова повернувшись, ткнул пальцем в Жухевича и Вальцова, - эти срезали. Я видел.
   Он выхватил секундомер из рук помощника и демонстративно явил спину, не забыв поиграть рельефными мышцами под туго натянутой майкой.
   - Подумаешь, - пожал плечами Вальцов. - Все срезают.
   - Я не срезала, - заявила Метёлкина.
   - И я, - добавила Рыкова, девочка со взглядом оленёнка.
   Рукавица махнула рукой, подзывая шестой "В":
   - Ну что, наглые дети, - проговорила она, - предлагаю не расходиться по домам, а пойти погулять. У нас трое новеньких, попробуем познакомиться, чтобы новенькие чувствовали себя увереннее.
   - У нас двое новеньких, - возразил Женя Туманов, непокорно тряхнув белыми нестрижеными лохмами. - Башмаков и Фурменко. Только Фурменко нет, она, вообще, не ходит в школу.
   - А я? Разве я не новенькая? - улыбнулась Нина.
   На полянке у ручейка, протекавшего на самом краю леса, ребята повалились на траву.
   - Что-то я проголодалась, - сказала Рукавица, открывая заплечный рюкзак, прихваченный ею из дома. - Как насчёт оладьев?
   - От них пить захочется, - пробубнил скептик Зелинский.
   - У меня и вода есть. По глотку на каждого хватит. Серёжа, будешь?
   Андреев, тоненький прозрачный мальчик в коротких брючатах, из-под которых проглядывали почему-то носки разного цвета - синий и чёрный - стушевался, стал прятать глаза, опасаясь встречи взглядом с наставницей.
   - Да будет он, - проговорила Вика Лосева. - Давайте ваши оладьи.
   На старенькую скатерку, расстеленную прямо на траву, были выставлены два пакета с выпечкой, две пластиковые бутыли с водой, мешочек с карамелью. Лосева и Метёлкина синхронно вытянули по оладушку, за их примером последовали остальные. Сергей Андреев, смущаясь и продолжая отводить взгляд, осторожно уцепил сразу три штуки, но Вешнякова, такая же худышка, как и Андреев, его переплюнула, заграбастав сразу целый кулак оладьев.
   - Вы к нам подлизываетесь, да? - полюбопытствовала она, заталкивая угощение за щеку.
   - С чего вы взяли?
   - Ну, сейчас задобрите, чтобы мы на уроках не шумели.
   - Дура ты, Юлька, - осадила её Лосева. - Нина Витальевна нас кормит, потому что добрая, и потому что молодая.
   - Точно, - поддержал Зелинский. - Молодые ещё помнят, что после физ-ры кушать хочется и пить, а старые тётки позабыли уже.
   - Ага, сначала все добренькие, - упрямо возразила Юля. - Деточки, лапочки, сюси-пуси, а потом милицию вызывают.
   - Вот что-то ни разу ко мне милицию не привлекали! - Вика Лосева наморщила лоб. - Веди себя прилично, и никакой милиции не понадобится.
   - Ага, можно подумать, объяснишь этим людям про милицию...
   Какие эти люди и при чём тут милиция, Рукавица не поняла, но по искрам, мелькающим между Лосевой и Вешняковой, догадалась, что между девочками тлеет давний конфликт.
   - Ладно вам ссориться, - потушила пожар Нина. - Расскажите лучше, куда подевалась ваша предыдущая классная? Ушла?
   - Не, - шмыгнул носом Туманов. - Померла.
   - Старенькая была?
   - Не. Средняя. Она от рожи померла.
   - Не слушайте вы его, Нина Витальевна, - сказала Лосева. - От рожи не умирают. У Василисы Ивановны была системная красная волчанка. Это аутоиммунное заболевание, и оно плохо лечится...
   - Раз аутоиммунное, значит, не заразное.
   - Конечно, не заразное. Кто бы заразного учителя пустил к детям? А она до конца работала. Оценки за год поставила и скончалась.
   Рукавица изумлённо уставилась на Вику. Девочка обычной наружности, темноволосая, круглолицая, с умными зелёными глазёнками. Она разговаривала по-взрослому: редкие словечки, показывающие приличную начитанность, удивлял меньше, чем интонации, с которыми Вика поведала о смерти учителя. Без ужаса, без экзальтации, без явного желания посплетничать - спокойно и рассудительно с толикой философичности.
   - Вы ходили на похороны?
   - Ага, - встрял Почаев. - Всем классом пришли. Нас её мама конфетами угощала.
   Лосева от упоминания о конфетах презрительно дёрнула уголком губ, но ничего обидного Почаеву не сказала, только добавила:
   - Василиса Ивановна была одинокой. Она родилась в деревне, но смогла вырваться в город, закончить институт и стать интеллигентным человеком. У неё не было детей, и она всю душу отдавала ученикам. Она даже завещала, чтобы в гроб с ней положили диплом. Мы с её мамой так и сделали.
   - Только её никто не слушался, - хихикнула Вешнякова. - Потому что она не орала и называла всех "деточками".
   - Я же говорю - интеллигентный человек, - повторила Вика. - Интеллигентный человек не позволяет себе орать на других.
   - Ну и зря. Наши придурки как разбесятся, так только криком и можно остановить, - сказала Катя Метёлкина. - Да, Почаев?
   - А чего сразу Почаев? - возмутился тот. - Все парни бесятся. Жухевич, и тот бесится. Ну, если отличник бесится, то что другим остаётся делать?
   Нина бросила взор на Дениса Жухевича. Цветы, костюмчик, аккуратная стрижка, молчаливый нрав - словом, настоящий отличник! Он заметно выделялся в ватаге лохматых приятелей в неглаженой одёжке, друг его - Рома Вальцов - являлся чем-то средним между ним и прочими, тем не менее, ненависти к двум приличным на вид мальчикам или признаков их гнобления, Рукавица не заметила. Так же, как и бойкотирования или унижения парии на противоположной стороне социума - Сережу Андреева. По неполным трём дням знакомства складывалось впечатление, что эти дети не придавали значения представительной стороне жизни и видимым артефактам достатка, но нечто иное ценилось в их неспокойной среде.
   - Вы пятёрки точно поставите? - спросил Гриша Зелинский, когда исчезла последняя карамелька.
   - Поставлю. Хотя это ужасно непедагогично.
   - А по-моему, непедагогично, когда на классном часе рассказывают, что спорт полезный, а сама толстая и на третий этаж еле вползает, - не без сарказма молвила Метёлкина.
   - Это Катька про нашу русичку говорит! - развеселился Женя Туманов. - Она классуха у ашек. Такая жирная...
   - Стоп! - Нина взметнула руку. - Это некрасиво. Мы же ничего не знаем, может, человек, болен, а вы тут сплетничаете. И, вообще, внешность - не главное. Главное - личность.
   - С личностью как раз и проблемы, - многозначительно вздохнула Лосева.
   Рукавицу так и подмывало как следует расспросить о коллеге, отзыв о которой прозвучал столь нелестно, но решила, что это неэтично. Она помнила пышную даму, сочившуюся сладкой улыбкой в самом центре оранжереи - шестого "А" класса, где каждый держал чуть ли не по ведру цветов. Улыбка показалась несколько натянутой, но не более того. Разве сама Рукавица не стояла тогда в общем ряду с дежурно растянутыми губами, хотя фибры души так и трепетали? И какие есть основания давать оценку нормальному с виду человеку - не убийце, не вору и даже, наверняка, не нарушителю правил дорожного движения? Поживём, посмотрим, подумала Нина Витальевна.
   - Башмаков, Марат, - Рукавица окликнула парнишку в простом тёмно-синем хлопчатобумажном комплекте, стандартной форме многих поколений школьников. - Тебя в честь французского героя назвали?
   - В честь папиного друга, - произнёс мальчик, смущаясь от любопытных взглядов. - Папин друг спас подводную лодку, а сам погиб. Если бы не он, лодка затонула бы.
   Ребята загалдели, подскочили с места, кинулись к Башмакову, напрочь забывая о русичке и умершей от волчанки классной руководительнице. Несколько минут они, возбуждённые необычным признанием, выпытывали подробности поступка неведомого Марата. Рукавица тут же решила, что напрасно она боялась, и что ей достался отличный класс: детей волновали подводные лодки и подвиг и служба в полярном Мурманске и прочие романтические вещи, а вовсе не шмотки или дорогие игрушки, и тем более - не пиво и сигареты. А с Серёжей Андреевым - с ним ещё поработаем. Он забит и запуган.
   - Башмак, - завопил Зелинский, хлопая Марата по плечу, - давай позовём твоего папу на классный час. Пусть он нам расскажет про корабли! А то опять, небось, про мосты повисли над Невою весь год будут жужжать.
   - Он не может, - быстро ответил Марат. - Он в плаванье.
   - Чего он, круглый год, что ли плавает? Так не бывает. Лодке же надо заправиться, и у людей еда кончится.
   - Он... Он всё равно не может.
   Гриша сунул руки в карманы, насмешливо глянул на новенького. Он стал насвистывать "Что такое осень" (свистеть получалось просто отлично!), потом, исполнив припев, сказал:
   - Да не переживай ты. Подумаешь, свалил. У меня, вообще, отца не было. И ничего, живу.
   Башмаков опустил голову, покраснел. Сквозь молчание, повисшее на поляне, прорвались вдруг звуки леса: шорох ветра, щебет птиц, скрип далёкого велосипеда. Башмаков вдруг всхлипнул и, закрыв лицо руками, побежал прочь. Он оторвал руки лишь метрах в ста от полянки; утерев рукавом слёзы, мальчик перешёл на шаг и, ни разу не обернувшись, скрылся за поворотом.
   - Ну и нюня, - презрительно проговорил Жека. - Бабушкин внучок. Его бабушка с дедушкой до сих пор в школу водят.
   - Ну и что? - возразила Вика. - Может, он ещё не привык? Может, папа у него недавно ушёл? А бабушка опасается за психологическое состояние внука, вот и водит. Вдруг с горя под машину бросится? Я бы тоже на месте бабушки водила.
   - Да ты, Лосева, сама уже как бабушка, - сказал Зелинский. - Вумная, как вутка в проруби.
   - А ты нетактичный дебил, - сообщила Метёлкина, вставая на сторону подруги. - Потому что все мальчишки умственные дебилы.
   - Это кто тут дебилы? - дуэтом возмутились Зелинский и Почаев.
   А Женя Туманов просто взял и бросил в девчонок по шишке, попал Лосевой прямо в лоб, чем вызвал бурю негодования и ответную атаку прекрасной половины класса. Спустя минуту на поляне полыхало нешуточное побоище: в обе стороны летели шишки, палки и пучки травы, потом девицы скопом накинулись на Зелинского и поволокли его к ручью. Хохоча и отбиваясь, Гриша истошно вопил, призывая всех быть свидетелями смертоубийства. В конце концов, его столкнули в воду, но за ним в ил и глину плюхнулась Вика и её противница Юля Вешнякова. На этом битва иссякла. Под радостный смех одноклассников и самих утопленников промокшая троица, кое-как сполоснув грязь, выбралась на берег.
   - Холодная водичка-то, - сказал Зелинский.
   - Ага, ледяная, - подтвердила Юля посиневшими губами.
   Рукавица, с усмешкой следившая за буйными игрищами чадушек, быстро свернула импровизированный дастархан.
   - Быстро домой! - скомандовала она. - Бегом! На бегу согреетесь и не заболеете. И остальные бегом, чтоб обидно не было.
   Василий Валентинович Бугай сматывал красные флаги, паковал протоколы кросса в папочки, сворачивал ленты финишного коридора, когда мимо него пронеслось племя первобытных охотников и собирателей с нерадивой учительницей во главе. Надо отдать должное, у дороги она притормозила, сбила детей в кучу, чтобы те не попали под машину. Три подростка, скакавших прямо за ней, почему-то были в мокрой одежде. Бугай укоризненно покачал головой, но отметил, что техника бега у педагога в диких оранжевых штанах самая что ни на есть отменная.
   В школе, уложив оборудование в глухой каптёрке при спортивном зале, Василий Валентинович, вооружившись толстенной стопкой журналов, принялся ставить отметки. Сверяясь с протоколами и таблицей нормативов, он выводил оценки, и от его энергичных движений шариковой ручкой на нижних страницах отпечатывались следы троек, четвёрок и пятёрок. Двойки он не ставил, заменяя их хиленькими трояками, потому что считал, что само участие в кроссе уже заслуживает поощрения. Всем отсутствовавшим он, не глядя, накидал крохотных единиц, всем срезавшим трассу нарисовал "два" - в том числе и Жухевичу с Вальцовым из шестого "В". Расчёт Василия Валентиновича был прост: тот, кто отсутствовал по уважительной причине смог бы сдать свои километры чуть позже, а единицы в виде штришков легко исправить на любую другую оценку. Двойки же исправить нельзя. Малолетние врунишки должны знать, что из всех провинностей нечестность карается строже всего.
   Все проставленные отметки подозрительный Бугай продублировал в своей толстенькой записной книге. Для этого пришлось изрядно потрудиться, переписывая бесконечные столбики фамилий, поэтому, закончив работу, он обнаружил, что на дворе уже вечер, школа опустела и лишь смачное хлюпанье швабры нарушает разлившуюся тишину. Включив свет, Бугай прошёлся по залу, покачиваясь то там, то сям на прогибающихся половицах. Деревянный пол надо будет менять, постановил он. Курам на смех этот пол - стукнешь мячом в баскетболе, мяч улетит невесть в какую сторону. И не только пол. Волейбольная сетка рваная, шведская стенка щербатая, козёл потерял два копыта, унитаз в мужской раздевалке течёт. Записав в книжечке видимые безобразия, Бугай тут же составил смету на их исправление. Кое-что сделал сам: вскрыл сливной бачок, разогнул покривившийся трос, потом залатал грубой нитью крупные прорехи в сетке. Он починил болтающийся замок на входной двери, перебрал и протёр маты, подкрутил крепления брусьев.
   - Шли бы вы домой, Василий Валентинович. Поздно уже.
   Бугай оторвался от спутанных и разлохматившихся канатов, поднял голову. В дверях каптёрки, опершись о косяк, стояла Эльвира Альбертовна. Чуткий нос физкультурника, свободного от пагубных пристрастий, уловил слабый алкогольно-табачный запах, смешанный с пряными восточными духами. Бугай терпеть не мог выпивох и курильщиков, но, странное дело, директор не вызывала в нём ожидаемую антипатию.
   - Спортзал в невозможном состоянии, - сурово молвил молодой человек. - Не отвечает требованиям безопасности. Дети здесь убьются.
   - До сих пор никто ещё не убивался.
   - Убьются, не сомневайтесь, - мрачно напророчил Бугай. - Я тут прикинул, вот сколько нужно на ремонт.
   Он сунул под нос Пеговой лист с выкладкой. Та, отдалив на вытянутую руку записи, внимательно изучила смету.
   - Я внесу это в бюджет после пожарной сигнализации, воздушной вытяжки в столовой, десяти классных досок, семидесяти пяти парт, двухсот стульев, шести окон и линолеума в главном вестибюле, - с прохладцей произнесла она.
   - На плохом стуле с ребёнком ничего не случится, а со шведской стенки свалится - голову разобьёт.
   - Значит, не проводите уроки на шведской стенке. Придумайте другие упражнения.
   - У меня программа, - упрямо проговорил Василий Валентинович. - Программа министерства образования.
   - А вы смотрите на жизнь шире всяких программ. Выходить за привычные рамки - полезное дело.
   - Любой закон писан кровью, особенно в отношении детей.
   Он изрёк это со столь грозным видом, что Пегова не смогла сдержать усмешки. Однако, опасаясь обидеть начинающего учителя подобным проявлением пренебрежения, она решила не развивать тему и, окончательно утвердившись в том, что физрук зануден и упёрт, совершила крутой разворот:
   - Как прошёл кросс? Без приключений?
   - С приключениями, - ответил Бугай, мгновенно понявший, несмотря на упёртость, что директор осталась при своём мнении и не желает далее мусолить спорные вопросы. - Но претензии я выскажу в присутствии того, кто эти приключения устроил. Наушничать за спиной не желаю.
   Последняя фраза Эльвире Альбертовне понравилась и значительно сгладила нелестное представление о подчинённом. Она будто вновь, свежими глазами посмотрела на Бугая и только сейчас заметила его внешность, доселе скрываемую за сухими строчками трудовой книжки - ПТУ, армия, физкультурный техникум, заочный технический институт, слесарь, мастер, инженер-конструктор. Когда Василий Валентинович устраивался в школу и по телефону договаривался о встрече, она посчитала, что тот подастся в физики или химики, на худой конец, в географы, но Бугай с порога заявил, что идёт на должность учителя физкультуры и для убедительности хлопнул удостоверением кандидата в мастера спорта по тяжёлой атлетике.
   - Хочу пацанов развивать, - сказал тогда он. - А то вокруг сплошной матриархат.
   - Девочек вам придётся тоже учить, - предупредила его директриса.
   - Девочкам много не надо, попрыгали, в мяч поиграли, и хватит. А пацаны растут без присмотра. Пацанам твёрдая рука нужна.
   Откровенность претендента Пегову с одной стороны обрадовала, а с другой - огорчила. Бугай, не имея педагогического образования, придерживался специфических взглядов на воспитание парней. Вполне вероятно, учить он собирался не без помощи розг. Битьё Эльвира Альбертовна пресекала сразу, хотя в глубине души полагала, что иных несознательных элементов хорошая трёпка наставит на путь истинный быстрее, нежели пламенные речи. Однако время шло, новый учебный год наступал на пятки, а потенциальные физруки не спешили занять достойное место.
   - Две ставки возьмёте? - обречённо спросила Пегова двадцать седьмого августа.
   - Возьму, - коротко ответил Бугай.
   - А две с половиной? У нас вторая смена...
   - И две с половиной.
   После таких слов директор, не думая, подписала приказ о зачислении Василия Валентиновича в штат. Как бы там ни вёл он уроки, а дети будут под бдительным присмотром. Что же касается розг... Эльвира Альбертовна мысленно вычеркнула из головы их вероятность и с чистым сердцем шлёпнула штамп на приказе.
   Пегова стояла в проходе, осматривая физрука, словно тот был на кастинге модного показа. Зрительная оценка, составленная Эльвирой Альбертовной, была такова: к подиуму весьма годен. Мужественная фигура, аккуратные черты лица, орлиный нос, длинный подбородок. Вместе с тем ничем не выдающаяся внешность, ибо молодыми людьми с подобным русым оттенком волос, подобным серо-буро-малиновым цветом глаз и подобными чуть выступающими скулами наводнена добрая половина русской земли. Это, скорее, плюс, так как учителя-красавчики обычно смущают подрастающих барышень и отвлекают от дел учебных, переключая на дела сердечные.
   Когда директриса ушла, Бугай сел на скрипучий велосипед и покатился к дому. Путь его лежал через парк. Какой-то мальчик, завидев его, звонко произнёс:
   - Ой, мам, смотри! Это наш физрук!
   Две девушки, чинно шествующие под ручку, крикнули "Здрасть" и, хихикнув, зашушукались. Затем кивнул проезжающий также на велосипеде пенсионер, церемонно поклонилась женщина в годах, приветственно поднял руку трусивший по аллее спортсмен. Бугай начинал осознавать навалившуюся славу сельского учителя.
   Дома он потратил некоторое время на разминку со штангой и гантелями. Однокомнатную квартиру, в которой он обитал, занимали, в основном, спортивные предметы и самодельные турники. Аскетичная панцирная койка, узкий шкаф, хранивший негустой гардероб хозяина и откидной столик с жёстким стулом выдавали принципиальное отсутствие женского духа. Под потолком по периметру шли книжные полки, вынесенные наверх, чтобы книги не мешали активным действиям. От этого потолок казался низким, а комнату хотелось называть логовом. Пятиметровая хрущёвская кухонька, заставленная у обычной хозяйки так, что не заметен цвет стен, у Василия Валентиновича выглядела роскошной свободной столовой, ибо кроме холодильника с сушилкой поверх него, раковины и плиты ничего более не наблюдалось. Принятие пищи происходило на подоконнике, причём могучие ноги прятались в стенной шкаф под окном. В шкафу Бугай снёс все полки и предавался трапезе, наблюдая за жизнью двора. Кухонное окно заменяло ему радио и телевизор, и он не собирался менять просмотр воробьиных драк, детских игр или танцев машин, пытающихся разойтись в узком проезде, на бесполезный продукт приборов одурманивания.
   Улёгшись после душа в кровать, Бугай вспомнил кросс и гонки с нахальной математичкой в неподобающих штанцах. От воспоминаний о недисциплинированной коллеге Василий Валентинович рассердился и уснул только после того, как изрядно взбил тощую подушку.
К оглавлению

Глава 4
Коллеги

   Вести уроки у Рукавицы категорически не получалось. Если родной шестой "В" с грехом пополам в виду возраста как-то ещё слушался, то седьмой уже потихоньку садился на голову, а девятые вовсе и в грош не ставили. Худенькая учительница, выглядевшая младше своих учеников, не внушала великовозрастным балбесам должного уважения.
   - Директору не жалуйся, бесполезно, - предупредила Ольга Олеговна Панина, - Она терпеть не может, когда к ней бегают жаловаться на детей. Типа, так мы расписываемся в педагогической беспомощности.
   Ольга Олеговна, жизнерадостная брюнетка знойной внешности, обитала в соседнем кабинете. Она прекрасно слышала через стенку, как дети поднимали шум, и периодически, бросая свой урок, заглядывала к Рукавице. Ольга Олеговна упирала руки в боки и грозно восклицала: "А ну, цыц, ханурики! По ушам надаю!" За детские уши можно было, конечно, не беспокоиться, поскольку физическое воздействие Панина не практиковала, но ребята умолкали и остаток урока смирно поскрипывали пёрышками.
   - Ну как это у тебя получается?! - стонала Нина. С Ольгой они сразу решили, отбросив церемонии, общаться на "ты", чему немало способствовал и возраст Паниной - та была старше коллеги всего на три года. - Ты и голос не повышаешь, и линейкой не колотишь, но тебя слушаются, а меня нет.
   - Тут, милочка, харизма нужна, - отвечала Ольга Олеговна. - Не применение, но демонстрация силы и несгибаемой мощи. А ты что? Снегурочка, а не училка. Вот зачем ты ресничками хлопаешь? И что за тон у тебя жалобный? На уроке ты должна быть железобетонной бабой, а не Мальвинкой. У тебя и предмет такой, что скучать некогда. Сожми губы и на каждом уроке давай самостоялку. А оценочки - в журнал. После парочки двоек до них дойдёт, что с тобой шутки плохи.
   - Каждый урок? Это же каждый день проверять тетрадки!
   - Зато в спокойной обстановке, попивая чаёк и не тратя нервные клетки. Да и чего там проверять в седьмом-то классе?
   Сама Ольга Олеговна преподавала географию, поэтому после уроков, в отличие от Рукавицы, у неё была куча времени, так как она не имела ни детей, ни письменных ученических работ. Она курила, громко хохотала, ярко красилась и обожала петь. За первую неделю знакомства ей удалось сделать то, что ранее не удавалось никому: она вытащила подругу в караоке - модная диковинная новинка! - и даже на дискотеку, широким жестом оплатив билет смущающейся Рукавице. Нина клятвенно пообещала отдать со второй получки деньги, Ольга небрежно кивнула. Васю взяли с собой в караоке, но когда Нина стала собирать его и на дискотеку, Ольга воспротивилась:
   - С ума сошла - с дитём на пляски? Да ты целый клуб распугаешь! Мужики как увидят Ваську, сразу дёру дадут! Кто ж пригласит дурочку?
   - Зачем мне мужики? Я потанцевать иду. А мужики мне не нужны.
   - Ага, ага, - хитро прищурилась Ольга. - Потанцевать... Как же! Нет, ты, конечно, танцуй, но и себя не забывай показывать во всей красе. Фигурка у тебя - закачаешься! Тростиночка! Эльф! А глазки? А волосы? Мне б такую фактуру, я бы уже раз пять взамуж сбегала.
   Ольга Олеговна обладала налитыми статями: широкими бёдрами, пышной упругой грудью. Нина рядом с ней казалась неловким подростком.
   - Вот где-где, а на дискотеке я бы не стала мужа искать.
   - А где ещё? В библиотеке имени Ленина? Или в кружке шахматистов-любителей?
   - Почему бы и нет? Шахматисты - умные люди.
   - Нет, Нинок, умные-то они, конечно, умные, но мне нужен мужчина, чтобы ух! Чтобы грудь колесом и плечи с аршин, а не задохлик-очкарик. Сама посуди, разве ж будет со мной смотреться очкарик? Я ж ему как мамашка буду. А мне сЫночка нафиг не нужен. Я и ребёнка девочку хочу, а сЫночка в мужьях тем более не годится.
   Рукавица, покосившись на аппетитные формы Паниной, мысленно признала её правоту, но для порядка спросила:
   - А Васю куда? Бабушка далеко живёт.
   - А Васю - спать.
   Сын обычно спал крепко, не просыпаясь, поэтому Нина, секунду поколебавшись, махнула рукой:
   - Ладно. В девять уложу его, намарафечусь и на пару часиков можно выскочить.
   На задворках стандартного дома быта, в бывшей прачечной, где когда-то кипели котлы и нагревались каландры, вовсю громыхали ритмы, сияли зеркальные шары, перемигивалась цветомузыка. Зарядившись замысловатым коктейлем, Ольга ринулась в гущу разогретых тел, где мгновенно отвоевала территорию для своих жарких па. Вокруг неё тут же замельтешили молодые люди, привлечённые откровенным нарядом и брызжущей сексуальной энергией танцовщицы. Щуплым да низкорослым Ольга жёстко давала понять, что им ловить нечего, демонстративно оставляя тех за спиной. Одному восточному человеку, до которого совсем не дошли намёки, Ольга Олеговна яростно наступила на ногу тонкой шпилькой, одарив лучезарной улыбкой:
   - Ой, простите великодушно!
   Черноусый кавказец отпрыгал на одной ноге к бару и влил в себя изрядную дозу анестезии. Нина Витальевна, тянувшая неподалёку от него кока-колу, прыскала в кулак, получая громадное удовольствие от лицезрения подруги на охоте.
   - И что мы сидим? - Ольга за руку вытащила Нину в толпу и, раскрутив, бросила. Нина, рассмеявшись, пустилась в пляс. Она хорошо танцевала - заметно лучше многих. Хореографический кружок, на который было потрачено семь лет детства, научил свободно плавать в океане музыки и выражать чувства пластикой. Ей было всё равно - звучала ли медленная или быстрая мелодия. Она могла обходиться без партнёра, наслаждаясь движением, даже если никто не пригласил. Нина кружилась, покачивалась, изгибалась, напевая вслед за знакомыми композициями, и впервые за последние несколько лет ощущала себя свободной и раскованной.
   - Красиво, да? - Кавказец, проглотив очередную дозу спиртного, обратился к мужчине лет тридцати - тридцати пяти, крепко сжимающего в кулаке бокал с виски и рассматривающего танцующую Нину. - Не твоя, нет?
   Мужчина, такой же темноволосый, как и кавказец, сделал глоток и сказал:
   - У неё есть ребёнок. Я знаю.
   Он произнёс это так, что можно истолковать по-разному: и то, что девушка замужем, раз есть дитя, и то, что он сам является мужем, и то, что девушка убежит домой к чаду, едва часы пробьют полночь. Восточный посетитель клуба почесал в затылке и, пожав плечами, переключился на другую барышню. Дотянувшись до забытого Ниной носового платка с зайчиком и лисичкой, первый мужчина усмехнулся. Он расправил детский платок, аккуратно свернул, сунул за пазуху.
   Наблюдатель, стянувший платочек, был красив сдержанной мужской красотой: вьющиеся тёмно-каштановые волосы обрамляли высокий лоб, под густыми бровями ярко блестели пронзительные карие глаза. Лёгкая щетина выдавала лёгкую тайну хозяина: тому приходилось часто и тщательно бриться, однако к вечеру щёки вновь становились колючими. Человека нельзя было бы назвать атлетом, но он имел привлекательную гибкую конституцию и высокий рост. Более всего он походил на канатоходца, и взор его был под стать внешнему виду: внимательный, чуть насторожённый, прощупывающий окружающее пространство.
   Кавказец между тем, не найдя достойной кандидатуры для продолжения вечера, тихо пробормотал по-азербайджански, снова направляя жадный взгляд на Рукавицу:
   - Ну и что - ребёнок? Значит, уже всё знает. Со мной пойдёт.
   - Не надо, друг, - произнёс также на азербайджанском мужчина со стаканом виски. - Девушка занята.
   - Да ты из наших! - обрадовался черноусый. - Так бы сразу и сказал! У тебя красивая женщина.
   - Да, - изрёк похититель платков. Швырнув бармену стакан и деньги, он шагнул в толпу, ловко перехватил левую руку Нины и закружил по залу.
   - Вы отлично двигаетесь, - похвалила его Рукавица. - Хорошо ведёте. Я, пожалуй, закрою глаза. Так легче слушать музыку.
   Исполнив обещание, она замолчала и, отдавшись партнёру, более не произнесла ни слова. Мужчина вёл её аккуратно и без вольностей. Тёплая рука его не позволила ни грамма лишнего: она касалась ровно настолько, насколько допускал этикет образца полувековой давности. Лишь в самом конце танца она крепко притянула Нину к груди.
   - Будьте осторожны, - проговорил человек. - Рекомендую уйти в десять тридцать.
   Нина подняла веки, обнаруживая перед собой красавца с густой шевелюрой.
   - О'кей, - деловито согласилась она.
   Человек опустил руки, тряхнул волосами. Проходя мимо бара, он крикнул на азербайджанском:
   - Дорогая, жду тебя пол-одиннадцатого!
   Нина ничего не поняла, но на всякий случай улыбнулась.
   Ольга успела подцепить стеснительного ракетчика. Тот был молчалив и белобрыс, но зато выглядел орлом, как и мечтала подруга. Он ревностно прохаживался вокруг Паниной, причём танец его очень напоминал хлопанье крыльев. Своими двухметровыми ручищами он отогнал возможных соперников и победно вертел головой поверх толпы. Нину ещё несколько раз приглашали, но чем ближе было к полночи, тем пьянее и назойливее становились партнёры. Поэтому ровно в рекомендованное время Рукавица с облегчением выскользнула из клуба, предоставив подругу блондинистому военному. На улице она во всю грудь вдохнула морозного хрусткого воздуха, глянула на разгорающиеся звёзды. Она обошла клуб по периметру, но таинственного незнакомца не встретила. Испытав тонкую нотку разочарования, Нина поспешила домой. Через четверть часа быстрой ходьбы разочарование полностью выветрилось, уступив место мыслям о сыне. А вдруг пожар? Или труба лопнула? Или просто Вася проснулся, никого не нашёл и стал плакать?
   Разгорячённая от долгого вечера, от танцев и от стремительного возвращения домой, Нина влетела в квартиру и, только услышав глухое тиканье часов на кухне да тихое сопение Василька, расслабленно выдохнула. Бросившись на диван прямо в плаще и туфлях, она с мечтательным видом провалялась, изучая трещинки в потолке, но видела не трещины и не облупившуюся штукатурку, а жгучий взор человека, с которым она танцевала, сомкнув веки. Потом ей вдруг стало голодно. Переодевшись, Рукавица смолотила тарелку макарон и взялась за тетради. Пляски плясками, а две увесистые стопки работ сами себя не проверят.
   Наутро Ольга Олеговна явилась не с самым свежим цветом лица, но в изрядном расположении духа.
   - Как твой ракетчик? - мимоходом обронила Нина.
   - Милашка. Потрясён до глубины души. Зовёт в свой Плесецк.
   - Неужто поедешь?
   - Дудки! Вот ещё - комаров кормить! Меня вполне устроит, если он женится на мне и будет изредка навещать "ненаглядную красу". Ты представляешь, где этот дурацкий Плесецк находится?
   - Где-то в Заполярье?
   - Вот-вот! В стране вечных снегов, оленей и мошкары. Нет, ну как тебе - я и олени?
   Ольга фыркнула и павой удалилась к себе в кабинет.
   К середине урока за стенкой вдруг грянул хор. Начинавший шушукаться шестой "В" недоумённо замер, прислушался. Под мяукающую восточную пятитонику громовыми голосами, стараясь перекричать друг друга, старшеклассники выводили:
   - Токио, Сеул, Пекин и Пхеньян,
   Ханой, Пномпень, Сингапур!
   Бангкок, Джакарта, Рангун и Вьентьян,
   Манила, Куала-Лумпур!
   - Заклинания какие-то, - сказал Туманов, когда песня закончилась.
   - Это не заклинания, а столицы стран в Юго-Восточной Азии, - не отрываясь от задачки, - поправила Лосева. - Нин Витальна! Я всё! Чего ещё делать?
   - И я всё, - тихо подхватил Башмаков. - И мне чего делать?
   - А наш отличник Динечка - не всё! - с особым злорадством изрекла Вешнякова.
   - Я тоже всё, - буркнул Жухевич.
   Рукавица глянула к нему в тетрадь. Задача была решена неверно, и Нина, ничего не говоря, постучала пальцем по строчке с ошибкой. Жухевич, сердито сдвинув брови, стал переписывать, а Юля, от которой не укрылся жест учителя, ехидно его подбодрила:
   - Давай, давай, догоняй, зубрила!
   - Ты сама-то сделала? - не выдержала Нина Витальевна.
   - Не-а! Я тупая! У меня эта матеша никак не идёт! И, вообще, нафиг она нужна? Вон у всех уже калькуляторы, раз и посчитали!
   - На калькуляторе тоже надо уметь считать, - покачала головой Рукавица. - Неуча и с калькулятором всякие прохвосты на рынке обманут.
   - Не обманут!
   - Вот что! Мы как-нибудь специальный урок проведём. Сначала я буду нечестным продавцом, а потом вы. И посмотрим, кто кого надует, - предложила Нина.
   - Ха-ха! - зловеще изрёк Зелинский. - Нас не надуешь!
   Его слова послужили катализатором знатной заварушки, конец которой положило появление на пороге завуча Маргариты Аркадьевны, которую боялись все, исключая разве что директрису. Очки-прожекторы, властный взгляд и металлический голос непроизвольно наталкивали на мысль, что их обладатель - не человек, но робот. Молниеносное считывание ситуации вкупе с полным отсутствием эмоций только подтверждали догадку.
   - У вас шумно, - проскрипела Маргарита Аркадьевна, обрубая детские вопли на полувздохе. - Вы мешаете другим.
   - Да-да, простите, - зарделась Рукавица. - Мы постараемся обсуждать потише.
   - В математике нечего обсуждать, - припечатала завуч. - Математика - строгая наука. А вам как начинающему специалисту полезно будет посетить уроки ваших коллег. Запишитесь к Булкину, у него есть чему поучиться.
   Маргарита Аркадьевна удалилась, Нина закрыла за ней дверь.
   - Я по этой главе уже всё решила, - шёпотом нарушила тишину Лосева. - Можно я русский буду делать?
   - Делай, - растерянно произнесла учительница.
   - И тоже возьмусь за русский, - также прошептал Марат.
   - Хорошо.
   - А Жухевич ничего не сделал! - въедливо просипела Вешнякова. - А ещё отличник!
   Жухевич сообщил, что она дура, но вяло и как-то без огонька.
   - Я не понимаю, как решать! - дружно, не сговариваясь, провозгласили Почаев и Туманов.
   Урок разваливался, рассыпался на глазах. Нина Витальевна чуть ли не со слезами металась между рядами, лихорадочно соображая, что же ей предпринять. Двое решили всё, что только можно, трое не решили ничего, остальные что-то написали, но верно ли - бог весть. На кого стоило обращать внимание в первую очередь? На сильных? Но тогда слабые окончательно потеряют интерес. На отстающих? Но тогда гарантированно заскучают продвинутые ребята. В конце концов, она поставила у доски середнячка Сашу Энгельберта и до звонка разбирала с ним и скучающим классом задачку о трактористах, вспахивающих поле под озимые.
   - Чё такое озимые? - спросил Слава Овсянников, тощенький паренёк в грязных ботинках, когда Энгельберт поставил жирную меловую точку в ответе.
   - Кто сможет объяснить? - обречённо спросила Рукавица, усилием воли подавляя в душе поднимающуюся ненависть к дурацкому учебнику с дурацкими зевотными задачами. Ненависть отчасти подпитывалась убогим уровнем подопечных, не знавших ни об озимых, ни о яровых. Впрочем, один развитый человечек нашёлся. Вика Лосева, оторвавшись от домашки по русскому, задумчиво оглядела класс и сказала:
   - Это когда рожь или пшеницу сеют осенью, она под снегом пережидает зиму, а потом весной сама всходит.
   - Лосева, пять, - произнесла Рукавица.
   - Не надо мне пять, - помотала головой Вика. - Это нечестно. То за кросс пятёрочки, то за природоведение.
   - Ну и дура, - резюмировала Юля Вешнякова. - Умная, а дура.
   Вечер трудового дня Нина провела в полном расстройстве. Даже Вася, слушавший перед сном привычную порцию сказок, откинул одеяло, приподнялся на локте и проговорил:
   - Мам, ты так грустно читаешь... Давай весело читать! Это же весёлая книжка!
   - Эх, Василий, - призналась Рукавица. - Думы тяжкие меня гложут. Не умею я уроки вести. Не слушаются меня.
   - А ты громко крикни на них.
   - А они ещё громче крикнут в ответ.
   - А ты стукни их!
   - Разве можно детей стукать? Вот тебя бы стукнули - понравилось бы?
   - Нельзя, - согласился мальчик. - Не понравилось бы. Тогда обмани их. Нас Светлана Сергеевна всегда обманывает, когда мы шумим.
   - Каким образом?
   - Она раздаёт карандаши и велит рисовать то, что мы любим.
   - Какой же это обман?
   - Ну, мы же хотим шуметь, а, получается, сидим тихо. Потому что все сразу рисуют своё любимое.
   - Ну, а ты что рисуешь? Динозавров или танки?
   - Я рисую любимого стегозавра, как будто он тащит на верёвочке танк.
   - Зачем ему тащить танк? - рассмеялась Нина.
   - Потому что танк в болоте застрял. А стегозавр его вытащил из болота.
   - А стегозавр, значит, в болоте не тонет?
   - Стегозавр умный. Он тропочки знает.
   В пятницу "окно" между третьим и четвёртым уроком Рукавица потратила не на проверку работ, а на визит к Михаилу Ивановичу Булкину, личности неординарной и отчасти загадочной. Сообразно фамилии Булкин являл собой весьма упитанную особу, которой очень шла полнота. Есть люди, которые органично смотрятся будучи в теле и которые мгновенно теряют шарм вслед за потерянными килограммами. Такие толстяки обычно веселы и добродушны либо, как вариант, остроумно-желчны. Каков был Михаил Иванович, Нина ещё не знала, однако принадлежность к любому из этих типов Булкин явно демонстрировал сумасшедшим галстуком с кричащим рисунком из котиков и собачек и занятной кепочкой со встроенным зонтиком на макушке. Галстук чинно лежал на пузе Булкина, а зонт-кепка - на столе среди невообразимой кипы бумаг и нескольких надкусанных яблок.
   - Дети угостили, выбирал сладкое, - пояснил Михаил Иванович, заметив недоумённый взгляд Рукавицы в сторону яблок. - Хотите яблочка?
   Может, Нина и не желала никаких фруктов, но Булкину это было безразлично, поэтому в подол тёмно-серой юбки издалека были брошены три ярко-жёлтых с красными полосками яблока - Рукавица еле их поймала.
   - Я их не мыл! - радостно сказал он. - Ежели желудок слабый, лучше помойте!
   - Но вы-то не мыли, значит, ничего...
   - Ой-ой-ой, дама Рукавица! - Булкин оторвался от доски, на которой выводил уравнения и неравенства. - На меня лучше не ровняться! Знаете, как я в армии служил? Меня определили на кухню, я год простоял у плиты, а потом пришла проверка. Пришла и спрашивает: "Рядовой Булкин! В скольких водах вы промываете крупу?". Вот так, дама Рукавица, я и узнал, что крупу следует мыть.
   Ровно со звонком Михаил Иванович пустил в кабинет математический одиннадцатый класс, рослые студиозусы с серьёзными озабоченными лицами показались Нине Витальевне бесконечно взрослыми - взрослее даже, чем она сама. На два десятка юношей приходилось всего шесть девушек, и вся немногочисленная женская сборная, усевшись, с обожанием уставилась на Булкина. Девочка на первой парте подняла руку.
   - Барышня Петренко, вы что-то хотите сказать? - спросил Булкин, присаживаясь на стол к барышне и обнажая голые ног в сандалиях.
   - Вы обещали вызвать меня к доске.
   - Зачем?
   - Омыть позор кровью. Я в прошлый раз забыла формулу.
   - Обещать - не значит жениться, - сладко улыбнулся Булкин, на что класс сдержанно рассмеялся. - Вы, ведь, выучили?
   - Выучила, - кивнула Петренко.
   - Ладно. Будем считать, что кровь пролилась и вину искупила. И если вы, барышня Петренко, знаете все на свете формулы, извольте проверить домашнее задание у юноши Козлова. Юноша Козлов проверит у Махина, а Махин - у вас. Пожалте, господа, к боковой доске. Пока наши страдальцы отдуваются за прочих лоботрясов, остальные ищут в моих письменах глупости.
   Трое названных учеников вышли к стене, где каждый на своей части вспомогательной доски принялся писать условие задачи и её решение. Закончив оформление, ребята поменялись местами и принялись изучать чужие записи. В это самое время Булкин на центральной доске пытался разобраться с дикими логарифмами, ляпая то там, то сям неточности и ошибки. Нина прекрасно видела все нарочитые небрежности и, подпрыгивала на задней парте, изнывая от желания громко сообщить, где же расставлены ловушки.
   - Ну-с? - Булкин в балетном прыжке отлетел от доски. - Кто начнёт?
   Шума и гама, которые наверняка бы поднялись у Рукавицы на уроке, не последовало. Беззвучно взметнулись вверх руки почти половины класса, и Михаил Иванович, тыкая карандашиком в сторону ученика, только кивал:
   - Вы.
   - Модуль раскрыт неверно, область допустимых значений выражения указывает на противоположный знак, - говорил мальчик, и Булкин удовлетворенно кивал.
   - Формула неприменима, когда ноль, - говорила девочка и Булкин снова кивал.
   Так он кивал, пока не раскрылись все его "глупости", кроме одной. Последнюю, самую хитрую, самую замаскированную ошибку не увидел никто.
   - Ну, что? Всё? - коварно поинтересовался он.
   - Раз вы так говорите, то не всё, - заметил парень на первой парте.
   - Это, юноша, психология. Тоже не вредная наука. Ну, а ежели чисто логически помыслить?
   Класс напряжённо молчал минуту и вторую, и Нина Витальевна, не в силах больше сдерживаться, проговорила:
   - Нельзя одну формулу применять, надо рассмотреть отдельные случаи для переменной!
   - Точно! Как же сразу не догадались! Два случая! Нет, три случая! - затараторили ребята, соглашаясь с пришлой подсказчицей.
   - Впишем, пожалуй, даму Рукавицу в журнал и поставим ей пятёрочку, - победно огласил Булкин. - Вы, Нина Витальевна, хорошо учились в школе?
   - Хорошо, - покраснела Нина. О золотой медали она скромно умолчала.
   Урок у Булкина промелькнул на одном вдохе: виды заданий менялись, как узор в калейдоскопе. Разобрались с нарочными ошибками. Вникли в битву защитников домашней работы и их оппонентов у доски. Решили по уравнению, поменялись листками, проверили друг у друга, поставили соседям оценки. Выслушали крохотную порцию объяснений, сами придумали задачки "с каверзами" на новую тему, дружно одолели эти задачки и разыграли приз на самую остроумную задумку. Под занавес - за десять минут до звонка - поделились на три группы и сообща внутри команды разделались с выданными заданиями, втолковывая самым непонятливым принципы решения. Случайно вызванные к доске представители каждой группы на память воспроизвели ход решения, заставив прочих либо переживать за своего агента и нервно грызть ручки, либо въедливо искать неточности у чужаков.
   Долговязый юноша с растрёпанными рыжеватыми волосами, выступавший последним, дописал ответ и, кусая губы, глянул на свой ряд.
   - Круто, Садовников! - воскликнул один из его соплеменников. - Не подвёл!
   Мальчик, которого назвали Садовниковым, с суровым видом пошёл на место, но Рукавица видела, с каким облегчением он передвигал ногами. Он сел, сосед по парте хлопнул его по плечу. "Ништяк! - тихо одобрил сосед - Наконец-то справился".
   После третьего урока была большая перемена, и Нина, обычно перекусывающая в это время в столовой, не смогла втолкнуть в себя ни кусочка. Щёки её пылали, стыд за собственное ничтожество затопил все внутренние сердечные ёмкости. Она бродила по шумным коридорам и сравнивала свой скучнейший тягомотный урок с фейерверком-бенефисом Булкина. И, ведь, он не готовился специально! Не пытался поразить гостью изысканными заготовками и хитрыми трюками. Он всегда так вёл занятия! Всегда! Он шутил с учениками, но непрерывно загружал их работой. А те трудились сообща: сильные натаскивали слабых, потому что именно самые непонятливые защищали потом свои команды. Рукавице ясно было с самого начала, что к доске пойдут не Лобачевские с Ломоносовыми, например, тот всклокоченный парень Садовников - судя по комментариям одноклассников, он постоянно косячил, но сегодня впервые отработал безукоризненно. Булкин - гений! Истинный гений!
   Чувствуя, что её сейчас разорвёт, если она не поделится фантастическими переживаниями, Нина поспешила к Ольге Олеговне. Но кабинет подруг был заперт, у дверей кабинета прямо на полу валялись, подложив портфели под голову, ожидающие географии дети.
   - Ольга Олеговна в курилке, - флегматично заметил какой-то толстенький мальчик. И добавил. - А курить - вредно!
   Табак в школе формально был запрещён, но запрет обходили в лаборатории физического кабинета. Мощная вытяжка отлично справлялась с дымами и запахами, поэтому на переменах под её колпаком непременно сидела стайка учителей с сигаретами в зубах. Нездоровой привычке с удовольствием предавалась добрая половина педсостава. Не курили, что интересно, мужчины - ни Булкин, ни Бугай, ни физик Дородкин, ни литератор Иванов, ни трудовик Павлов, ни историк Латышев, ни остальные представители сильного пола, с которыми Рукавица пока не знакомилась близко. Зато женщины чадили нещадно, заглушая скрытую неуверенность и зыбкую ситуацию момента - одна страна кончилась, другая не началась, всё катилось к чертям собачьим, но детей надо было растить и как-то жить самим, и как-то помогать вмиг обнищавшим старикам-родителям. Особенно рьяно чадила хозяйка курилки физичка Цыбульская.
   Нина осторожно ступила в "опиумную", как иронически именовали лабораторию курящие коллеги, присела рядом с Ольгой Олеговной. Кто-то протянул сигарету, Нина отказалась.
   - Я просто так. От гавриков своих отдохну, - помотала она головой и смущённо посмотрела на Булкина, который тоже зачем-то явился в курилку. Она слегка огорчилась, так как при нём поделиться впечатлениями о нём же было невозможно. Гений, закинув ногу на ногу, вещал:
   - ...короче, коллеги, наш милый НиколЯ, - ударение он сделал на французский манер, - прощается с нашим недостойным заведением и идёт в настоящие копы. Увы нам, увы. Прощай, мечта юных девиц и зрелых дам...
   - Особенно - зрелых дам, - саркастически произнесла Алевтина Сергеевна, грузная русичка, которую так опасался шестой "В". - Теперь он свободен.
   - Кто такой Николя? - тихо поинтересовалась Нина у подруги.
   - Инспектор по делам несовершеннолетних, - шепнула та. - Был приписан к нашему району. Любовник директрисы. Представь, красавчик и гораздо младше её. Молодец, Эльвира, такого самца отхватила! Я и сама бы его съела - вкусненький!...
   - Свободен, но теперь беден, - язвительно добавила химичка. - Уйдёт от Альбертовны, кто ж карманные денежки подкидывать будет?
   - Карманные? - усмехнулся Булкин. - Шоб я так жил с такими карманными! Кабриолет его видели? Мечта поэта, а не кабриолет! В такое авто посадить бы барышню и помчать с ветерком по проспектам!
   - Миша, у тебя жена и дети, - заметила Алевтина Сергеевна. - А барышни с поэтами в кабриолетах обычно плохо кончают, вспомни хотя бы Айседору Дункан.
   - Думаете, он за деньги? - округлив голубые глазки, тоненьким голоском спросила вожатая Люся.
   - Оно, может, и спьяну, - изобразил задумчивость Булкин, - однако ж, сколько надо выпить, чтобы не замечать столь примечательную наружность? Нет, господа, когда столько выпьешь, ни на что уже не годен.
   Нина Витальевна, приоткрыв рот, в изумлении переводила взор с одного собеседника на другого и не могла поверить, что четверть часа назад эти люди радовались успехам детей и пылали творческим вдохновением. Ощутив стеснение в груди от болтовни и сплетен, от перемывания косточек за спиной человека, будь он даже и трижды недостойным (а в недостойности Эльвиры Альбертовны Рукавица сильно сомневалась), она вставала, молча вперилась красноречивым взглядом в Алевтину Сергеевну, затем в Булкина, и во взгляде совершенно прозрачно читалось: "Коллеги, что же мы так? Судачим, сплетничаем, но, может, у них чувства? Бывает же такое, когда видишь не лицо, а душу, а внешность не замечаешь? Стыдно, коллеги!". Ничего такого, разумеется, Нина Витальевна не произнесла. Сжав зубы, она бросилась прочь из "опиумной", прикладывая на бегу ладони к щекам, чтобы слега охладить их. Но горели и щёки, и руки, и лоб. Она влетела в свой класс, и целую половину урока спортивный девятый "Д" опасливо молчал, наблюдая за игрой складок на лбу учительницы.
   Половину следующей ночи Рукавица металась в постели, не силах уснуть от накатывающей тоски. Змеиный коллектив коллег, собственное ничтожество, глупые непослушные дети - был ли смысл трудиться там, где сердце рвалось на части? Не проще ли, пока никто здесь к ней не привык, бросить к чёртовой бабушке школу и бежать подальше от балбесов и сплетников? Нина перевернулась, поменяв и бок, и расположение подушки, и перед глазами всплыло видение банана. Спелого, солнечного, с кожурой в крапинку и одуряющим ароматом. И счастливые глаза Василька, которому впервые в жизни купили заморский фрукт - на первую, между прочим, твёрдую зарплату. Потом за бананом заморгали глаза Андреева, зашуганого, дохлого, вынужденного заниматься ради пропитания непонятно чем и вздрагивающего от ласкового прикосновения руки. Мальчик с укором глядел на неё, хлопая белёсыми ресницами. "Ладно, Андреев, - прошептала Рукавица. - Не боись. До весны вместе дотянем, а там тебя в путягу пристрою на государственное довольствие, а сама уйду нафиг из этой ямы". Она пока не понимала, что чувствуют себя сидящими в яме лишь те, перед кем на горизонте маячат горы высоких целей; те же, кто живут бесцельно, не имеют перед собой ориентиров и не подозревают, что барахтаются в болоте.
   - Молодость, молодость, - вздохнул Михаил Иванович, когда Рукавица выскочила из курилки. - Прелестный возраст: жажда жизни и вера в людей. Эх, где мои семнадцать лет? Не на Большом ли Каретном, а, Алевтина Сергеевна?
   - По-моему, это не молодость, а наивность, неорганизованность и витание в облаках, - сердито возразила та, прекрасно поняв то, что не высказала Рукавица.. - Легче всего разгуливать в розовых очках, не замечать правды и порицать других, выставляя себя героем. А между тем, такие герои сами не в состоянии ни с чем справиться. У Нины Витальевны просто кошмарный класс! Никакой дисциплины, а успеваемость - ниже некуда.
   Она презрительно фыркнула, погасила окурок. Ольга Олеговна, глядя на её кислую мину, лучезарно улыбаясь, громко проговорила:
   - А я хотела бы жить, как Эльвира: и сына вырастить, и квартиру отгрохать, и школу поднять, и мужика завести, чтоб прямо как Ален Делон. И плевала бы я, кто и что говорит у меня за спиной.
   Алевтина Сергеевна изменилась в лице. У неё не было детей, она жила с престарелой матерью, а мужчины её боялись.
К оглавлению

Глава 5
Турслёт

   В пятницу на большой перемене поверх привычного визга, топота и криков - обычного детского шума - вдруг поползли непонятные скрипы, в воздухе что-то закряхтело, защёлкало, а затем из динамиков по всем помещениям и коридорам здания разнёсся звонкий голос вожатой Люси:
   - Добрый день, дорогие друзья! Вас приветствует школьная радиорубка! С сегодняшнего дня мы начинаем радиовещание, слушайте наши передачи каждую пятницу ровно в двенадцать ноль-ноль.
   Дорогие ребята! Администрация школы объявляет начало конкурса на звание лучшего класса. Конкурс продлится весь учебный год. В течение года за каждое мероприятие каждому классу будут начисляться баллы. Тот класс, что наберёт наибольшее количество баллов, получит главный приз - бесплатную экскурсию в Москву, столицу нашей родины. Очки в конкурсе можно будет получить за сданную макулатуру, за стенгазеты, за участие в субботниках и слётах, за походы в театр, олимпиады и просто классные тематические вечера. Также будет учитываться успеваемость и дисциплина, поэтому советуем лучше готовиться к урокам!
   Второе и третье место тоже поощряются подарками. Серебряные медалисты поедут на автобусную экскурсию в древнюю крепость Старой Ладоги, а бронзовые призёры посетят киностудию "Ленфильм" и встретятся с любимыми актёрами.
   Первые баллы в копилку вашего класса вы сможете положить уже завтра на ежегодном туристическом слёте. Спасибо за внимание и до скорых встреч!
   - Слышали? - Нина Витальевна стояла у доски, заложив руки за спину, как самая настоящая классная дама. Чувствовала себя она немного неловко, так как нынче утром решилась надеть нарядную белую кофточку с пышным бантом у горла. Кофточка проходила по разряду праздничной ещё пять лет тому назад. Она извлекалась из шкафа на Новый Год и дни рожденья - свой и Васин, но теперь, когда к первому сентября было сшито новое платье, блузку можно было перевести в рабочий гардероб. На роскошный бант, ниспадающий красиво закрученными воланами, вовсю без стеснения таращились девочки шестого "В", порождая в душе Рукавицы ощущение примы-балерины в финальной сцене спектакля.
   - Слышали. Ну, и что? - вяло поинтересовался Славка Овсянников.
   - Как это что? Будем бороться, попробуем стать лучшим классом школы!
   - Ага... Небось, всё равно "ашки" выиграют или из одиннадцатого класса.
   - С чего вдруг? Что, у нас нет рук, чтобы макулатуру собрать? Или газету сделать?
   - Там же на оценки смотреть будут. У этих "ашек" сплошные отличники, - заметил Зелинский. - А у нас только один. И куча двоечников. Так нечестно, к ним сильных набрали и за это ещё подарочки раздают.
   - Ага, - поддакнул Славка. - Чё париться-то? Мы всё равно, как обычно, будем идиоты.
   Нина Витальевна, прищурившись, посмотрела в окно. Там шелестел золотом парк, вдоль его границы важно шествовал Булкин в кепочке с зонтиком, хотя никакого дождя и в помине не было. Старушка, которую он повстречал на пути, долго глядела ему в спину, не в силах склеить воедино босые ноги в сандалиях, дорогой костюм, кепку-зонт и дипломат из крокодильей кожи.
   - Лосева, разбери с девочками первый вариант самостоятельной в конце параграфа, - сказала Нина, - Башмаков разберёт с мальчиками второй. Я потом вызову кого попало от девочек и от мальчиков, и как они решат, так всем и поставлю.
   В задании явно поучаствовали идеи Булкина, но Нине Витальевне некогда было переживать за плагиат. Она галопом, подобрав полы широкой юбки, понеслась в кабинет директора.
   - Можно? - постучалась она.
   Ответа не прозвучало, и Рукавица легонько толкнула дверь. Просунув голову в щёлочку, Нина обнаружила, что кабинет пуст, но из-за стенки доносятся приглушённые голоса.
   - Можно? - Осмелев, Рукавица ступила в святая святых, в штаб-квартиру невидимого педагогического фронта. Она с любопытством прошлась вдоль стеллажей с многочисленными кубками и грамотами, потрогала мягкие плюшевые стулья с кривыми ножками, понюхала шикарные розы в хрустальной вазе.
   - Ой! - подпрыгнула Нина, когда вдруг заметила начальницу, появившуюся из боковой двери. Та, как всегда, выглядела образцово элегантно: серый в тонкую синюю полоску костюм, но не скучного бюрократического покроя, а фантазийного и очень женственного. Костюм столь впечатлил Нину изяществом, что она простодушно воскликнула. - Какая же вы красивая!
   - Спасибо, - сдержанно и весьма холодно ответила Эльвира Альбертовна, закалывая выбившуюся прядь в строгий пучок. Глаза её, вопреки тону голоса, возбуждённо блестели.
   - Кажется, я подхалимничаю, - сконфузилась Рукавица. - Вы не подумайте ничего...
   - Я ничего не думаю. У вас ведь урок? - оборвала Пегова. - Что-то случилось?
   - Да, случилось! Я о конкурсе. Он нечестный, его условия не стимулируют детей участвовать в нём. Вы проводите соревнования только между сильными классами с благополучными детьми из благополучных семей.
   - Вот как? - скрестив на груди руки, спросила Пегова. - Поясните, почему.
   - Потому что "ашки", ...простите, математические классы хорошо успевают и уже на старте имеют фору. В шестом "А" семь отличников, а в шестом "В" всего один. А в девятом "Д", который тоже у меня, вообще, ни одного. Поэтому девятому "Д" бесполезно соревноваться. И не только ему. Понимаете?
   Набрав в лёгкие воздух, чтобы продолжить пылкую аргументацию, Рукавица осеклась и шумно выпустила воздух обратно. В боковом проёме, откуда только что появилась Эльвира Альбертовна, возник средних лет мужчина, крепкий, приятной наружности, с синими очами-рентгенами. Просветив лучами Нину Витальевну с ног до головы, он вопросительно глянул на директора.
   - Николай Александрович, будьте добры, подождите секундочку, - перехватила его взор Пегова. - Я отпущу молодого специалиста, и мы вернёмся к делам.
   Сорочка Николая Александровича была расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук вольным приспущенным узлом болтался под воротом. Рукава рубашки, закатанные по локоть, и мускулистые руки почему-то мгновенно напомнили Нине американские фильмы с крутыми сыщиками. Мужчина склонил голову на бок, выражая согласие, и без стеснения принялся рассматривать Рукавицу. От его пристального внимания стало неуютно. Она поёживалась и подрагивала, не подозревая, что в груди Николая Александровича поднимается горячее ноющее чувство и что он за нарочитой вольностью столь же тщательно прячет его, как и Нина - смущение. Рукавица догадалась, кто этот человек, едва Пегова обратилась к нему по имени. Он был хорош: не записной красавец, но с той лёгкой неидеальностью в лике, что делает людей притягательными.
   - Я услышала вас, Нина Витальевна, - произнесла директриса. - Ступайте на урок. По правилам внутреннего распорядка, покидать класс в урочное время преподавателям запрещено. У нас уже был случай, когда ребёнок погиб, выпав из окна. А его учитель всего лишь сбегал за мелом.
   - У меня окна закрыты, - пробормотала Нина. - У них шпингалеты сломаны. Они совсем не открываются.
   Кляня себя за дурацкий порыв и за не вовремя случившийся визит, она поспешила в свой кабинет. Перед глазами её маячили тощенькие Овсянников и Андреев, высовывающиеся по пояс из фрамуги. Достать до фрамуги они, конечно, просто так не могли, но если поставить на парту стул, а на стул подложить толстый портфель...
   У двери она задержалась, перевела дух, прислушалась. На удивление, в классе было почти тихо.
   -Ну, ты понял, Андреев? - с отчаяньем в голосе говорил Гриша Зелинский. - Нет? Ну, ты тупой! Я и то уже догнал. Башмак, втолкуй ему ещё раз! Нина, небось, самого тупого вызовет! Тебя, Андреев! И влепит всем двойбаны.
   - А у нас Вешнякову вызовет, - отозвалась Катя Метёлкина.
   - Да я поняла уже! - дерзко ответила та. - Пусть вызывает!
   Рукавица на цыпочках отошла от двери, затем, громко топая, подошла снова.
   - Сделали? - бодро спросила она. Остановившись возле Андреева - тот в ужасе втянул в плечи худенькую шею, - погладила Серёжу по макушке. - Молодцы! Вижу, сделали. К доске пойдут...
   Мальчишки хмуро уставились на Сергея.
   - ... К доске пойдут Зелинский и Метёлкина!
   Под всеобщий вздох облегчения вызванные пулей сорвались со своих мест и радостно застучали мелками. Оба решили правильно.
   - На четвёрочки все уже заработали, - сказала, улыбаясь, Нина. - Кто хочет пять, поднимет руку и ответит на простенький устный вопрос. Если ответит правильно, в журнал пойдёт "отлично".
   Треть учеников подняли руку, в том числе и Вешнякова, которая с устной задачкой не справилась, но с вызовом проговорила:
   - Ну, и ладно. Четвертак - тоже круто. Давайте всегда пусть Метёлкина объясняет. Она понятнее, чем вы.
   - Потому что Метёлкина, если не понимаешь, сразу в лоб даёт, а Нина Витальевна миндальничает! - сказал Туманов и засмеялся.
   - Зато, как даст в лоб, становится понятно! - добавила Регина Галеева.
   До конца урока шестой "В", пребывающий в самом благодушном настроении, не бузил и старательно разбирал новую тему. А в положенный час вместо звонка снова включили радио:
   - Друзья, урок окончен, минуточку внимания для уточнения условий конкурса. При начислении баллов за успеваемость будут учитываться не оценки, а их изменения. Чем выше станут отметки, тем больше баллов вы заработаете. При этом сохранение пятёрок будет считаться повышением на один балл. Спасибо за внимание!
   - Ясно вам? - торжествующе молвила Нина Витальевна. - Теперь все в равных условиях! Вам даже лучше: вы можете улучшить оценочки и на балл, и на два, и на три балла, а отличники - максимум на один. А, вообще, завтра турслёт. Останьтесь-ка после уроков, обсудим. У меня есть коварный план, как всех обойти.
   - Ты правильно сделала, - молвил в этот время Николай в кабинете Пеговой. Он притянул её к себе, поцеловал. От Эльвиры Альбертовны не укрылась некоторая отстранённость поцелуя. - Забавная пигалица эта твоя сотрудница. Никакой субординации. Ворвалась, отчитала, удалилась, как принцесса. У неё, что, совсем стопора нет в голове?
   - Нина Витальевна никогда не работала в школе, - мягко проговорила Пегова. - И, похоже, вообще не работала в строгой иерархии. Эта молодёжь теперь - такая независимая, никто им не указ.
   - Знаешь, мне это нравится. Человек без раболепия выглядит красивее, потому что плечи его ровны, а спина пряма.
   Эльвира Альбертовна обожгла взглядом партнёра. Коленька ни о ком ранее не отзывался столь лестно, хотя и не напрямую, а в терминах абстрактных сентенций. Как особа решительная она поспешила выяснить:
   - Тебя впечатлила эта девушка?
   - Меня всегда впечатляют искатели правды, - ответил Николай. - Их так мало в мире.
   Пегова, благоразумно рассудив, что исследование скользкой темы не приведёт ни к чему хорошему, вновь погрузилась в списки учеников, состоящих на учёте в милиции, но на сердце уже была сделана зарубка. Растревожишь - начнёт кровоточить.
   Слёт по традиции проводился в ближайшем приличном лесу. Для этого вся школа сразу - от мелких пятиклашек до солидных выпускников - садилась на электричку и ехала в сторону города атомщиков с поэтическим названием Сосновый Бор. До города не добирались, выходили раньше - на платформе Чайка. Ученики горохом высыпали из поезда и сразу же оказывались в чудесном светлом бору, пахнущем хвойной смолой и морским ветром. До Финского залива было рукой подать - меньше километра, но процессия школьников и их наставников двигалась не на берег, а в противоположную сторону, чтобы укрыться от свежего бриза среди корабельных сосен и снежных берёз. На огромной поляне, один край которой примыкал к бывшему песчаному карьеру, разбивали стойбище, варили на кострах обеды, соревновались в туристической эстафете с лазаньем по деревьям и установкой палаток, а потом просто резвились либо загорали. Как гласило предание, ни разу за всю историю школы в день слёта не налетали тучи и не портили праздник.
   "Коварный" план Рукавицы состоял из нескольких пунктов.
   Во-первых, посудина для еды. Все потащат котелки и кастрюльки, но легче готовить в одном эмалированном ведре, чем в пяти котелках, чтобы накормить целый класс. Поэтому она распорядилась взять два ведра: для чая и для картошки.
   Во-вторых, сама картошка. Все понесут нечищеный грязный картофель и будут мучиться с его приготовлением. Если учесть, что поблизости нет ни речки, ни ручейка, а до залива далеко, работка не самая приятная. Посему, презрев возможную потерю товарного вида, она велела каждому заранее почистить и порезать овощи: картофель, лук и морковь.
   В-третьих, костёр. Рубить живые деревья категорически запрещалось, а найдутся ли сушины - большой вопрос. Стало быть, по приходу на место, пока все остальные скидывают рюкзаки, отдыхают и переругиваются, где поставить палатки, шестой "В" пулей несётся собирать хворост. Его достаточно, чтобы держать огонь в течение часа, а более и не нужно.
   В-четвёртых, укрытие. Если завтра польётся дождь, не спасут ни палатки, ни куртки. Значит, встать надо так, чтобы костёр был между двумя деревьями, на которые можно забраться. Забравшись, ловкие мальчики натягивают верёвку и перекидывают через неё кусок полиэтилена, верхняя часть которого крепится к другим деревьям, образуя козырёк, а нижняя часть прибивается колышками к земле. Под тентом и костёр не погаснет. У Нины Витальевны в кладовке валялся старый кусок пластика, но Катя Рыкова предложила совсем царский вариант - отцовский тент для кузова грузовика.
   - Папа добрый, - сказала она. - Он даст.
   В-пятых, общая форма и кричалки. На судей, несомненно, произведет впечатление командный дух класса, если все будут одеты одинаково и по ходу слёта прокричат бодрые речёвки. Кучу речёвок знала Катя Метёлкина, любитель пионерских лагерей и дворовых игр, а с одеждой вышла накладочка. Где же найти на всех форму?
   - Шарфики привяжем, и ладно, - с изяществом разрешил проблему Почаев.
   Тут же выяснилось, что у девочек нет чёрных шарфов, у мальчиков - белых или розовых, а нейтральные синие-зелёные носили не все.
   - Жёлтые сойдут? - подал голос Гриша Зелинский.
   - Жёлтых точно ни у кого нет, - скептически возразила Метёлкина. - Жёлтое только клоуны носят.
   - Вот поэтому у меня дома лежит куча жёлтых платков, - загадочно произнёс Гриша. - Так сойдут или нет?
   - Вполне, - одобрила Нина Витальевна. - Если у тебя, действительно, куча, возьми на всех и на меня тоже.
   Она легко согласилась на Гришино предложение, так как, даже если бы это и была всего лишь фантазия мальчика (ну зачем нормальному человеку держать дома тридцать одинаковых жёлтых платков?!) , отсутствие галстуков не играло принципиальной роли.
   Однако с платками Гриша не обманул. Сгибаясь под тяжестью надутого рюкзака (интересно, что он туда понапихал?), Зелинский дополнительно волочил объёмный пакет. У порога школы пакет лопнул, на асфальт рассыпался ворох лимонно-канареечных косынок со странным киргизским орнаментом по краям.
   - У тебя что, цирковое училище на дому? - поинтересовалась Лосева. - Смешные платочки, хоть на арену в них выходи.
   - Зато одинаковые, - добродушно ответил Гриша.
   Погода сомневалась и колебалась. То порыв ветра нагонял тяжёлые облака, вполне способные налиться свинцовым грузом и разразиться дождём, то облака вдруг таяли, выпуская солнце из темницы. Ребятня и учителя с сомнением поглядывали на небо, но осадков пока не наблюдалось, и, значит, слёт не отменялся.
   Рядом с Рукавицей возбуждённо притоптывал Вася в куртке с чересчур длинными рукавами. Сначала его никто не замечал, но потом две девочки, Кутейкина и Галеева, присели на корточки возле малыша и заботливо подвернули ему рукава. Кутейкина расчесала Васю своей щёточкой, соорудив благопристойный косой пробор, отчего мальчик стал казаться невообразимо интеллигентным.
   - Это же пацан, Кутейкина! - завопил Туманов и разлохматил Васин пробор.
   - Я пацан, - гордо повторил Вася, с обожанием взирая на лохматого Туманова. Подражая ему, малыш взъерошил волосёнки и сунул руки в карманы штанцов. На лице его разлилась умиротворённость, от того, что он наконец-то нашёл своего кумира.
   Нина Витальевна хорошо знала окрестности Соснового Бора: и Лебяжье с посёлком, выбегающим прямо на море, и Краснофлотские форты, и дюны Большой Ижоры, и садоводства 68-го километра, и, разумеется, Чайку - брошенный песчаный карьер, почти заросший душистым сосняком. Она нарочно посадила шестой "В" в последний вагон, чтобы первыми выскочить из поезда и скатиться с платформы на дорогу, петляющую по густым мрачноватым посадкам и выводящую в чистый прозрачный бор с соснами, подпирающими небо, и мягким моховым ковром, столь мягким, что лучшей обувью для прогулок по нему являлись бы домашние тапочки.
   Они топали впереди процессии, подхватывая на ходу ветви, сброшенные наземь ветром, и сухой валежник. Энгельберт с Лещинским волокли ствол подгнившего павшего дерева, и его сучья оставляли на дороге полосатый след. На подходе к поляне ребята подёргали носами - из чащи доносился заманчивый запах дыма. Василий Валентинович Бугай, прибывший на место слёта первой электричкой, расхаживал от костерка к верёвочной конструкции, от конструкции к флажкам трассы, от флажков к палатке. Когда в его поле зрения появились первые туристы, он метнулся в палатку и в выуженный мегафон объявил, где положено разбить лагерь. И пока в весёлой кутерьме классы искали свои места, желтогалстучные муравьи из шестого "В" подчистили окрестности, соорудив чуть ли не стог из ветвей и палок.
   - Так нечестно! - завопил парнишка из шестого "А", которого послали насобирать хворост. - Вы всё себе заграбастали! Другим ничего не оставили!
   - Чисто теоретически все дрова в лесу мы не могли заграбастать, - хладнокровно сказала Лосева. - Вы просто ленитесь пройти подальше.
   - Да вы и подальше обчистили! Я видел, вы, когда шли, всё себе забирали.
   - Ну, и собирали бы тоже, - парировала Метёлкина. - Кто вам мешал?
   - Это нечестно! Вам классная приказала, а нам нет!
   - Потому что ваша классная не такая умная, как наша, - проникновенно сообщил Туманов. - Чего эти русички могут? Жи-ши пиши через и.... То ли дело математика! Тут мозги требуются!
   Мальчик из класса "А" надулся, недобро глянул на Нину Витальевну, возившуюся у костра, и поспешил к своей учительнице. Минуту спустя он что-то нашёптывал ей на ухо и кивал в сторону "вэшек".
   К началу эстафеты 6 "В" класс был единственным, у кого на площадке царил образцовый порядок. Бугай, обходивший стойбища в целях проверки готовности к стартам, нашёл у Рукавицы картину, приятную глазу. Под высоким тентом, один край которого прижали к земле, весело плясал костерок. На огне в двух эмалированных вёдрах побулькивало варево: картошка с тушёнкой и чай. Рюкзаки и одежда прикрывались от возможного дождя притопленной частью тента, там же лежал и запас хвороста. Сами ребята в одинаковых шейных платках чинно сидели на брёвнах и с удовольствием повторяли кричалки вслед за бойкой девочкой:
   - Раз, два!
   - Мы не ели!
   - Три, четыре!
   - Есть хотим!
   Открывайте шире двери,
   А то повара съедим!
   Василий Валентинович подумал, что речёвка неподобающая, но всё прочее было столь ладно организованно, что он тут же простил её бессмыслицу и даже чуть ли не сам улыбнулся, когда Катя Метёлкина завела новую шумелку:
   - Хоть ты лопни, хоть ты тресни!
   - Шестой вэ на первом месте!
   - Вэшки супер! Вэшки класс!
   - Тарабумба тарабас!
   Бугай согнал улыбку и строго заметил:
   - А это вы зря. Хвастаться стоит после победы. И то - не стоит.
   Эстафета состояла из туристических и спортивных этапов. Где-то надо было поставить палатку на скорость, где-то перебраться с дерева на дерево по веревочным креплениям, а где-то просто пробежать дистанцию. Василий Валентинович сам разработал программу, чем ужасно гордился, не признаваясь, впрочем, себе в этой гордости. Весь вчерашний день он развешивал канаты, маркировал дорожки, готовил снаряжение и протоколы. И весь вчерашний вечер в его мечтах по солнечному лесу неслись румяные юноши с крепкими мышцами, а девочки их подбадривали, размахивая цветами и панамками.
   На деле вышло иначе. На старте от половины участников крепко разило табаком, чего Бугай просто на дух не переносил. От стайки барышень, мимо которых он прошёл, также пахнуло куревом. И ладно старшеклассники, но в старом окопе - наследии Великой Отечественной войны - он обнаружил трёх притаившихся малолеток, мусоливших сигареты, а с ними крошечного мальчика лет пяти. Малыш с восхищением смотрел на струйки дыма, выпускаемые из ноздрей его старшими приятелями.
   - Фамилия! - рявкнул Бугай. Лица парней ему были знакомы, но имена их ввиду огромного количества вверенного состава он не помнил.
   Двое мальчишек, переглянувшись, вдруг подскочили и дали дёру. Третий - то, что сидел подле малыша -проводил их растерянным взором.
   - Фамилия! - повторил Василий Валентинович.
   - Рукавица, - пискнула малявка. - Дядя, а зачем вы кричите?
   Туманов, а это был именно он, угрюмо склонил голову, не желая признаваться. Сигарета тихо тлела в уголке его губ. Бугай рывком поднял его голову, ощутимо вдарив по подбородку. Зубы парнишки лязгнули, из глаз брызнули слёзы, но он продолжал хранить молчание. Василий Валентинович, чувствуя, как в груди закипает гнев, попытался выдрать сигарету изо рта юного упрямца. Тот испуганно отстранился, мотнул головой и попал под удар ладони. Звук оплеухи гулко отразился от стволов сосен.
   - Рукавица, - сердито проговорил Бугай, - значит, шестой "В". Опять шестой "В". Зря молчишь. Всё равно узнаю.
   В результате этого инцидента на стартовой полосе эстафеты команду Рукавицы ждал неприятный сюрприз. Бугай, заложив руки за спину, прошёлся вдоль строя шестиклашек и объявил:
   - За то, что учащиеся класса "В" были замечены за курением, ученики этого класса отстраняются от соревнований. Шестому "В" засчитывается техническое поражение.
   Напряженную тишину, повисшую на несколько секунд, взорвали крики детей: возмущенные со стороны класса "В" и ехидные со стороны прочих. Нина Витальевна, закусив губу и крепко прижимая к боку любопытную Васину головёнку, лихорадочно соображала, как выйти из этой ситуации. Отстранение от эстафеты - это полный провал, это гигантская фора, предоставляемая соперникам.
   - Минуточку, - выпалила она, когда Бугай дунул в свисток, подавая сигнал готовности. - Вы сказали - ученики. Отстраняются ученики, но не ученицы. Девочки не курили - это, ведь, так?
   - Так. И что?
   - Ничего, - с вызовом произнесла Рукавица, - кроме того, что вы проповедуете порочный тоталитарный принцип, когда за ошибки одного человека вынуждены отвечать неповинные члены сообщества. Вы понимаете, что тем самым вы сеете вражду и раздор? Что подпитываете грязную радость других классов и злобу внутри моего класса?
   - Порочный принцип? - удивился Бугай. - Да что вы! А я считаю, что это порочная демагогия и порочная бабская практика выгораживать деточку. А эта дитятя потом вас же ограбит и убьёт. Потому что в детстве его никто не остановил.
   - Она не курила, - Рукавица вытолкнула вперёд Катю Метёлкину. - И Лосева, и Рыкова, и Вешнякова. - Пусть они бегут.
   Все этапы эстафеты, кроме двух, на которых требовалось проскакать в мешке десять метров и быстро сложить рюкзак, были мальчишескими. Бугай смерил долгим тяжёлым взглядом Нину Витальевну, но потом руководитель "гэшек" - пожилая учительница пения - поправив очки, заметила, что он не прав и дело учителя воспитывать, а не наказывать, и Василий Валентинович нехотя согласился выпустить на дистанцию девочек.
   Спортсмены стартовали, галдящая толпа болельщиков бросилась следом, а Рукавица печально проговорила, обращаясь к мужской части своих подопечных, подавленно ковыряющей песок кончиками ботинок:
   - Молодцы, парни. Спасибо вам. Здорово помогли.
   - Да все курят, - не выдержал Жека Туманов, - а поймали только нас. А так всех надо выгонять с соревнований.
   - Все - это кто? - повернулась к нему Рукавица. - Башмаков, например? Или Болотников?
   - Не, мы не курим, - хором возмутились те.
   - Тогда кто?
   Женя исподлобья глянул на товарищей, Вася с интересом воззрился на него.
   - Не все, а только трое, - сказал малыш.
   - Да идите вы все! Нафиг мне не нужны игрушечки эти ваши! - закричал вдруг Туманов, наливаясь свекольным цветом. - Как маленькие по эстафеточкам носимся! Надоело это всё!
   Судорожно вздохнув, он пошёл в сторону карьера - сначала медленно, потом набирая скорость.
   - Женя, погоди! - окликнул его Марат Башмаков и бросился вдогонку. Парни легко перемахнули через пригорок и скрылись из вида. Рукавица решила, что вмешиваться не стоит. Туманова терзал стыд, Туманов страдал, и этого достаточно. Гораздо противнее то, что двум другим - тем, кто курил вместе с ним - было ничуть не стыдно и, наверняка, единственное, что их волновало - это желание не спалиться. Интересно, кто они?...
   Девчачья сборная пришла второй. Её все обогнали на длинном пересечённом участке, но палатки, костёр и веревочные лазы существенно исправили ситуацию. Фиксируя время, Бугай заметно скривился, однако нашёл в себе силы пожать руку Вике Лосевой - новому капитану команды. А на финальном вручении призов, после того, как результаты соревнований были умножены на возрастные коэффициенты, попробованы все блюда, оценена организация лагерей и учтён уровень командного духа, Василию Валентиновичу снова пришлось вызывать на подиум Лосеву и награждать пакетом шоколадных конфет за итоговое третье место. Впереди оказались театралы из выпускного класса, выставившие сразу на все беговые этапы козырного туза - кандидата в мастера спорта по лыжам , и будущие педагоги из девятого, поразившие жюри сложным обедом из десяти блюд.
   До электрички оставалось чуть больше часа. Радостный шестой "В", опустошив кулёк с призом, дружно двинулся в карьер, где так весело и привольно было взбираться на самую вершину обрыва и прыгать вниз на мягкую кучу песка. Нина Витальевна, махнув рукой на приличия, с разбегу, оттолкнувшись от выступающего карниза, удерживаемого с корнями цепких сосенок , спланировала вниз, ушла по колено в тёплый сухой песок. Сердце счастливо ухнуло. Она упала на землю, раскинула руки, ощущая, как припекает между лопатками сквозь олимпийку. Отчаянное сентябрьское солнце жарило в небесах, выжигая последние клочки облаков. Через Рукавицу тут же перелетела одна худая фигурка, затем вторая, а третья споткнулась и обдала лицо сухим фонтаном, вынудив фыркать, вытряхивать песок из волос и отплёвываться.
   Пока мать беспечно наслаждалась погодой и переживанием победы, сын Вася отважно топал по лесу, время от времени покрикивая:
   - Женя! Ты где?
   Малышу не давала покоя мысль о том, что его кумир Туманов был жестоко обижен. Сначала его треснул по губам плохой дядька жирафиного роста, потом отчитала мама. Лучше бы они отругали другого мальчика - тоже с белыми волосами и очень противными хитрыми глазками. Тот второй мальчик сбежал, бросив хорошего Туманова наедине с плохим дядькой, и приказал сбежать третьему мальчику. Они трусы! Они бросили друга, и теперь Туманов плачет где-будь один в тёмном лесу. Но ничего. Вася найдёт и утешит его. Вася скажет, что Туманов - самый крутой парень на свете. Круче каратистов и милиционеров.
   Вася Рукавица продрался через островок осин и берёз, матерчатые ботинки его чуть намокли. Сообразив, что дальше начинается болото, мальчик развернулся, чтобы пойти назад. Он одолел три пригорка, но не нашёл ни Туманова, ни, вообще, никого. Он взял правее, двинувшись по направлению к просвету в плотной стене леса, но просвет оказался лишь в кронах, а стволы, наоборот, из толстых и редких превратились в тонкие и плотно заросшие. Тёмный частокол молодой сосновой поросли перегородил мальчику путь. Вася попытался протиснуться сквозь колючие ветви, для этого даже встал на колени, но запутавшись в паутине, плотно окутывающей пространство между ветвями, дал задний ход. Сидя на мху, он несколько минут разглядывал паучков и муравьёв, метавшихся по рукавам свитерка. Один нахальный муравьишка забрался за шиворот и неприятно цапнул. Вася вскочил, закружился, вытряхивая насекомое, а когда, наконец, справился с напастью, обнаружил, что деревья и холмы стали совсем незнакомыми. Тогда он громко заревел и бросился куда глаза глядят.
   Малыш бежал, спотыкался и падал. Совсем скоро голосить не осталось сил. Слёзы беззвучно текли по щекам, оставляя грязные разводы. Мальчик поменял азимут, прошёл по кромке подболоченного луга, затем решил вдруг забраться на дерево. С высоты было бы виднее, куда идти, а главное - на дереве его не достали бы волки.
   Вася по-мартышечьи вскарабкался на метр по стволу подходящей сосёнки. Ближайший сук заманчиво маячил над головой малыша, но едва Вася потянулся к нему, как заскользил вниз и пребольно рухнул на корни, откинувшись на спину. В небе сияло солнце, и мальчик решил, что сейчас он умрёт и превратится под лучами в мумию. Быть мумией оказалось страшнее, чем встретить волка, открытие это вынудило Васю зарыдать вновь.
   - Чего ревём? - спросил какой-то дядька, присаживаясь рядом на корточки. Он был похож на плохого дядьку, который ругал Туманова, но только добрый. Плохой дядька был в коричневой куртке, а этот - в синем костюме.
   - Я совсем один, - трагически молвил Вася. - Мама куда-то задевалась.
   - А папа где твой?
   - Нет папы. А мама задевалась.
   Дядька остолбенел. Он невидящими глазами уставился на малыша и просидел так ужасно долго. Потом заграбастал Васю в охапку, прижал к груди и куда-то быстро зашагал. Мальчик слышал, как сильно колотится его сердце и как сильно дядька дышит. На всякий случай Вася погладил его по спине и сказал, что теперь ему не страшно. Около туристcкого лагеря дядька спустил его на землю и указал, где его мама.
   - Я тебя обыскалась! - горячо воскликнула Нина Витальевна, кидаясь к заплаканному сыну. - Ты где был?
   - Женю искал.
   - Вон твой Женя, чай пьёт.
   Туманов, ничуть не обиженный и не страдающий, восседал на брёвнышке с железной кружкой в руках и весело болтал с Башмаковым. Вася, сунув руки в карманы, с независимым видом прошествовал к ним и сел рядом. Женя по-приятельски толкнул его в плечо, малыш счастливо рассмеялся. О дядьке, вернувшем его в лагерь, Вася Рукавица тут же забыл.
   Поезда на станции Чайка всегда подъезжали одновременно. От Лебяжьего до Соснового Бора шла одноколейка, поэтому перед Лебяжьим - в Чайке - они расходились. Расписание было согласовано: составы в город и из города встречались, чтобы кто-то один мог занять свободный путь. Подъехавшую пыхтящую электричку уже поджидала толпа детей и их наставников. Слёт закончился, ровно через полтора часа туристы должны были быть дома. Рукавица, построившая парами шестой "В", ввела учеников в вагон, усадила, уложила рюкзачки и одежду, пошепталась с Ольгой Олеговной, а затем торопливо покинула поезд, потянув сына за руку. Она помахала ребятам жёлтым платком сквозь мутные стёкла состава, после чего заскочила в электричку на противоположном стороне платформы. Двери её поезда закрылись, и семейство Рукавиц помчалось в Сосновый Бор.
   - Козлятушки, не шумите, а? - проникновенно попросила Ольга Олеговна. - Я Нине Витальевне обещала, что вы будете вести себя хорошо, а то ей попадёт.
   - Ладно, - веско пообещал Зелинский. - Не будем. А кто зашумит, я сам в лоб дам.
   Они спокойно, без суеты и шума добрались и выгрузились на нужной станции, чему немало поспособствовали усталость от свежего воздуха и ранний подъём, однако мимо них, подозрительно поглядывая, несколько раз продефилировали физрук Василий Валентинович и русичка Алевтина Сергеевна.
К оглавлению

Глава 6
Сапрунов

   Выйдя из школы, Николай Александрович Сапрунов, инспектор по делам несовершеннолетних, посмотрел на часы. Половина пятого. Не обращая внимания на учителей, проходящих мимо него кто с любопытствующим видом, кто с саркастической недвусмысленной ухмылкой, он прогулялся под окнами директорского кабинета, решая, куда ему идти - домой или в отделение. До конца смены оставалось полчаса, и, преодолевая внутреннее сопротивление, Николай пошёл всё-таки к дому. "Починю дочке велосипед, - подстегнул он себя. - Давно просит".
   Не нужно было считаться ни психологом, ни просто знатоком человеческих душ, чтобы понять, что домой Сапрунову идти не хотелось. В просторной трёхкомнатной квартире его ожидала красавица жена спокойного нрава, ни разу в жизни не закатившая скандала, но кабы не ребёнок, Николай предпочёл бы ночевать в служебном кабинете.
   В белокурую Ирочку курсант высшей школы милиции Сапрунов влюбился с первого взгляда. Высокопоставленный тесть и ленинградская прописка были тут не при чём, хотя, разумеется, оказались приятным дополнением к юной жене. Ирина, вероятно, сама не осознавала, какой ослепительной красотой наделила её природа. Классический тонкий профиль, высокий лоб, золотистые, чуть вьющиеся локоны, выразительные зелёно-голубые очи - Сапрунов признавался ранее и продолжал считать по сю пору, что женщин красивее Ирины он не встречал. Дочка Светочка в полной мере унаследовала от матери щедрый дар небес, и Николай обожал её - больше супруги, больше родителей. Но домой его не тянуло.
   Тесть умер сразу после рождения внучки, тёща - спустя год. Огромная квартира целиком перешла во владение четы Сапруновых, и будь Николай менее совестливым человеком, мог бы, подсуетившись, выторговать себе после развода с Ириной отдельное вполне пристойное жилище. Однако благодарность людям, радушно принявшим провинциального паренька в своё лоно и обеспечившим его непыльной работёнкой и столичной пропиской, стала моральной преградой на пути к личному счастью. И потом дочь. Хорошо ли, когда дитя растёт без отеческой защиты? Сапрунову отчего-то казалось, что едва он покинет порог дома, Светочку начнут обижать все кто ни попадя.
   Ирина не изменяла ему, не била в ярости тарелки, не тратила бездумно деньги, не пила, не отказывала в сексе, не бросала ребёнка. С точки зрения девяносто девяти людей из ста, была примерной женой и матерью. Но Сапрунов ужасно уставал от Ирины, уставал от аморфности и неструктурированности пространства вокруг неё. Любое помещение, в котором пребывала жена более получаса, наполнялось тем гадким серым шумом, от которого у Николая начинало ломить голову и свербить за грудиной. Этот шум уничтожил любовь за первый же год их совместной жизни. Тесть с тёщей были того же поля ягоды, что и жена; вернее сказать, жена оказалась достойным продолжением своих родственников, и так же, как и родители, не задумываясь, сеяла вокруг себя хлам и разруху.
   Со стороны претензии Сапрунова выглядели комически. Какой нормальный мужчина станет беситься из-за вещей, загромождающих каждый свободный угол? В конце концов, не нравится беспорядок, приберись сам. Сапрунов и прибирался, так как Ирина в ответ на замечания делала бровки домиком и недоумённо спрашивала, а что не так? Полы намыты, пыль вытерта - что ещё? Николай указывал пальцем на гору постельного белья, сложенного на стуле возле телевизора, на заставленную кастрюлями и пакетиками столешницу модной чешской кухни, на сваленные в кучу футболки, книги, пластинки, упаковки таблеток, банки с вареньем и клубки для вязанья в одном отделении стенного шкафа; Ирина искренне удивлялась. Сапрунов же, как человек методичный и организованный чувствовал себя при этом подобно скитальцу на плоту, что неистово колотит пальцами по кнопкам радиостанции, но сигнал его вязнет в засорённом эфире. И берег недалеко, и службы спасения рядом, но поток мусорных песен, кричащей рекламы, бессмысленной болтовни и пропагандистского вещания гасит крик отчаянья, мольбу о помощи, и плот уносит всё дальше в море.
   Для отдыха, для успокоения Сапрунову требовались тихие простые пейзажи домашнего быта. Стол с простой вазой на салфетке, ровный ряд книг за стеклом, аккуратно застеленная кровать, пустой подоконник с парой цветочных горшков, три пары сапог на обувной полке. Ирина же принципиально игнорировала саму идею рационального хранения, а также своевременного избавления от ненужных вещей. Банки из-под сока годами стояли под детской кроваткой, а едва их сносили на помойку, незамедлительно уступали место чемоданам или коробкам со Светланкиной одёжкой, ставшей ей тесной и хранимой невесть для каких целей. Портфель, неосмотрительно оставленный Сапруновым на ночь на письменном столе, к утру перекочёвывал в ванную только потому, что Ирочке понадобилось стол ( например, чтобы вывалить на него ворох постиранного белья для последующей глажки), а проще всего при этом оказывалось сунуть мешающий дипломат в ближайшее помещение, и не важно, что таковым был санузел. Дочкины игрушки и вовсе заполоняли весь дом, и порой Николаю казалось, что не куклы с мишками, а маленькие злобные пришельцы планомерно оккупировали квартиру, выживая обитателей из кроватей, кресел и диванов.
   Ирина послушно кивала головой, когда Сапрунов строго наказывал не разбрасывать предметы обихода и блюсти порядок, который он наводил самолично, уже не ожидая подвигов от супруги. Киванием всё и ограничивалось. Любое перемещение жены в пространстве сопровождалось шлейфом вещевого мусора. Николай входил в дом после работы, и сердце его тоскливо сжималось.
   Цель мужчины - созидать новое, цель женщины - обустраивать созданное. Мужчина мастерит скелет, женщина наращивает на нём мясо. Многие представительницы прекрасного пола и сами способны соорудить каркас, но Ирина не могла ничего, ибо являлась человеком напрочь лишённым созидающей искры. Она и на супружеском ложе проявляла себя исключительно вяло, податливо и удушающе скучно. Секс ей казался странной прихотью мужчин, непонятно отчего сводящей их с ума, за что она, наверное, презирала бы их, будь способна на малейшие горячие чувства. В связи с этим Сапрунов нередко сравнивал себя не только с путником на плоту, но и с инопланетянином, попавшем в рабство к амёбам. То, что к пятому году физические отношения в семье окончательно затухли, Ирина, кажется, не заметила. Муж обеспечивал её, был ласков с ребёнком, вывозил на отдых - и ладно.
   Ирина не хотела или не могла понять, что заработной платы скромного инспектора явно не хватало бы на тот уровень жизни, что обеспечивал ей муж. Пока её коллеги по библиотеке, в которой она числилась на полставки, метались по репетиторствам или распродавали фонды, чтобы как-то прокормить семейство, Ирочка шила у знакомой портнихи шубку из песца и ездила за вырезкой на Сенной рынок. В её прелестной головке, по-своему умненькой и развитой, не возникало и мысли, что Николай ради них с дочкой рискует жизнью, пользуясь кителем и погонами. Сапрунов, по счастью, не окунался ввиду специфического рода деятельности с головой в крышевание и лишь время от времени сопровождал конвоем то мешки с деньгами (читай - чёрная инкассация), то важных лиц (читай - прикрытие "стрелок"). Два-три раза в месяц он выступал статистом с автоматом, пользоваться которым, к его огромному облегчению, так и не пришлось.
   Николай Александрович в квартале от школы закурил, плотно застегнул куртку - осень настойчиво заявляла о своих правах - и пошёл к трамвайному кольцу. Возле перехода к остановке его чуть не сбили мальчик на самокате и бегущая за ним девушка. Самокат с дутыми колёсами вихлял, румяный мальчишка светился счастьем и не замечал камни, выбоины и лужицы. Парнишка чудом не врезался в Николая Александровича - в последний момент ребёнка поймали за шиворот и оттащили в сторону, колесо задело лишь край форменных брюк.
   - Извините, - сказала юная женщина, в которой Николай признал ту решительную особу, что ворвалась посреди урока в директорский кабинет с требованием пересмотреть правила школьного конкурса. - Сын только сегодня встал на два колеса. Мы ещё учимся.
   Нина Рукавица шумно дунула вверх, сбивая с глаз волнистую прядку. Сапрунов снова ощутил мятный холодок в груди. Девушка была румяна и растрёпана, и невольное сравнение с супругой пошло явно не в пользу Ирочки - Николаю трудно было представить, что жена могла так вот бегать по району в умопомрачительных оранжевых штанцах и придерживать дочку за ворот, пока та крутит педали. Двухколёсную езду его дочь осваивала с отцом, то бишь с Сапруновым. Николаю на ум пришло ещё одно сравнение - с собой, и опять в нём лучше выглядела Нина. Когда дочке купили велосипед, Николай, избегая соседского пригляда, учил её за городом, на даче. Рукавица же носилась буквально вокруг школы и плевать хотела на острое любопытство многочисленных своих учеников и их родителей. Странное дело: Сапрунов стеснялся публичного проявления отцовства, но не переживал из-за сплетен по части амурных дел. Наверное, таким образом он подсознательно пытался выставить себя более маскулинным, нежели таковым являлся.
   В красоте, конечно, Нина Витальевна заметно уступала жене человека, в упор разглядывающего её и Васю прямо на перекрёстке. Но что-то было в ней такое, от чего у Сапрунова никак не мог закончиться ступор. Осанка, заключил он в итоге. Осанка и плечи. Ирина была прекрасна, однако стати имела несколько рыхловатые - речь шла не об излишнем весе, а о твёрдости корсета. Николаю нравились люди с прямой спиной, ему казалось, что они так же, как несут своё тело, несут по жизни и свои принципы, свои устои, а тот, кто согбён, тому просто нечего нести в бушующий мир. Человек прямоходящий с точки зрения Сапрунова обладал большой внутренней свободой и готовностью вызова - именно то, что он успешно находил в Эльвире Альбертовне. "Она подобна Эльвире, - думал Николай, не отрывая взора от пунцовых щёк Нины Витальевны, - только молода и привлекательна".
   - Мам, поехали? - спросил малыш на самокате и, не дожидаясь ответа, тронулся с места.
   Рукавица, красная не от бесцеремонного изучения чужим оком, но от бега вслед за Васяткой, наскоро попрощалась. Сапрунов несколько минут смотрел на её восхитительную спину и сверкающие пятки, зачем-то отмечая, что подошва на кедах у Рукавицы совсем стёрта, а безумные апельсиновые штаны заштопаны по низу с внутренней стороны каждой брючины.
   Нужды ходить в школу у Сапрунова уже не было. Он сдал дела и получил расчёт в отделении. Новая служба ждала его через три недели - он нарочно взял отпуск, понимая, что иначе останется без отдыха в ближайшие полгода, а там зима, а какая радость отдыхать в слякотную ленинградскую зиму. Он собирался махнуть в деревню к деду - порыбачить, пособирать грибы, - но в один миг передумал, словно мальчик на самокате выбил с размаху все планы. "Жухевич задерживается, - убедительно сказал он себе, - а у молодого учителя, наверняка, не ахти какие классы. Кто же новичкам хороших детей даёт? И, наверняка, ученики из проблемных семей". Нина Витальевна давно уже скрылась из виду, а Николай всё стоял у кольца, пропуская очередной трамвай, мысленно рассуждал о необходимости инспекции отъявленных оболтусов и не желал себе признаваться, что Рукавица нахально вторглась в его душу, растолкав крепкими локотками Ирочку и Эльвиру Альбертовну.
   - Здорово покатались, да, мать? - проговорил Вася, когда Нина Витальевна вышла из соседской квартиры, куда ходила сдавать взятый на время самокат. У соседки ребёнок подрос, самокат стал мал и ожидал отправки к родственникам. Васильку дали прокатиться с условием, что вернут чистым и целым. Мальчик сам вымыл дома колёса и протёр шины тряпочкой. Рукавица знала, что сын не попросит такой же, не заканючит и не заплачет, и от этого ей было тоскливее, чем если бы Вася капризничал.
   - Здорово, - согласилась она. - Только скоро дожди пойдут, под дождём кататься нельзя, техника ржавеет. А весной купим свой самокат или велик. Я же теперь на хорошей работе, мне денежки вовремя платят.
   - Лучше велик, - счастливо вздохнул Вася. - На велике быстрее получается.
   - Ладно. А пока будем с тобой ходить по магазинам, приглядываться и выбирать.
   Рукавица прикинула в уме, что сапоги она поносит старые, а тёплое пальто теперь не нужно - школа совсем рядом, поэтому нет ничего невозможного в том, чтобы купить сыну велосипед.
   На следующий день после встречи с мальчиком на самокате Сапрунов - уже вольный, как ветер - явился в школу и в учительской выяснил, что за класс у Нины Витальевны Рукавицы. Усевшись за стол, он принялся выписывать адреса детей из шестого "В".
   - Что ж вы сами-то пишете? - произнесла с лёгкой, почти незаметной издёвкой Алевтина Сергеевна Тоцкая, преподаватель русского языка и литературы. - На то у нас секретарь есть. Вам, - тут она сделала многозначительное ударение, - точно не откажут.
   "Ах, ты, сука", - усмехнулся про себя Сапрунов, вновь отмечая смелость Эльвиры Альбертовны плевать на условности и приличия - черту, которая чрезвычайно заводила инспектора. По наблюдениям Николая Александровича недружелюбно к их связи с директором обычно относились дамы одинокие и глубоко несчастные с женской точки зрения. Вслух он сказал:
   - Ничего, не баре, сами справимся. Зачем дёргать людей по пустякам?
   - А! Шестой "В"! - одновременно с укором и презрением молвила Тоцкая. - Сложный класс. Дети неразвитые, неблагополучные, а классный руководитель ими совершенно не занимается. Она и своим-то сыном пренебрегает, чего уж говорить о чужих...
   Краткая рецензия этой плотной дамы с крепко сжатыми губами-скобками, с мясистым лицом и выбеленными волосами, взбитыми в нечто космическое, порадовала Сапрунова. Если Ниночка (Николай мысленно называл её именно так - ласково-уменьшительно) вызывает антипатию у этой кошёлки, стало быть, девушка - то, что надо. Претензия же к недостаточному воспитанию Ниночкой собственного сына легко разбивалась вчерашней картиной с самокатом.
   - Она пьёт? Курит в присутствии ребёнка? Запирает без еды одного дома? Бьёт сына? Мальчик ходит в обносках и попрошайничает в общественных местах? Он болен и его не лечат? У ребёнка задержка в развитии? - сухо спросил Николай Александрович, не отрываясь от журнала. - Вы не стесняйтесь, сигнализируйте. Мы непременно проверим. Мы все сигналы проверяем, даже если они в отношении граждан, не замеченных в асоциальном поведении.
   Алевтина Сергеевна смутилась. Лицо её накрыла неприкрытая неприязнь и к Рукавице с её оголтелым классом, и к Сапрунову, и к его любовнице Пеговой. Она быстро справилась с эмоциями, хмыкнула и гордо выплыла из учительской, сообщив напоследок, что не удивится, если всё перечисленное в итоге обнаружится у руководителя шестого "В". Вышла она с твёрдым убеждением, что Николя - угодник не только при Эльвире Альбертовне, но и при Нине Витальевне. Как ни странно, она не слишком ошибалась: в мечтах Сапрунова так оно и было.
   Настойчиво оттарабанил звонок, в рекреациях стих гул ребячьих голосов, но, несмотря, на свой урок, Тоцкая направилась не к себе в кабинет, а к Эльвире Альбертовне. Много времени ей не понадобилось - уже через пару минут она стояла у доски, вызывая трепет коррекционного седьмого "Г". Пегова же, скрестив на груди руки, задумчиво смотрела в окно. Потом по селектору связалась с секретаршей:
   - Мариша, добегите до Рукавицы, она в семнадцатом кабинете. Пригласите ко мне после уроков на четырнадцать сорок. И Бугая пригласите. Только Бугай пусть придёт к четырнадцати пятидесяти.
   В груди у Пеговой клокотал гейзер, плещущий то обидой, то ревностью, то негодованием. Все эти чувства были направлены не на Нину Витальевну, но на Коленьку. В памяти Пеговой всплыл продолжительный взгляд, которым накрыл Сапрунов Рукавицу, когда та явилась по поводу конкурса, и горячие его убеждения восстановить справедливость. Пеговой не хотелось менять на лету правила, но Коленька уломал. Тогда она списала его отклик и горячность на стремление к справедливости, но сейчас вдруг открылось, что мотивы были куда прозаичнее.
   Эльвира Альбертовна как женщина умная отдавала себе отчёт, что рано или поздно Коленька охладеет к ней и предпочтёт ту, чей огонь запылает ярче её огня. Найдётся особа, пламя которой затмит фитиль Эльвиры Альбертовны, и Сапрунов полетит, словно зачарованный мотылёк, к новому источнику света. Пегова не опасалась юных прелестниц и не опасалась красавиц - много их кружило вокруг Николая, взять хотя бы его законную супругу. Настоящее искушение явится в виде валькирии с мечом и в шлеме. Под звук боевых фанфар воительница подхватит Коленьку и умчит на новое поле битвы. Неужто в полупрозрачном лике Рукавицы Сапрунов разглядел свою огненную деву?
   Пегова взяла трубку телефона, крепко сжала в руке, крутанула на диске две цифры, но звонить расхотелось. Трубка в её ладони напомнила тот счастливый день, когда Коля впервые попал к ней в кабинет. Три года назад - Эльвире Альбертовне точно впечаталась дата: двадцать первое августа - она впервые вошла в директорский кабинет, в котором только заканчивали наспех затеянный ремонт. Пеговой не хотелось, чтобы в кабинете витал дух прежнего хозяина, поэтому завхоз с нанятым мужичком в течение недели белили, красили, меняли полы и рамы. Бригада завершила дела, и новоиспечённый директор ступил в своё пахнущее химией царство. Коробки с бумагами и учебными пособиями стояли нераспакованными, стены пока ещё были сиротливо пусты, стеллажи, точно стадо испуганных животных, сбились в одну кучу, массивный письменный стол и столы для совещаний грудились пирамидой, свободные плоскости которой кто-то заботливо нашпиговал всевозможной мелочью вроде люстры, штор, кубков, мусорной корзины, графинов и прочего казённого добра.
   Эльвира Альбертовна бочком протиснулась сквозь лабиринты вещей, сняла с вершины пирамиды и протёрла стул, выдернула телефон, воткнула его в гнездо и принялась звонить:
   - Михалыч! Сооруди-ка мне двух парней... Нет, мебель расставить... Татьяна Пална, мне бы занавески погладить... Да, срочно... Значит, завтра сможете уйти на час раньше... Алла Семённа, голубушка, говорят, у тебя столяр сейчас трудится?... Да, сегодня... Нет, завтра будет поздно.... Заплатим, о чём речь....
   Такой её и застал Сапрунов, когда заглянул к ней в кабинет на предмет знакомства с новым местом службы. Его только что перевели в нынешнее отделение милиции, на территории отделения находилось пять школ, и он обходил их, чтобы представиться и сверить списки неблагополучных детей. Николай издалека услышал энергичный голос Эльвиры, и голос ему понравился. Голос был молодым, тембры его - напористы. Инспектор шёл по длинному коридору вдоль комнат и у чебных классов, представляя обладательницу этого голоса, и по коже между лопатками текли мурашки. Женщина с гордой головой, крепкой шеей и чуть широковатыми плечами - такой воображал её Сапрунов те недолгие пол-минуты, что двигался к ней. Очи её блестящи и горячи, лоб высок и чуть наклонён назад, образуя с носом стремительную линию летящего профиля...
   С замирающим сердцем он переступил через порог Эльвиры Альбертовны и разочарованно присвистнул. На краешке стола, свесив одну ногу вниз, другой опираясь о пол, сидела некрасивая, нефигуристая дама, к тому же в изрядном возрасте. Свиста она не услышала, но доброжелательно кивнула и жестом пригласила присесть на стул, который только что протёрла, но предпочла крышку стола. Николай сел, а она затем показала один палец и следом растопыренную пятерню. Эта нехитрая азбука привела Сапрунова в восторг: на объяснение того, что нужно подождать пятнадцать минут, его жена потратила бы ровно время ожидания, а эта дама обошлась двумя секундами.
   Инспектор таращился на Эльвиру Альбертовну, та воспринимала его интерес как нечто должное. Трубка в её руке была подобна мечу у Родины-Матери или факелу у Статуи Свободы. В сущности, в ней Сапрунов нашёл всё то, о чём воображал: блеск в глазах, величаво поставленная голова, профиль, напоминающий молнию - лоб, надбровье, нос, - атлетические плечи. Ничем более Пегова похвастаться не могла, но эти безусловные маркеры энергичной натуры, занозами впились в душу Сапрунова.
   Он мог бы не ждать отмеренной четверти часа, прийти в другое время, но вокруг него творилось волшебство, на которое жена Ирочка вовек была неспособна. Едва он сел, в кабинете материализовались четыре человека и принялись расставлять, передвигать, прибивать, развешивать и раскладывать. Из бесформенного пространства, насыщенного привычным Николаю визуальным шумом, комната превращалась в строгий, но уютный кабинет. Женщина, нагладившая ворох занавесок, сбегала куда-то и принесла фикус в керамическом горшке. Затем на подоконнике поселилась семейка менее царственных цветов, а на полочках - изящные вазы. Почему-то Сапрунов подумал, что вазы редко будут пустовать: такой женщине непременно станут дарить букеты. Николай Александрович откинулся на спинку стула и по растёкшемуся теплу в теле понял, что ему не хочется уходить отсюда.
   О сложной гамме чувств Сапрунова Эльвира Альбертовна, конечно же, тогда не догадывалась. Она просто видела человека, который ждёт её, и человек этот был молод и приятен.
   - Слушаю вас, - произнесла она, когда все покинули кабинет.
   Николай вскинул на директора синие пронзительные глаза, и Эльвира Альбертовна без труда считала в его взгляде то, что её ошарашило. Мужчина возрастом чуть старше её сына смотрел жадно, не скрывая желания. И он понимал, что она это понимает. Вожделение выглядело несколько анималистически. Пегова предпочла бы заметить восторг или очарованность, но прикинув, сколько бесполезных часов будет потрачено на походы в театры и кафе, сколько ухнется денег (судя по кольцу на правой руке - из семейного бюджета!) на цветы, шоколад, шампанское и серёжки-колечки, она , подобно Гамлету, "вывернула глаза зрачками в душу", нашла там ответную жажду и добавила:
   - У меня рабочий день кончился, пора сдавать сигнализацию. Вы не будете возражать, если ваши дела рассмотрим у меня дома. Я живу рядом. Вон моя квартира - угловая на пятом этаже.
   Она кивком указала на девятиэтажку напротив школы. Сапрунов не стал возражать. Они молча шагали к щитовой, чтобы поставить опустевшую школу на охрану, и Пегова бесшабашно улыбалась. В конце концов, можно ограничиться одним лишь кофе. Выпить чашечку терпкого напитка наедине с красавчиком - вполне ощутимое удовольствие. Примерно так же размышлял и Николай, но, ступив в натёртую до зеркального блеска квартиру, вдохнув аромат кофе с корицей и погладив мягонького кота Маркиза, он решил не ограничиваться чинной беседой и перейти к более осмысленным действиям. Пегова поддержала его начинания - с достоинством, без соплей и вида побитой собачки в конце акта, а потом они познакомились.
   Эльвира Альбертовна так же достойно показала себя и при расставании. Она не стала впадать в ересь феминизма и выгонять немедленно, едва насытилась, но обошлась и без торговли обещаниями. Приключение ей понравилось, а как там будет дальше - бог весть. Ставить Николая выше честолюбивых замыслов на новой должности она не собиралась. С её стороны это было мудрым решением, ибо держа Николая на некотором отдалении, наглядно демонстрируя, что дело важнее романтики, она невольно привязывала его к себе сильнее во сто крат, нежели как если бы постоянно изливала свои чувства.
   Уроки у Рукавицы прошли скомкано. Вызов к директору растревожил её, заставил проводить ревизию профессиональных качеств. Ученики, мигом уловившие настроение наставника, тут же сели на голову, стали шуметь, кидаться бумажками, таскать друг у друга портфели - всё в лучших традициях извечного озорного школярства. Наскоро объяснив тему и отмучив у доски пару примеров, Нина Витальевна, дабы угомонить крикунов, начала рассказывать занимательные математические истории, разумеется, не без помощи Перельмана и Кордемского. Что шестой, что седьмой, что девятый классы - все слушали с одинаковым интересом, разве что у девятиклашек на лицах было нарисовано презрительное выражение, которое Рукавица давно уже раскусила. Презрение было напускным: оно служило для прикрытия удивления и радости, кои многоопытный повидавший виды подросток никак не должен показывать.
   - Вы почаще так ведите, - выкрикнул в конце урока девятиклассник Скворцов. - А то дают всякие синусы, а на хрена они - хрен знает.
   За грубую фразу Рукавица его пристыдила, но мысленно с ним согласилась.
   В четырнадцать сорок Нина Витальевна прошла в кабинет Пеговой, скромно присев за краешек стола для совещаний. Сердце её трепыхалось - никогда ранее её не вызывали на ковёр к руководству.
   - Как прошёл слёт? - спросила Эльвира Альбертовна, располагаясь не на своём представительском кресле, но напротив Нины. Пегова окинула подчинённую долгим взглядом, словно вставая на место Коленьки, словно пытаясь рассмотреть по-мужски. Взгляд немедленно выдал результат: худовата, не слишком красива, но в целом весьма привлекательна, хотя бы тем, что молода и свежа. И ещё: есть что-то в лице Рукавицы то, что роднит с её собственным лицом - открытость и отсутствие раболепия.
   - Третье место! - сказала Нина, несколько успокаиваясь. - Просто отлично для моих гавриков! У ребят сразу настроение улучшилось, горят желанием бороться дальше. Спасибо, что откорректировали правила конкурса.
   Благодарность Пегова пропустила мимо ушей. Она продолжила, стараясь говорить как можно мягче:
   - Скажите, Нина Витальевна, вы серьёзно были уверены, что с детьми ничего не случится, когда оставляли их одних в электричке? Когда сами садились в другой поезд?
   - Я... Я просила коллегу присмотреть за ними.
   - У коллеги, я полагаю, и своих учеников было достаточно. Вы не в курсе, что качественный контроль обеспечивается лишь, если на семь детей приходится один взрослый? Это закон психологии - держать в поле зрения не более семи объектов. Вы изучали психологию?
   - Нет, - тихо молвила Рукавица, склоняя голову. - У нас одна только математика была. И история КПСС с философией.
   - К сожалению, эти науки никак не помогут вам сберечь жизнь и здоровье детей. Ваши, как вы выражаетесь, гаврики находятся в том возрасте, когда энергии много, а чувство самосохранения напрочь отсутствует. Представьте, что могло бы произойти, если бы они вышли не на своей станции, если бы выскочили в тамбур и выпали из дверей, если бы высунулись из окна, а им в лоб прилетел бы камень... Да мало ли что! У меня лично фантазии порой не хватает на предположения, а жизнь подбрасывает такие факты, что ужасаешься: как такое, вообще, возможно?!...
   Нина Витальевна, слушала, не пытаясь возражать, руки её теребили лист бумаги, который она зачем-то прихватила. Листик сначала смялся, затем скомкался в шарик, затем разлетелся на гору пуховых ошмётков.
   - ...Года назад был случай - два мальчика сбежали с урока, понеслись кататься на санках в Нижний парк. Знаете там небольшой водоём? Лужа глубиной по пояс. Представьте, они выкатились на ледок этого пруда, лёд треснул, ребята утонули... Вот как это могло случиться? Им там стать на дно - едва ли до груди бы доходило. Но утонули. А учительница, с уроков которой сбежали, виновата. Не уследила, не забила тревогу - дали год условно, наложили запрет на работу с детьми... Вы, Нина Витальевна, должны сто, нет, тысячу раз отмерить, прежде чем резать на детях... В конце концов, чего вам дался это Сосновый Бор? Что вы там забыли, что так срочно надо было мчаться в него?
   - У меня там... У меня там дела, - пробормотала Рукавица, пришибленная проповедью директрисы. - Формальные дела, не личные. Явиться надо было в одно место...
   - Все дела - после работы. Вам ясно?
   - Ясно, - пристыженно проговорила Нина. - Я была неправа. Я не предполагала, что дети могут быть столь беспомощны и глупы. Я в их возрасте... Впрочем, неважно. Этого больше не повторится. Я могу идти?
   - Нет, погодите. - Эльвира Альбертовна жестом остановила молодого учителя. Ни в голосе, ни в движениях её не ощущалась вражда и даже порицание. В реакциях Рукавицы она узнавала саму себя: непонимание, почему надо цацкаться со столь взрослыми школьниками, явно не младенцами, но одновременно с этим и честное признание ошибки. - Василий Валентинович пожелал высказать вам претензии в присутствии руководства школы. А вот и он.
   Бугай, стукнув по двери и не дождавшись приглашения, стремительно влетел в директорскую.
   - Я вот по какому делу, - начал он прямо с порога. - Не хочу наушничать, поэтому выскажу замечания лицом к лицу. Не вам, Эльвира Альбертовна, а Нине Витальевне.
   Губы Пеговой тронула чуть заметная усмешка.
   - Говорите, - сказала директриса.
   - Во-первых! - Бугай рубанул в воздухе ладонью. - Нина Витальевна подаёт дурной пример детям, когда бегает с ними спортивные дистанции. Это соревнования школьников, а не учителей! Она также носится с ними и после уроков в грязном виде, роняя престиж учителя. Дети видят в ней какую-то жалкую подружку, а не мудрого наставника! Тем самым Нина Витальевна подрывает авторитет педагогов. Даёт понять, что педагог стоит на одном уровне с обучаемым.
   - А чем педагог выше ребёнка? - не удержалась Пегова.
   - Образованием! И возрастом! - У Бугая на всё был ответ. - И опытом!
   - К сожалению, ни возраст, ни образование не делает из человека человека, - заметила Пегова. - Но вы не обращайте на меня внимания, вы говорите дальше.
   - Как это не делает? Очень делает! - Из очей физрука в сторону начальницы вылетела грозная молния осуждения. Он не видел, как забавляет Эльвиру Альбертовну его рвение. - Что кроме образования возвышает нас?!... Также я заявляю, что Нина Витальевна не имела права бросать учеников шестого "В" одних в поезде. Дети - это вам не цветочки нюхать. За детьми пригляд нужен. А вы, Нина Витальевна, крайне легкомысленная особа. Вы и за своим сыном не следите, и на чужих плюёте.
   - Ни на кого я не плюю! - возмутилась Рукавица. - И за сыном слежу. А насчёт электрички, я уже признала вину. Сколько раз мне надо ещё повиниться? Ну, нажаловались, и нажаловались, что мне - голову пеплом посыпать? Я уже дала обещание, что больше такого не допущу. Зачем снова-то начинать?
   - Я ничего ещё не начинал, уважаемая, - сердито возразил Бугай. - Я только сейчас в вашем присутствии говорю, что вы поступили безответственно.
   - Тогда откуда Эльвира Альбертовна уже знает об этом?
   - Не знаю, откуда знает Эльвира Альбертовна, и знать не хочу. А вам, Нина Витальевна, вместо выяснения и разборок лучше о поведении задуматься. Ваши дети курят, хитрят на соревнованиях, прогуливают физкультуру, забывают форму и галдят. Вы с ними недостаточно работаете.
   - Господи! - взмолилась Рукавица. - От начала года прошло всего три недели! Как я по-вашему могу перевоспитать за три недели то, что разбалтывалось целых десять лет?!
   - А вы своему ребёнку уделяйте больше внимания, заодно и с чужими войдёт в привычку.
   Наставления Бугая задели не только Рукавицу, но и Пегову. Эльвира Альбертовна не выдержала и осадила:
   - Василий Валентинович, я считаю излишним и не касающимся дела обсуждение интимной жизни Нины Витальевны. Я давно заметила: самые горячие назидания в отношении воспитания исходят, как правило, от людей, не обременённых потомством.
   - Чушь, - отчеканил Бугай. - Самые горячие назидания исходят от самых неравнодушных людей. И количество детей тут не при чём. Я всё сказал и на этом желал бы раскланяться.
   - Идите, идите, - вздохнула Пегова. - Спасибо за активную позицию. И вы, Нина Витальевна, тоже идите.
   В коридоре, куда Бугай с Рукавицей выскочили одновременно, они раздражённо глянули друг на друга.
   - Почему вы считаете, что я не слежу за сыном? - сердито спросила Нина.
   - Вы потеряли мальчика в лесу. Я видел. Его принесли на руках, а вы не заметили ни потери, ни то, что его вернул чужой человек.
   - Он отсутствовал пять минут! Я сразу стала его искать, и он нашёлся!
   - За пять минут можно пять взрослых человек потерять, не то что маленького ребёнка. Эх, вы, кукушка.
   Он повернулся спиной, выставив на обозрение могучие плечи, и пошёл прочь. Он шёл так, будто маршировал на параде Победы, топая в первом ряду. Библиотекарь Ираида Викентьевна, нежнейшая старушка, ещё заставшая Горького при жизни, чудом увернулась от пудовых кулаков Бугая.
   В смятенных чувствах Рукавица вернулась в класс, где, кое-как возюкая по полу грязными тряпками, изображали уборку Кузьминова и Дымова. Девочки двигали швабрами молча. Обе они были нелюдимы и чем-то насторожены. Нина Витальевна, оглядев разводы и потёки, подумала, что надо бы объяснить, что так не моют, заставить переделывать, но сил не было. Она отпустила горе-хозяек и, едва те покинули кабинет, сама принялась за уборку, набрав чистой воды в ближайшем туалете.
   Сапрунов застал её, когда оставалось домыть последние метры возле двери. Нина была злой и красной. Злой на себя и на Бугая.
   - Я сейчас, - сказала она Николаю Александровичу.
   - Давайте я вылью, - предложил инспектор и потянулся за ведром, которое Нина потащила в санузел.
   - Я сама! - гаркнула Рукавица, выхватывая злосчастное ведро. Вышло грубовато, но Рукавице совершенно не думалось в тот момент об этикете и благовоспитанности.
   Провожая взором худенькую спину Нины Витальевны, чуть откинутую в сторону от ведра, Сапрунов ощутил то, что ни разу не ощущал в присутствии женщин: желание защитить. Непонятно от кого и непонятно зачем - на вид Нина сама со всем прекрасно справлялась, а решимость, с которой схватила ведро, вроде бы, должна была подсказывать, что этой уверенной девушке защитник не слишком нужен.
   - Я инспектирую неблагополучных подростков, - сказал Николай, вслушиваясь в себя. По жилам разливался медово-мятный сироп, приводя Сапрунова в смятение. Он не привык к подобным химическим реакциям. - Есть у вас в классе неблагополучные дети?
   - Андреев, - немедленно отозвалась Нина. Волосы её растрепались от уборки, но она и не думала прихорашиваться перед посетителем, так как видела в нём исключительно официальное лицо и... и любовника директрисы. Столь необычное убойное сочетание гасило малейшие импульсы кокетства. - Серёжа Андреев отдаётся за деньги мужчинам, потому что ему нечего есть. Он ходит голодным и оборванным. Прозрачный - аж светится.
   - Где живёт?
   - На Пионерстроя. Дом за хозяйственным магазином.
   - Тоньки Андреевой сын, - прищурившись, проговорил Сапрунов. - Знаю его мать. Та ещё гулёна. У неё старший от передоза года три назад умер. Пацан совсем был. Теперь, значит, младшенький подрастает.
   - Серёжа - не наркоман, - испугалась Нина. - Обычный мальчик, только голодный и зашуганный.
   - Станешь зашуганным с такой родительницей. Дома притон, вечная тусовка алкашни... Ну, что, факты проверим, и будем лишать мать родительских прав. Это долгое дело. Нам с вами придётся изрядно побегать.
   Николай Александрович произнёс это почти радостно. Перспектива совместного времяпрепровождения, пусть и делового, показалась ему заманчивой.
   - А Сергея куда потом? - спросила Нина.
   - В детдом. Если повезёт, в христианский приют.
   - Почему - если повезёт?
   - Потому что лучше кормят. И одежду присылают из Европы. Ношеную, зато европейскую.
   - А если не повезёт...
   - А если не повезёт, то также впроголодь, только в казённом доме. А в четырнадцать - в путягу. А в восемнадцать - в комнату в коммуналке. Только до комнаты он не доживёт. Сторчится раньше. А если не сторчится, то продаст за пару бутылок водки и помрёт под забором.
   Рукавица потрясённо подняла на него светлые очи:
   - Это правда?
   - Правда. Правдивее некуда.
   Радость, мелькнувшая в душе Сапрунова, улетучилась. Он мог бы наврать с три короба о чудесном житье в детском доме под присмотром чутких воспитателей, но не смог. Глаза Рукавицы лучились такой чистотой, что лгать, оплетая сетями ради собственной выгоды, не хотелось.
   - Патовая ситуация, - покачала головой Нина. - И дома плохо, и без дома плохо. Что же делать?
   - Мы лично ничего не сделаем. Тут как опека решит.
   - Вот ещё - ничего! - фыркнула Рукавица. - Коли мы не затеем дело, то опека и не узнает. Так?
   - Так.
   - Проведём беседу с матерью, обрисуем обстановку.
   Николай снисходительно двинул уголками губ. Он не стал убеждать, что человек, пропивающий собственных детей, к беседам глух, как палое бревно.
   - Поищем других родственников, свяжемся с ними. Вдруг кто поможет? А пока буду его потихоньку подкармливать.
   Николай Александрович бросил быстрый взгляд на её туфли - точно так же смотрела Пегова, когда принимала на работу, - и Рукавица нахмурилась. Она поняла, что инспектору вполне заметна её бедность и что он сильно сомневается в способности подкормить кого-либо лишнего.
   В коридоре издалека зацокали каблучки. Нина Витальевна с легкостью узнала стук фирменной обуви Эльвиры Альбертовны - снежных лодочек на высоком каблуке. Директриса носила их в солнечную погоду вместе со светлыми костюмами, в пасмурную предпочитая мягкие чёрные ботики на платформе.
   - Составьте мне список проблемных учеников, - быстро проговорил Сапрунов, до ушей которого также донеслось знакомое цоканье. - И передайте через Эльвиру Альбертовну. Думаю, мы с вами сработаемся.
   Он крепко пожал плечо Рукавицы - крепче, чем полагалось бы. И услышал то, что боялся услышать:
   - Скажите, а почему раньше вы не занимались моим классом?
   Нина Витальевна расколола его, как спелый орех. Сапрунов нахмурился, но потом подумал, что оно и к лучшему - не надо теперь хитрить.
К оглавлению

Глава 7
Школьные дела

   Нина Витальевна сидела в чужом классе за учительским столом и сосредоточенно грызла ручку. Задачка не давалась. Рукавица крутила чертёж с треугольником и его вневписанными окружностями, надеясь, что при новом ракурсе блеснёт искра озарения.
   - Ничего не выйдет, - убеждённо проговорил юноша Садовников, заглядывая через плечо. - Если Михаил Иванович не решил, то никто не решит. Мы уже неделю голову ломаем.
   Рукавица упрямо наморщила нос, не собираясь сдаваться. Он только сказала:
   - Не выйдет, так не выйдет. Хоть мозги разомну...
   Садовников - высокий худосочный, наверняка именуемый безжалостными сверстниками шлангом или оглоблей, - пожал плечами, вернулся в свой уголок. Там, в груде сдвинутых парт его с нетерпением ожидал Вася. Плюхнувшись рядом с малышом, Садовников склонился в три погибели и мальчики зашушукались.
   В классе громыхала музыка, одиннадцатый "А", даром что углублённый, лихо отплясывал. Не танцевал лишь Садовников, заявивший с надменным видом прожжённого лондонского аристократа, что "в низменных игрищах он не участвует". Кабы не коварная задача, Рукавица непременно пошла бы, поинтересовалась, о чём таком высоком беседуют её малолетний сын и почти взрослый парень.
   В ненастный октябрьский день стемнело ещё до обеда. Брюхатая кобальтовая туча укрыла собой вдруг всё пространство и принялась истекать сварливым дождём. Нина Витальевна уже стояла на крыльце, подняв воротник жидкого плащика, и выжидала хотя бы лёгкого просвета. Она засиделась, проверяя тетради; как водится, свет горел лишь в спортивном зале у неистового физрука, у директора и в дальнем аппендиксе учительской, где обитал железный завуч Маргарита Аркадьевна.
   - Вы не могли бы присмотреть за нами? - спросил молодой человек в показательно-образцовом костюмчике, приправленном строгим галстучком. Юноша был из выпускного математического класса, Нина запомнила его по уроку у Булкина как старательного хорошиста.
   - Присмотреть? - прыснула Нина, представляя, как великовозрастные дитяти агукают в манеже и собирают пирамидки.
   - Мы собираемся устроить вечеринку, а никто из учителей не желает дежурить.
   - Где же ваш классный руководитель?
   - В больнице. У неё диабет, - с чувством сказал мальчик. - Она хорошая, мы её навещаем каждый день, но нам хочется танцевать. А вы такая молодая, что мы подумали, что вы нас поймёте. Может, и потанцуете тоже.
   - У меня сын в садике, - нерешительно проговорила Нина Витальевна, проникаясь вдруг жалостью к подросткам, от которых все ждут лишь побед в науках, и которым, как всем, хочется танцевать, пока молоды.
   - А мы сбегаем, заберём. У нас тут одна одухотворённая личность имеется, которая презирает танцульки, вот она и сбегает. Вы только записку напишите, чтобы ребёнка выдали.
   По-видимому, эти активисты всё уже продумали - и к кому подкатить, и как обработать. Рукавицу сей факт достаточно позабавил.
   - Хорошо, - сказала она. - Тащите мне сына, садик возле поликлиники, и пляшите себе на здоровье. Полдевятого школу ставят под сигнализацию, поэтому в восемь пятнадцать оперативно заканчиваем пляски и прибираем класс. Идёт?
   - Идёт, - просиял хорошист.
   Спустя четверть часа парты в кабинете приболевшего учителя были убраны к стене, на портреты географов повешена цветомузыка, а на шкафы с картами и прочими пособиями водружён магнитофон с мощными колонками. Маргарита Аркадьевна Муниц, заглянувшая на звуки музыки, сухо поинтересовалась, расписалась ли Рукавица в журнале взятия ключей и напомнила про крайний срок мероприятия. За ней следом на пороге появились Вася и худой рыжеватый паренёк. Вася крепко держал юношу за руку и взирал снизу вверх с абсолютно счастливым лицом. По безграничному восторгу, разливающемуся на мордашке сына, Нина Витальевна поняла, что кумир Туманов, о котором Васятка без устали жужжал три недели подряд после слёта, сдал свои позиции, уступив на пьедестале место новому божеству.
   - Меня зовут Садовников Владимир, - церемонно представился дылда, передавая Васю Рукавице. - А вы, ведь, математик? Так? Вы задачи любите решать? Не хотите взглянуть на одну каверзную задачку?
   - Люблю, - улыбнулась Нина. - Давайте вашу каверзу. Развлекайтесь, а я посмотрю.
   - Что вы! - ужаснулся Садовников. - Я в низменных игрищах не участвую!
   Он извлёк из сумки листок с отпечатанным текстом, торжественно вручил Нине Витальевне, а сам уволок Васю в другой конец кабинета. Мальчишки удобно устроились верхом на парте, лица их вспыхивали то синим, то красным, никто из танцующих на них не смотрел. Наверное, к чудачествам Садовникова давно уже привыкли.
   Ребята, от души отрывающиеся под Depesh Mod, Queen и Майкла Джексона, смотрелись несколько странно - все в ученической форме, разве что пиджаки и жакеты безответственно сброшены с плеч, да закатаны рукава сорочек и блузок. Рядом с горкой одежды громоздилась горка портфелей. Завтра суббота, завтра, наверняка, сокращённый день и уроки все сплошь несерьёзные: физкультура, ОБЖ и обществоведение. Поэтому на пару часов можно забыть о бесконечной алгебре и безбрежной геометрии.
   Юноши и девушки танцевали, Рукавица им искренне завидовала. Хорошо быть юным и беззаботным - хотя бы на краткий миг! Нет, она не обольщалась насчёт беззаботности юности, она прекрасно помнила, как терзали сонмы проблем и сомнений, кажущихся теперь надуманной ерундой и форменной чепухой. Но тогда-то, тогда они резали по сердцу и заставляли душу нервно трепетать. Однако чаще бывали моменты, когда беспричинная радость заливала всё вокруг, и под её мощными прожекторами высвечивалось яркое будущее - счастливое, насыщенное, возвышенное. В эти моменты рука непроизвольно тянулась к проигрывателю с любимой пластинкой, а тело само в движении изливало эту радость.
   Нине же Витальевне пока радоваться было нечему. Нет, кое-что приятное наблюдалось, но это кое-что было мизерным по сравнению с кучей горьковатых пилюль. Например, к ней на урок дважды приходили без предупреждения - сначала Маргарита Аркадьевна, затем Эльвира Альбертовна. Обе пропесочили, доведя начинающего учителя почти до слёз. Песочили, правда, за разное: Муниц за плохую структуру занятия и слишком неформальное отношение к детям ("Вы не массовик-затейник, вы педагог! Держите дистанцию!"), а Пегова за скуку и не увлекательный материал ("У вас половина класса зевает, а половина мается от тоски!"). Как назло, директриса явилась через день после завуча, когда Рукавица вовсю старалась держать дистанцию.
   Продолжал расстраивать и Василий Валентинович Бугай. Вернее было бы сказать - не расстраивать, а злить, так как именно злость сопровождала Нину Витальевну при каждом столкновении с неумолимым физруком. Бугай понаставил шестому "В" такое количество двоек, что если они распределились бы равномерно по всем параллелям и классам, школу целиком можно было бы заранее отправлять на второй год.
   - Жухевич халтурит, - упрямо говорил физрук, когда Рукавица спрашивала его, за что отличнику Жухевичу влепили четыре двойки. - Я дал задание - двадцать приседаний. Он сделал девятнадцать.
   - Ну, и поставили бы четвёрку! - восклицала Нина. - Подумаешь, раз не дотянул!
   - Он солгал, - возражал Бугай сквозь зубы. - Он нахально заявил, что присел двадцать раз. А я не слепой, слава богу, я и считать умею. Он постоянно ловчит и врёт. То по канату чуть-чуть не долезет, то мячом в девочку кинет и не сознается, то справку липовую притащит.
   - А Болотникову за что?!
   - За несоблюдение техники безопасности.
   - Господи! Но он же старался, делал, а вы ему двойку!
   - Он неправильно держал руки, когда делал стойку на голове. Я ему три раза повторил, как надо ставить, а он всё по-своему. Лучше пусть уйдёт с плохой отметкой, чем сломает шею.
   - Вы реально не понимаете, что начисто отбиваете у детей желание ходить на физкультуру? Ну, наставите двойбанов, дети вовсе начнут прогуливать.
   - Не начнут, - сухо, с неприязнью сказал Василий Валентинович. - Вон Овсянников ваш. Форму не носит, вечно грязный, замызганный, в журнале одни неуды, но ходит. Потому что уважает.
   Аргументация сбила Нину с толку. Слава Овсянников, действительно, по физкультуре имел твердейшую двойку, но даже и не думал прогуливать. Мальчик демонстративно приходил без спортивной формы и весь урок сидел на скамейке, нахально вытянув ноги. Компанию ему обычно составляли две девочки: Вешнякова и Лосева. Они также демонстративно протестовали против жёстких методов Бугая.
   Впрочем, что-то тут было не то... Те же протестующие вполне себе участвовали в кроссе и в турслёте, но уроки в зале игнорировали. Лосева чаще прогуливала, чем сидела на скамье, ошиваясь в библиотеке. Вешнякова - половина на половину. А Овсянников принципиально торчал в спортзале. Нина Витальевна увещевала, беседовала, звонила родителям, но толку было ноль. У Вики мама вздыхала и обещала поговорить с дочерью. У Юли мать удивлялась (язык у неё при этом ворочался как-то неловко) и тоже обещала проследить. А у Славы никто не брал трубку. Один лишь раз какая-то сердитая тётка прокричала в телефон, что не знает она никаких Овсянниковых, и что Нина ошиблась номером.
   Чтобы не откладывать дела в долгий ящик, Рукавица решила сходить к детям на дом. Начала она с Юли Вешняковой, так как надеялась, что Лосеву можно будет как-то уговорить прекратить протесты. Лосева по другим предметам имела в основном пятёрки, а у Овсянникова надо было уточнить адрес и телефон. В помощь Нине была взята Ольга Олеговна.
   - Ты одна не ходи, - поучала Нину Панина. - Заявишься куда-нибудь, а там маньяк. Снасильничает и порежет. От первого пункта я бы, наверное, не отказалась, а второе - увольте.
   - Оль, ну, какой маньяк, ну что ты говоришь? - отмахивалась Рукавица. - Какие дети у маньяка?
   - Очень даже обычные дети. Дома маньяк ведёт себя как нормальный: семья, ковры-хрусталь. Ему же надо скрываться. А маньяк он с чужими. Лучше я с тобой прогуляюсь. А за это ты со мной в караоке сходишь.
   Дом, в котором проживала Юля Вешнякова, являлся обычной серой пятиэтажкой, одной из сотен, щедро рассыпанных по Красносельскому району Петербурга. Сама Рукавица снимала у тётки квартиру точно в такой же хрущёвке - тесной, с огромными щелями между панелями. Парадная Рукавицы выглядела вполне мило из-за цветов на лестнице между этажами и чистенько покрашенных стен. Дома эти Рукавицу не раздражали. Площадь маленькая? Зато комнатки нарезаны. Семье из нескольких поколений лучше четыре комнаты по семь метров, чем две по четырнадцать. Архитектура неказистая? Зато дворы залиты зеленью, во дворах клумбы, детские площадки и тот неуловимый дух давно сложившихся районов, где у детворы есть потаённые места в виде старых гаражей, задворок котельной, лабиринтов тропок между домами - порой прямо через кусты, в которые посторонний не рискнёт сунуться, а местные запросто, ибо знают, что ветви вдоль тропки надломаны и не царапнут путника.
   Рукавица позвонила в дверь, из-за которой доносился гогот застолья (это в будний-то день?), потом снова, потом выждав некоторое время, затарабанила по филёнке кулаком. Дверь оказалась незапертой. Она щёлкнула язычком замка и тихо отворилась.
   - Да пошли уже, - решительно произнесла Ольга. - Они там точно не спят. Войдём - не разбудим.
   Она первой ступила в грязную облупленную прихожую, морщась от брезгливости. Пол был липким, каблуки вязли в нём, словно в песке. В проходной комнате за столом без скатерти выпивали пятеро: три мужика и две дамы. У одной из дам на пол-лица разливался фингал, но это не останавливало ближайшего к ней кавалера. Тот одной рукой держал стакан с водкой, другой тискал чаровницу за голую грудь. В воздухе висел дрянной запах сивухи, которого не замечала развесёлая компания, но который колом растопырился в горле Нины Витальевны. Вторая парочка увлечённо исследовала друг друга, причём женщина в распахнутом халате восседала на коленях у какого-то полупьяного косматого вырожденца с лицом примата. Дегенерат хриплым голосом вещал, как он залепил в лоб прорабу, при этом руками так мял ягодицы дамы, словно пытался вымесить тесто. Напротив них покачивался распалённый парень с рассупоненной до пупа рубахой и жадно поглядывал то парочки, то на худенькую девочку, выковыривающую из банки с бычками остатки рыбы.
   - Юля! - ахнула Рукавица, когда осознала, что бедлам девочке привычен и что ребёнка более занимает возможность поесть, чем творимая взрослыми мерзость.
   Юля Вешнякова отдёрнула руку, будто её ударило током. Она уставилась на классного руководителя, открыв от неожиданности рот, откуда не замедлил вывалиться кусок хлеба.
   - О! Девчонки! Давай к нам! - завопил вырожденец. - А то Миха скучает! Заскучал, да, Миха?
   - Заскучал, - масляно проговорил тот, переключаясь на гостей. Он повертел головой, прицениваясь и выбирая, цапнул сочную Ольгу Олеговну, рывком притянув к себе. - Вы откуда, красавицы?
   - Мы - общественный контроль! - закричала Рукавица, кидаясь на помощь подруге. - Проверка исполнения родительских обязанностей!
   Она схватила Панину за руку, выдернула из объятий парня.
   - Не надо! Сама справлюсь! - протрубила Ольга Олеговна и с размаху врезала нахалу в грудь. Тот покачнулся на двух ножках стула и опрокинулся навзничь.
   - Да я!... Да вас!... Чё за нах!...
   Он вскочил, сжимая кулаки, и быть бы беде, но тихий шелест Юли Вешняковой остановил его на полувзлёте, как в детской игре про море волнуется раз и море волнуется два.
   - Мам, это наша учительница, - сказала Юля, подбирая хлеб. - Нина Витальевна. И ещё по географии. Только не наша.
   Гогот разом оборвался, женщина, подпрыгивающая на коленях косматого чудовища, соскользнула на диван, стыдливо запахивая халат.
   - Значит, так! - объявила Ольга Олеговна в воцарившейся тишине. - Что мы имеем, товарищи? А имеем мы пьянство на глазах у несовершеннолетней и полностью аморальное поведение! Мы, товарищи, имеем в чистом виде притон и вертеп! Ещё мы имеем то, что ребёнок голоден и плохо одет. Поэтому что, Нина Витальевна?...
   - Поэтому мы будем вынуждены..., - подхватила та, прохаживаясь мимо застывших в нелепых позах пьянчуг, но не договорила - подруга вновь перехватила инициативу:
   - ... будем вынуждены подать на лишение родительских прав! Ребёнка в детдом, а мамашу с папашей к штрафу, алиментам и прочей административной ответственности!
   - Дык... Это... тут нету папаши... - просипела дама в халате. - Папаша развёлся... Зачем лишение? Юля это... вон кушает...
   Упавший уже поднялся и недобро зыркал зенками. Упреждая его нападки, Нина Витальевна произнесла тем строгим учительским тоном, от которого сводило скулы сотням поколений школяров:
   - Вы уроки у дочки проверили? Нет? А завтра контрольная. У Юли плохая успеваемость. Она неглупая девочка, но абсолютно запущенная. Вы витамины даёте дочери? Почему она у вас бледная? Почему худая? Вопиющая безответственность в плане воспитания и содержания ребёнка. Крайне вопиющая...
   Краем глаза она поглядывала, как парень без пары и как дегенерат играют желваками и собирают под бровями агрессию. Но уверенный менторский голос и туповато-нудная нотация всколыхнула в маргинальных душах потаённый страх перед учителем. Не перед Рукавицей, но перед образом старой мымры-училки с пучком мышиных волос на голове и указкой в руке, от которой доставалось каждому добрый десяток лет. Страх был глубинным, архетипическим - страх беззащитного дитя перед лицом безжалостного мира. Испуг, опаливший рожи выпивох, стреножил их и вынудил что-то жалко лепетать.
   Рукавица перевела взор на Юлю Вешнякову. На девочку, одиннадцати лет от роду, которую уже не ужасали картины пьяного соития и которой бычки в томате были важней того, что мать грешила прямо на её глазах. Рукавица поискала на лице Юли стыд за нерадивую мамашу, но не нашла его. И ей сразу вдруг стали понятны спешные выхватывания Юлькой стопки оладьев на пикнике после кросса и три порции картошки с тушёнкой на турслёте и постоянные отирания девочки возле столовой.
   - Я сделала домашку, - сказала девочка и быстро отправила в рот рыбку. - Мы после уроков с Овсянниковым в библиотеке всё сделали.
   - Во-о-от! Сделала! - заискивающе проговорила женщина в халате. И тут же добавила, демонстрируя родительскую заботу. - Юлия, иди спать!
   - Доем и пойду.
   - Мы её кормим! - похвалился коренастый низколобый вырожденец, на фоне которого тощенькая белёсенькая Юля выглядела хрупким растеньицем. - Я плачУ. Деньги ношу. Не пустой прихожу!
   Он шлёпнул по столу купюрой в 500 рублей. На лице мамаши Вешняковой вспыхнул жадный огонёк.
   - Мы придём в конце четверти, - сказала Ольга Олеговна. - Проверим, что у вас в холодильнике. Если молока не будет, подаём жалобу в инспекцию. Вам понятно?
   Компания дружно и с энтузиазмом закивала, тряся нестрижеными лохмами. Ольга с Ниной развернулись и пошли прочь. Уже на улице Рукавица в сердцах выругалась:
   - Я же насчёт физкультуры так ничего и не сказала. Вот чёрт... Бугай двойку влепит...
   - Да хрен с ней, с двойкой, - ответила подруга и нервно закурила. - Тут бы девчонке с голоду не сдохнуть. Прозрачная вся, аж светится... Господи, гадость какая...
   Она прибавила крепкое словечко в адрес Юлькиной матери и, не прощаясь, убежала. Нина Витальевна печально посмотрела ей вслед, ощущая на расстоянии, как по щекам подруги текут солёные струйки. Потом тоже побежала - Васята сидел дома один. "Напеку ему блинов, - думала она на бегу. - И порисую с ним динозавров". Она мысленно наобещала ещё много чего, словно ставя заслон от жестоких нападок взрослого мира, но Васи хватило лишь на ужин и полстранички книги. Мальчик уснул, удовлетворившись крохой внимания. Нина Витальевна же до рассвета переживала, что Вешнякова лишена и этой крохи.
   К Вике Лосевой Рукавица пойти побоялась. Она в течение недели исподволь наблюдала за девочкой, примечая поведение на переменах с завтраком и на классных посиделках, к которым стряпала неудачные лепёшки из лежалой ржаной муки, но которые мигом исчезали в желудках не слишком разборчивых едоков. Лосева держалась с достоинством и даже уступала свою лепёшки Славе Овсянникову. Нет, она была не голодна. Сыта и спокойна. Отчего же ей так не нравились уроки физкультуры? Вешнякова - та былинка-дичок, до которой никому дела нет. Не любит физкультуру - и не ходит, а о последствиях типа второго года думать не способна. Но Лосева совсем не такая. У Лосевой каждая страница классного журнала пестрела пятёрками. За исключением физ-ры...
   После похода к Вешняковой Нина Витальевна стала засиживаться в школе до позднего вечера - пока её не выгонял кто-нибудь из начальства. Домашние запасы стремительно таяли, поскольку Рукавица носила с собой то оладьи, то крупяные запеканки, то просто холодную кашу с квашеной капустой. Шестой "В", ради которого она торчала до ночи на работе, съедал всё. Нина вспоминала своё детство, в котором она бы точно поворотила нос от перловки в качестве угощения, и с горечью смотрела на ребят, уплетающих "шрапнель" за обе щёки.
   На вечёрки неизменно являлись Овсянников, Вешнякова, Лосева, Зелинский, Метёлкина, Туманов с Почаевым. Иногда приходил Андреев, иногда - Энгельберт с Лещинским. Кутейкина и Рыкова оставались, не заглядывая домой, только если не надо было идти в садик за младшими сёстрами. Порой оставались и другие вэшки, но никогда - Вальцов, Жухевич и Волоцкой. И никогда не приходили две девочки: Аня Дымова и Лена Кузьминова. Рукавица не настаивала. Колхоз - дело добровольное.
   Ничем особенным подопечные Нины из шестой "В" не занимались. Жевали, играли в тихие игры, делали уроки и вели задушевные беседы. Беда была в том, что дома с детьми не разговаривали. Поколение лопуха и чертополоха - так Рукавица окрестила свою вихрастую братию. Сорные растения, которые тоже тянутся к солнцу - тянутся с не меньшим упорством, нежели благородные розы и лилии. Разговоры шли тоже, вроде бы, пустяшные: о героях мультфильмов, о кошках-собаках, о том, что случилось во дворе и на улице. Но порой заводили речь о любви и отношениях между мальчиками и девочками, о справедливости, о случающейся нечестности взрослых - особенно учителей и родителей. В эти минуты лица детей становились серьёзными, ребята переставали ёрничать и валять дурака. Рукавица искренне надеялась, что хотя бы один такой разговор упал благодатной каплей на чьё-нибудь суховатое, начинающее черстветь сердце.
   Васю забирали по очереди. Воспитатели посмеивались, когда в садик являлся кто-нибудь шмыгающий носом и протягивал записку с просьбой выдать им Рукавицу. Вася частенько засыпал там же, в классе, тогда кружок вечёрников переходил на шёпот, а Нина затем несла сына домой на руках и укладывала рядом с собой на шаткий диван. Почти пятилетний карапуз весил прилично, но будить было жалко.
   - Тебе бы не c оглоедами торчать допоздна, - вздыхала Ольга Олеговна, - а мужика какого найти. Бери пример с меня!
   Она пребывала в самом разгаре отношений, кружась в водовороте страстей с белёсым молчуном-разведчиком. Тот встречал её по субботам после уроков, чмокал в щёчку на глазах у почтенной публики. Ученики Паниной хихикали и смущались за неё, а Ольга, казалось, наслаждалась публичной демонстрацией чувства. Особенно, когда проходила она пред суровыми очами Алевтины Сергеевны Тоцкой.
   - Да, мужика надо найти, - соглашалась Нина, но шла в свой шестой "В".
   Вечерять дети любили больше, чем убираться. Поэтому на соревнованиях по скоростной уборке - о, боги! В каком бреду придумалось сие действо вожатой Люсе? - класс Рукавицы занял лишь пятое место. Энтузиазма Метёлкиной, Лосевой и Зелинского не хватило, чтобы войти в призовую тройку. Парадокс лени немало удивлял Нину Витальевну. Семьи подростков были бедны и неблагополучны, но к труду дети относились с презрением. Может, от того и бедны? Рукавице этого было не понять. Сама она добросовестно и терпеливо драила стены наравне с учениками, пока несколько лентяев, жамкая мокрые тряпки, стояли напротив неё и с сарказмом взирали на героический труд.
   - Да ну нафиг, - сказал, в конце концов, Почаев. - Нам за это не платят. Чего надрываться-то?
   - Не надрывайся, - пожала плечами Рукавица. - Только будь добр, от меня отойди.
   - Зачем?
   - Не хочу, чтобы твоё болото меня засосало.
   - Какое болото?
   - Когда человек что-то делает, над ним образуются невидимые ветры. Они закручиваются над головой и приносят что-то новое: кому деньги, кому вдохновение, кому силы. Чем больше тратишь, тем больше получаешь. А кто бездельничает, над тем висит болото. И засасывает, засасывает, всё, что человеку приходит. Пришли деньги, и тут же нет их: проиграл в карты или спустил на ерунду. Пришла любовь, и умерла сразу. А главное - сколько ни старайся, сил ни на что никогда нет. Так что, поди, вон, в уголке посиди.
   - Шутите? - скептически спросил Саша, но в зрачках его мелькнули искры паники.
   - Ничуть.
   Рукавица отвернулась и с яростью обрушилась на пятна от чёрных подошв. Почаев же, с напускной беззаботностью погулял по рекреации, пока Гриша Зелинский не огрел его по спине шваброй. Тогда Почаев, картинно фыркнув, уселся оттирать пол.
   Рукавица посматривала на пыхтящих недорослей и вопрошала себя: ни хрена себе, подруга, как же угораздило тебя здесь оказаться? Как же занесло в педагогическую степь? Парочка приятельниц-сокурсниц, с которыми Нина некогда резвилась, удирая с пар и до одури загуливая по выставкам, театрам и дискотекам, навестили её в выходной, привезли Васе мешок дивных фруктов, а ей - торт "Прагу" из "Метрополя" и палку колбасы.
   - Я бы рехнулась воспитывать балбесов, - сказала одна из них, Натка Антипова, - я бы убила их в первый же день.
   - А я бы ушла в запой, - возразила вторая - Татка Жарикова. -Моя нервная система не выдержала бы.
   Натка и Татка потом стали щебетать, что их жизнь тоже несладка, что начальник в отделе - деспот и самодур, что садик не дают и приходится нежно любить кастрюльки, утюг и стиральную машинку. Нина сочувственно улыбалась, всеми силами стараясь не замечать пробивающееся в подругах чувство лёгкого презрения. У Натки супруг торговал компьютерами, у Татки мужа не было, но зато сама она трудилась программистом при Мариинском дворце. Они могли позволить себе жалость к вынужденному педагогу. Именно в тот момент Рукавица поняла, что у каждого отрезка жизни свои друзья, и тот, с кем легко дышалось в беззаботном девичестве, не всегда может стать близким в серых буднях. Выходило так, что Ольга Панина сейчас оказывалась ближе, чем две старинные подружки-хохотушки. Нина Витальевна нисколько на то не обиделась. Она взяла с них слово рекомендовать её, коли кому понадобится решить контрольную по интегралам с производными или же подтянуть по школьной программе. И была горячо благодарна, когда девушки пообещали помочь.
   ...Математический одиннадцатый класс приглушил музыку, сделал перерыв. Парни высыпали в коридор к фонтанчикам, долго пили воду, толкаясь и оттаскивая друг друга, точно им было десять лет. Девушки прихорашивались, передавая по кругу крохотное зеркальце. В тишине, нарушаемой лишь негромким говорком барышень и Васи с Садовниковым, мысли Рукавицы обрели вдруг выпуклость, стали гуще и концентрированнее. Треугольник с окружностями словно проступил из-за пелены, из-за плотной завесы тайны. Нина Витальевна глядела на чертёж, ощущая победное покалывание в руках и щеках. Она дорисовала несколько линий, попутно отмечая равные углы и отрезки, но уже знала, что, собственно, можно и не дочерчивать - она и так уже видит решение. Ликование разлилось по её жилам, наполнило, вместо воздуха, лёгкие. Морок завуалированных ходов больше не застилал глаза Нины Витальевны. Она бросилась записывать на чистом листке полное решение, подпрыгивая от нетерпения на стуле. Затем, желая вновь удостовериться в верности рассуждений, переписала в развёрнутом виде. Краткий вариант оставила себе, а развёрнутый гордо шлёпнула на стол, за которым сидел Садовников:
   - Вуаля!
   Володя недоверчиво склонился над бумагой. Васятка потянулся следом, ничего не понял, но заявил:
   - Мама хорошо рисует! А пишет ещё лучше!
   - Я вижу, - пробормотал Садовников, вчитываясь в решение. - А решает лучше, чем пишет. - Он почесал макушку, поднял глаза и добавил. - Конгениально, коллега!
   - Цыц, малявка! - рассмеялась Нина. - Что за панибратство? Никакого уважения к учителю.
   Но признание успеха чрезвычайно польстило ей.
   Несколькими минутами позже, когда ребята вернулись в класс, Садовников объявил, что каверзу разгадали и секрет задачи, над которой неделю бился одиннадцатый "А" и Михаил Иванович Булкин, а также весь математический педсостав школы, пал под натиском блестящего разума. Он так и сказал: "натиск блестящего разума", вызвав в Рукавице приступ стеснительности. Танцы тут же были забыты. Нину Витальевну призвали к доске на разбор решения, и, вскрикивая и хлопая себя по лбу, юные математики с жадным интересом проследили за путешествуем по извилистому пути мысли.
   - Тут одна теоремка применяется, - произнесла в конце спича Рукавица, - её изучают, но все её благополучно забывают.
   - Да, мы учили в девятом классе, - сказал кто-то.
   - А эта теорема офигенно полезна в некоторых случаях. Как вам такие задачки, например?
   Она накидала на доске пару чертежей.
   - Блин, с этой теоремой всего два хода! - сообразил Садовников, тыча пальцем в первую картинку. - А без теоремы упарились бы доказывать.... Кстати, Нина Витальевна, что за панибратское слово "офигенно"? Никакого уважения к ученикам.
   Ребята засмеялись, две девочки швырнули в Володю пыльные меловые тряпки.
   - Да без разницы, какие слова, - сказала одна из них. - Лишь бы правильно решали.
   Ни Рукавица, ни увлеченные одиннадцатиклассники не заметили, как на пороге тихо появилась Эльвира Альбертовна и, прислонившись к косяку, выслушала выступление молодого учителя. Директриса, не привлекая внимая, так же тихо скрылась. Она старалась ступать беззвучно - шла на цыпочках, чтобы не разносился цокот каблуков, - но в душе её вовсю бушевала буря. Перспективная девочка с ярким умом и... и соперница? Коленька никогда ранее никому из педагогов не пытался помочь с работой по трудным подросткам, руководствуясь мудрым правилом не бежать впереди телеги. И только Нине Витальевне он сделал исключение...
   Утром ближайшего понедельника в кабинет к Рукавице забежала Инна Трифонова, преподаватель математики в углубленном девятом классе. Она горячо пожала Нине руку и сказала, что теперь будет спать спокойно, и эта треклятая задачка не будет досаждать и мешать сну. Потом заглянула завуч Маргарита Аркадьевна и в своей манере потребовала представить в письменном виде решение. Маргарита Аркадьевна числилась методистом и вроде бы даже втолковывала азы арифметики пятиклашкам. Получив желаемое, она удалилась, листок бумаги трепетал в её руках, как хоругвь у казачьего атамана. К Булкину же Нина Витальевна сама понеслась вскачь на большой перемене, пренебрегая бесплатным обедом. Ей не терпелось вкусить похвалы от кумира (а он оставался кумиром, несмотря на инцидент со сплетнями о личной жизни директрисы), и нетерпение это напрочь перебивало аппетит.
   Михаил Иванович с кислым видом рассматривал плотного курчавого паренька, красного, как девица на выданье. Паренёк смуглявостью и миндальными глазами изрядно походил на арабского принца из "Тысячи и одной ночи". Он стоял, опустив очи долу, и наливался цветом.
   - Вы, юноша Халилов, не мучьте себя, а? - жалобно обратился к нему Булкин. - Ну, на кой вам далась эта геометрия? Может, во врачи податься, а? Вы станете чудным педиатром, Халилов. Будете детишкам козу делать, а меж тем ловко градусник ставить.
   - Не хочу педиатром, - проговорил Халилов, волнуясь. - Я детей не люблю.
   - Ну, художником, там, или бухгалтером. Я, например, имея грацию бегемота, не стремлюсь в балеруны, а напротив, избегаю балета, дабы не отвращать зрителей от высокого искусства. Я осознаю, что балет - не моё. Понимаете, Халилов?
   - Понимаю... Можно, я перепишу двойку?
   Михаил Иванович, скрестив на груди руки, повернулся к наивной коллеге, влетевшей за похвалой. Так же кисло, он вопросил:
   - Не желаете, многоуважаемая Нина Викторовна...
   - Витальевна!
   - Да, Витальевна. Не желаете, дама Витальевна, взять на поруки сего оболтуса? Вы, говорят, чудеса творите. Может, отважитесь на новый подвиг Геракла?
   - Какие чудеса?
   Булкин помахал листочком, который Нина вручила Садовникову:
   - Не скромничайте. Кстати, там можно было сократить доказательство. Вот здесь. Не заметили?
   Рукавица посмотрела на строчку, по которой постучал пальцем её кумир, и залилась краской в тон пылающих щёчек Халилова. Конечно! Как же она не заметила!
   - Центральный угол. Половина дуги окружности.
   - Видите, Халилов, Нина Витальевна на лету схватывает. А вы, Халилов, ничего не схватываете.... - Булкин махнул рукой и переключился на другого собеседника. - Возьмите его, Нина Витальевна. Я уверен, у вас юноша Халилов расцветёт. Мне вот никак не удаётся извлечь из него капли разума.
   Халилов и Рукавица озадаченно воззрились друг на друга.
   - Вы шутите, Михаил Иванович, - просияла Нина. - А я уж подумала...
   - Вовсе нет! Не шучу. Халилов, голубчик, Нина Витальевна будет вашим репетитором по геометрии. О цене и времени занятий родители сговорятся. Даю вам шанс, юноша. Вот есть молодой талантливый педагог, он вас подтянет.
   Звонок вывел Нину Витальевну из состояния ступора. В кабинет Булкина степенно, не то что мелочь Рукавицы, вошли старшеклассники. Михаил Иванович, начав писать на доске разминочные задания, шепнул коллеге:
   - Не мелочитесь, просите с Халиловых благородную сумму. Они очень обеспеченные люди, вполне потянут.
   Рукавица поспешила на свой урок. На бегу она восхищалась проницательностью Булкина, мигом нашедшего изъяны в казалось бы триумфальном решении.
К оглавлению

Глава 8
Мужчины не её жизни

   На службу Василий Валентинович Бугай добирался не трамваем, не автомобилем - машины он не имел, а бегом. Слепленный из сплошных мышц, он был тяжеловат, бегал небыстро, но получаса хватало, чтобы явиться к восьми пятнадцати в спортивный зал, а к восьми тридцати, свежим после душа, распахнуть врата королевства и впустить подданных. Покуда стояла сухая погода, он седлал велосипед, но к концу октября задождило, и физрук предпочёл бег. Тем более что в душе зудела заноза в виде несознательной учительницы Нины Витальевны, которая с лёгкостью обогнала его на трассе. Будь на месте Рукавицы коллега-мужчина, Бугай не переживал бы. Но уступить женщине казалось обидным.
   Утром перед родительским собранием Василий Валентинович был спокоен, как питон в засаде. Он вполне представлял, что ожидает его вечером, но хладнокровно делал записи в журнал и расстилал гимнастические маты для восьмого "Г".
   - Козлов, "два" за урок, - на построении объявил Бугай.
   - А чего такого-то? - возмутился мальчишка.
   - Жвачку жуешь - это раз. В уличной обуви стоишь - это два. Опоздал - это три, - пронзая стальным взглядом несчастного Козлова, отчеканил Василий Валентинович. - Так что, свободен.
   - Это не за физ-ру, а за поведение! Вы не имеете права! - начал качать права Козлов.
   Бугай молча взял бунтовщика за ухо и довёл железной рукой до скамьи. Восьмой "Г" загоготал, Козлов насупился, сжал кулаки и заявил, что тогда он на физ-ру вообще ходить не будет.
   - Останешься на второй год, - хладнокровно ответил учитель. - Не хочешь ходить - не ходи. Твоя жизнь, твой выбор. А мне всё равно.
   Он, конечно, лукавил. Ничуть ему было не всё равно. Если бы ему никакого дела не было бы до этих расхристанных пацанов, он закрыл бы глаза на жвачку и опоздание и попенял бы лишь на уличные кеды.
   - Плохо, Семёнова, - сурово изрёк Василий Валентинович на следующем уроке.
   Пухленькая девятиклассница Семёнова пыталась изобразить подъём туловища из положения лёжа. До заветной четвёрки не хватало ровно одного подъёма. Семёнова легко училась, выпускала школьную стенгазету, но по физкультуре за всю четверть не смогла получить ни одной приличной отметки. Унылая череда троек - а двойки Бугай девочкам не ставил из принципа - лишала надежды стать не то что отличницей, а даже хорошисткой. В начале года Семёнова могла только десять раза поднять своё бренное тело, но за четверть довела личный рекорд до тридцати. На усилии воли она выжала из себя ещё три раза и рухнула на мат.
   - Норматив - тридцать четыре, - сказал Бугай, - поэтому "удовлетворительно".
   Семёнова заплакала.
   - Она почти сделала! - вступилась за девочку подруга - известная искательница справедливости Маша Потапенко. - Она каждый день пресс качает! Я знаю! Я тоже качаю. Она вообще не могла ничего, а теперь почти сделала. Что, вам четвёрки за старание жалко?
   - Норматив для девушек девятого класса - тридцать четыре, - безжалостно сообщил Василий Валентинович. - Не я их придумывал, а министерство образования. Вопрос закрыт, барышни.
   Он чуть-чуть поволновался лишь в присутствии шестого "В". Миша Болотников, официально освобождённый от занятий, королём восседал на коне и угощал левой рукой конфетами других освобождённых и бесформенников. Правая рука у него была сломана в запястье. Миша размахивал загипсованной конечностью, как боевым флагом, и радовался жизни. Бугай же хмурился, потому что именно он сломал руку Болотникову.
   - Папа сказал, что придёт на собрание и разберётся с учителями, - громко заявил мальчик, победно поглядывая на физрука. - Лопайте, лопайте, ребя, у меня кофет целый рюкзак. Мне папа много денег даёт. Андреев, хочешь конфетку?
   Серёжа, хлюпающий в носках мимо коня с Болотниковым, заискивающе кивнул. Его тапки из-за грязи на подошве были раскритикованы и почти насильно содраны с ног. Носки в районе больших пальцев были украшены дырами.
   - И мне оставь, - на бегу крикнул Энгельберт.
   - Ладно, - согласился Миша. Он запустил руку в портфель и положил по конфете в протянутые ладони Вешняковой, Овсянникова и Рыковой. Соня Медведева, болезненная девочка с пожизненным освобождением от физических нагрузок, читала книгу. Болотников, не спрашивая, сунул лакомство и ей. Соня с достоинством поблагодарила и отложила конфету в кармашек.
   - Болотников, не отвлекай товарищей от занятий! - пресёк разгул сладкоежек Василий Валентинович. - Сладкое вредно. Тем более - на уроке.
   Он выдрал портфель из рук Миши, швырнул в каптёрку.
   - Эй! Вы чего! - завопил Болотников.
   - Меня зовут не эй, а Василий Валентинович. Портфель после уроков отдам.
   Бугай искренне желал бы наподдать ремнём по заднице болтуну Болотникову, но не мог не отметить, что парень, несмотря на полное разгильдяйство, не держит ни на кого зла и не высокомерен. Неплохо упакован - дорогие кроссовки, импортные джинсы, но пиетет перед упаковой напрочь отсутствует. Точно так же, как и другие пацаны, играет в "сифу" на грязном газоне, сажая смачные пятна на брюки стоимостью в его, Бугая, зарплату. Карманы Болотникова набиты чуть ли не икрой, но деликатесы щедро раздаются приятелям - неважно, нищему ли Андрееву или обеспеченному Вальцову. Тот же Вальцов с закадычным дружком Жухевичем на Андреева да на Овсянникова с Вешняковой смотрят презрительно, так же, как и Игнатова с Антюхиным. Для них вечно голодные одноклассники как бы не существуют, и подобное высокомерие Василия Валентиновича прямо бесило. Когда Вальцов или Игнатова, глядя на дохляка Андреева, оттопыривали по-верблюжьи губки, Бугая так и подмывало впечатать эти губы на место.
   Болотников постучал кулаком левой руки по гипсу на правой, победно заявив:
   - Сегодня вечером, папа вам наподдаст. Он с вами разберётся.
   - Наподдать не сможет, - ледяным тоном сказал Бугай, поигрывая мускулами, - а разобраться мне и самому хотелось бы.
   На перемене физрук пил чай с полезным яйцом, сваренным вкрутую, и размышлял о странном времени, в котором приходилось жить. Он не сомневался, что кроме таинственного и всемогущего папаши Болотникова (да и то - вопрос), на родительском собрании он не увидит мужских лиц. Придут разгневанные дамы и начнут сотрясать воздух пухленькими кулачками. Потому что детей на себе нынче тянут одни женщины. Где, к примеру, отец мальчика Васи Рукавицы? И вот, ведь, парадоксальная ситуация. С одной стороны время тяжелое, чуть ли не военное, детям приходится несладко, их отцы куда-то рассосались, как это часто случается в России во времена разрухи и нестабильности, матери с утра до ночи борются за выживание, хватая по две ставки и подрабатывая в самых непрестижных местах, чтобы хоть как-то прокормиться. Их чада прекрасно видят, как они надрываются, как приходится отказывать себе во многом. А с другой стороны, эти дети растут в условиях постоянной жалости со стороны тех же матерей и бабушек, помнящих о светлом и сытом советском детстве. При сложении двух сил получаются подавленные бедностью и безотцовщиной личности, диктаторски требующие при этом поклонения и жалости, как если бы они были больны неизлечимой болезнью.
   Ладно - девочки, но смотреть на парней - хилых полуголодных, но при этом изнеженных бутончиков, - было противно. Сам он зарабатывал на жизнь с пятнадцати лет, один жил в комнате огромной коммунальной квартиры, но не запил, не пропал. Отслужил в армии, выучился в техникуме и в институте, имел успешную карьеру самбиста, оставленную ради пауэрлифтинга, и считал, что все остальные люди могут иметь такой же внутренний стержень, каким обладал он сам. Но парни, привыкшие лишь к ласковым маминым ручкам, и не встречавших доселе моделей мужских ролей, со старательно взрощенной матерями слабохарактерностью вдарялись в панику и расценивали действия Василия Валентиновича как насилие. Хотя кое-кому из них изредка совсем не помешала бы веская оплеуха.
   Бугай тянул пацанов и пытался сделать их мужчинами. Он щедро осыпал их вихрастые головы двойками, но за свой счёт организовал в дальнем углу спортзала тренажёрный парк (пришлось вручную чинить снаряды, списанные с завода, на котором он некогда трудился) и бесплатно давал пацанам уроки силовой подготовки. Бугай раз в неделю ездил на курсы повышения квалификации физкультурников, попутно, сидя в метро, освежал в памяти анатомический атлас. В его качалку похаживали - пока бессистемно и по настроению. Многие сразу же бросали занятия, едва понимали, что Бугай не сделает им послабления на школьных уроках.
   А двоечников выходило много - почти треть всех учеников школы. Завуч Маргарита Аркадьевна уже несколько раз вызывала Бугая на ковёр, грозилась всевозможными карами, вплоть до увольнения. Эльвира Альбертовна действовала мягче - она пока что увещевала непокорного физрука, подсовывала книги по психологии подростков. Книги Бугай с интересом читал, но не менял своей убеждённости в том, что в книжках печатают отвлечённые рассуждения чахлых кабинетных крыс, а в реальности мальчишкам нужна сильная мужская рука.
   Иногда Василию Валентиновичу мечталось о банде своих крепеньких пацанов - штуки три-четыре. Но мечты парили какие-то отвлечённые, без мысленной визуализации, не так, как мечтает женщина. В женских грёзах обычно тщательно прописаны кудряшки, щёчки и пухленькие ножки и даже цвет ботиночек на этих ножках. Бугай же видел, как он входит в спортзал с борцовками, перекинутыми через плечо, а за ним гуськом, выстроенные по росту, идут три мальчика. Лица мальчишек словно в тумане, но сыновья быстро переодеваются и бегут к гантелям. Гантели, кстати, прорисованы были крайне отчётливо.
   Почему-то о мальчиках Бугаю мечталось в отрыве от их матери. Об избраннице Бугай, вообще, не думал. Он так долго жил один, что забыл, что и как делает женщина рядом с мужчиной. Наверное, любит. В чём проявляется любовь, Бугай представить не мог. Наверное, варит ужин. Или стирает. Или целует перед выходом на работу. Хотя, и готовить, и стирать он мог бы и сам. Остаются поцелуи и секс. Да, секс - это было бы неплохо, секса Василию Валентиновичу категорически не хватало. Он ездил за ним иногда к старинной подружке, автоматчице Лиде. Но Лида курила, и талию Лиды опоясывал валик жирка. Как человек, обязанный ей, Бугай даже звал замуж - не по любви, но по дружбе и долгу, однако Лида была женщиной честной, хотя и очень хотела семью. Она не могла иметь детей после аборта и видела, что Василий отнюдь не увлечён ею.
   Родительское собрание было назначено на девятнадцать ноль-ноль. В восемнадцать пятьдесят в кабинете Рукавицы над учительским столом нависали три мужские фигуры и одновременно, каждая на свой лад, вещали.
   - Я хочу видеть Бугая, - мрачно говорил отец хорошей скромной ученицы Светы Логиновой, - я хочу посмотреть ему в лицо! В лицо человека, который может словом оскорбить девочку!
   - А я хочу это лицо, то есть, это рыло начистить, - вторил ему папаша Болотников, упитанный товарищ с пивным пузиком, для верности и демонстрации намерения постукивая правым кулаком о левую ладонь. - Он моему сыну руку сломал. Я этому вашему Бугаю тоже кое-что сломаю. Где этот долбаный физрук? Пустите меня к нему!
   - Вы понимаете, Нина Витальевна, Маратик недавно расстался с отцом, родители развелись, и мальчик очень остро на всё реагирует, - причитал дедушка Башмакова. - Чуть что - льёт слезы и замыкается. А его и пожалеть некому, кроме нас, мать-то на севере, на заработках, мы с внуком и живем. А Василий Валентинович не может понять, что к разным детям нужен разный подход. Он Маратика обзывает нюней, мальчишки смеются, Маратик плачет. Вы меня понимаете, Нина Витальевна?
   Рукавица, горестно вздохнув, оставила мужчин в классе, а сама помчалась за Бугаем, пока того не перехватили другие жаждущие мести родители.
   - Я вас слушаю, - холодно изрёк Василий Валентинович, заняв центральную позицию перед доской с широко расставленными ногами и заложенными за спину руками.
   Болотников ринулся в бой:
   - Это я тебя слушаю! Мой сын сломал у тебя на уроке запястье! Мне тебя отметелить или в суд подать? Землю будешь жрать за моего сына!
   - Лучше сломать запястье, чем свернуть голову. Я ему жизнь спас. - Бугай был невозмутим и холоден.
   - Совсем охренел?! Ты сломал ребенку руку! Зачем ты его заставил встать на голову?
   Физрук сощурил глаза:
   - Заставлял не я, а программа по физической культуре министерства образования. В ней ясно написано, что в нормативы для мальчиков 10-12 лет включена стойка на руках с упором ног о стену. Ваш сын начал делать стойку неправильно, я подвинул ему руку. КормИте ребенка творогом, тогда у него ничего ломаться не будет. Чем вы его кормите? Чипсами и колбасой?
   - Ты что, ничего не понимаешь? - раздраженно крикнул Болотников-старший. - Ты ребенка покалечил!
   Василий Валентинович неожиданно сделал шаг навстречу и выдернул за шкирку крикливого родителя. Он приказал (да, именно приказал, а не предложил):
   - Вставайте на руки!
   Мишкин отец оторопело посмотрел на Бугая и не менее неожиданно сделал стойку с замахом. Из штанин посыпались ключи и мелочь. Он стоял головой вниз, и та постепенно наливалась бордовой спелостью. Бугай яростно саданул Болотникова пяткой по его вибрирующим рукам:
   - Видели, как далеко от стены руки находятся? Грубейшее нарушение техники безопасности! Если упадете, сломаете себе шею. Руки ближе к стене!
   Болотников с усилием подвинул руки, а потом тихонечко сполз на пол.
   - Ваш сын стоял точно так же, как и вы, - прокомментировал Василий Валентинович сверху. - Именно поэтому я подвинул его руку.
   Болотников встал, отряхнулся, неспешно собрал выпавшее и процедил:
   - Ты псих. Можно было просто переставить или поддержать. Я на тебя в суд подам.
   - Подавайте, - равнодушно ответил Бугай. - Еще вопросы?
   Отец Логиновой поднялся из-за стола и произнес:
   - Мне все ясно. Но если моя дочь еще раз заплачет из-за вас -- убью.
   Он покинул класс, и в следующий раз зашёл в школу только через шесть лет на последнем звонке дочери. Глядя ему в спину, Бугай с уважением подумал, что тот повёл себя как настоящий вождь львиного прайда: оценки, поведение, расписание и экскурсии его не волновали, этим вполне могла заниматься его жена, однако же когда речь зашла о жизни и здоровье детёныша, он сам пришел на разборку с обидчиком.
   Бугай напрасно ждал после собрания повестки в милицию. Болотников не стал подавать в суд на учителя. После каникул Мишка пришёл без гипса, ещё месяц не нагружал руку, но на физкультуру ходил исправно.
   Фраза отца Логиновой запала в душу Василия Валентиновича. Он никогда не примерял на себя роль отца дочери, а примерив, понял, что тоже убил бы всякого, кто вынудил его дитя плакать. Мальчишки - иное дело. Пусть ревут, а лучше - закаляют характер. Но у девочек и так жизнь не сладка, чтоб её дополнительно портили в школе... В общем, Бугай, потратив лишние десять километров бега на раздумья о девочках, передвинул границы принципов: если барышня старается, то оценка не меньше четвёрки ("отлично" при этом осталось ровно за выполнение нормативов, и прогульщицы по-прежнему не могли рассчитывать на снисхождение).
   Нельзя сказать, что подобное решение далось Василию Валентиновичу легко. Чуть отступив перед девочками, он обрушился с удвоенной страстью на парней. Двойки, синяки, записи в дневниках потекли полноводной рекой, смывая остатки детского доверия. Кончилось это тем, что однажды утром Рукавица столкнулась в дверях с Бугаем и обомлела: левую половину лица его покрывал расписной буро-фиолетовый фингал, а правую - обильная сетка царапин.
   - Господи, что с вами, Василий Валентинович?! - воскликнула вместо приветствия Нина.
   - С велосипеда упал, - мрачно сказал Бугай. - У вас Лосева и Вешнякова на физ-ру не ходят. И Андреев перестал ходить. Проведите с ними работу.
   Гриша Зелинский, стоявший чуть поодаль в вестибюле школы, хихикнул. За ним прокатилась волна смешков по всему холлу. Бугай свирепо сверкнул глазами и скрылся в спортзале. Сегодня он явился на полчаса позже обычного.
   - Его отделали одиннадцатиклассники, - заговорщицки шепнул Рукавице Зелинский. - За то, что он им двойбанами аттестат портит.
   - Они отомстили за все наши мучения! - пафосно добавил Саша Энгельберт. - Теперь-то он поймёт!
   - Теперь-то они останутся вообще без аттестатов, - скептически отозвалась Метёлкина. - Дураки. И ещё в милицию на учёт поставят и в институт не возьмут.
   - Короче, ждите войны, - с явным удовольствием подвёл итог Почаев.
   К середине дня вся школа, в том числе и учителя, знала, что Бугая поколотил театральный одиннадцатый "Б". Две возмущённые вопиющей ситуацией дамы - Тоцкая и её подруга-историчка Бурцева, что вела седьмой коррекционный класс, ворвались к директору и потребовали срочно созвать педсовет, дабы исключить из школы выпускников-хулиганов.
   - Сегодня они бьют педагога, а завтра его убьют! - закричала Алевтина Сергеевна.
   Вожатая Люся, обсуждавшая в тот момент с Пеговой новый этап конкурса, охнула, прикрыв рот ладошкой. Её полненькое лицо с кукольными глазками изобразило неподдельный ужас.
   - Надо их примерно наказать! - сказала она. - Их место - в тюрьме! Этот одиннадцатый "Б" давно уже у всех кровь пьёт. Вот не зря они отказались убираться на субботнике. Я как чувствовала, что добром это не кончится.
   - Люся, не отвлекайтесь, - флегматично заметила Эльвира Альбертовна, а Тоцкой ответила так, - Мы не можем решать за самого Василия Валентиновича. Придёт с жалобой, будем разбираться. Но мне кажется, он проблему решит без нашего вмешательства.
   Тоцкая с Бурцевой покинули кабинет недовольными, затаив раздражение на чёрствого директора, потакающего подростковому безобразию. В отличие от Пеговой, имеющий богатый опыт близкого общения с мужчинами, незамужние правдоискательницы совершенно не представляли иной образ мышления, отличный от женского, ибо Тоцкая была свободной дамой, а Бурцева имела мужа-тряпку. Ну, а Люся спустя всего лишь час активно втолковывала приятельнице-бухгалтерше:
   - Категорически! Вот категорически нельзя встревать в разборки мужчин! Мужики сами всё разрулят. Тебе ясно?
   Гематома на лице Василия Валентиновича за день побурела и приобрела оттенок солоника-сыроежки. Грибы такого цвета некогда собирала поздней осенью бабушка Бугая, когда прочая тихая добыча уже заканчивалась. Навернув питательной овсянки с кучей медленных углеводов, ничуть не переживая насчёт неподобающего облика, Бугай пошёл перед сном прогуляться, дабы выветрить из головы картину: он в парке, на дальней оконечности возле гаражей стоит, сунув кулаки в карманы спортивных штанов, а вокруг него, как мартышки прыгают одиннадцатиклассники. Их немного - всего трое. Бугай без труда справился бы с ними, будь они взрослыми мужчинами. Он не трогает подростков, пусть даже те и вопят какие-то гадости. Но из-за спин мальчишек выходят два амбала того вида, что обычно имеют дембеля при увольнении. Достойные соперники... А с пацанами надо поговорить. По отдельности. Вместе они - стая приматов с отключенными мозгами. Когда вместе, говорить бесполезно, уж что-что, а это Бугай отлично знал...
   Он топал по проспекту Ветеранов в сторону выезда из города, усмехаясь, когда какая-нибудь бабулька шарахалась, заметив его боевые раны. В темноте под накрапывающим дождём казалось, что у Василия Валентиновича имеется лишь половина лица, так что испуг прохожих был вполне объясним. Строительный магазин, вдоль витрины которого, двигался учитель, был уже закрыт, добропорядочные граждане давно мирно подрёмывали в креслах перед телевизором, поэтому когда в припаркованной "семёрке", тихо тарахтящей среди уснувших машин на секунду зажёгся свет, а потом погас, Бугай насторожился. Секундного освещения хватило на то, чтобы он выхватил взором бледное печальное личико Серёжи Андреева и усатую морду кавказца. Усатый явно не походил ни роль отца, ни на роль брата русоволосого Андреева, посему Бугай без раздумий в два прыжка очутился у "семёрки" и распахнул дверцу автомобиля, попутно выдрав чахлый замок.
   Если усатому, которого Бугай мысленно окрестил тараканом, Серёжа выказал печаль, то физруку - панический страх. Мальчишка при виде разъярённого учителя молниеносно сполз с сиденья на пол и свернулся клубком, пряча голову под кресло водителя. Но не его, а таракана, вытащил за грудки Бугай. Кавказец, плотный и потный, болтался в могучих руках Василия Валентиновича и свирепо шипел. Он бы, наверняка, кричал бы в голос, если бы штаны его весьма недвусмысленно не сползли на землю. Бугай глянул на его волосатые ноги в полосатых семейных трусах, и дикое чувство мерзости наполнило его по самые печёнки.
   - А ну, выходи, Андреев! - крикнул Бугай. - Немедленно выходи! Что ты там делаешь?! Вылезай! Как на уроки ходить - так нет здоровья, а как по ночам шляться - так есть?
   Мальчик на эти крики лишь крепче свернулся в клубок, изрядно опасаясь покинуть машину и предстать пред гневными очами физрука.
   - Тебе не жить, сука! - осмелился взвизгнуть таракан в трусах. - Сейчас братаны подъедут, будешь песок жрать зубами!
   - Угомонись уже, Давид, - услышал Бугай из-за спины.
   Он обернулся, не отпуская усатого. Перед ним стоял лощёный пижон в костюмчике - ворот рубахи расстёгнут, как у полицейского в американском фильме, несмотря на холод и сырость. Погода не располагала разгуливать в одном костюме без куртки, но хлысту, очевидно, всё было нипочём. Из-за плеча его выглядывала Нина Витальевна Рукавица в розовом плаще и белой косынке. Она прятала руки в рукавах, точно в муфте, и притоптывала.
   - Капитан Сапрунов, - представился пижон, демонстрируя милицейскую корочку.
   Человек, которого назвали Давидом, сдулся и стал плаксиво наговаривать:
   - Николай Александрович, на меня напали. Сижу себе в машине, никого не трогаю, а этот гражданин напал, стал раздевать. Спасите меня, а? И машину мою сломал. Он заплатит за машину, а?
   - А ребёнок сам сел в салон, так? - спросил Сапрунов, заглядывая через стекло.
   - Конечно, сам! Жизнью клянусь! Это же сынок моей знакомой. Я его мать знаю. И он меня знает. Я у них в гостях часто бывал.
   - Врёт, - кратко изрёк Бугай и встряхнул Давида. - Я его без штанов уже выдернул. За такое положено прибивать на месте - без суда и следствия.
   - Отпустите его. А ты, Давид, по повесточке явишься. Я тебя предупреждал? Предупреждал.
   - Ай, нельзя так, Николай Александрович, - с яростным порицанием в голосе произнёс таракан. - Только пришли, а свои порядки устанавливаете. Так вы долго не задержитесь...
   Он умолк, когда Бугай с силой шваркнул его о землю. Разумно посчитав, что не стоит сейчас разглагольствовать и поучать следователя, Давид подобрал штаны, выставил мальчишку из салона, после чего хлопнул дверью и уехал. Серёжа дрожал, разглядывая трещины на асфальте.
   - Мать дома? - спросил его Сапрунов.
   - Нет, - прошептал тот.
   - А где?
   - Не знаю.
   Он судорожно всхлипнул и бросился бежать.
   - Стой! - закричал Сапрунов, припуская за ним вслед. - Стой! Поговорить надо! Мы твою тётку нашли! Она интересуется тобой! Да стой ты, чертёнок!
   Пижон, не щадя дорого одеяния, помчался по лужам, а Нина Витальевна сказала с еле сдерживаемым раздражением:
   - Вечно вы напролом топаете, Василий Валентинович. Накричали на мальчика, Давида этого спугнули, улики испортили. Андреев после вашего крика вовсе в школу ходить перестанет. Мы его родственницу нашли, она, может, заберёт его к себе. Хотели поговорить с ним по душам, посоветовать, чтобы уехал к тётке, а теперь какие советы?
   - Вы считаете мальчишек слишком нежными, - возразил Бугай. - Глупости это всё. Поревёт да успокоится, ничего с ним не будет.
   - Ну, и дубина же вы! - в сердцах выпалила Нина Витальевна. - В вас хоть капля сострадания имеется? Мальчику детдом грозит, а вы двойками да руганью осыпаете.
   - И в детдоме можно жить. А не было бы во мне сострадания, плевать бы я хотел на то, что пацаны по машинам с давидами отираются. А вы бы, товарищ учитель, лучше за своим ребёнком приглядывали. Где он сейчас? Один дома сидит?
   - Он спит. Но это точно не ваше дело. Заведите, наконец, себе детей, и воспитывайте их, как вам угодно, а в мою жизнь, прошу вас не вмешиваться. Демагог - вот вы кто!
   - Я - демагог?! С чего бы это?
   - С того, что вы очень ловко переводите тему на чужие как бы недостатки, когда вам указывают на свои собственные. Я вам говорю про то, что вы недобрый, а вы меня в ответ постоянно сыном попрекаете. Так поступают лишь не слишком умные, но очень нахальные личности.
   Бугай от резких слов Рукавицы вытаращил глаза, раздул щёки, будто собираясь нырнуть в прорубь. С возмущённым видом он шагнул к Нине Витальевне, но та зашипела, как разъярённая кошка:
   - Не подходите ко мне! Стойте там!
   Она остановила Василия Валентиновича, вытянув руку и упёршись ладонью в могучие грудные мышцы. Бугай двумя пальцами стряхнул её руку и отступил назад. Рукавица же, развернувшись, поспешила к дому Андреева в надежде застать там и Серёжу, и Николая Александровича. Белая косынка её долго подпрыгивала в такт шагам, Бугай скептически глядел на косынку - единственное, что было видно в темноте - и пожимал плечами.
   - Вроде, у нас теперь другой инспектор, - сказал он сам себе. - Чего ему тут надо?
   Сапрунову нужна была Нина. Он ни разу не высказывал это вслух и даже не подавал виду, однако каждый день после работы приходил в школу помогал разгребать педагогические завалы в семьях трудных подростков. Выражалось это в том, что он на пару с каким-либо классным руководителем обходил квартиры прогульщиков и хулиганов и составлял бесконечные акты, которые потом относил по старой памяти в родную инспекцию по делам несовершеннолетних. Как-то так при этом выходило, что больше всего трудных детей оказывалось у Нины Витальевны. Они навестили Вешняковых - целых два раза. В первый визит в холодильнике не оказалось ничего съестного, Юлька уныло грызла сухой батон. Зато во второй раз - после беседы на повышенных тонах и применения Сапруновым крепких словечек - в доме вдруг появились молоко и яйца. Рукавица от души благодарила Николая Александровича, не подозревая, что тот с удовольствием посетит любых пьяниц-родителей ради возможности побыть рядом с Ниной.
   Его желания, разумеется, простирались далее, чем просто побыть вместе. Рукавица сочетала качества двух дорогих ему женщин: жены Ирины (не такая красивая, но привлекательная, молодая, изящная) и любовницы Эльвиры (упорядоченная, созидательная, смелая). Сапрунов никогда не сожалел о внешности Пеговой - её горячий темперамент в постели затмевал взор, а вне постели они, как правило, и не общались.Безалаберность супруги, напротив, гвоздём сидела в его голове. Он не обижал Ирину и даже раз-другой в неделю исполнял долг законного супруга. Ирину, похоже, это устраивало. От новой сумочки или туфелек она получала удовольствия больше, чем от секса. Туфельки...
   Намётанный взгляд следователя не упускал ни стоптанные каблуки туфель Нины Витальевны, ни вручную зашитый уголок кармана на плаще десятилетней давности. Ирина такие вещи отправляла на антресоли, что было равносильно их выбрасыванию. Она моментально забывала о содержимом антресолей, и Сапрунов потихоньку очищал их. Многие предметы туалета супруги, что относил к мусорным бакам и развешивал на стенках контейнерной площадки Сапрунов, были во сто крат наряднее и новее одёжки Нины Витальевны. И что удивительно, что совершенно подкупало Николая Александровича - Нина носила штопаные платья и потёртую обувь не то чтобы с гордостью (гордость - всего лишь разновидность стеснительности), но с естественной простотой, не вызывающей жалости. "Ну, бывает, - думал иной раз кто-либо, наблюдая старомодный фасон плаща, - дамочка-то одинокая да с ребёнком. Пройдёт время, раскрутится и начнёт одеваться приличнее".
   Сапрунов с удовольствием приодел бы свою неожиданную зазнобушку. Но как? Прямо предложить денег или сводить её в магазин? Столь толстый намёк может быть воспринят как попытка купить её, а девушки с характером Рукавицы (и, кстати, Пеговой) даже не оскорбятся - они обольют презрением и, пожалуй, состраданием к убогому головушкой. Последнее чувство - верная смерть чувствам к мужчине. Разыграть спектакль "купил маме, да не подошло"? Какая ж мама в шестьдесят с лишним имеет сорок второй размер? Да и догадается сразу - в искусстве вранья Сапрунов не слишком преуспел.
   Желая осыпать подарками Нину Витальевну, Сапрунов считал, что так он проявил бы свою симпатию. Он не подозревал, что симпатия - это надстройка, скворечник на фундаменте его потаённого тщеславия, о котором он сам, возможно, и не догадывался. Ирина была ослепительно прекрасна, дочь их Светочка ликом пошла в матушку - и Сапрунову чрезвычайно льстило восторженное внимание к членам его семьи. У него и в мыслях не было бросать их ради кого-либо, ибо симпатии - это одно, а семья - это другое. Пегова излучала вокруг себя напор, настойчивость и устремлённость - и Николаю льстил отблеск энергии, падающий на него самого, словно это он загнал непокорное русло горной реки в гранитные парапеты. Нина Витальевна, вокруг которой он кружил с робостью школьника, маскируя робость суровыми и чуть небрежными манерами, тоже манила его именно оригинальностью и самодостаточностью. Нина не была чистой блондинкой, но рисовалась в воображении Сапрунова этакой скандинавской богиней - молчаливой, кристально честной, благородной, преисполненной достоинством, возвышающейся над толпой желчных обывателей. Не всеми этими чертами обладала Рукавица, но только не в представлении Николая. С ним никогда рядом не было нордической по характеру женщины, и пусть Нина Витальевна не вполне укладывалась в арийский образ, как его строили в мечтах идеологи расовой чистоты, тем не менее даже неполный набор нордических черт пленял Николая и позволял ощущать себя более брутальным.
   За два месяца, что провёл Сапрунов на посту младшего следователя, он познакомился почти со всем сбродом Красносельского района. Дела шли скучные: драки по пьянке, кражи картошки из тамбуров, угоны велосипедов. Сеть осведомителей, опутывающая потенциальный контингент завсегдатаев местного отдела милиции, позволяла раскрывать эти глупые преступления буквально за день, тем более, что опера щедро сыпали вещественные доказательства в его папочки. К разборкам банд-группировок Сапрунова не привлекали, ибо следователь - кабинетный работник, да к тому же молод был ещё по стажу, чтобы ошиваться у сытной кормушки - сотрудники милиции порой выступали медиаторами в переговорах разных ОПГ. Николай Александрович и не сам не стремился сближаться с бандитами - брезговал. С него достаточно было оказания тех услуг, что позволяли покупать жене шубы, а дочку кормить продуктами с рынками. Ещё будучи инспектором невинного детского направления он удачно по дружбе вписался в бизнес сопровождения денег и периодически на служебной машине с полным вооружением перевозил крупные суммы полулегальных коммерсантов. Жена не знала о способе подработки, да и никто не знал за исключением старинного друга, место которого он нынче занял и совместно с которым по ночам сопровождал транспорт инкассаторов. Подработка была рискованной, но того стоила - семейство Сапруновых не знало нужды в отличие от большинства побитых смутным временем граждан. Хватало и на подарки Эльвире, хватило бы и Нине Витальевне. Эльвира брала презенты с радостью, но не потому, что без ума любила цацки и косметику, а из-за осознания того, что дорога мужчине и привлекательна. К тому же она испытывала едкое удовлетворение в противовес слухам, которым о ней распространяли и которые доходили окольными путями до неё - дескать, она покупает утехи молодого трахаля. Но Нина Витальевна... Ох, уж эта Нина Витальевна! Сапрунов нутром чуял, что ни один подарок Нина не примет из его рук.
   Николай Александрович настиг Серёжу точно у его парадной. Мальчик успел прошмыгнуть в подъезд, кодовый замок клацнул, дверь захлопнулась перед носом следователя. Сапрунов отошёл в сторону, чтобы в свете фонаря рассмотреть кнопки замка. Модное веяние, которое должно было ограждать жильцов от нашествия варваров и хулиганов, являлось хлипкой преградой для внимательного человека. Так и есть - четыре кнопки чуть более блестящие, чуть более чистые от частого использования. Сапрунов отжал их, дверь отворилась. Он простоял минуту, вслушиваясь, как где-то на высоком этаже бряцает ключ и тоненько хлопает, судя по звуку, фанерка. А спустя некоторое время перед ним предстала запыхавшаяся Нина со сползшей на шею косынкой. Косынки сто лет уже никто не носит, подумал Николай, когда девушка с разбега уткнулась ему в грудь. Волосы Нины сияли, усыпанные каплями мелкой мороси. Каждая капля сверкала и переливалась, как бриллиант. Сапрунов, сердце которого вдруг полоснуло острой нежностью к этим пушистым влажным волосам в дождевой диадеме, непроизвольно протянул руку и потрогал шевелюру Нины. Рука его была горяча и осторожна. Рукавица улыбнулась, отступила на шаг назад и мягко молвила:
   - Не стоит, Николай Александрович. Пойдёмте лучше к Андрееву. Надо ему про тётку сказать.
   Избегая встречи глазами с Сапруновым, она побежала по лестнице, пренебрегая лифтом. Николай и сам не любил лифты - вонючие дребезжащие кабинки с выжженными панелями. Он зашагал через две ступени и быстро догнал девушку.
   Дверь квартиры Андреева, как и ожидал Сапрунов, оказалась дохленькой дырявенькой фанерой, не крашенной со дня постройки дома. Она была заперта, звонок не работал, на стук никто не откликнулся. Сапрунов с лёгкостью сковырнул язычок древнего английского замка.
   - Это незаконно, - объявил он, - но мы побезобразничаем.
   Он уже знал, что увидит за дверью - лохмотья обоев, загаженный немытый пол, перегоревшая лампа под пыльным пластиковым абажуром с отколотым краем, запах мочи из протекающего сортира и запах нестиранного постельного белья. Он перевидал таких квартир сотни, если не тысячи, и всегда тщательно выскабливал себя мочалкой по приходу домой, будто опасаясь подцепить вирус разрухи и нищеты. Предположение его полностью оправдалось: тлен и упадок царили в некогда благопристойной квартире. За стеклом серванта, уляпанного жирными отпечатками чьих-то ладоней, обнаружились даже два хрустальных салатника - гордость советской хозяйки, а стену украшал красный ковер с жёлто-белыми восточными узорами. Ковёр кое-где был прожжён, белый цвет превратился в буро-серый, но Николай Александрович по милицейской привычке мысленно черканул в воображаемом блокнотике: "Родительница небезнадёжна. Вещи не продаёт". В конце 1992 года на депрессивной окраине Питера почти никто бы уже и не мог продать ковёр с хрусталём - разве что за шкалик "Боярышника", но Сапрунов видал, как и за "Боярышник" с тройным одеколоном из дому выносили целиком всю обстановку.
   Мальчишку нашли в спальне. Он лежал, укрывшись с головой одеялом. Нина Витальевна потрясла его по плечу, Сергей сбросил её руку и откатился к стене.
   - Да выгляни ты, чудак-человек, - спокойно произнесла она. - Мы твою родственницу нашли. Тётю Люду. Знаешь её?
   Серёжа неопределённо хрюкнул. Рукавица расценила это как согласие.
   - Она переживает за тебя и согласна взять к себе. Поедешь к ней в Новгород?
   - А мамка? - спросил Андреев из-под одеяла.
   - Мама как обычно. Ты же не насовсем. Отдохнёшь у тёти Люды, откормишься, потом вернёшься. И от физкультуры тебя освободим. Ты, кстати, когда маму в последний раз видел?
   - Не помню. На той неделе.
   Неделю ровно Андреев и не был в школе.
   - Она покушать тебе оставила?
   - Да. Только я всё съел.
   - А раньше мама уходила так надолго?
   - Уходила.
   - Где она, не знаешь?
   - Не знаю.
   Пока Нина Витальевна разговаривала с учеником через одеяло, Сапрунов исследовал кухню и понял, что они не без помощи физрука оставили Сергея без ужина. Сапрунов не удивился бы, если б узнал, что скотина Давид пользует мальчишку за чечевичную похлёбку.
   - Думай пока, а я сготовлю тебе что-нибудь, - услышал он из комнаты.
   - Готовить не из чего, - сказал Николай, на что Рукавица только усмехнулась, когда лично проинспектировала припасы.
   На засохшей шкурке из-под сала, найденной в шкафчике за окном она обжарила кашицу, полученную перетиркой той негнилой крохи овощей, что извлекла из пахучего подтекающего ящика у плиты. Овощи ради экономии она не чистила, а только мыла. Выгребла пакеты и банки из буфета, ссыпала в одну кучу остатки круп. Разварив крупы в пух и прах, для пущей нежности потолкла донышком чашки. На тарелку, которую долго предварительно оттирала от жира газеткой, а затем мыла под краном чуть ли не кипятком, выложила крупу и присыпала сверху зажаркой. Она в какой-то момент поймала на себе пристальный взгляд Николая Александровича. Сапрунов напряжённо следил за манипуляциями с видом школьника, попавшего на на шоколадную фабрику. Возня с отходами, из которых Рукавица мастерила нечто съедобное, казалась ему чем-то сродни добычи философского камня в алхимической лаборатории. Нина покраснела, вмиг поняв, что благодаря кулинарным навыкам подобного толка Сапрунов теперь точно знает о её большом опыте пребывания в бедственном положении. Сапрунов оценил то, что ни оправдываться, ни что-либо пояснять она не стала, а только невозмутимо позвала мальчишку к столу.
   Серёжа, осмелевший до того, что выбрался из кровати (лежал он в ней прямо в уличной одежде и обуви), мигом смолотил порцию, затем вторую. Потом спросил:
   - А тётя Люда сама меня искала?
   - Нет, её Николай Александрович искал. - Нина бросила на Сапрунова тёплый благодарный взгляд, от которого у того перехватило дыхание. - Но тётя Люда просто не знала, как у тебя обстоят дела.
   - Поеду, - сказал мальчишка. - Тётя Люда вкусные пирожки печёт.
   Двоюродную тётку Андреев последний раз видел в возрасте пяти лет. Неужели он голодал с тех давних пор, коли ничего, кроме пирожков, не смог вспомнить? Сапрунов лично расхаживал по архивам и паспортным столам, выясняя семейные связи нерадивой гражданки Андреевой. Родственников было предостаточно - он обзвонил всех двоюродных братьев и сестёр Тоньки-шалавы, как звала районная гулящая братия мамашу Андреева. Откликнулась лишь бездетная больная женщина, коротающая жизнь в обществе трёх котов. Она сомневалась, справится ли с подростком, но после красочного описания любви Серёжи к еде и кроткого его нрава, решила попробовать. Сапрунов смотался к ней на выходных, чтобы проведать обстановку. Тётка грешила чревоугодием, была толста и неповоротлива. Она показалась ему неопрятной и бестолковой, но мягкосердечной.
   - Пусть проведёт у неё каникулы и последнюю неделю четверти, - сказал он Нине Витальевне. - Вдруг, притрутся? А там и опеку можно будет оформить.
   Николай Александрович не узнавал сам себя. Он возился с чужими детьми - зачем? На посту инспектора он не сделал столько дел, сколько прокрутил уже, покинув официальный пост. Он ложился подле Эльвиры, закрывал глаза и представлял, что рядом с ним Нина. Руки нащупывали дрябловатые бока и жёсткую налакированную причёску, но волшебная сила воображения превращала их в упругое молодое тело с мягкой волной волос. С Ириной он не представлял ничего. Быстрая разрядка и спать. И за те две минуты, что проходили между явью и сном, подумать - как же ещё привлечь внимание девушки со смешной фамилией. И не придумать ничего, кроме как послушно расхаживать по непослушным ученикам.
   Простая натура Нины Витальевны не догадывалась, что вела она себя как кокетка высшей пробы. Рукавица считала, что соблюдение дистанции не позволяет мужчине лелеять надежды и на корню пресекает попытки ухаживаний. Не слишком опытная в амурных делах, она не понимала, что холодность и отстранённость пробуждает в мужчине азарт охотника, стремящегося настигнуть добычу любой ценой. Особенно - для мужчин, уверенных в своей неотразимости.
   Сапрунов проводил Нину до её парадной, крепко пожал руку. Стороннему человеку показалось бы, что Нина ему чем-то горячо обязана, хотя в действительности всё было наоборот.
   - Я ваша должница, Николай Александрович, - проговорила Рукавица, заглядывая в глаза добровольного помощника. - Андреев - главная моя боль. Без вас я бы не справилась.
   Дождь почти перестал хлюпать простуженным носом, ветер стих, в свете фонаря кружились невесомые сполохи тумана. Сапрунов задумчиво посмотрел на тонкое прозрачное лицо девушки. Он почувствовал, как за грудиной разливается жаркое томление, а к щекам приливает кровь. Стряхнув наваждение, он сказал охрипшим голосом:
   - За это будете решать моей дочери контрольные по математике. Через три года, когда перейдёт в вашу школу.
   - Хорошо. - Нина не поняла шутки. Её лёгкое согласие сорвало у Сапрунова последние остатки сдержанности. Он порывисто обнял девушку. Ему было по-прежнему жарко, и Нина ощущала это через раскрытый ворот рубахи. Потом он попрощался и ушёл.
   - Так не прощаются с девушками, - к ней, застывшей от изумления, из темноты выдвинулся человек, лицо которого ей показалось знакомым. - Вот как надо.
   Незнакомец сжал её плечи, запрокинул голову и крепко прильнул устами. Поцелуй, который Нина выдержала чуть более положенного приличиями времени, был резко оборван. Рукавица с силой оттолкнула нахала, тот беззаботно рассмеялся.
   - Шучу! - заявил он. - О, прекрасная железная леди!
   Он исчез во тьме, а сбитая с толку Рукавица поднялась к себе, проверила Васю - малыш честно дрых сном усталого пацанёнка, набегавшегося за день, - и рухнула в постель. Она вспомнила незнакомца. Это он посоветовал покинуть клуб ровно в двадцать два тридцать. Это с ним она танцевала, закрыв глаза. Ей вдруг стало тепло и щекотно. Она улыбнулась, глядя на фонарь за окном и пляску мороси.
   Вечер выдался странный, что и говорить. Три человека - трое мужчин - обрушили на неё внимание. Бугай, как всегда, идиотское, Сапрунов - нежное, но запретное, и незнакомец... Незнакомец - непонятное. Нина вдруг почувствовала себя счастливой. Мужское внимание - вот чего она, определённо, долгое время была лишена. Не сказать, чтобы Нина страдала от этого. С ребёнком особо не заскучаешь, а Вася только-только вышел из младенческого возраста. На неё нахлынули отрывочные воспоминания юности: прогулки с однокурсниками под белым июньским небом Ленинграда, будто случайные соприкосновения рук, тёплый бархат глаз, скользящих по её лицу чуть более медленно, чем по всему прочему. Башенка, венчающая дом на углу Загородного и Звенигородской, жаркая рука, сжимающая её ладонь и тянущая вверх по мраморным ступеням на последний этаж, а затем на чердак. Хрусткий шорох керамзита под ногами, пыль, хлопки голубиных крыльев, шаткий трап, ржавые поручни и - ветер, бьющий в лицо и своевольно взмётывающий волосы. Прекрасный, невероятный восход над любимым городом, пустынные пока ещё улицы, дворник, кажущийся с высоты смешным деловитым жуком. Тихое дыхание за спиной, нежные губы, несмело касающиеся шеи, отчего по спине и далее до пяток течёт горячая волна мурашек. И сердце, полное счастья, полное предвкушения долгой интересной жизни с навсегда единственным и навсегда любимым человеком...
   Навсегда не получилось, подумала Нина. Затем подумала, что мужчины, кружившие вокруг неё сегодня, по-своему, наверное, хороши (даже Бугай, будь он неладен со своей деревянной упёртостью), но все они - мужчины не её жизни. Единственный мужичок, про которого Рукавица могла бы сказать, что он навеки принадлежит ей, спал за стенкой в голубой пижаме с жёлтыми жирафами. Да и то - вырастет, женится, и станет принадлежать какой-нибудь цепкой барышне. На этом размышления прекратились, потому что Нина Витальевна вдруг уснула. Она не слышала, как мимо её дверей на лестничной клетке на цыпочках прошагал Василий Валентинович Бугай, недовольно бормоча слова порицания в адрес нерадивой мамаши Рукавицы.
К оглавлению

Глава 9
Жухевич и Пегова

   Ираида Викентьевна, старушка из рода воробушков, заведующая школьной библиотекой, торопливо перебирала ногами по коридору, на ходу поправляя седые волосы. Она не красилась, предпочитая, как она выражалась, "благородную седину искусственному обману". Она когда-то была филологом и вполне понимала, что обман натуральным не бывает, и, тем не менее, предпочитала выражаться с нарочитой тавтологией, подчёркивающей силу эмоции. Ираида Викентьевна - трепетное воздушное созданье - считала всех без исключения детей ангелами и обращалась к ним именно так: "Ангел мой!".
   - Ангел мой, подай ОБЖ, пожалуйста, - говорила она какому-нибудь прогульщику, скрывающемуся от неистового Бугая под сенью книжных стеллажей.
   Ангел и ОБЖ в её устах сочетались совершенно естественным образом. Прогульщик, шмыгая носом, с готовностью бросался к полке, чтобы поднести учебник, и подавал растрёпанный томик так, как принц подаёт избраннице розу.
   Маленькая и сухонькая, прямая, как спичка, Ираида Викентьевна мчалась к директору, издавая по пути странные всхлипывающие звуки.
   - Донечку убили! - объявила она, влетая без стука в кабинет Эльвиры Альбертовны. - Малышку мою!
   Пегова, беседующая с красной, как свёкла, Рукавицей, вскрикнула, а за ней вскрикнула и Рукавица. Им обеим послышалось - не Донечку, а доченьку. Доченька у Ираиды Викентьевны имелась - молодая пенсионерка возрастом чуть старше Пеговой, занятая выращиванием пяти внуков. Но библиотекарша пояснила:
   - Свинка. Донечка. На минуточку отлучилась, прихожу, а она мёртвая. Прямо в сердце вонзён карандаш. И кровь...
   Старушка схватилась за своё сердце - то ли демонстрируя, где у морской свинки, жившей в библиотеке, было обнаружено орудие убийства, то ли успокаивая настоящую боль. Нина Витальевна, поражённая страшной новостью, сорвалась с места и бросилась в библиотеку. Клетка с морской свинкой, предусмотрительно отправленная в дальний закуток помещения, была накрыта павлово-посадским платком. Рукавица приподняла его и тут же опустила край платка. Зверёк с синим карандашом Koh-i-Nur в теле лежал, повалившись на бочок, под ним растеклась и успела запечься лужица крови. Вернувшись, Нина сказала:
   - Точно. Карандашом убили. Интересно, кто этот изверг?
   Эльвира Альбертовна сухо заметила:
   - Я не отпускала вас, и мы не договорили.
   - Извините, - буркнула Рукавица.
   Пегова распекала её за грязный класс. Шестой "В" упорно не желал носить сменную обувь и прибираться в кабинете в отсутствие руководителя. Вчера у Нины Витальевны был свободный день, она позволила себе проваляться весь день на диване, проверяя застарелые самостоятельные работы. График дежурства, висевший на стенде возле двери, шестому "В" был не указ. Никто и не подумал вымыть пол, а утром, проводя на нулевом уроке факультатив в её кабинете, Пегова надышалась пылью, расчихалась и от души пропесочила Рукавицу.
   Нина никак не могла взять в толк, зачем Пеговой понадобился именно её кабинет - самый тёмный, самый холодный и убогий. На нулевом уроке почти все классы свободны, выбирай, не хочу. Прямо напротив директора - прекрасный образцовый класс Булкина с шикарным учительским креслом. Рукавица краснела, хмурилась и не могла отделаться от чувства, что Эльвира Альбертовна элементарно ревнует. Потому и ищет повод уколоть соперницу. Хотя разве Нина - соперница ей? Разве общение с Николаем Александровичем не проходит исключительно по делу?
   Грязный кабинет был второй частью директорского выговора. До кабинета была драка, к которой также причастными оказались подопечные Рукавицы. Мальчика из "А" класса поколотили, изодрав и испачкав одежду трое забияк из класса "В". Сам пострадавший отказался сообщать имена обидчиков и спустил бы дело на тормозах, но в школу примчались его родители, пригрозив подать жалобу на бездействие педагогов. Пегова ничуть не сомневалась, что скандал устроили не без влияния Алевтины Сергеевны Тоцкой, откопавшей свидетеля в лице пятиклашки, наблюдавшего за дракой из-за деревьев. Свидетель под нажимом родителей жертвы указал на Овсянникова, Вальцова и Жухевича. Эльвира Альбертовна полистала журнал, посмотрела на отметки подозреваемых. Жухевич шёл на отлично, но Пегова не обольщалась. Она знавала отличников, по которым тюрьма плакала, но осторожно побеседовав с Денисом - тот был в отглаженной рубашечке с галстуком, слова подбирал медленно и страшно робел перед директором - вычеркнула его из списка драчунов. Не тот темперамент. Иное дело Вальцов и Овсянников. Рома учится неплохо, Слава - хуже некуда, но успехи в учёбе, как знала Пегова, в мальчишеских разборках не играют никакой роли.
   - Вы много проводите времени с детьми, но недостаточно информируете родителей, - выговаривала Эльвира Альбертовна нахохлившейся Рукавице. - Вы не можете одна воспитать всех своих учеников. Вообще, воспитывать - это в большей степени дело родителей. Вы ходите по самым неблагополучным домам и упускаете из виду нормальные семьи. Вальцов - вполне приличный мальчик. Знают ли его родители о том, как он ведёт себя в школе?
   Нина Витальевна уныло поглядела в окно, чувствуя себя нашкодившей школьницей. А-та- ташки тебе, Рукавица, за то, что мамка Вальцова не пришла на родительское собрание. А-та-ташки за то, что её вечно нет дома и некому подписать дневник. "Маме некогда, - сообщал презрительно Рома, - она допоздна на работе. Она самый главный бухгалтер. У неё отчёты".
   - А этот ваш Овсянников... Я полистала его дневник. Весь пестрит красным и подписи родителей поставлены явно детским почерком. Вы хотя бы раз звонили ему домой?
   Рукавица молча слушала директрису, не понимая, что ей сказать в оправдание, да и надо ли что-либо говорить. Овсянникову звонила, трубку никто не брал, но сказать об этом как-то несерьёзно, получится жалко и постыдно. А домой к нему не дошла, так как занята была Андреевым и Вешняковой. И три пачки тетрадей каждый день тоже, между прочим, никто не отменял. И сынок, требующий ужина и сказок, слишком мал, чтобы постоянно оставлять одного в квартире. Нина Витальевна знала, что все эти бытовые обстоятельства знакомы и самой Пеговой, но раз она решила пропесочить её, значит, зачем-то это ей надо. С мелкой текучкой навроде драк и плохой уборки обычно занималась завуч, и если сам директор снизошёл до чтения нотаций, то ситуация для директора крайне важная. Поэтому Рукавица со стойкостью партизана на допросе у фрицев хранила благородное молчание. Щёки, впрочем, наливались сочным цветом сами собой без учёта сего благородства.
   - Мне так не хочется ни на кого думать! - воскликнула Ираида Викентьевна, чьё появление оборвало гневную проповедь Эльвиры Альбертовны. - Но, верно, в этом надо разобраться. Так ведь?
   - Так, - сказала Пегова. - Вопиющий случай. Мы разберёмся.
   Она нервно заколотила пальцами по крышке стола, но не от того, что в школе завёлся убийца морских свинок, а от равнодушного, как ей показалось, вида Рукавицы. То, что Нина Витальевна понимала как стоическое терпение, в глазах Пеговой выглядело пренебрежительным равнодушием.
   - Кто был в библиотеке, когда вы отлучались? - спросила Нина, пред очами которой стояло мёртвое тельце Донечки.
   - Володя Садовников из одиннадцатого "А", Викуша Лосева, Славочка Овсянников, Юлечка Вешнякова - эти ваши, из шестого "В", у них аккурат физкультура была, которую они не любят. И ещё кто-то из малышей, имени, к сожалению, не знаю, не успела познакомиться. Светленький такой малыш, хорошенький.
   У Ираиды Викентьевны все дети были хорошенькими, поэтому и Пегова, и Рукавица мысленно вычеркнули из примет данный эпитет.
   - Снова шестой "В". Просто прекрасно! - саркастически произнесла директриса. - Блестящая работа классного руководителя!
   - У Нины Витальевны, наверное, свои уроки, - робко заступилась библиотекарша. - Не за руку же водить на урок. И на доске задачки надо записать, и в рекреации подежурить.
   - А вот Алевтина Сергеевна не гнушается водить детей за руку. Как следствие - проблема прогулов ей незнакома.
   Эльвира Альбертовна осознавала иезуитскую сущность этой фразы, так как прекрасно знала, что, во-первых, в свой класс Тоцкая отбирала самых сообразительных ребят из хороших семей, а, во-вторых, таскание ею детей за руку доводило тех до нервного срыва. Тоцкую боялись и ученики, и родители. Дети для каменщицы Алевтины Сергеевны являлись обычными кирпичами, и она с остервенением колотила по ним орудиями своего труда: едким словом, сарказмом, повышенным тоном и несгибаемыми убеждениями. Шестому "А" легче было бы умереть на треклятой физкультуре, нежели попасть под пресс по имени Алевтина Сергеевна. После доноса на молодого учителя у Эльвиры Альбертовны окончательно испортилось мнение о Тоцкой, но, ставя её в пример, Пегова желала побольнее уколоть особу, из-за которой отдалялся Коленька. И так же, как Рукавица ничего не могла поделать с наплывающей на лицо краской, так и Пегова оказалась бессильной перед примитивной ревностью. Она корила Рукавицу, тут же мысленно корила и себя за мелкое недостойное противоборство, напоминая себе, что ревнует лишь слабый неуверенный человек, теряющий ценность в собственных глазах, но из уст продолжали вылетать какие-то пустые слова.
   Упоминая Алевтину Сергеевну, она понимала, что раздувает конфликт между двумя учителями, проповедующими диаметрально противоположные взгляды на педагогику. Если быть точным, конфликт был у Тоцкой, а наивная Нина Витальевна об этом не подозревала. Когда Тоцкая после турслёта ябедничала на Рукавицу, она заявила, что та при детях назвала её дурой. Женька Туманов, похвалившийся перед мальчишкой из шестого "А", чрезвычайно удивился бы, узнав о том, что его осанна сообразительности Нины Витальевны относительно хвороста для костра, пройдя через несколько уст, превратилась в лаконичное "Алевтина Сергеевна - дура". Тоцкая мгновенно и безоговорочно поверила в то, что Рукавица наделила её столь лестным эпитетом. Человек обычно верит тому, что внутренне готов совершить сам. Что ж, думала Эльвира Альбертовна, пусть Рукавица отвлечётся на борьбу с коллегой, глядишь, и на Сапрунова сил не останется.
   Пегова склонилась над динамиком селекторной связи:
   - Мариша, принесите мне личное дело Овсянникова из шестого "В". - Отключившись, добавила, - Не находите интересным совпадение? Овсянников дрался, Овсянников в библиотеке просиживал...
   - Не нахожу! - пылко воскликнула Нина. - Славка... Ой!.. Вячеслав вспыльчивый, но не подлый. Да он и маленький такой, тщедушный, его любой сверстник на лопатки уложит. Нет, он не мог! Он отзывчивый, он всегда помогает в уборке, даже если не его очередь. Он с моим Васькой гуляет. Приходит и зовёт гулять - представляете?
   - Славочка - славный мальчик, - с готовностью закивала головой старушка-библиотекарша. - Порой может неподобающе выразиться, но всегда с готовностью пособит. И вот, что необычно - Славочка физическую культуру не прогуливает. Что-то случилось, коли он урок пропустил.
   Секретарша Мариша - дама с сердитым лицом, отмеченным печатью собственной важности, - внесла папку из белого картона. Шлёпнув её на стол, она сурово глянула на Рукавицу, точно генерал вдруг обнаружил, что под кустом, пренебрегая строевой подготовкой, дрыхнет солдатик.
   - Вы бы, Нина Витальевна, поостереглись сына с ним отпускать, - сказала Пегова, изучив подколотый лист с решением Красносельского районного суда. - Вот вам, пожалте: мать лишена родительских прав, отбывает срок в исправительном учреждении.
   - За что? - потрясённо вопросила Нина. В графе "Мать" на бумажках, что она собирала первого сентября, Овсянников указал женское имя, его Рукавица и внесла в журнал. О том, что матери у него фактически нет, Овсянников ни разу не обмолвился.
   - Статья сто пять, часть вторая.
   - Это что значит? - поинтересовалась Ираида Викентьевна.
   - Убийство с отягчающими обстоятельствами. Яблоко, знаете ли, от яблони недалеко падает.
   Усопшую Донечку Ираида Ивановна вечером похоронила в школьном саду. Рукавица, равно как и Пегова, не сговариваясь, решили взять тайм-аут, выждать и хладнокровно обдумать ситуацию с Овсянниковым. Только Эльвира Альбертовна, будучи убеждённой в вине Славы, размышляла о способах наказания и необходимости постановки на учёт в милиции, а Рукавица, имевшая противоположную убеждённость, прикидывала, как отыскать настоящего убийцу и вдобавок выяснить, что послужило причиной драки. Интуитивно она чувствовала, что драка как-то связана со смертью свинки, поэтому составляла план расследования: самой порасспрашивать по-отдельности каждого участника драк и порасспрашивать тех, кто был в библиотеке.
   Когда коллеги ушли, Эльвира Альбертовна некоторое время сидела, уставившись в дело Овсянникова, но не видела ни строчки. Перед глазами стоял туман, на полотно которого, как в кино, транслировались изображения Сапрунова. Она не осознавала доселе, как сильно к нему привязалась. Чёткая логика, присущая её уму, вещала о том, что Сапрунов польстился именно независимостью и силой характера, и, следовательно, ни в коем случае нельзя унижаться перед Николаем, пускать слезу и молить и чувствах. Стареющая женщина в любовных рыданиях смешна. Стареющая женщина в устремлённости и преданности делу кажется молодой. Значит, Сапрунов должен видеть её лишь в полёте и с напускным пренебрежением к телячьим нежностям. Но душа болела. Пегова знала, что юная коллега, сбившая Коленьку с пути истинного, ничего себе не позволяет, считывала с её лица внутреннюю благородность, ставящую табу на отношения с чужим партнёром, но также понимала, что едва та заколеблется, Сапрунов мигом закружит водовороте страсти и, пожалуй, пошатнёт принципы Нины Витальевны. Тем более, что та одинока и, наверняка, заскучала без внимания мужчин.
   Эльвира Альбертовна извлекла из-за папок с методическими материалами свою волшебную палочку для устранения плохого настроения - пузырёк шотландского виски. Этакой диковиной её снабдил тоже кто-то из родителей. Кажется, Халилов, чей сынок нынче мучился под гнётом Булкина. Михаил Иванович терпеть не мог Халилова-младшего - и из-за неспособности того воспринимать программу математического класса, и из-за потаённой глубинной нелюбви одной ближневосточной народности к другой. Булкин не был иудеем, не водружал флаг еврейства, но тихие таракашки его национальности иногда прорывались в виде безотчётного неприятия человека. Тот же Володя Садовников, подобно Халилову не успевающий у Булкина, Михаила Ивановича не раздражал и спокойно выклянчивал пересдачи двоек.
   Эльвира Альбертовна залпом выпила сто грамм, завинтила крышечку, спрятала элексир на место. В ожидании его действия, она вновь вернулась к мыслям о Булкине и Халилове. Светоч педагогики не далее как вчера потребовал изгнания Халилова из списков класса, сказав, что он умывает руки. Это было в Мишиной манере: держать исключительно высокие показатели успеваемости и поступаемости в ВУЗы за счёт отсеивания слабых учеников. Дерьмо пусть учат другие. Королю не следует марать в нём руки. Впрочем, заявил Булкин, если Нина Витальевна сумеет подтянуть Халилова до Нового года, то посмотрим, а пока по результатам четверти у Халилова твёрдый неуд. Пегова усмехнулась, разглядев в заявлении Булкина шахматную комбинацию, преследующую сразу две цели: убрать Халилова чужими руками (или не убрать, если юноша подтянется и не станет больше портить среднюю отметку по классу), а также продемонстрировать всем, что феноменальный успех Рукавицы в решении задачки - это случайное явление. Она не сможет вытащить Халилова из болота и распишется в педагогическом бессилии. А Булкин при любом раскладе будет в белом фраке и на коне.
   Чтобы изгнать из себя предвзятое отношение к Михаилу Ивановичу, чтобы затмить критические думы, Пегова обычно ходила на открытый урок к Булкину и наслаждалась виртуозной подачей материала, умением загрузить сразу всех учеников так, что никто не бездельничал и не скучал, наслаждалась скоростью разбора сложных моментов и мастерским вплетением шуток для разрядки. В последний свой поход вместе с ней по личной инициативе явилась и Нина Витальевна. Обе провели сорок пять минут с открытыми ртами и вышли в уверенности того, что урока лучше они на свете не видывали.
   Виски растекался по венам приятной огненной струйкой, выжигая боль Эльвиры Альбертовны. Боль вечного предательства. Тот, первый, оставил её одну лицом к лицу с болью. "Мне это зачем?" - спросил он и навсегда хлопнул дверью. Вместо поддержки со стороны родной матери Эля услышала лишь поток обвинений и навсегда рассорилась с ней. Мать умерла, так и не помирившись с дочерью. Второй оказался добрее и терпеливее, но и он упорхнул за более короткой юбкой, оставив жену и сына - Витюше тогда было семь лет. Надо отдать должное - он не забывал об алиментах и воскресных встречах с отпрыском, но к двенадцати Витиным годам оба стали чувствовать себя чужими, и общение постепенно прекратилось. Интересно, где он сейчас? В новой семье у него родились две дочки, их он тоже бросил. Новая бывшая супруга Пегова (Эльвира Альбертовна не стала менять фамилию мужа на девичью ради единства с сыном) подкатывала к ней, дабы выступить слаженным фронтом против ветреного папаши, Эльвира Альбертовна брезгливо отмахивалась от неё. Каждый заслуживает того, что получил. За что же ей самой такая мука? Что она делала не так?
   Боец по натуре, Пегова неудачи на женском поприще возместила карьерой, деньгами, дорогими вещами, квартирой себе и сыну. Она мало спала и много работала - как сложилась бы её жизнь, не хлопни дверью первый и не упорхни второй? Как было бы с первым, она точно знала: нищета, депрессия, болезни, ранняя старость, обида на весь мир. Второй любил уют и любил вкусную еду, со вторым весь неуёмный пыл был бы растрачен на кулинарные шедевры и хирургическую чистоту. Это неплохо для женщины, так как примитивные материи - еда и порядок в доме, организованные по высшем разряду и сдобренные тёплыми сердечными отношениями, порождают высокие вибрации любви и творчества. И это порой требует больше сил, чем рвение на службе. На службе, по крайней мере, усилия заметны, а дома чаще всего нет.
   Подумав, Эльвира Альбертовна повторила дозу виски, закусила лимоном, предусмотрительно нарезанным для придания в кабинете свежего запаха. И вовремя! Потому что в дверь постучались - формальный стук для обозначения присутствия, а затем без разрешения вошла женщина лет тридцати-тридцати пяти. Пегова не успела отчитать её за бесцеремонное вторжение, поскольку та чётко козырнув отточенным жестом - взмахом крепкой ладони к пилотке, чуть сдвинутой набок, - представилась:
   - Старший лейтенант Жухевич Анна Леонидовна. Инспектор по делам несовершеннолетних. Прибыла для ознакомления.
   Пегова иронично оглядела гостью. Коленька редко ходил в форменной одежде, объясняя тем, что погоны и китель устрашают подростков и отдаляют от инспектора в профилактических и воспитательных беседах. Коленька предпочитал беседовать детьми, а что предпочтёт Жухевич - штрафы, выговоры или переводы в спецзаведения? Иного варианта, судя по холодному блеску серых глаз, Анна Леонидовна не знала.
   В одеянии Жухевич всё было идеально. Ни залома, ни складочки, ни лёгких следов от движения. Она летела по воздуху в статической позе? - мысленно удивилась Пегова. По-скандинавски белые, с золотистым отливом волосы также идеально лежали в пучке, и серо-синяя пилотка отлично гармонировала с их цветом. Будь лицо Анны Леонидовны мягче и добрее, её можно было бы рекомендовать на роль Мэри Поппинс, будь чуть жёстче и суровее - на роль Снежной Королевы, а пока оно выражало, пожалуй что, механическую функциональность робота. По уставу чувства не положены.
   - Что ж, знакомьтесь, - с лёгкой иронией произнесла Пегова. Виски уже начал раскрашивать жизнь светлыми красками.
   Жухевич села на стул ровно напротив директора. Посадку эту - с ровной спиной, глаза в глаза - Пегова восприняла как некоторый вызов, поскольку обычно посетители присаживались ближе и боком, так что Пегова в выигрышной позиции видела их профиль, а им приходилось вертеть шеей и изгибаться.
   - Предоставьте мне отчёт о работе всех классных руководителей с детьми, в отношении которых были зафиксированы правонарушения. Драки, воровство, бродяжничество, прогулы. Это необходимо для координации наших совместных действий.
   - Приказ, пожалуйста. - Эльвира Альбертовна откровенно забавлялась. Она сравнивала эту строгую дамочку со строгой барышней пятнадцатилетней давности и находила, что та почти не изменилась. Только полтора десятка лет назад барышня придирчиво спрашивала балбесов-одноклассников, а сейчас - с директора. Девушка выросла.
   - Какой приказ?
   - Из районного управления народного образования. Именно там находится моё непосредственное начальство.
   - Я из милиции.
   - Я вижу, Анечка, вижу. Именно поэтому прошу обосновать требование внеурочной работы. Человек из другого ведомства не может руководить мной просто так. Если он выдвигает требования, значит, имеет официальное обоснование. Решение суда, например, или приказ РОНО, который он любезно согласился донести до меня.
   - Это не приказ. Это просьба. У нас с вами общие цели, Эльвира Альбертовна.
   - Раз это просьба, советую вам самой, Анечка, обратиться к классным руководителям. Начните, хотя бы с Нины Витальевны Рукавицы или Алевтины Сергеевны Тоцкой. Они как раз вашего сына учат, надеюсь, не откажут.
   - Я поговорю с ними, не сомневайтесь. - В голосе Жухевич послышалось еле заметное раздражение. - К данным педагогам у меня есть масса вопросов. К нам в отделение из травмпункта поступила телефонограмма на их учеников.
   "Так ты, голубушка, из-за сыночка своего явилась, - ехидно предположила Пегова. - Небось, данные педагоги оценочку вывели не ту, что хотелось бы". А вслух с милейшей улыбкой сказала:
   - Хочу предупредить, что в конце четверти у учителей масса работы. Итоговая аттестация отнимает кучу времени. Будьте снисходительны к тому, что педагоги не сразу откликнутся на вашу просьбу.
   В переводе на обычный, лишённый дипломатичности язык это означало: "И не надейся - никто и ничего для тебя делать не станет". Анна Леонидовна это поняла и недовольно поджала губы.
   - В стране тяжёлая ситуация. Молодёжь дезориентирована, всё больше подростков ступают на скользкий путь нарушения законов.
   - Это очень, очень ужасно, - поддакнула Пегова. - Мы регулярно проводим с подростками профилактические беседы.
   "Толку от этих бесед, если дома непорядок", - добавила она про себя, но на лице изобразила деловитое участие.
   - Мы не карательная организация, мы тоже ведём беседы. И я могла бы организовать профилактику, но, к сожалению, Николай Александрович не оставил списков подростков-правонарушителей.
   - Насколько мне известно, на каждого нарушителя составляется акт. Загляните в архив, по актам Вы без труда составите свои списки.
   - Я веду речь о других детях. О потенциальных нарушителях либо о тех, кто не проходит по возрасту. Мы должны работать на упреждение, понимаете?
   "Коленька-то - молодец! - подумалось Пеговой. - Предпочёл съесть шифрованные записки об агентурной сети, но не сдать их врагу. Видимо, представлял, какую профилактику и какое упреждение организовала бы эта, прости господи, валькирия".
   - Николай Александрович тесно сотрудничал лично с вами, - глядя в упор немигающими холодно-голубыми глазами, произнесла Жухевич. - Я предположила, что он делился с вами, как с руководителем школы, своими планами.
   "Ты перешла планку приличия, милочка, - вспыхнуло в голове Эльвиры Альбертовны, - надеешься смутить меня, мелкая душонка?"
   - Николай Александрович как настоящий офицер строго очерчивал зоны ответственности, сам извлекал необходимую информацию и не позволял этой информации свободно растекаться по чужим ушам, - ласково сообщила Пегова, с удовольствием замечая, как сжимаются губы собеседницы. После чего добила её контрольным выстрелом в голову. - Анечка, вы не меняли фамилию, когда выходили замуж? Помнится, вы и раньше были Жухевич.
   - Мой отец не оставил наследников мужского пола. Чтобы не прерывался род, мы решили сыну передать фамилию деда, - сквозь зубы пояснила Жухевич, не вдаваясь в подробности, кто и как это решил. Кольца на безымянном пальце у неё не было.
   После её ухода Пегова повертела в руках карандаш, а затем с хрустом сломала его, вложив всю силу раздражения от неожиданного визита. Может быть, этот чёртов виски качнул качели в другую сторону, но даже невольная соперница Нина Витальевна не вызывала в ней приступов ярости. Рукавица была понятна, и не похоже, чтобы у неё за пазухой побрякивали кучки камней. И главное - в ней не имелось ни скрытого высокомерия, как в новом инспекторе, ни раболепия. Раболепие и высокомерие, вообще, почти всегда склеены друг с другом. По сути, это два лица одного качества. И, по наблюдениям Эльвиры Альбертовны, качество сие не зависит ни от уровня достатка, ни от должности, ни от жизненной ситуации. Это то, что впитывается с молоком матери и складывается годам к пяти. Не зная родителей Анны Леонидовны, Пегова ясно видела их характер. Собственно, концентрат его только что был опрокинут на голову бедной Эльвиры Альбертовны.
   Пегова мысленно пожелала удачи Рукавице, представляя, как непросто той придётся выдерживать натиск Жухевич. И даже мысленно поблагодарила судьбу за то, что соперницей на любовном поле оказалась вполне приятная особа. Да и соперница ли?
   Между тем Нина Витальевна, которую незаслуженно нарекли соперницей, моментально выбросила из головы всё, что талдычила ей уязвлённая директриса. Гораздо больше Рукавицу занимали как несчастная кончина Донечки, так и конкурс стенгазет. К пятнице газета с банальной темой "Один день нашего класса" должна была висеть в холле второго этажа. В кабинете Рукавицы уже шумел бесившийся от долгого ожидания шестой "В", который был оставлен Ниной на седьмой, внеплановый урок.
   - Все будут фоткать, как они прилежно учатся и добросовестно моют полы, - сказала Нина, раскладывая на сдвинутых столах ватманы. - А вы, несчастные поросята, полы ни хрена не моете, за это меня сейчас так пропесочили, спасибо вам огромное!
   - Нельзя говорить "ни хрена", - порицающе заметила Лосева. - Надо выражаться культурно. А то мы от вас нахватаемся плохих манер.
   - Ой, простите, простите. Кто бы говорил. Чья была вчера очередь мыть полы?
   - Почаев и Зелинский, - подсказала Метёлкина.
   - Спасибо вам, братцы! - Нина Витальевна поклонилась в пояс, картинно взмахнув рукой, как в фильмах про старые времена. - Уж так выручили! И дальше советую не мыть, а то на кого тогда директор будет ругаться, как не на меня?
   - Сильно ругали? - поинтересовался Гриша.
   - Нет, Гришенька, не сильно. Ласково пожурили и чаем с баранками напоили.
   - Шутите? - как обычно, спросил Почаев.
   - Шучу. Как ещё остаётся переживать несчастья? Только шутить.
   - А я бы попил чаю с баранками, - сказал в ответ Почаев и отвернулся.
   - Хочешь, так сбегай за баранками. Всё польза будет. А я чай вскипячу.
   Рукавица отсыпала ему мелочи, воткнула кипятильник в эмалированный чайник, поселившийся в кабинете ещё в начале четверти. Кипятильник был запрещён по технике безопасности, однако никто в школе эту технику не соблюдал. Мелочи оказалось немного. Зелинский, расщедрившись, добавил столько же, за ним следом кинули рублики Медведева и Энгельберт. Миша Болотников прихлопнул кучу пятидесятирублёвой купюрой.
   - Валец, гони бабки, - Миша толкнул Вальцова в плечо. - Я знаю, у тебя утром были. Ты хвастался.
   - Уже нет, - чересчур быстро проговорил Рома. - Я всё истратил. Я в буфете проел.
   - Ну, и ладно. - Болотников выудил из карманов брюк ещё пятьдесят рублей. - Тогда это за обжору Вальца.
   Встретившись взглядом с учителем, Рома вдруг погрузился в изучение своего портфеля. Нина Витальевна ничего не сказала и даже не подумала ничего плохого. Мало ли у кого какие обстоятельства.
   Спустя четверть часа жующий баранки шестой "В" яростно спорил, что рисовать в газете. Рукавица рассеянно слушала, как дети выкрикивают "На доске должны быть формулы!" и "Лучше возле волейбольной сетки в спортзале!", и в голове её зрело неожиданное решение.
   - Роботы! - громко заявила она, когда шум в классе чуть затих. - Все будут изображать уроки и субботники, а мы изобразим фантастический фильм о роботах.
   - А кто будет роботом? - спросил Саша Энгельберт.
   - Вы все будете роботами. А я - главный правитель планеты железных механизмов.
   - Нам сразу последнее место дадут, - засомневалась Катя Метёлкина.
   - Ну и пусть. Зато развлечёмся сами и других повеселим. Вам что важнее - место на конкурсе или народная слава?
   - А! Всё равно не выиграем, - сказал Зелинский. - Давайте славу.
   Веселье, разыгравшееся спустя несколько минут после этой фразы, завершилось тем, что Рукавицу и её воспитанников выгнал сдающий сигнализацию завхоз чуть ли не в десять вечера. Васятка, принимавший бурное участие в постановке кибернетических сцен, бегал по коридорам в коробке из-под телевизора, в которой Нина Витальевна проделала дырки для рук и ног. Женька Туманов бегал подле него в точно такой же коробке. Обе коробки Туманов прихватил с заднего двора строительного магазина, когда по просьбе Рукавицы забирал из садика Васю. Нина Витальевна не питала иллюзий насчёт чистоты картона из помойки, но справедливо посчитала, что раз сама она в детстве, разгуливая по стройкам и мусоркам, не погибла под натиском микробов, то и у сына как-нибудь обойдётся. Счастливый Вася уснул прямо в коробке, и Рукавица так и потащила его домой, прикрыв сверху курткой и шапкой. Руки и ноги его свисали сквозь прорези, так что какая-то прохожая, оторопело уставившись на них, припустила прочь, набирая скорость. Дома Нина Витальевна разрезала картон и уложила Васю прямо в одежде.
   Через день Болотников принёс в класс пачку фотографий. На снимках картонные роботы шагали строем, подкручивали друг у друга винтики, подзаряжались от розетки, писали на доске сложные математические формулы и делали прочую чепуху. В качестве формул Рукавица с ехидным чувством нацарапала теоремы Гаусса-Остроградского и Крофтона, за которые на втором курсе схлопотала неуд на коллоквиуме. Девочки аккуратно вырезали фигурки со снимков, Денис Жухевич вызвался встроить их в рисунок. Он быстро и точно набросал эскиз, потом приклеил заготовки, потом раскрасил красками, фломастерами, маркерами, карандашами, мелками и гуашью. Композиция его была выше похвал, а растушёвка и раскраска выдавала руку мастера.
   - Ты хорошо рисуешь, - похвалила его Нина Витальевна. - Наверное, в художественную школу ходишь?
   - Нет, - резко ответил мальчик.
   - И зря. У тебя талант. Запишись, ещё не поздно, там до двенадцати лет принимают.
   - Я хотел, - после заминки сказал Денис, - только мама не пускает. Я на дзюдо хожу и в музыкалку. На фортепиано.
   - Тоже дело! Нравится дзюдо?
   - Нет.
   - А музыка?
   - Тоже нет.
   - Зачем же ходишь?
   - Чтобы стать всесторонне развитым.
   Денис говорил ровно, без эмоций - словно детсадовец рассказывал стишок, который он не понимает. Нина Витальевна, раскрыв от удивления глаза, смотрела на него, а он лишь ниже опускал светловолосую голову с аккуратной стрижкой и ровным боковым пробором. Рукавица не могла вообразить, как её кто-то заставлял бы в детстве заниматься нелюбимым делом. Младые годы Нины Витальевны прошли вольно - так, как желалось её душеньке. Она ничем долго не занималась: пару лет потратила на спорт, затем был танцевальный кружок, затем вдруг начались макраме и шитьё мягких игрушек, потом рукоделие оказалось забыто по причине математического кружка и, заново, танцев. Она заодно потренькала на гитаре под руководством пенсионерки-музыкантши, выучила десяток аккордов и освоила переходы в другие тональности. Гитара быстро наскучила, и ни мать, ни отец не стали настаивать на продолжении музыкальной карьеры.
   - И давно ты в музыке и дзюдо?
   - С садика. С подготовительной группы.
   - Как же ты в музыкалке учился? Ты ж читать ещё не умел!
   - Умел. Меня мама давно выучила. Я читаю по шесть серьёзных книжек в месяц.
   "Это насилие, - подумала Рукавица. - Самое настоящее насилие". Она дала себе слово не мучить Ваську, когда тот подрастёт. Согбенные плечи Жухевича, на которых гирями висели отличная учёба, спорт, аккордеон и чтение классической литературы по отведённой норме, являлись лучшим аргументом дать Васе свободу.
   Главной фишкой газеты были всё-таки не роботы и не дивные иллюстрации в стиле футуризма (так определила Нина Витальевна манеру рисования Дениса). Главное было то, что новостной листок был интерактивным! Каждая фигурка двигалась при помощи верёвочек, подклеенных с обратной стороны. Фигурки катились по специальным бумажным рельсам, а с ними заодно менялся пейзаж. Можно было так переместить рисованных персонажей с фотографиями в верхней части корпуса, что яркий день на планете с тремя сияющими солнцами переходил в сиреневые сумерки, а те перерастали в фабрику подзарядки. Над всем этим великолепием в верхней части ватмана парила Эльвира Альбертовна в виде крылатого ангела и осыпала шестой "В" пятёрками, грамотами и конфетами. Директрису тоже можно было прокатить за верёвочки, причём в конце траектории вываливался капроновый мешочек с дарами и опрокидывался на головы роботов. Дары болтались на невидимых белых нитках, чтобы повторить акт их ниспослания приходилось собирать снова в мешочек и заправлять его за кулисы сцены. Рукавица хотела изобразить Пегову тоже в виде робота, но ребята вдруг дружно запротестовали. Подчиняясь общему мнению, Денис изобразил ангела с ажурными крылышками.
   - Подлизы, - сказала несколько разочарованная Нина Витальевна. - Думаете, Эльвира Альбертовна клюнет на вашу грубую лесть? Фигушки. Она на такой должности, на которой нет места чувствам. Фокус не удастся.
   Про себя она добавила, что директриса, крокодил и сухарь, терпеть не может и шестой "В", и его классного руководителя, поэтому уловки бесполезны. Но детям, конечно же, знать об этом не стоило.
   Нина Витальевна катастрофически ошибалась. Весь день после вывешивания газет у их стенда толпились зрители. Клубящаяся толпа с восторгом двигала картонных роботов и ангела.
   - Какой примитив! - шлёпнула печатью своего мнения Инна Андреевна Бурцева, у воспитанников которой - коррекционного седьмого "Г" - Рукавица вела алгебру и геометрию. - Полное несоответствие темы! Низкопробный опус на потребу неразвитой публики.
   - Точно-точно! - закивала вожатая Люся. - Тема газеты: один день из жизни класса. А тут не жизнь, а чистая фантастика. И религиозная пропаганда. И Эльвиру Альбертовну опорочили.
   Сама же Пегова, разглядывая диковинную газету во время урока, когда бурлящие зрители разошлись по кабинетам, чуть заметно улыбалась. Она катала фигурки, в том числе и саму себя, и на сердце щемило от непонятного чувства. Наверное, это чувство можно назвать признанием, думала она. А детское признание дорого стоит. Пегова директорствовала несколько лет, ведомая абстрактными целями, и вдруг эти цели зримо замаячили на горизонте. То, что ангел был идеей не Рукавицы, а самих детей, она не сомневалась. Не в стиле Нины Витальевны было бы льстить и лебезить. Тем приятнее казались эти затейливые жанровые сценки, тем теплее было на сердце.
   - Вопиющее несоблюдение правил, - осторожно произнесла Люся, встав рядом с директором.
   - А мне нравится! - лихо ответила та. - По-моему, очень смело и оригинально! И никакой казёнщины. Чистый порыв души. Чистая фантазия и пиршество воображения.
   - Ну, да, фантазийно, конечно, - пробормотала сбитая с толку вожатая. - В оригинальности, конечно не откажешь.
   - Вы не впечатлены?
   - Что вы! Впечатлена, конечно. Очень впечатлена.
   - Коли так, баллы за газеты пусть ставят дети, чтобы не повлияло наше впечатление. Пусть каждый класс проголосует за лучшую газету, кроме своей. А мы посмотрим, кого они выберут.
   Спустя день после всенародного голосования объявили результаты: шестой "В" обошёл всех с громадным отрывом. По этому случаю прямо посреди математики на урок явилась сама Эльвира Альбертовна и молча одарила каждого ученика шоколадными конфетами. Когда шествовала с пакетом по классу, её терзало сожаление о том, что за спиной нет крыльев.
К оглавлению

Глава 10
Бедлам

   В дверь позвонили коротко, но настойчиво: морзянка отстучала тренькающий SOS. Подивившись, Нина Витальевна поднялась с дивана, на котором вольной композицией были разбросаны пачки тетрадей, подтянула спадающие оранжевые штанцы и зашлёпала в прихожую.
   - Я к Васе, - деловито сообщил Садовников, ступая в квартиру.
   Юноша скинул пальто и устремился в комнату Васятки. В руках у него болтался допотопный портфель-дипломат. Он захлопнул дверь спальни, где сейчас играл сын, и только тогда Рукавица сообразила, что она не приглашала гостя войти и не показывала дорогу к Васе. Володя Садовников, похоже, не нуждался в её приглашении. Она постояла, прильнув ухом к двери, прикидывая, зачем великовозрастному лбу понадобился мальчик, которому вот-вот стукнет пять лет. Она хотела было заглянуть к молодым людям под каким-нибудь благовидным предлогом, например, предложить чаю, но, словно почувствовав интерес к своей персоне, Вася крикнул из-за двери:
   - Мать! Не входи, пожалуйста! Мы заняты делом!
   Привычную вечёрку в школе Нина Витальевна проводить не стала - некогда. Дома ждали шесть стопок четвертных контрольных, да ещё Халилов, с которым она условилась провести первое занятие. Рукавица глянула на часы и поспешила прибраться в комнате, чтобы ученик не составил превратное мнение о грязнуле-педагоге.
   Руслан Халилов явился минута в минуту, смущённый и чуть взвинченный. Облачён он был почему-то в костюм с галстуком. Руслан крепко сжимал в руках тетрадь в кожаном переплёте и ручку с позолоченным колпачком. Снарядили его на славу. Нина задумчиво посмотрела на свои неоновые брючата и решила, что это не её проблемы, что Халилов оделся, будто на свадьбу. Халилов был с ней одного роста, но казался ниже, так как был плотным и смуглым. Как подобает восточным людям, выглядел он старше своего возраста. Он косился на юную училку и со страшной силой волновался. Педагоги подобной хрупкой комплекции доселе ему не встречались.
   - Начнём с простых дробей, - сказала Нина. - Сложи-ка в уме одну треть с одной второй.
   Если бы ученик ответил "Одна пятая", Нина Витальевна мысленно бы зарыдала. По её убеждению точным маркером математического чутья было умение складывать дроби с разным знаменателем. В седьмом "Г" из пятнадцати человек ни один не владел этим магическим даром. К счастью, Халилов довольно быстро выпалил "Пять шестых!", и Рукавица облегчённо вздохнула.
   - Молодец, верно. Следующее задание: реши в уме неравенство - икс квадрат больше четырёх.
   - Икс больше двух, - второй ответ прозвучал столь же быстро, что и первый. Приободрённый первой похвалой Халилов, судя по его гордому виду, ожидал услышать вновь похвалу, но ехидный голос репетитора его спустил на землю:
   - Значит, минус пять не годится?
   - Минус пять в квадрате - это двадцать пять... Минус пять тоже годится...
   - И минус шесть, и минус семь, и минус бесконечность. Друг мой, это материал восьмого класса.
   - Я не помню восьмой класс.
   - А тут не помнить, тут понимать надобно.
   Они погрузились в урок и провели в увлекательной беседе примерно четверть часа. Когда вспотевший от натуги Халилов принялся грызть золотую ручку и царапать дорогую тетрадь, вступив в битву с квадратными неравенствами и модулями, в дверь снова позвонили.
   - Ой, Нина Витальевна, вы говорили, что у вас есть "Роб Рой", а можно мне его почитать? - не давая опомниться, протараторила Вика Лосева.
   Рукавица, сходив за томиком в зелёной обложке, протянула его девочке.
   - А можно я тут почитаю? У нас дома шумно.
   - У меня занятие, - сказала Рукавица. Халилов из комнаты тянул шею, любопытствуя, кто там пришёл
   - Я в кухне посижу. Тихонечко. Я ничего-ничего трогать не буду. Хотите, я вам потом посуду помою?
   - Господи, ну, какая посуда! Иди, читай, - Нина Витальевна махнула рукой.
   Занятие продолжилось, Вика сидела бесшумно, словно её и не было. По крайней мере, в квартире не слышалось ничего, кроме скрипа халиловской ручки и неясных звуков из спальни. Руслан подвинул Рукавице решение, в это время раздался третий звонок.
   - Я ключ потерял, - шмыгнув носом, сообщил Туманов. - А мамка только в одиннадцать будет. А Почаев, чтобы я не боялся.
   - Ага, - сказал Почаев.
   - У меня все места заняты, - предупредила Нина Витальевна. - Разве что в ванной.
   - В ванной хорошо, - согласился Женька. - Там вода в кране есть. Пить хочется.
   Почему бы Туманову было не дождаться родителей у Почаева, хозяйка дома так и не поняла.
   К концу репетиторского урока у Нины засосало под ложечкой. Она оставила Руслана корпеть над системой неравенств, а сама навестила Лосеву. Девочка, уютно устроившись у батареи, блуждала по пустошам северной Англии вместе с Фрэнсисом Осбальдистоном. Значительная часть книги была уже прочитана.
   - Ты хотела помыть посуду?
   Вика вздрогнула, выныривая из далёкого восемнадцатого века, и с готовностью рванула к мойке.
   - Там нечего мыть, - остановила её Нина Витальевна. - Давай ты лучше кашу сваришь. Умеешь варить?
   Вика кивнула, ей вручили мешочек пшённой крупы, кастрюльку и соль. К тому моменту, как Халилов расправился с задачкой, их кухни потянуло специфическим крупяным ароматом.
   - Чем это пахнет? - с удивлением спросил он.
   Ни пшёнка, ни просо Халилову ни о чём не сказали. Он с подозрительным выражением лица прогулялся на кухню, где Лосева помешивала булькающее варево. Роб Рой был отложен на подоконник, на столе в эмалированной мисочке красовалась натёртая морковь с чесноком.
   - Я вам салат сделала, - пояснила девочка. - И подсолнечным маслом заправила. Без масла морковь употреблять не имеет смысла, потому что витамин А растворяется не в воде, а в жирах.
   Халилов, потрясённый действом приготовления крупы, ещё более потрясённо уставился на Лосеву.
   - Ты умная, да? - спросил он без тени сарказма.
   - У меня все гости умные, - ответила за девочку Нина. - Дураков я на порог не пускаю.
   Руслан открыл рот, чтобы сказать, что Михаил Иванович Булкин составил о нём, о Халилове, иное мнение, но не успел это произнести, так как на пороге кухни появились Туманов и Почаев. Почаев глазел по сторонам, рассматривая нехитрое убранство съёмной квартиры, Туманов же крутил носом и принюхивался.
   - А сколько времени? - спросил Женька, нанюхавшись каши.
   - Часы на стене. Перед твоими глазами.
   - А! Ну, да...
   Намёк его был прозрачен, как хрустальный стакан, И Нина Витальевна, радуясь тому, что догадалась вручить Лосевой килограмм пшена, крикнула:
   - Вася! Володя! Идёмте ужинать!
   Садовников, чьё появление с малышом под мышкой, окончательно добило Халилова, поставил довольного Васю на пол и церемонно протянул Руслану руку:
   - Здорово, чувак. Чего стоишь, как истукан? Двигай стол.
   Крохотное семейство Рукавиц обитало в доме родственницы. Сестра отца Нины Витальевны задёшево, практически за символическую плату сдавала племяннице жилплощадь. Тётка жила у своего сына в Иркутске, присматривая за внучатами. Двоюродный брат Нины был геологом, трудился в каком-то исследовательском институте. Супруга его трудилась там же, дети росли в основном под присмотром бабушки. Тётка, как и отец Нины, была большой книгочей, одна стена гостиной вся отводилась под стеллажи от пола до потолка. Книг там было великое множество, а так же приличное количество всяких каменюк, собранных в забайкальской тайге. Самым красивым Нине казался кусок чароита - образец сиреневой породы с чёрными и белыми прожилками. Он был необработанным неровным булыжником с одной стороны и блестяще-отполированным на срезе. Гладкая сторона излучала таинственный свет северных ночей, по ней непроизвольно хотелось водить ладонью. Именно он приковал к себе взгляд Сани Почаева. На фоне неплохих, но блёклых минералов вроде нефрита или офикальцита броский фиолетовый чароит выделялся особой таинственной красотой.
   Стол, стулья и тумбочка родом из шестидесятых годов, сине-зелёный ковёр на полу со стоптанным ворсом, диван, провалы в котором скрывала мягкая накидка в стиле пэчворк, сшитая Ниной на руках из кусочков старых свитеров, алоэ, хлорофитум и герань на подоконнике. Тысячи подобных квартир разбросаны по всей стране, и лишь незначительные детали отличают одну от другой. В тёткиной квартире такими деталями были минералы и отсутствие телевизора. Его с успехом заменяли редкие тома энциклопедий, преимущественно на английском, немецком и французском языках. Тёткин муж, тоже геолог, был невыездным, но заочные коллеги его из разных стран присылали по его просьбе книги, о которых в Союзе можно было только мечтать.
   - А где телевизор? - спросил Почаев, отрывая взор от чароита.
   - Мне он не нужен, - сказала Нина Витальевна. - И ставить его некуда. Комната всего пятнадцать метров.
   - Да зачем он, когда столько интересного, - поддержала учителя Вика. - Я бы прямо спала на этих полках.
   Садовников же закусил губу и стал поправлять тарелки.
   Ужин вышел не слишком затейливым, но съеден был без остатка. Халилов осторожно, боясь вкусить нечто гадкое, попробовал с кончика ложки пшено, приправленное подсолнечным маслом, и задумался. Вася, Саня и Женя в это время бодро молотили свою порцию, не предаваясь эстетике гурманства. Васятка поглядывал то на одного, то на второго приятеля и, подражая им, запихивал в рот, не прожёвывая, кашу. Садовников с Лосевой ели деликатно, вежливо, но также споро.
   - Как рис, - изрёк наконец Халилов. - Только не рис.
   - С этим утверждением не поспоришь, - заметил Володя. - Ты, что же, никогда пшена не ел?
   - Нет, - сказал Руслан. - Никогда. Мы дома плов едим. Мама ещё лапшу вкусную делает и пирожки. Но это тоже вкусно.
   Выждав, пока ребята чуть насытятся, Рукавица между делом спросила Садовникова:
   - Ты слышал, про случай в библиотеке?
   Она не стала говорить про убийство свинки, чтобы не растревожить сына. Тот болезненно переносил упоминание о смерти всяких зверушек. Вася даже собирался поколотить лису за то, что она съела Колобка, к счастью для лисы в городе её встретить было невозможно, да и в ближайших лесах области тоже.
   - Слышал, - сказал Садовников. - Но это не я. Я взял учебник и ушёл. Мне потом Ираида Викентьевна сама рассказала. Она так плакала. Жалко её.
   - Кого жалко? - встрепенулся Вася. - Зачем она плакала? Я его как стукну!
   - Кого, Василий?
   - Мать, неужели непонятно? Кто обидел - вот кого.
   Юный поборник справедливости потряс кулачком.
   - Не переживай, женщины часто плачут, - сказал Володя, старательно обходя тему свинки. - Поплачут и перестанут. Ты лучше рот вытри, весь в каше... А я быстро ушёл из библиотеки.
   - Да, он взял и ушёл, - подтвердила Лосева. - Я всё время там была.
   - Вы кого-нибудь видели?
   - А, это вы про свинку! - дошло вдруг до Почаева, но он тут же замолчал, получив тычок в бок от более сообразительного Туманова. - В смысле про библиотеку?
   - Меня интересует мальчик. Там был кто-то из мелких. Вы его не запомнили?
   - Мелких детей я, как правило, не замечаю, - ответил Садовников с некоторым пафосом.
   - А меня замечаешь! - встрял Вася.
   - Ты не мелкий. Ты невысокий. А это совсем другое.
   - А-а-а, - сказал Вася.
   - Я тоже не очень запомнила, - произнесла Вика, - но он был беленький, как вот они.
   Девочка указала на Женьку и Саню.
   - Согласен. Дитя было светловолосое, - кивнул Володя. - Он копался в отделе про животных. И у него шнурок был развязан.
   - Ничего себе, не замечаешь! - вскрикнул Туманов. - Какие-то шнурки запомнил!
   - Запомнил. Потому что дитя шагнуло вбок и грохнулось оземь.
   - А потом куда дитя делось? - Нина Витальевна отложила столовые приборы, подалась вперёд.
   - Не знаю. Я тут же забыл о нём.
   - А ты? - Рукавица обратилась к Вике. - Ты не знаешь, куда мальчик потом делся?
   - Он спиной ко мне сидел, когда упал. Не стал вставать, а сел и всё. Наверное, он завязывал шнурок. Но я книги подклеивала, мне некогда было смотреть по сторонам. Клей как раз высох, я тогда взяла следующую книгу. А куда мальчик подевался, я не знаю, я тоже сразу про него забыла.
   - Там ещё Овсянников, Вальцов и Вешнякова были, - подсказал Почаев.
   - Ты откуда знаешь? Ты там тоже был?
   - Мне Юлька Вешнякова сказала, - пожал плечами Саня. - Она болтушка, всё выбалтывает.
   О Вальцове Ираида Викентьевна в кабинете директора не упоминала. Рукавица взяла это на заметку, не понимая пока, как это может ей пригодиться. Более ничего вытянуть не удалось, кроме того, что вся школа знала о происшествии с Донечкой, и единого мнения насчёт убийцы не существовало. Овсянникова, как ни странно, подозревали меньше всего.
   - Да он вечно с мышками и крысками возится... Раньше возился, - туманно добавила Вика. - Мы с ним в садик вместе ходили. Он добрый.
   - И у меня в садике есть Славка, он тоже добрый, - сообщил Вася, не сильно вникающий в суть беседы, уронил голову на стол и уснул.
   Ребята восприняли это как сигнал окончания трапезы. Володя отнёс малыша в кровать и зачем-то задержался в спальне. Вика направилась-таки к раковине, собрав тарелки. Там раскрыла томик Стивенсона и, косясь на книгу с приключениями, стала мыть посуду. Почаев с Тумановым отбыли, не дождавшись десяти вечера, чем изрядно облегчили участь Нины Витальевны, ибо на очереди стояла проверка тетрадей.
   Халилов протянул Рукавице деньги. Тысяча рублей! Нина Витальевна смутилась - вознаграждение показалось ей чрезмерным. Она взяла половину, но Руслан вторую половину шлёпнул, припечатав, о стол и заявил:
   - Папа спросил у Михаила Ивановича, сколько платить. Михаил Иванович сказал, что тысяча - это минимум. Папа для начала решил дать тысячу. Если вы не возьмёте, папа подумает, что вы плохой репетитор.
   Ох, уж эти восточные люди, подумала Нина Витальевна. Для них мерилом успешности служит не объективный результат, а то, как этот результат преподносится. Если его подают, выставив недорогую цену, значит, он плох. То, что низкая цена может являться следствием оптимального расхода ресурсов или рывком в технологии или актом гуманности, к расчёту не принимается. В сущности, это типичное средневековье, но если возможности вознаграждения не слишком обременяют феодала, почему бы и не подыграть ему? Халилов был румян и упитан, вряд ли отец отрывал последние крохи от семейного бюджета, дабы вложить знания отпрыску. Вон, и ручка у него золотая. Рукавица взяла деньги. То, что за два академических урока, то есть за полтора часа работы можно получить пятую часть месячного жалованья, поразило её до глубины души.
   - А ещё вы меня очень вкусно накормили, - добавил Руслан. - Я маме сажу, чтобы она тоже пшено варила. Я раньше его не пробовал.
   Вкусно то, что никогда не ел. А если есть это через день, вкусно уже не покажется. Такая мелькнула у Нины Витальевны мысль, и она даже слегка позавидовала Халилову: сколько ещё открытий на гастрономическом поприще ожидает его!
   Когда Руслан отбыл, Садовников вышел из Васиной комнаты (сама Нина Витальевна спала в гостиной, раскладывая ветхий диван) и, помявшись, попросил повторить объяснение про последнее неравенство на халиловском занятии.
   - Ты слушал урок! - воскликнула Нина. - А разве ты не был занят с Васей?
   - Был, - согласился Володя. - Только одним ухом я слушал, что вы говорили, а вторым слушал лепет прелестного дитя.
   Рукавица повторила объяснения, и Садовников откланялся.
   - Володя! - окликнула она юношу, когда тот уже вышел на лестничную площадку. - А чем, собственно, ты с прелестным дитятей занимался?
   - Дитятя знает то, что не знаю я, - уклончиво ответил Садовников. - Я выпытывал из него полезные сведения. У вас очень развитый сын.
   Худой угловатый юноша развернулся и стремглав понёсся вниз по ступеням. Нестриженые космы его взлетали над головой при каждом прыжке. К груди он прижимал дипломат, как прижимают что-то невероятно ценное.
   Захлопнув за ним дверь, Рукавица подумала, что вечер нынче - форменный бедлам. Толпы ходят по её квартире, что-то делают, не оставляя шанса на отдых и уединение. А на злополучные четвертные контрольные практически не осталось времени. Она хотела намекнуть засидевшейся Лосевой, что уже почти десять и пора домой, но Вика, закрыв Роб Роя, вдруг пошла по пути Садовникова и поинтересовалась, что такое модуль и квадратный корень. Рукавица объяснила, не стараясь подобрать слова попроще. Она так устала, что, напротив, пояснила как можно более сухо и скучно, чтобы девочка скорее ушла. Но та удивлённо воскликнула:
   - Это так просто? И чего они не понимали?
   - Одно дело сказать, что это такое, другое дело - применить это в задаче, - назидательно изрекла Рукавица, чувствуя себя старой толстой грымзой со значком на груди "Пятьдесят лет педагогического стажа".
   Лосева потребовала дать задачи, которые разбирали с Халиловым, Рукавица, пожав плечами, отчеркнула на листке бумаги десяток строк, а сама с любопытством уставилась на пигалицу, которой подсунули задачи не по возрасту. Лосева правильно решила первые несколько задач, а потом часы пробили десять и она, бросив работу, побежала домой, оставив Нину Витальевну в совершено обалделом состоянии. Вот так просто - взяла, да и решила!
   Провозившись с тетрадями до трёх часов ночи, Рукавица думала, что, свалившись в постель, она моментально отрубится, но почему-то сон не шёл, несмотря на усталость. Мысли её скакали, как маразматические козы, перекидываясь с Садовникова и его таинственных занятий на восточного недоросля Халилова, с Халилова на гениальную Лосеву, с Лосевой на почившую свинку, а там и на коллег: библиотекаршу, физрука, директора и русичку Тоцкую. Затем Рукавица принялась размышлять, с чего вдруг свинка навеяла тему сослуживцев, и решила, что Донечка была похожа на Алевтину Сергеевну - такая же округлая, пухленькая, со складочками на шее. Где-то к середине списка школьного окружения - примерно между Булкиным и Бурцевой (Бу-бу, настоящее Бу-бу! Это прилипчивое сочетание звуков, образованное первыми слогами фамилий, нагло пролезало между мыслишками и дразнилось высунутым языком) - Нина Витальевна осознала, что она живёт странной не своей жизнью. Она возится с детьми, она разгуливает по родителям, переругивается с Бугаём, выслушивает надуманные претензии Эльвиры Альбертовны, смущается от пристального внимания Сапрунова. Но это же всё не то! Суета, да не та!
   Нина стала мечтать, как хотелось бы ей жить. Она нарисовала в грёзах уютную трёхкомнатную... нет, четырёх-... нет, пятикомнатную! квартиру, потому что в мечтах к Ваське прибавилась девочка и мужественный супруг. Каждому ребёнку нужна своя комната, спальня для родителей, кабинет и общая гостиная. Заботливого мужа ей не обязательно. Муж пусть не боится брать ответственность за жизнь семьи и правильно воспитывает Васятку, а с домашними делами, со своим здоровьем, со своими деньгами она и сама справится. Красавца тоже не надо. Красавцы почти всегда - нарциссы. Лучше пусть будет умным, чтобы девочка тоже родилась умной. То есть, урода, конечно бы, не хотелось. Пусть будет обычный парень. Русые волосы, серые глаза, стройное сложение, но не дохляк. На этом описание внешности закончилось, потому что Нина ощутила некоторую неудовлетворённость благостной картиной.
   Хотелось бы самореализации, вот что - сообразила она. Слово было отвлечённым и неясным, ибо в чём состояла реализации её судьбы, Нина пока не понимала. По специальности она была математик, но математиком себя не считала. Вот у них на курсе были парни - это да! Настоящие математики! А она - так себе, ремесленник. Положим, интеграл вычислит и в ряд Фурье разложит, но этого мало для истинного полёта математической мысли. Если же судьба - педагогика (гадостное какое слово, сухое и скучное), то ученики ни фига не слушаются, половина ничего не понимает. Безвылазно сидеть дома и растить детей скучно. Что же остаётся? Нина решила взгрустнуть, но неожиданно для себя уснула, продемонстрировав замечательную черту молодости - плевать на беды, когда хочется спать.
   Её разбудил Вася, потормошив за плечо.
   - Мам, это стреляют, да? - спросил мальчик.
   На улице почти рядом с домом раздавались хлопки, и гулкое эхо разносило их по кварталам. Нина втянула сына к себе в постель, крепко прижав к себе и поцеловав в макушку.
   - Не подходи к окошку, - предупредила она. - Это одни злые дядьки воюют с другими.
   - И никого не жалко?
   - Всех жалко. Но они сами выбрали такой путь.
   - А у нас будет другой путь, да, мать?
   - Да, - пробормотала Нина. - Когда-нибудь в стране настанет хорошая жизнь, и по ночам перестанут бегать с пистолетами. И прекрати, наконец, называть меня "мать". Слово "мама" мне нравится больше.
   - Хорошо, мать. Теперь ты будешь мамуля.
   Вася вздохнул и уснул, а за ним смежила очи и мать-мамуля.
   Нина Витальевна не одна в ту ночь ворочалась на жарких простынях. Николай Сапрунов, отыграв привычную роль а-ля "Кушать подано" в обрыдлом семейном спектакле удовлетворения законных потребностей, лежал на спине, скрестив руки, и слушал, как тоненько похрапывает Ирина. За стеной что-то бормотала Светланка. Сапрунов встал, заглянул в комнату дочери. Девочка спала, расшвыряв одеяло и подушку, в позе морской звезды. Николай навёл порядок, укрыл дочь, попытался понять, что та бормочет. Потом, не желая идти под бочок к супруге, отправился на кухню. Дома он старался не курить, но на улицу было идти лень, поэтому он открыл окно и задымил в промозглую темноту, ловя ладонями редкие капли дождя. Свет он выключил.
   Он тоже принялся мечтать. Ирина в воображении была отправлена в отставку, а сам он жил-поживал с Ниной Витальевной, мальчиком по имени Василий и дочкой Светочкой. Дома был строгий порядок и безупречная чистота. Нина частенько с ним спорила, но он уважал её мнение. Он, вообще, уважал женщин непокорных, самодостаточных и раскованных. Пару раз в неделю он навещал бы Эльвиру. Нина, разумеется, об этом бы не знала. К стародавней приятельнице он похаживал бы из уважения и привязанности. Как порвать с человеком, искренне привязанным к тебе, не сделав тому больно? Да и надо ли делать больно? Разве цель нашей жизни - боль?
   Впрочем... Впрочем, можно куда-нибудь уехать и выбросить из головы и жену, и Эльвиру. Страна большая, учителям и следователям везде найдётся работа. Первым - к счастью, вторым - к сожалению. Нина очень молода - на половину своей жизни моложе Николая; ей будет спокойно жить под крылом опытного человека. Она не столь ослепительна, как жена, но кто знает, что будет через десять лет? Супруга раздобреет, это видно уже и сейчас по намечающемуся второму подбородку и чуть сгладившейся линии талии и бёдер, но в ней по-прежнему не будет того пламени, что полыхает вокруг Эльвиры, тоже, кстати не худенькой. Ниночка же расцветёт, войдёт в самый очаровательный женский возраст, а стати её в виду природной склонности к худобе будут лишь чуть тронуты мягкостью.
   Сапрунов докурил и долго затем смотрел в ночь, подсвеченную фонарями и низкими серыми облаками, кажущимися розовыми из-за отблеска городских огней. Он не замечал ранее этого оттенка туч и только сейчас вдруг увидел алые сполохи на кучевых громадах. Влюблённость порождает в душе сентиментальность, подумал он. Месяц назад эти тучи и эта бриллиантовая морось и эти огоньки светильников среди пляшущих ветвей берёз были бы попросту проигнорированы. Взгляд не зацепился бы за них, так как никакого отклика они бы не несли. Но теперь любая туча станет напоминать вечер, когда он обнял Ниночку, а капли нудного надоедливого дождя - диадему мороси на пушистых её волосах.
   Николаю, так же, как и Нине, внезапно пришло понимание, что его жизнь будто чужая. Он глядел на себя самого с высоты раскачивающейся за окном берёзы и удивлялся: какого чёрта он живёт, не так, как хочется? Что это - боязнь причинить боль двум, нет, трём, если считать Светланку, женщинам или его собственная нерешительность?
   На большой перемене следующего дня Рукавица засела в учительской с журналами всех пятых классов: "А", "Б", "В" и "Г". Слава богу, их всего четыре. Вооружившись расписанием, она проверила отсутствующих учеников в то время, когда у её шестого "В" была злополучная физкультура. Таких нашлось добрый десяток, но лишь двое именно прогуливали - у них были точечные пропуски. Первый мальчишка из пятого "Б" пропустил урок ИЗО, второй - из пятого "Г" - музыку. Не любят нынче детишки искусства, усмехнулась Рукавица. Осталось только взглянуть на этих прогульщиков. Светленький - тот, что нужен.
   Под предлогом того, что в её кабинете якобы был потерян пенал с подписанной фамилией, Нина посетила классы подозреваемых. Однако тут её ждало разочарование: и Шумилов из класса "А", и Бойчук из "Г" - оба оказались светло-русыми. Шумилов был полноват, в шевелюре его отливала чуть заметная рыжина; Бойчук был крохотным и тощеньким существом с волосками сероватого оттенка. Обоих можно было назвать блондинчиками. Оба, скорее всего, годам к пятнадцати потеряют младенческий блонд, приобретут обычные тёмно-русые или даже каштановые волосы, но пока оба годились на роль свидетеля сцены в библиотеке.
   Решив, что теперь уже спешить некуда, и главное - не пороть горячку, Нина Витальевна отложила на вечер разработку планов по раскалыванию двух подозреваемых в этом детективе. В последний день четверти дел было невпроворот. Чего только стоит выставление итоговых отметок несчастному седьмому "Г"!
   Воспитанники Инны Андреевны Бурцевой - ребята из класса коррекции - отличались необычайной сплочённостью состава. В классе числилось всего двенадцать человек, но на уроки ходило одиннадцать. Единственная девочка, записанная в него, отказывалась ходить на учёбу, её мать обивала пороги школы и РОНО, добиваясь перевода дочери в обычный класс. И было отчего. Одиннадцать пацанов - футбольная команда зверёнышей - даже не шалили. Они в полном молчании высиживали на уроке, в глазах их плескалась абсолютное выключение из этого мира взрослых, которым невесть чего надо. Полный игнор поначалу полностью вымораживал Рукавицу, она нервничала и повышала голос, пытаясь достучаться до странной глухой публики. Ребята лениво корябали вслед за учителем циферки и фигурки, но у доски или на самостоятельной работе не могли воспроизвести хотя бы точно такое же задание, но с другими числами. Нина Витальевна разрешала им пользоваться на контрольных чем угодно, даже калькулятором, но ни размусоленный до слюней образец решения, ни электронный прибор им не помогали.
   Интересно было то, что едва звенел звонок, эти абсолютные тупицы вдруг превращались во вполне разумных представителей человечества. Мальчишки срывались с места и неслись в парк через дорогу от школы. Там они резвились, предпочитая всем развлечениям драки между собой или задирание проходящих мимо ребят, младше по возрасту и слабее. Затем они вваливались на очередной урок грязные, с их ботинок стекали струйки воды, почерпнутой из дренажных канав парка, к концу урока просыхали и оставляли под стульями и партами тонны песка.
   Детей с подтверждённым диагнозом "Дебильность в лёгкой стадии" было двое: Воронин и Талалайкин. Воронин имел явно выраженный фетальный алкогольный синдром: уплощённая переносица, сглаженная губная бороздка, набегающее на слёзный канал монгольское веко. Талалайкин же выглядел почти красавчиком с густыми каштановыми кудрями и пронзительными карими очами, если бы не вечно приоткрытый рот и безвольный подбородок. В прочих, не будь Нина Витальевна с ними знакома, невозможно было бы распознать отсталых неразвитых личностей.
   Научить седьмой "Г" чему-либо было невозможно. Ставить всему классу двойки за четверть - тоже. Когда Нина Витальевна вывела предварительные оценки и вручила их Бурцевой, та пошла зелёными пятнами.
   - Что это такое? - спросила она, влетая в кабинет Рукавицы. - Как это понимать? Весь класс неудовлетворительно?
   - Да. Они трёхзначные числа в столбик сложить не могут. А я им должна формулы уже рассказывать.
   - Все, значит, могут научить, в вы не можете? - ядовито поинтересовалась Инна Андреевна и потрясла журналом, в котором седьмому "Г" по всем предметам были нарисованы троечки. Только Бугай вывел всему классу, за исключением Талалайкина, неуд.
   - Значит, не могу. Я объективно оцениваю их знания и свои умения.
   - Я буду ставить вопрос о несоответствии!
   - Ставьте, - пожала плечами Рукавица. - Мне по барабану. Ну, выгонят меня из школы - немного потеряю.
   Она, конечно, грубила, но не грубость вывела Бурцеву из себя, а равнодушие и пренебрежение, с которым Нина Витальевна встретила угрозу. Подобная реакция не вписывалась в привычную картину мира учителя, накрепко приросшего за двадцать пять лет службы к устоям системы образования.
   - Вы ещё пожалеете! - сказала она, не понимая, что ещё говорить в такой ситуации.
   - Наверное, - согласилась Рукавица и уткнулась в тетради.
   Чуть позже Нина Витальевна поинтересовалась у Ольги Паниной, как ей удалось вывести трояки коррекционному классу.
   - Ха! - гаркнула Ольга, не выпуская сигарету из уголка губ (они сидели в курилке за стенкой кабинета физики). - Как-как? Дала каждому красный карандаш и велела раскрасить нашу страну на контурной карте. Сама показала, что красить. Потом сказала покрасить синим Францию, а зеленым Англию, но не показала, где красить. Они, естественно, напортачили. В итоге за карту все получили по тройке - одну-то страну с моей божьей помощью одолели. Ну, и всё остальное так же.
   Она смачно затянулась, потом заявила:
   - Последнюю неделю докуриваю. Потом бросаю.
   - Что это с тобой?
   - Кажется, у меня скоро будет маленький ракетчик, - просто ответила Ольга, и неясно было, рада она беременности или нет.
   Рукавица, вытаращив глаза, пробормотала поздравление.
   - Погоди поздравлять, - остановила её подруга. - Вот замуж позовут, тогда поздравляй.
   - А не позовут?
   - Тогда подумаю. Может быть, всё равно приму поздравления. А, может, и нет. В караоке пойдёшь?
   - Пойду. Только на каникулах. Сейчас времени нет.
   Нина позавидовала безмятежному состоянию Паниной. Сама она, узнав о скором появлении Васи, неделю не могла ни есть, ни спать. Какое там караоке. Ольга же спокойно дымила, не переживая о грядущих изменениях в жизни... Или не будет изменений?! Нина испуганно схватила подругу за руку:
   - Оля, ты смотри у меня... Ты не вздумай! Справимся, если что! Я как-то справляюсь, и ты справишься!
   - Конкретно сейчас, Нинок, я не беспокоюсь, ибо думаю о нашем светоче разума, о трубном голосе совести - о Бугае нашем Батьковиче.
   - У тебя точно всё в порядке? Может, лучше о ракетчике своём думать? Он знает?
   Ольга Олеговна затушила окурок и рассмеялась:
   - Да я не в том смысле! Упаси господь меня от Бугая в постели! Так и представляю: "А ну, ать-два! Упала, отжалась! Ноги шире! Шире, я сказал! Кто растяжку не делал?! Двойка за растяжку! А теперь подъём переворотом! Переворотом, а не соплёй! Двойку тебе за переворот!"
   Рукавица, представив это душераздирающее действо, перекрестилась:
   - Чур меня, чур!
   - Я тут к Пеговой забежала по надобности, а там Бугай сидит. Злой, как тысяча чертей. И, представляешь, закинув ногу на ногу, распекает директрису. А та слушает, как нашкодившая пятиклашка - вся красная и губы кусает. И знаешь, о чём Бугай выговаривает?
   - О чём?
   - О том, что не собирается ставить за красивые глазки оценки тем, кто прогуливал. И пусть его, мол, уволят, но дети должны видеть непреклонную твёрдую позицию учителя. Эльвира его спросила, у какого класса больше всего двоек и неаттестаций, и - та -дам! Угадай, у кого?
   - У шестого "В", - упав духом, предположила Нина.
   - Нет. Твои на третьем месте. А на первом месте - шестой "Г". Наши обожаемые особо одарённые детишечки.
   - А что Эльвира?
   - Не знаю. Она так свирепо глянула на меня, что я намочила штанишки и пустилась наутёк. А Бугаю, наверное, достанется на орехи. Дурак. Трудно, что ли, нарисовать тройки? Мячик кинул в стенку - молодец, умница, вот тебе хорошая оценка.
   - Значит, и я дура. Я им тоже всем пары вывела.
   - Зря. Какой толк закидывать их двойками и оставлять на второй год? Больше ума у них не станет, против природы не попрёшь. Дотянем до девятого класса, а там пусть жизнь учит.
   - А экзамены?
   - Бог мой, наивное дитя!
   - Ну, положим, и экзамены за них решим, а они пойдут в ПТУ, положим, на крановщика, да и угробят кого-нибудь.
   - А что с ними делать? Пусть по улицам шатаются? Хулиганством занимаются? Нет, лучше уж под нашим присмотром пусть изображают учёбу. Зато и сами не убьются, и никого не убьют.
   - Коли так, пусть сидят под нашим присмотром, но с честными двойками. Три года проведут в одном классе, потом им стукнет четырнадцать и до свидания со справкой. Есть куча профессий, где не требуется никакого аттестата.
   - За это РОНО нас лишит всех возможных премий и директора попросит с тёпленького места.
   - Значит, с РОНО и надо начинать. А на премии мне плевать.
   Рукавица самодовольно вспомнила урок с Халиловым. Взять на репетиторство двух-трёх человек, и можно жить, ни под кого не прогибаясь.
   - Ох, Нина! Лучше мужика найди себе, чем революцию устраивать. Я вижу, к тебе Николя клеется? Он ничего, симпатичный. Брутальный такой самэц.
   - Этот самэц женат и ходит к Эльвире. Ему в гареме меня только не хватало.
   - А этот - помнишь, с ним в клубе танцевала? Вообще, отпад мужчинка! Эх, мне бы он попался! Уж я бы его не отпустила!
   - Так что ж ты тогда не пошла с ним знакомиться?
   - Я не в его вкусе, - вздохнула Ольга. - Я сразу поняла - он любит худышек. Типа тебя. Я пока со своим плясала, видела, как таращится то на тебя, то на ещё одну тощую швабру.
   - Я, значит, швабра? - развеселилась Нина. - Тогда ты - калорифер.
   - Почему калорифер?!
   - Потому что красивая и горячая!
   - Разве калорифер красивый?!
   - У меня в кабинете - красивый.
   Печку в холодный сырой кабинет математики принесла мать Андрея Журикова. "Теперь точно не замёрзнете, - сказала она, деловито пристраивая чудовищный агрегат в угол возле окна и торцевой стены с доской. - Главное, не забывайте выключать, а то пожар устроите". Мать Журикова, женщина с грубыми потрескавшимися руками и обветренным лицом, носила очки, которые совсем не вязались с её пролетарской внешностью. Она трудилась в электротранспортном парке, водила трамвай по пятьдесят второму маршруту. Когда её вагон ехал мимо школы, мать Журикова от души трезвонила колокольчиковым сигналом. Журиков, сидевший у окна в четвёртом ряду, подскакивал и махал водителю рукой. На мальчишку ругались, но он всё равно махал, даже Тоцкая не смогла одолеть эту искреннюю демонстрацию любви.
   Трамвайная печка, выдранная из списанного состава и кем-то переделанная под включение через розетку, жарила, как котёл у чертей в аду. Нина Витальевна включала её лишь периодически и ненадолго, а иначе печка выбивала пробки. Пяти минут обогрева хватало на целый урок, а затем сквозь щели между панелями стен и щели в рассохшихся рамах выдувало нагретый воздух. Денис Жухевич по просьбе Рукавицы раскрасил печурку под Гжель. Выглядела это красиво и смешно одновременно, так как вместо цветочных узоров печку покрывали бело-синие машинки, ракеты и танки. Ольга очень смахивала на это устройство - тоже нарядная, броская и жаркая.
   На уроке у седьмого "Г" Нина Витальевна недрогнувшим голосом объявила, что у всего класса в четверти выставлено "два". Мальчишки как по команде набычились и исподлобья глянули на неё, отчего Рукавица ощутила себя тореадором перед стадом боевых рогатых животных.
   - Дома ругать будут? - спросила она Егорова - мальчишку с первой парты.
   - Не знаю, - пробубнил тот равнодушно.
   "А меня - будут, - подумала она и вздохнула. - Вместе с Бугаем".
   И неожиданно для себя впервые почувствовала к нему симпатию. Воображение тут же нарисовало картину: они стоят с Василием Валентиновичем спиной к спине, как в старых гангстерских фильмах, и отстреливаются от Бурцевой, Тоцкой и Пеговой. Ей стало смешно и она произнесла подобревшим голосом:
   - Ребята, помните, что любят и уважают вас не за оценки. Это ерунда, что у всех двойки. В следующих четвертях постараюсь учить вас по-другому, чтобы и интересно было, и двоек не было.
   - А за уважают? - спросил вдруг Егоров. Вопрос его, касающийся абстрактных понятий, был своего рода прорывом для приземлённого примитивного существа.
   - Кто за что. Я, например, за честность, за свою точку зрения и за умение сделать что-то своими руками. Вас я тоже уважаю, за то, что не лжёте. Не сделали домашку, ну и не выдумываете всякие отговорки. Честно говорите, что не хотелось или непонятно было. Я вам за это ставлю два, но в душе уважаю.
   Парни минуту переваривали сказанное, а потом Вторниченко со второй парты заявил:
   - А я умею стулья чинить. Хотите, починю?
   - Почини.
   Мальчишка достал из портфеля нож - настоящую финку с красивой деревянной ручкой, - коробочку из-под монпансье с болтиками и винтиками и изоленту. Непонятно, зачем он всё это таскал в школу, но через некоторое время была прикручена отвалившаяся спинка стула, а края сиденья обклеены изолентой, чтобы нога не цеплялась за расслоившийся шпон.
   - Здорово! - восхитилась Нина Витальевна. - Давай рассчитаем, сколько надо такой изоленты, чтобы полностью оклеить по краям все стулья в классе, и всем поставлю отметки в счёт следующей четверти.
   - Три рулона! - выкрикнул Талалайкин.
   - Дурак! Двух хватит, - осадил его Егоров.
   Рукавица рассказала, как считать, заодно напомнив им понятие периметра, и ребята, движимые любопытством, с грехом пополам выяснили, что достаточно полутора катушек со стандартной длиной ленты. Выводя им в журнале четвёрки, Нина размышляла о том, что с этими товарищами надо заниматься чем-то конкретным и намеренно пренебрегать программой министерства образования. Бедлам в этой программе. Всех - под одну гребёнку, а так нельзя. То, что обычному подростку одиннадцати лет - чистая ерунда, особой публике - всё равно что рассчитать траекторию космической ракеты. А раз так, раз программа составлена для сферического ребёнка в вакууме, то Нина тоже будет плевать на неё, как и программа плюёт на всех, кто выходит за пределы трёх статистических сигм. Главное - выдержать натиск начальствующего состава.
   От мысленного вызова директорам, завучам и инспекторам, Нина Витальевна раскраснелась и словно зажглась. Мальчишки, уловившие её настроение, попросили ещё что-нибудь посчитать. Рукавица рассказала им о способах обвеса и заодно ввернула понятие процента. До конца урока они высчитывали возможную потерю денег, если мясо покупать только на рынке у нечестных продавцов.
   После двух занятий с Халиловым, Рукавица решила обрадовать сына и повела его в магазин. В здании бывшего "Детского мира" теперь располагался "комок" - коммерческий магазин, а вернее, россыпь крохотных лавок со всевозможным добром. Миновав клетушки с развешенными до потолка шмотками, потолкавшись в обувном отделении, преодолев толпу возле стойки с прокатом видеокассет, проскользнув сквозь молчаливый народ у книжных развалов, Нина и Вася добрались до витрины с игрушками. Рядом с витриной на табурете скучала молодая женщина с боевой раскраской в виде нарочитых стрелок и алых губ и от нечего делать полировала ногти. На глазеющих ребятишек продавщица не обращала внимания.
   - Ну, Василий, выбирай, - сказала Рукавица. - Какую ты хочешь игрушку?
   Мальчик с подозрением спросил:
   - У тебя, что ли, денег много?
   - Не очень. Но на игрушку хватит.
   - И йогурт купить хватит?
   - Хватит.
   - Точно?
   - Да точно, точно! Выбирай!
   Продавщица, слышавшая весь диалог, усмехнулась. Нина Витальевна заметила усмешку, но не придала ей значения. То же мне, королевишна из комка!
   - Ну-у-у..., - протянул сын.
   Он тщательно рассмотрел резиновые фигурки динозавров, презрительно сморщился. Большой знаток вымерших ящеров, Вася особым презрением почтил как бы анкилозавра. Нина, до дыр зачитавшая ему справочник по древним рептилиям в издании Упсальского университета, тоже увидела явную непропорциональность головы и хвоста. На пистолетиках и автоматах взгляд мальчика не задержался вовсе. Полицейская машина и плюшевая обезьяна удостоились минутой внимания. Зато огромный грузовик с пультом и проводом вызвал явный восторг.
   - Самосвал сколько стоит? - спросила Нина.
   Отложив пилку, продавщица с издёвкой в голосе озвучила цену, от которой в горле появился ком. Сглотнув, Нина спросила сына:
   - Нравится? Берём?
   Вася, поглядывая то на мать, то самосвал, то на продавщицу с наглой улыбочкой на лице, явно страдающем избытком макияжа, произнёс:
   - Я не хочу самосвал. Я хочу уточку.
   И он ткнул пальцем в простую пластмассовую утку для ванны.
   - Ты что! Какая утка! Тебе почти пять лет! - изумилась Рукавица.
   - Самосвал на батарейках, а батарейки загрязняют землю, - выпалил Вася.
   - Кто это тебе сказал?
   - Володя!
   Нина Витальевна хмыкнула. Садовников, значит, по-тихому воспитывает Васю на свой манер! Она при этом прекрасно видела, что сын очень хочет этот пилотируемый грузовик. Очень! И очень плохо, просто погано, что Вася привыкает к нищете, что он боится трат и боится денег. Поэтому Нина сказала:
   - А мы специальные батарейки купим. Волшебные. Которые не загрязняют почву... Девушка, у вас, ведь, есть волшебные батарейки?
   Что-то в её голосе было такое, что сбило спесь с раскрашенной продавщицы, такой же, по сути, жалкой, как и её нечаянные клиенты в этом странном и дурацкой времени, когда работающий человек не может порадовать дитя игрушкой. Продавщица глянула на беленького малыша с поджатыми губками и кивнула:
   - Конечно, есть. Вот смотрите: эти, которые дешёвые, они не волшебные. Они обычные. А вот эти подороже, зато ничего не загрязняют. - И прибавила почти шёпотом, - И служат дольше. Эти-то дешёвые, сразу сгорают.
   На волшебные батарейки Вася с радостью согласился. Выходя из магазина, превращённого в ненормальное суетное торжище, мальчик крепко прижимал к груди самосвал, в кузове которого бултыхалась несчастная пластиковая уточка. Её взяли до кучи, потому что Нина вспомнила, что сын был лишён радости плюхаться с игрушками в ванной. Васю, впрочем, до сих пор это не сильно расстраивало, так как в его представлении половинки деревянных прищепок и железная кружка были вполне годными предметами для морского боя и внезапного шторма. Туфли себе Нина Витальевна так и не купила. Зато она приобрела чёрную краску для волос и вечером, когда чадо уснуло, закрасила потёртости на штиблетах.
   На педсовете их чихвостили вместе - Нину Витальевну и Бугая. Завуч Маргарита Аркадьевна, долго и нудно распиналась на тему педагогической негибкости и неумению подобрать ключик к любому ребёнку. Бугай сердито зыркал из-под густых бровей на оратора сжимал-разжимал кулаки. Рукавица, наблюдавшая за его упражнениями, в какой-то подумала, не хочет ли физрук огреть этим кулаком завуча, и еле погасила предательски вырвавшийся смешок, чем несказанно разгневала директрису, краем глаза следившую за нарушительницей устоев. Пегова барабанила пальцами по столу и вся клокотала. Рукавица с её наплевательским отношением к руководству и неписаным правилам была просто невыносима!
   Коленька, вновь промечтавший половину ночи об иной жизни, не пришёл, вопреки обыкновению, нынче утром, и Эльвиру это уязвило. Они встречались по понедельникам - удобный день, когда все вокруг страдают от начала тяжёлых будней и мало обращают внимания на то, что происходит вокруг. У Сапрунова имелся свой ключ от квартиры Эльвиры Альбертовны. Он иногда кормил кота, когда хозяйка дома засиживалась на чьём-нибудь банкете-юбилее и заранее просила помочь с Маркизом. Однажды, правда, вышла накладочка - в тот миг, когда Сапрунов наливал Маркизу молока, на пороге возник невысокий плечистый парень. Скрестив руки, он смотрел, как Николай колдует у блюдечка (коту полагался немецкий фарфор с самым изысканным рисунком). Парень вошёл и стоял бесшумно; когда Сапрунов разогнулся, он сдержанно поздоровался и Николай вздрогнул, пролив несколько капель молока.
   - А вы - Николай Александрович? - уточнил молодой человек.
   - Так точно.
   Сапрунов с любопытством оглядывал незнакомца, который спустя миг стал ему казаться очень и очень знакомым.
   - А вы - Виктор?
   Об этом можно было и не спрашивать. Парень был до боли похож на Эльвиру Альбертовну, и так же, как мать, выглядел сам себе на уме. Именно тогда Сапрунов вдруг отчётливо осознал, что сын его любовницы по возрасту ближе к нему, чем сама любовница. Виктору через год должно было стукнуть тридцать, и тогда они бы находились в пределах одного десятилетия. А с Эльвирой такого никогда не произойдёт, подумал в тот день Сапрунов.
   Эльвира Альбертовна встала перед учителями, окатила всех тем профессиональным взором, что использовался многими её коллегами специально для туповатых учеников.
   - Что касается премии, - сказала Пегова, - то, она будет состоять их двух частей. Стандартная от РОНО и вариативная из директорского фонда. На стандартную часть, как вы знаете, я повлиять не могу, но вариативная доля будет делиться по усмотрению руководящего состава. Мы с Маргаритой Аркадьевной ещё поверим отчёты о четверти, но одно могу сказать точно - Василий Валентинович и Нина Витальевна из директорского фонда поощряться не будут.
   Тоцкая с Бурцевой победно глянули на Рукавицу. Та нежнейше им улыбнулась, потом опустила глаза вниз и подмигнула крашеным туфлям.
К оглавлению

Глава 11
Каникулы

   Накануне дня революции сильно похолодало, по ночам стало подмораживать, дождь сменился ясной сухой погодой с прозрачным небом и сухой позёмкой. В парке через дорогу от школы шуршали хрупкие листья, рассыпающиеся в пыль под каблуками прохожих. Трава в дренажных канавах звенела, тронутая морозцем. На их выбеленные стебли угрюмо таращились вороны, непривычно тихо восседающие на ветвях тополей. Сойки, обычно державшиеся подальше от серой вороньей братии, напротив, вольно летали, дурачась и радуясь; кряканье соек эхом разносилось между стволов, птицы словно исполняли бестолковый гимн наступающей зиме.
   По хрусткой дорожке, яростно вдыхая свежий и чуть сладковатый воздух, шагал Василий Валентинович. Физрук шёл с непокрытой головой, тёмно-русые волосы его поблёскивали рыжиной под бликами ледяного солнца. Бугаю не было холодно. Ворот его куртки был расстёгнут до середины груди, руки, не прикрытые ни перчатками, ни глубокими карманами, энергично качались из стороны в сторону. От крепкой фигуры и ярко-розовых щёк, казалось, растекаются волны жара.
   На полянке у ручейка с вязкой холодной водой Бугая поджидал десяток согбенных кутающихся тел, являвших полную противоположность его здоровому виду. Молодые люди сосредоточенно дымили, стараясь не вынимать рук из карманов; из-за этого им приходилось перекатывать сигареты и выпускать струйки уголками губ. Кода Василий Валентинович встал перед ними и с вызовом глянул на парня в центре стаи, все как по команде сплюнули сигареты на землю.
   - Слышь, Бугай, - лениво произнёс центровой, - мы тебя предупреждали. Мы тебя мало предупреждали, да?
   - Вот чудаки, - спокойно сказал Бугай. - Неужели думаете, что взрослый человек станет потакать капризам младенцев?
   - Мы, значит, младенцы? - недобро сощурился его собеседник.
   - А кто же? Незрелые личности - вот вы кто. Личности, так и не вышедшие из подросткового возраста. Потому что стадом разгуливают и стадом нападают только подростки, то бишь, младенцы. А взрослый мужик имеет понятие чести. Взрослый мужик станет выяснять отношения один на один. - Он снисходительно оглядел задохликов и добавил. - Ну, ладно, хотя бы двое на одного. Вот ты, Байцеров, раз пришёл за брата заступаться, выходи вперёд. Выходите вдвоём - одолеете, так и быть, двойки исправлю.
   Байцеров - сутулый смуглявый парень ростом с Бугая, но значительно более тощий, - покосился на бицепсы физрука и нервно завертел шеей, словно стараясь сбросить с неё глупую головушку. Брат Байцерова, такой же смуглый и такой же костлявый, усмехнувшись, сделал шаг навстречу Василию Валентиновичу. В правой ладони заискрило, заблестело лезвие ножа, которое он ловко крутил между пальцев.
   - Ты баловство брось, - осадил его Бугай. - Я же не иду против вас с тем, что могу. И ты не ходи.
   Василий Валентинович вдруг сделал резкий выпад в сторону, перевернулся в воздухе и впечатал ногу в берёзку. Деревце, жалобно скрипнув, переломилось пополам.
   - Ну, вот, растение испортил, - проговорил Бугай. - Хорошо, что не человека.
   Парни с округлившимися глазами уставились на берёзку, потом на физрука.
   - Ни хрена себе... - просипел кто-то.
   - Вы думаете, поставили мне тогда синяк, я и испугался? - спросил Бугай почти ласково. - Я бы, ребята, мог вас так отделать, что годик бы полежали на больничных коечках. Но я как взрослый человек соизмерял свою силу и потому не бил. Вы же ученики, я обязан вас не калечить, а учить. Потому что настоящий мужчина может не знать всякие там литературы с математиками, но постоять за себя должен уметь. За себя и за женщину, и за ребёнка. А откуда в вас силы постоять, если вы и двух раз не подтянитесь. Ну, что, Байцеров, бьёмся честно? Я слово дал насчёт двоек.
   Парень, к которому он обратился, изобразил напряжённую работу мысли. Его брат, молча поигрывая ножом, тоже о чём-то думал.
   - Неужели так хочется сесть из-за того, что порезал учителя? - спросил его Василий Валентинович. - Да так глупо: тебе-то я ничего плохого не сделал. Пострадаешь из-за разгильдяя-брата.
   Тот открыл рот, но Бугай не дал ему слова и продолжил:
   - Ну-да, ну-да, вы братья, вы горой друг за друга, только братцу твоему по малолетке ничего не будет, а ты молодость проведёшь на нарах. Выйдешь без зубов с туберкулёзом, а у братика - другая жизнь, семья, дети, работа. Он и знать тебя не захочет.
   - Ты..
   - Не тыкай. Я правду говорю. Потому что брательник твой - крыса. Твоими руками хочет свою проблему решить. А ты как лох повёлся на это. Был бы не крыса, был бы мужиком, сам разрулил бы. Не можешь подтягиваться, значит, бегай. Не можешь бегать, отжимайся. Нормативов много, по каким-нибудь уложишься - вот и нет двойки.
   - Я не сяду, я...
   - Сядешь. - Бугай чувствовал уже, что тот колеблется и падает духом. - Вас тут много. Думаешь, все поголовно молчать будут? Не надейся, кто-нибудь да расколется. Потому что тоже крысята. Да и народу вокруг полно, сами посмотрите.
   По дорожке чуть поодаль мирно ковыляла старушка с пёсиком, столь же древним, как и она сама. На тропинке, пробирающейся сквозь заросли, прогуливалась женщина с коляской. Где-то в стороне слышались голоса двух пьянчужек.
   - В общем, так, парни, - обратился он к прочим, теряя интерес к брату Байцерова. - Сейчас каникулы, но я всё равно работаю. Если кто хочет научиться драться, милости прошу с семи до девяти в спортзал. Ученикам нашей школы и их родственникам это бесплатно. Я в это время и сам тренируюсь. Буду рад, если кто-то составит мне компанию.
   Демонстрируя полный контроль над ситуацией, он развернулся, подставив спины под десяток жгучих взглядов. Василий Валентинович удалился с видимой беспечностью уверенного в себе человека, но сам с облегчением выдохнул, когда поляна осталась далеко позади.
   Вечером того же дня он развесил груши на цепях, прикреплённых к длинным железным кронштейнам. Кронштейны, крюки и цепи он соорудил сам в начале года, отчаявшись найти подобный инвентарь в магазинах. На заводе, который пришлось ему покинуть из-за невыплаты денег, благодаря старым связям, нашлись нужные железяки, а три двенадцатикилограммовые груши он откопал среди барахла в каптёрке. Вес был невелик, но мальчишкам для начала вполне сойдёт. Он расстелил маты и выволок самодельный тренажёр - скамью и стойки под штангу. Ровно в девятнадцать ноль-ноль он принялся бегать по залу в синих боксёрских трусах. Отбегав, взялся за скакалку и долго прыгал, глядя в пустой проём входной двери. На миг ему показалось, что в коридоре мелькнула чья-то тень, но до фигуры человека эта тень так и не доросла. Усмехнувшись, Бугай приступил к растяжке. Его видели - это главное. Ни один мальчишка в мире не покочевряжится для острастки, прежде чем признает чьё-то главенство. Пусть сегодня двоечники украдкой подсматривают за его тренировкой, пусть завтра и послезавтра. Рано или поздно им надоест. Тот, кому надо, зайдёт в спортзал с независимым скучающим видом и снисходительно поколотит по соблазнительному драному боку мешка. Бугай даст ему перчатки - настоящие боксёрские перчатки - и проведёт лёгкий спарринг. А дальше посмотрим, во что это выльется.
   Во второй день каникул Нина Витальевна тоже вечеряла не дома. Она распивала чаи с дорогим шестым "В" и время от времени показывала им то, чему её когда-то учили в танцевальном кружке. Музыку принёс, как обычно, Болотников. "Вэшки", нимало не стесняясь, придуривались в танце, разукрашивая классические па самыми нелепыми коленцами. Васе выплясывать было скучно, он выскользнул из класса и побрёл по пустому коридору, который привёл малыша в центральный холл, там Вася обстоятельно подёргал ручки кабинета Булкина, кабинета физики, бывшей пионерской комнаты и, наконец, кабинета директора. Дверь Эльвиры Альбертовны поддалась, мальчик заглянул в святая святых, заметил Пегову и, страшно перепугавшись, понёсся по длинной перемычке мимо бухгалтерии, канцелярии, библиотеки и столовой. Эльвира Альбертовна, выйдя из кабинета, проводила взглядом улепётывающего ребёнка и, поняв, что это сын учителя математики, вернулась на место. Рукавица часто водила сына в школу, никаких неприятностей до сих пор мальчик не доставлял.
   Вася сбежал вниз по лестнице и в вестибюле остановился, привлечённый топотом и звуками глухих ударов, доносившихся из спортивного зала. Дверь в зал была приоткрыта. Мальчик смело ступил в царство его тёзки и замер от восхищения. Огромный дядька с голым торсом и горой мышц от души лупасил по груше, свисающей с кронштейнов. На руках у дядьки были настоящие боксёрские перчатки - Вася видел такие по телевизору, когда приезжал в гости к бабушке с дедушкой в Псков. Боксёр показался мальчику невообразимо прекрасным. В этой куче бицепсов, трицепсов, дельт и трапеций он не признал того негодного человека, что ругал курильщиков на турслёте. В Васиных глазах мигом померкли прежние кумиры - Туманов, Почаев, Садовников. Они были прекрасные ребята, но не обладали столь завидной фигурой. Померк даже тот волшебный человек, что вывел его из дремучего леса, ибо на нём не было такой красивой боксёрской одежды. Бугай же соединил, по Васиному мнению, в себе качества всех любимых персонажей: робота-полицейского, каратиста Брюса Ли, Громозеку и певца в гимнастёрке, который распевал "Атас".
   - Заходи, - сказал дядька, прекращая колотить мешок. По глянцевой коже его текли струйки пота. - Только ботинки сними. По матам нельзя ходить в ботинках.
   Бугай скрестил на могучей груди руки, от его строго взора мальчик стушевался и послушно стянул обувь.
   - Здравствуйте, - почтительно произнёс он, ощущая себя как в сказке. В детском саду у него тоже был зал для гимнастики, но тот зал и в подмётки не годился владениям великана-боксёра.
   - Иди сюда, - приказал Бугай. - Ну-ка стукни меня кулаком в ладонь.
   - Мама говорит, драться нельзя.
   - Правильно говорит. Но я же драться тебя прошу, а просто стукнуть. Это не драка.
   - Не драка, - согласился Вася и радостно засандалил кулачком в выставленную ладонь.
   - Ерунда, а не удар, - сказал на это дядька, и Вася оторопел. Обычно, когда он что-то делал, все начинали восхищаться и приговаривать, какой Вася умненький, какой Вася красивенький и какой Вася сильненький. Дедушка, например, во время борьбы с ним охал, стонал и молил о пощаде. Выходит, дедушка притворялся? Мальчик опустил кулачок и насупился. Одна короткая фраза заставила его вмиг повзрослеть - никто ранее не говорил ему правды! А вдруг, он не только не сильный, но и не умный и не красивый? И, ведь, мама, кстати, тоже никогда не восхищалась. Она целовала и говорила, что любит Василька, но не расхваливала.
   - Ты что, реветь надумал? - спросил боксёр. - Тоже мне, мужчина. Настоящий мужчина, когда ему хочется плакать, идёт и бегает или поднимает гантели. Ты знаешь, что такое гантели?
   Вася помотал головой - гантели он, как ни странно, не знал.
   Бугай, желая утешить малыша, вручил самые лёгкие девчачьи гантельки и показал, что с ними делают. Мальчик с энтузиазмом замахал железками.
   - Будешь заниматься, станешь сильным и вырастешь большим, - подбодрил Васю Бугай. Слова вышли банальными и неловкими, но по-другому Бугай не умел выражать своё расположение, особенно младенцам. - Тебе сколько лет?
   - Мне сейчас четыре года. А зимой будет пять лет.
   Мальчишка разговаривал чисто - не шепелявя и не картавя, глядел он очень осмысленно, хотя и насторожённо.
   - Я тоже зимой родился, - зачем-то сообщил физрук.
   Васе стало жарко и, подражая великану, он скинул кофточку, рубашку и майку. Наблюдая за его упражнениями, Василий Валентинович профессионально отметил, что у парня хорошая реакция и что он резкий и взрывной в движении. При должном старании из пацанёнка вышел бы неплохой спринтер или тот же боксёр.
   - Теперь можешь побить мешок, - разрешил Бугай.
   Он направился к дальней груше и с остервенением принялся молотить по ней, воображая, что под кулаками не снаряд, а наглая харя Байцеровского старшего брата и - время от времени - старая задница директрисы. Бить дам по лицу Бугай считал недостойным мужчины даже в воображении. Директрисе в воображении Бугая перепало не за лишение премии, а за несправедливую причину этого.
   В тот момент, когда Василий Валентинович выколачивал дурь из старшего Байцерова, надумавшего мстить за среднего брата, в зал ввалился Байцеров-младший - ученик седьмого "В" с пафосным именем Арнольд. То ли то, что он был самым мелким и самым балованным из трёх оболтусов, то ли то, что он попал в класс к жизнерадостной Ольге Паниной, но из всего шебутного семейства он выглядел самым благополучным. Бугай ему даже от щедрот душевных поставил в четверти "хорошо" - Байцеров-младший не прогуливал, хотя порой бузил на уроках.
   - А можно я тоже? - спросил пацан.
   - Только после разогрева. Пять кругов по залу, двести прыжков на скакалке.
   Бугай подумал, что Арнольда отпугнут эти скучные требования, но мальчишка, шустро переодевшись, добросовестно засопел на разминке. Четверть часа спустя, наблюдая за двумя парнями, воодушевлённо лупившими груши, Василий Валентинович с удовлетворением подумал, что начало не такое уж и провальное. Пришли не те, кого хотел бы он видеть в зале, и не факт, что они явятся на вторую тренировку, но семя брошено в землю. Теперь надо взращивать и лелеять. Радужное настроение физрука подпитал Овсянников, вслед за Васей покинувший бессмысленные танцы. Слава молча разулся и босиком ступил на маты.
   - Ты чё, придурок? Сначала разогрев! - осадил его Арнольд. - Пять кругов по залу, двести прыжков на скакалке.
   - Сто хватит, - перебил Бугай, критически оценивая тощую синеватую фигуру Овсянникова. - Он младше, и времени нет.
   Получасовое отсутствие сына Рукавицу не взволновало. Лосева, время от времени выбегающая в спортзал, доносила, что Вася у физрука, и Нина Витальевна расслабленно кивала. Упёртую дубину Бугая она тихо недолюбливала, но понимала, что общение с правильным взрослым мужчиной Васе не повредит. К тому же Рукавица после вчерашнего педсовета испытывала к физруку чувство солидарности - их обоих наказали материально за одну провинность, каковую и Рукавица, и Бугай считали не провинностью, а следованием объективности.
   Оно было к лучшему, то, что Вася изводил кипучую энергию вдали от матери. Где-то ближе к девяти часам вечера, когда счастливый Бугай показывал юному воинству приёмы растяжки, а сердитая Эльвира Альбертовна, не дождавшись Николая, швыряла папки в сейф и нервно курила в глухой пристройке к кабинету, в класс Нины Витальевны вошла мать Дениса Жухевича. Жухевич-старшая была в той же форме, в какой предстала пред очи директора. Рукавица сразу поняла, кто это - слухи о новом инспекторе по делам несовершеннолетних по школе бродили уже давно, да и Николай называл фамилию преемника. Анна Леонидовна уверенно промаршировала к магнитофону и выключила его.
   - Школа закрывается, - объявила она. - Все по домам.
   До официального закрытия, то есть, до двадцати одного ноль-ноль оставалось почти четверть часа, но дети, наболтавшиеся, наплясавшиеся и, как водится, натрескавшиеся баранок с чаем, достаточно устали, чтобы возражать. Разгорячённые движением, они лишь накинули верхнюю одежду и покинули класс. Чуть задержался Болотников, собирая магнитофон и кассеты, а также помогавший ему Зелинский. Парни возились неспешно, всё это время Жухевич буравила их строгим взглядом и молчала. Нина Витальевна от долгой паузы вдруг занервничала, мальчишки же и в ус не дули.
   - А Денис придёт завтра? - невинно поинтересовался Зелинский, но на его мордочке проскользнуло лукавство.
   На сегодняшней вечёрке не было ни Дениса, ни дружка его Ромы Вальцова.
   - Нет, - сухо ответила Анна Леонидовна и её прозрачно-голубые глаза стали чуть темнее. - Денис занимается.
   - Каникулы же! - удивился Болотников.
   - Не всем безразличны их отметки, - сказала Жухевич. - Поторопитесь, нам с классным руководителем необходимо побеседовать.
   Зелинский, перестав прятать усмешку, сочувственно подмигнул Нине Витальевне.
   - Почему вы поощряете такое панибратство? - спросила визитёрша. - Вы не должны позволять. Дети не будут уважать вас.
   - Я не поощряю, - молвила Нина Витальевна. - Но и не вижу причин волноваться по этому поводу. Мне всегда казалось, что человека уважают не за суровый вид, а за нечто другое.
   Замечание Жухевич возмутило её. Какого чёрта она вынуждена оправдываться! Какого чёрта её, взрослого человека, воспитывает посторонняя тётка!
   - То, что вы называете "другим", - всего лишь потакание детским капризам.
   - Вы - мама Дениса Жухевич? - пресекла попытки назиданий Рукавица. - Вы извините, вы не были на собрании, я вас не признала. Вы по какому поводу? Хотите узнать оценки Дениса?
   - Я знаю оценки сына. Я пришла не из-за них, но мне настоятельно хотелось бы узнать, почему в этой четверти у сына столь низкий результат.
   - Низкий? - поразилась Рукавица. - У него почти все пятёрки!
   - Почти, но не все. Мой сын даже не хорошист. У него по физкультуре три. Вы знали, что у него выходит тройка?
   - Знала. Василий Валентинович заранее информировал и меня, и Дениса.
   - И вы ничего не сделали для предотвращения тройки?
   - А что я должна была сделать? Поговорить с физруком? Говорила. Он уверяет, что Денис постоянно лжёт, хитрит и норовит обмануть при сдаче нормативов.
   - Но вы проверяли?
   - Разумеется, нет. Я доверяю коллегам.
   - И вас не тревожит потеря имиджа нашего класса?
   - А в чём, собственно, потеря?
   - Денис был единственным отличником в классе. Теперь класс лишён ориентира и примера для подражания.
   - Ошибаетесь, - возразила Рукавица. - У нас появился новенький - Марат Башмаков. Он отличник. И Вика Лосева - тоже почти отличница.
   Слова эти сильно задели Жухевич - Нина Витальевна видела это, хотя та старалась держаться спокойно.
   - А как у них с физкультурой?
   - У Башмакова пять, у Лосевой неаттестация.
   - Лосева болела?
   - Лосева прогуливала.
   - Та-а-ак... Значит, пострадал не один мой сын.
   В некотором роде Рукавица была согласна со своей визави в отношении Бугая и его методов преподавания, но безапелляционность и нахрапистость, с которой Жухевич ворвалась к Нине, вызвала резкое отторжение. Это танк, а не дама, думала Рукавица, в упор глядя на Жухевич. Та, в свою очередь, также в упор смотрела на Рукавицу. Отвели глаза они одновременно.
   - Я провентилирую вопрос с физической культурой, - зловеще пообещала Жухевич.
   - Провентилируйте, провентилируйте, - произнесла Нина с лёгкой издёвкой, которую Жухевич или не заметила, или предпочла не заметить.
   - На ваших уроках Денис тоже лжёт? - спросила Анна Леонидовна.
   - Я не даю повода для хитростей. У меня каждый ученик получает свой вариант самостоятельных и контрольных. Я на карточках пишу двадцать пять вариантов.
   Это было истинной правдой. Рукавица, изрядно помучившись в борьбе со списыванием, проблему решила просто и элегантно: каждому выдавалось уникальное задание. Это стоило бессонной ночи при подготовке к работе - шутка ли придумать и написать столько карточек! - но гарантировало чистоту опыта.
   - Всё, что получают дети за контрольные - исключительно их личные достижения, - добавила Нина. - Если Денис по всем контрольным получил четвёрки, то это его личные четвёрки.
   - Но по домашней работе у него пятёрки! - сорвалась вдруг Жухевич, выдавая цель своего визита. - Почему вы не учитываете домашние работы?
   - Учитываю. Если ученик может без тетради повторить домашнюю работу у доски. Денис ни разу не смог повторить работу без ошибок.
   - Вы хотите сказать, что я за него делала домашнюю?! - повысила голос Жухевич.
   - Ничего я не хочу сказать. Не моё дело додумывать причины. Моё дело объяснить и проверить. И объяснить снова и снова, если кто-то не понимает. Я никому не отказываю в дополнительных занятиях. Вы видите - мы тут торчим до позднего вечера.
   - Пока что я вижу, вы тут ерундой занимаетесь!
   - Так каникулы же! - повторила Рукавица слова Болотникова. - Когда ещё заниматься ерундой, как не на каникулах?
   - Лучше, вообще, не заниматься ерундой!
   - Ерунда - это очень субъективное понятие. То, что вы называете ерундой, для другого человека покажется важной и нужной вещью. Мы сейчас танцевали - а это раскрепощение, психотерапия, физическое развитие, воспитание прекрасного... Вот, ваш сын - он изумительно рисует! Он потрясающе талантлив! Смотрите, как он мне тут украсил! - Нина вытащила из-под стола трамвайный калорифер, от вида которого Жухевич только скривилась. - Вам надо Дениса отвести в художественную школу. Ему это нравится, он это любит...
   - Он любит музыку, - оборвала Анна Леонидовна. - И математику.
   - Я не заметила этого.
   - Вы не его мать.
   - Я провожу с ним достаточно много времени.
   - Вы проводите его не слишком профессионально. Вы, простите, первый год в школе?
   Это уже был откровенный вызов и откровенная инсинуация. Нину это весьма раззадорило.
   - А вы, простите, первый год на должности инспектора? Вы сейчас в форме, стало быть, вы по делу?
   - По делу. - Жухевич взяла себя в руки. - Я по поводу Вячеслава Овсянникова. Мне нужна характеристика на него в письменном виде.
   - Для чего?
   - Для перевода в специнтернат. За ним числятся два серьёзнейших проступка: он нанёс увечье мальчику в драке и убил питомца из живого уголка.
   - Вы уверены, что это сделал он?
   - А кто же ещё?
   - У вас есть свидетели? Насколько мне известно, Слава отрицает и драку, и убийство свинки.
   - Естественно, он будет отпираться, - холодно усмехнулась Анна Леонидовна. - Он и в пятом классе отпирался, когда его поймали за кражей в магазине. Но простой обыск показал, что карманы его набиты ворованной жвачкой. Мне нужна характеристика к концу этой недели.
   - Вы простите великодушно, - сладко улыбнулась Рукавица. - У меня сейчас каникулы. Должностная инструкция в списке работ на каникулах не содержит упоминания о написании характеристик для посторонних организаций. Разве что по направлению от директора. Обратитесь, пожалуйста, к Эльвире Альбертовне. Если она подпишет указ о необходимости подобной работы, я, разумеется, исполню его.
   - Что ж, - медленно проговорила Жухевич, - решили прикрыться бумажками? Значит, и я начну действовать по инструкции. Но смотрите - не пожалейте.
   - Звучит так, будто вы будто объявляете мне войну, - сказала Нина.
   - Ну что вы! Мы же с вами в одной лодке. У нас общие цели.
   Жухевич, которую просто распирало от негодования, изобразила улыбку. Она развернулась и ушла, а Рукавица пробормотала ей вслед:
   - Ага - в лодке. Из задачки про волка, козу и капусту. Угадайте, кто у нас тут волк.
   Утром следующего дня выпал первый снежок. Он покрыл невесомым пухом сухие подмороженные дороги и бурые газоны. Ветер гонял его, как гоняет в июне тополиный пух, что было очень странно, так как обычно ранний снег был мокрым и тяжёлым, плавно переходящим в дождь и слякотную жижу. Но в этом году природа сжалилась, распахнув небо солнцу, и от души насыпала тончайшей воздушной крупки, лежавшей кружевом на асфальте.
   Нина Витальевна шла из детского сада, когда её окликнул Сапрунов.
   - Ты торопишься? - спросил он, и по лбу Рукавицы пробежали морщинки - она не помнила, чтобы они переходили на "ты". Впрочем, на "ты" разговаривалось легче, поэтому она запросто приняла новый стиль общения.
   - Не сильно. Мне только отчёт сдать, и больше дел нет.
   - Я вот что подумал, - Николай преградил путь и отечески поправил ей волосы, настырно выбивающиеся из-под косынки.
   - Что же?
   - Ты... Все носят шапки, а ты носишь платок. А в платке ты похожа на Грейс Келли. Знаешь, кто это?
   - Знаю. Но мне далеко до её красоты, так что не льсти.
   - Ты лучше, - заявил Сапрунов. - Она какая-то ледяная, а ты тёплая.
   - Николай Александрович, - вздохнула Рукавица. - Что-то ты кружишь вокруг да около. Может, выразишься яснее? Ты же не про платок хотел сказать.
   - Не про платок, - согласился Сапрунов и закурил. Нина знала, что курит он немного - в основном, когда волнуется или когда переполнен каким-либо чувством. Смешные эти мужчины: душа у них изливается не словами, а руками и телом. - Давай сходим в ресторан. Я угощаю. Только не в нашем районе, тут меня каждая собака знает. Выберемся в центр. На Невский. Идёт?
   Нина молчала, и Николай заторопился объяснить:
   - Ты, наверное, думаешь, что если я тебя приглашаю, то имею ввиду затем потребовать другого? А ты так не думай. Я просто хочу посидеть с тобой в уютном месте, вкусно поесть, поговорить и больше ничего.
   Он хотел добавить, что для другого у него баб и без ресторанов хватает, но вовремя спохватился. Ему и вправду больше, чем секс, хотелось пообщаться по-человечески с приятной женщиной. Жена красавица, но клуша; Эльвира умница, но некрасива и немолода. С женой говорить было не о чем, с Эльвирой разговоры сводились неизменно к работе - в своё прошлое и в своё личное она категорически никого не пускала, а несколько дам на работе, откровенно симпатизировавшие Николаю, казались чересчур вульгарными. Сапрунов смотрел, как крупка присыпает тёмно-синий платок Нины, и отчаянно желал сентиментально поворковать с этой девчушкой. Взяться за руки и шептаться обо всём на свете. Николай никогда ни с кем не шептался и, ощутив такое странное желание, решил, что, наверное, стареет.
   - Не знаю, - сказала Рукавица. - Я ни разу не была в ресторане. Я подумаю, ладно?
   Сапрунов возликовал. Он ожидал категорический отказ или вежливую отговорку, поэтому колебания Нины принял за безусловную победу. Как человек самоуверенный он отнёс это на счёт своей мужской привлекательности и не подозревал, что Ниной движет простое любопытство. Ей действительно не доводилось бывать в ресторане (демократические кафе не в счёт!); рестораны представлялись ей гнёздами декаданса, вертепами и чуть ли не притонами. Представление это сложилось по кинофильмам советских времён, и развеять его могло бы только личное посещение. Если Сапрунов ничего не ждёт он неё, то почему бы не воспользоваться моментом и не выйти на разведку?
   - Мне Ваську одного не оставить.
   - Попроси посидеть подругу. Она не откажет.
   Вырвав из уст Нины обещание, что завтра утром она точно даст согласие, счастливый Сапрунов улетел в свой следственный отдел, не забыв, впрочем, напомнить себе, что вечером у него Эльвира. Мысль о жарком теле Эльвиры слегка взбудоражила его, но под лёгким возбуждением Сапрунову работалось быстро и точно, так что к вечеру он строчил весьма жизнерадостный рапорт о завершении сразу трёх дел.
   Нина Витальевна после встречи с Николаем споро зашагала в школу и не обратила внимания на человека, сидевшего с журналом на лавке у ближайшего дома. Человек не столько читал, сколько разглядывал Рукавицу и её собеседника через чёрные пижонские очки. Он сидел на солнечной стороне, и лучи били ему прямо в глаза. Тёмные стёкла защищали его зрение, а заодно позволяли невозбранно изучать беседующих. Когда Нина свернула с дороги, человек поднялся со скамьи и, посвистывая, ушёл в другую сторону. Морозный ветер играл его густыми чёрными кудрями, но он не замечал холода.
   Растревоженная заявлением инспекторши о переводе Овсянникова в исправительное учреждение, Нина решила разузнать, с кем Славка дрался и что за ужасные увечья мог нанести тщедушный малорослый парнишка. Приняв смиренную позу и высказав желание примерно наказать виновника безобразий, Нина Витальевна переступила через себя и выслушала длиннейшую тираду Алевтины Сергеевны Тоцкой, принявшей почтительное обращение к ней за запоздалое раскаяние.
   - Ваш Овсянников до полусмерти избил моего ученика Антона Калабухова. Антону пришлось лежать в больнице, а это, знаете ли, попахивает статьёй. Будь Овсяников постарше, он бы давно уже сидел в тюрьме, - сказала Тоцкая. - К счастью, наш новый инспектор по делам несовершеннолетних не позволит спустить на тормозах этот вопиющий случай.
   Найти в каникулы Калабухова оказалось несложно. Антон с приятелями гулял возле дома, попинывая футбольный мяч. Нина Витальевна отозвала его в сторонку.
   - Я классный руководитель Овсянникова, - строго произнесла она, прикидывая, насколько Калабухов выше и крепче Славы. - Он тебя сильно покалечил?
   - Да не покалечил, просто стукнул, - сквозь зубы проговорил Антон.
   - Можно посмотреть на руку? Задери, пожалуйста, рукав.
   Мальчик с неохотой обнажил левую руку. Предплечье отливало буро-зелёным цветом, огромный синяк расползался по всей руке.
   - Чем это он тебя?
   - Палкой.
   - А палку где он взял?
   - Ну... На земле нашёл.
   - При тебе нашёл?
   - Н-н-нет...
   - Значит, уже пришёл с палкой?
   - Ну, наверное. Я не помню.
   - А откуда он пришёл на место драки?
   - Это... С улицы. Вон оттуда.
   - Ладно. - Рукавица оставила неприятную для мальчика тему. - Из-за чего подрались-то? Что не поделили?
   - Славка меня обозвал, - с готовностью отозвался Калабухов, и Нина отметила, что вопрос этот был для него ожидаемым, и, наверняка, на него уже отвечали не раз. - А я его тоже обозвал, тогда он набросился на меня. Но ребята его оттащили.
   - Какие ребята?
   - Вальцов и Жухевич из вашего класса.
   - А ты дружишь с ними?
   - Ну... Да.
   Ни фига ты, парень, с ними не дружишь, подумала Рукавица, вслушиваясь в интонации страдальца Калабухова. Что-то ты скрываешь, парень.
   - Да я не собирался жаловаться, - добавил мальчишка, оправдываясь. - Подумаешь, подрались. С кем не бывает. Но они все пристали, скажи, да скажи, я и сказал.
   - Кто пристал?
   - Ну, училка... В смысле, Алевтина Сергеевна наша и родичи. А с Овсянниковым мы уже помирились.
   - Слава уверяет, что он с тобой не дрался.
   - Ну... Все так говорят, чтобы на них не ругались.
   Отпустив Антона, Нина Витальевна в задумчивости погуляла по краю парка вдоль трамвайных путей. Ветер, не встречавший преграды на открытом пространстве, отлично проветривал мозги. Он проветрил ум Рукавицы настолько, что та чётко осознала, в каком направлении следует рыть. Палка! Надо обследовать место драки, выяснить, есть ли там деревья с подходящими сучьями. Надо спросить дворника, не выгуливает ли кто-нибудь собак, которым кидают апорт. Надо потрясти того пятиклашку, что был единственным свидетелем драки. Кстати, не тот ли это малец, что оказался в библиотеке в момент убийства морской свинки?
   Вопросов было много, и план спасения Овсянникова почти созрел. То, что Слава не виноват ни в травме Калабухова, ни в смерти Донечки, Нина Витальевна отчего-то была уверена на сто процентов. Не вязались эти делишки с наивным и простодушным поведением Славки, который, в отличие от тех же Вальцова с Жухевичем, послушно таскался на физ-ру, зарабатывая свою двойку, хотя мог получить её, не посещая уроки Василия Валентиновича. Вопросов было много, а времени мало - Нину ждал Халилов и сопровождающая его компания.
   Так уж вышло, что домашние занятия с Русланом Халиловым проводились в присутствии Садовникова и Лосевой. Владимир решал те же задачки, что Нина давала Руслану, но не ждал помощи и обращения лично к нему. Халилов сначала возмутился, почему с ним за одним столом восседает Садовников, но Рукавица конфиденциальным тоном сообщила, что Садовников тоже платил, но всего лишь треть той суммы, что платит он сам.
   - Понимаешь, его семья не такая успешная, как ваша, - доверительно сказала Рукавица, играя на восточном тщеславии. - Вы-то обеспеченные, а он - так себе. Но что делать - не всем дано устраиваться в жизни.
   Садовников не платил ни копейки и скромно помалкивал, опустив очи долу, когда Халилов поглядывал на него с малой толикой превосходства. Он спрашивал потом, в отсутствии Руслана, однако не злоупотреблял добротой учительницы. Он быстро выяснял пару-тройку непонятных моментов, а потом запирался с Васей в комнате. Нина так и не выяснила, что мальчики там делают.
   Вика Лосева, зачастившая к Рукавице в гости, слушала урок Халилова, подперев кулачком голову.
   - Тебе рано это знать, - говорила ей Нина Витальевна, а Халилова предупреждала. - Вика просто так сидит, ждёт своего урока. Не обращай на неё внимания, она всё равно ничего не понимает.
   Сие было неправдой, потому что Лосева прекрасно понимала материал седьмого и восьмого класса, который до сих пор пережёвывали с Халиловым. Материал брался повышенного уровня сложности - всё-таки Халилов имел не столь вопиющие пробелы, однако на нём, как на фундаменте, должны были строиться темы, к которым Рукавица планировала подобраться к началу декабря.
   Михаил Иванович Булкин, которому Нина сообщила об удивительной своей ученице, посоветовал:
   - А вы, дама Рукавица, научите дитя производным и простейшим интегралам. Мы её продемонстрируем в качестве назидания юношеству из математического класса, дабы те усовестились и наконец-то выучили правила.
   - Да она же не поймёт! Можно, конечно, как мартышку, выдрессировать на применение формул, но смысл их будет непонятен!
   - А вы и объясните так, чтобы был понятен. Ну, там, типа, производная - это скорость, а интеграл - это сумма. И, знаете, есть ещё некий резон...
   - Какой?
   - У меня просто вал заказов на контрольные, - мило улыбнулся Булкин. - Выпускники, которые учатся в институтах, просят решать им контрольные. За деньги, разумеется. Если дитя столь чудесно, как вы описываете, мы могли бы организовать с его помощью небольшой кооперативчик. Дитя решает, получает вознаграждение, а нам тоже перепадает кое-что, ибо надобно проверить и переписать своим почерком.
   Поэтому, Нина Витальевна, пребывающая в раздумьях о предложении Булкина, держала Лосеву при себе, позволяя той напитываться атмосферой математики. Стоит ли следовать совету Булкина, Нина пока не решила.
   Вечером, спровадив учеников из дому, Рукавица выгребла из шкафа на диван весь свой небогатый гардероб. Одно платье очень ей нравилось, но выглядело старомодно. В нём Нина выплясывала на дискотеках ещё будучи школьницей. В штанах вроде как несолидно. В скучной серой юбке и кофточке с рюшечками - слишком по-учительски. Оставался занавесочно-беременный наряд, перешитый к первому сентября. Нина Витальевна, облачившись в него, после некоторых колебаний разрезала пополам голубой платок, служивший кушаком при наряде. Одна половина пошла по-прежнему на пояс, под вторую в стиле шестидесятых были убраны волосы. Озорничая, Нина вывела на глазах нарочитые кошачьи стрелки. Вышло немного театрально, но на удивление органично.
   В ногу с жужжанием врезался грузовик.
   - Ты очень красивая, мать, - сказал Вася. - Для кого это ты так вырядилась?
   Слова эти принадлежали отцу Нины, ревниво охранявшего дщерь, пока та находилась в поле его зрения. Васятка нахватался от него, когда целое лето гостил в Пскове.
   - Запомни, сын: женщина всегда выряжается для себя. Чтобы чувствовать себя уверенно.
   - А ты, что ли, неуверенно себя чувствуешь?
   - Вот, приоделась и теперь уверена.
   - А у меня уверенный самосвал. - Вася при помощи пульта загнал грузовичок в угол, потом поставил его на задние колёса, направляя на стену, потом ловко развернул. - Видала, как я умею? Я раньше тоже неуверенный был, а теперь я ловкий водитель. Я когда вырасту, буду настоящий самосвал водить. И тебя покатаю.
   Нина хотела предупредить его о завтрашнем вечере, но сын увлекся новым трюком с грузовиком, и она решила, что скажет позже.
   Подруга согласилась приглядеть за Васей практически мгновенно.
   - Конечно, сходи, - горячо поддержала Ольга Панина, услышав о приглашении Сапрунова. - Посижу я с Васькой, не переживай. Даже курить у вас дома не стану. Когда ещё выползешь в свет, сидишь, как бирюк, как сыч в берлоге. И лопай там побольше, не стесняйся. Платье надень свободное, чтобы больше влезло.
   Совет был ценным, но платье имелось одно единственное - отнюдь не просторное. Нина подогнала его по фигуре, не думая, что ей когда-либо придётся разгуливать в нём по злачным местам. Впрочем, она и не собиралась объедать Сапрунова, так как не предполагала дальнейшего развития отношений. Сходит в ресторан, посмотрит, как оно там, попробует самое дешёвое блюдо, и баста.
   Она уже почти засыпала, валяясь в постели с книжкой, когда тишину разрезал телефонный звонок.
   - Нина?
   - Да, - ответила Рукавица поникшим голосом. Она сразу узнала, кто ей звонит.
   - Я тебя видела неделю назад в городе.
   - Да, я приезжала за деньгами.
   - Ты прошла мимо меня, задрав нос. Могла бы и поздороваться.
   - Алла Никитична, простите, но я вас не заметила. Честно, не заметила.
   - Всё ты заметила. Только подходить не захотела.
   - Мне всегда казалось, что вы и сами не желаете меня видеть. Даже если бы я вас увидела, я бы поостереглась подходить к вам. Но я вас не видела. Вы так поздно звоните - что-то случилось?
   - Всё давно уже случилось, - с тяжким присвистом произнесла собеседница. - Я просто хотела сказать, что ты невоспитанная особа. Провинциалка. Деревня. Тебя родители не научили вести себя достойно. Лимита, она и есть лимита.
   - Ага. Настоящая провинциалка. И совершенно невоспитанная. Поэтому, Алла Никитична, я искренне советую держаться от меня подальше. Негоже приличным людям общаться с такими как я. - Она помолчала, вслушиваясь в глухое дыхание на другом конце провода и добавила. - Вася жив-здоров, передаёт вам привет.
   - Я не нуждаюсь в приветах чужих детей.
   - Тогда всего доброго. Спокойной ночи.
   Нина положила трубку и выдернула шнур из розетки. Затем безмятежно зевнула, потянулась и заснула с мыслями о ресторане и платье. Звонок ничуть её не взволновал.
К оглавлению

Глава 12
Гурчинский

   На столе перед Эльвирой Альбертовной лежал листочек, напечатанный на чуде-машине - на принтере. К первому сентября Пегова приобрела для школы персональный компьютер: PS/2 x86. Как произносится это название, она толком не знала, поэтому говорила так, как произносил при ней продавец - "экс восемьдесят шесть". Компьютер доставил из Прибалтики бывший ученик, он же привёз принтер и картриджи к нему. Техника влетела в копеечку, но Пегова знала, как возместить трату. Первым пунктом в списке на отпечатанном листе значилось: "Хозрасчётные группы углублённой подготовки". Вторым в плане был "Договор с ЛГУ и ЛКИ".
   Эльвира Альбертовна почти протолкнула свою идею: совместить выпускные экзамены в школе со вступительными в университет и кораблестроительный институт. Корабелка давно подписала договор о сотрудничестве, а университет всё согласовывал в бесконечных инстанциях. Но и он никуда не денется, пойдёт навстречу - Пегова не сомневалась в этом. Времена теперь сложные, безденежные, заработать лишнюю копеечку никому не помешает. А идея вырисовывалась крайне простая: университетские преподаватели ведут в школе дополнительные занятия, дети платят за них. К стандартной выпускной контрольной работе, присланной из министерства, добавляются две-три задачи повышенной сложности, экзамен засчитывается в качестве приёмных испытаний. В зачёт идут физика и математика, проходные баллы за них устанавливает ВУЗ. Никакой нервотрёпки для абитуриентов, ибо дома и стены помогают. А дети за это платят: вносят вполне скромный ежемесячный платёж за дополнительные занятия.
   Пегова нетерпеливо побарабанила по листочку ноготками с безупречным маникюром. Она колебалась, определяясь с суммой платежа. Много брать нельзя, у людей сейчас туго со средствами; мало брать - университет заартачится. И неплохо бы покрыть компьютер с принтером. В конце концов, она решила так: преподавателю за урок пойдёт в два раза больше, чем обычная ставка репетитора. Ещё по одной репетиторской ставке - школе, университету и институту. Далее умножается на 8 по числу занятий в месяц и делится на двадцать по числу учеников. Пятерых человек в классе она списала, зная по опыту, что кто-то из родителей обязательно откажется от занятий или начнёт кормить обещаниями, что заплатит в следующем месяце, или же просто потеряет работу.
   Хорошо бы тот же фокус провернуть и с педагогическим классом, а также со спортивным и театральным. Театральный, конечно, - глухой номер, но в отношении юных педагогов и спортсменов можно было бы договориться. Но не сейчас. Математика с физикой престижнее. Даже языковые школы котируются ниже естественно-научных. Оно и не удивительно: язык может выучить всякий, а для математики требуются мозги. К тому же математики с физиками всегда как-то обустраиваются в жизни, чего не скажешь о выпускниках-филологах.
   Пункты 3 и 4 списка гласили: "Олимпиада 5-8" (выделено жирным шрифтом) и "Олимпиада 9-11". До предметных соревнований оставалось около трёх месяцев. За старшие классы Пегова не волновалась - математик Булкин и физик Дородкин готовили так, что другим школам района бороться было просто бесполезно. Но с младшими классами дела обстояли гораздо скромнее, если не сказать печальнее. Последнее призовое место у пятых классов было пять лет назад, у шестых - шесть, у седьмых и вовсе никогда. Как из столь бесталанной публики потом вдруг расцветает плеяда гениев, Пегова, хоть убей, не понимала. Вернее, понимала - гениев порождал Миша Булкин, но не могла взять в толк, почему эти дарования незамеченными проходили мимо прочих учителей. Неправ был товарищ Сталин насчёт того, что незаменимых у нас нет. Есть. Ещё как есть.
   Строчка "Компьютерный класс" вопросов не вызывала. Здесь всё прозрачно - надо подсуетиться в РОНО, а лучше сразу в городском комитете по образованию. Вписаться в какой-нибудь грант, подцепить заморских спонсоров. Год-другой, и по информатике тоже начнут проводиться олимпиады. И тут школа будет на коне. Кстати, придётся переманить из соседнего заведения информатика Дробышева. Говорят, он великолепен, а, значит, здесь ему и место.
   Углубившись в написание тезисов к административному совещанию, она не заметила, как наступил вечер, как в тихий кабинет и пустынные коридоры школы вторглась темнота, а за окном чаще зазвенели трамваи, развозившие рабочий люд по домам. Наказав Муниц сдать к девяти сигнализацию, Эльвира Альбертовна бросила в сумочку белый конверт без марок и направилась в интернат. Она шла парком, покуривая и любуясь звёздами, явившими нежданную милость и проглянувшими сквозь серую питерскую хмурь.
   Первый супруг Эльвиры Альбертовны отлично разбирался в созвездиях. Он увлёк, закружил юную тогда ещё студентку рассказами об Орионе и Кассиопее под жгучим небом Кавказа. Палатки, костёр, песни под гитару, молодое грузинское вино и захватывающие дух горные пики. Тот поход - десять дней безоговорочного счастья - был, наверное, лучшим моментом жизни. Тоненькая девочка Эля с кошачьими глазами казалась сама себе некрасивой, но спустя почти четыре десятка лет, она, возвращаясь к тем дням и рассматривая чёрно-белые мятые фотографии, понимала - боже мой, как же она была тогда хороша! Пятикурсник Митричев, спортсмен и красавец, интеллектуал и гитарист, не без труда убедил Элю в её неотразимости. Они целовались под Полярной звездой, но даже во время жарких объятий Эля не верила, что всё происходит взаправду и что Митричев не растает, как мираж, когда они спустятся с гор.
   Митричев не растаял, а напротив повлёк к ЗАГСу. Студенческую свадьбу, скромную, но весёлую, отпраздновали в общежитии, где обитал Митричев. Его родители жили в селе где-то на Алтае и в сезон сбора урожая приехать не смогли. Мать Эли усмотрела в этом дурной знак.
   - Не обеднели бы без картошки, - сердито говорила она. - В магазине сейчас чего только нет. А к единственному сыну не приехать - и вовсе свинство. Смотри, Элька, семя у них гнилое. Как им на дитя плевать, так и жениху твоему плевать на тебя будет.
   Эля отмахивалась от недобрых пророчеств и влюблённо глядела на своего Митричева. Мать потом тоже подуспокоилась: год их жизни пролетел мирно и легко, молодые жили дружно, не ругались. Жили, кстати, у Эли, благо метры вполне позволяли. Митричев ждал сына - непременно сына, к мысли о дочке он относился как-то кисло, - но Эля почему-то не беременела. Это её не слишком расстраивало, так как на носу маячил всего только третий курс, и заводить ребёночка лучше было бы ближе к концу института.
   "Отчего нам встречаются такие Митричевы? С какой целью посылают их в нашу жизнь?" - раздражённо подумала Пегова. У неё вдруг словно всё зачесалось изнутри. Воспоминания, тягостные и липкие, как пластилин, заполонили душу; Эльвира Альбертовна выскрёбывала их, но безуспешно - они лежали жирным восковым пятном на лёгких и не давали дышать.
   В интернат Пегова вошла, еле сдерживаясь, чтобы не накричать на кого-нибудь. Нянечка Клавдия Петровна, моментально уловив её настроение, спросила:
   - Антона не будем звать? Или всё-таки привести?
   - Не будем. Скажите честно, Клавдия Петровна, он узнаёт меня?
   Нянечка потеребила кончик пояса, сунула руки в карманы, вынула и смахнула невидимую пылинку.
   - Не узнаёт, - подвела итог Пегова. - Так?
   - Он никого не узнаёт, голубушка моя, - мягко ответила Клавдия Петровна. - Но после добрых слов и гостинцев он прямо расцветает.
   - Если Антону всё равно, кто к нему приходит, - медленно, с расстановкой проговорила Пегова, - я, пожалуй, не стану более смотреть на него.
   - Ваше право. Вы и так вон сколько ходите. Никто ж не ходит, одна вы и ходите, сердце себе рвёте. Может, оно и к лучшему.
   - Я с ваших слов буду всё узнавать о нём. Можно?
   - Конечно, милая. Конечно, можно.
   - Но вы уж хорошенько за ним приглядывайте, не так, как за всеми. Я не разочарую вас в оплате. Вот, возьмите. Там больше обычного, и дальше тоже будет столько же, но только не надо водить сюда Антона. Если какой врач понадобится или из одежды что, вы мне сразу звоните.
   - Не нужна ему одежда, - печально молвила нянечка. - Та, что есть, хороша. А врач тут и так каждый день смотрит.
   Пегова, наскоро попрощавшись, выскочила из заведения и на крыльце жадно затянулась. Сигареты ей показалось недостаточно, поэтому она приземлилась на скамью и там опрокинула в себя сто граммов коньяка из серебряной фляжки. Докурив вторую сигарету, она снялась с места, не подозревая, что сквозь решётку ограды за ней следит пара холодных глаз.
   Анна Леонидовна Жухевич, возвращаясь парком со службы, Пегову приметила издалека - та как раз выходила из интерната в крайнем смятении. Жухевич отступила назад, замерла за стволом клёна. Пегова, наверняка, не заметила бы Анну Леонидовну, даже если бы та стояла совсем рядом; что-то тяжкое бродило по лицу Пеговой, застилая взор плотной пеленой. Потом она быстро зашагала прочь, а Жухевич так же быстро проскользнула в дверь интерната.
   - Я из милиции, - сказала она твёрдо, помахав корочкой перед лицом дежурной сестры. - Только что тут была посетительница...
   - А! Это к Клавдии Петровне приходили, - зевнула сестра. - А врачей сейчас нет. Смена кончилась. Вы завтра зайдите.
   - Мне достаточно будет Клавдии Петровны. Пригласите её, пожалуйста.
   Дежурная куда-то позвонила, и спустя минуту в вестибюль вышла нянечка, одетая на старинный манер. Вид человека в форме нянечку сильно встревожил.
   - Эльвира Альбертовна - она к кому приходила? - Жухевич снова показала удостоверение, в котором, впрочем, испуганная Клавдия Петровна не смогла прочесть ни строчки.
   - К Митричеву, - сказала нянечка. - А вы по какому поводу интересуетесь?
   - По поводу наследства, - солгала Жухевич. - Гражданину Митричеву полагается вступить в права пользования, но надо удостовериться в его дееспособности.
   - Это вам к врачу, - успокаиваясь, сказала Клавдия Петровна. - Да только тут и без врача понятно, что Митричев не способен.
   - Медицинская карта есть на него?
   - А как же. Всё как полагается.
   - Я тогда сделаю выписку и больше не буду вас задерживать.
   Нянечка засеменила в регистратуру, шлёпая задниками тапок, на которые она успела сменить рабочие туфли. Хлопки эхом разносились по гулкому коридору и кафельным полам. Она быстро вернулась и по вопросу, который задала Анне Леонидовне, дала понять, что совсем уже взяла себя в руки:
   - А вы, простите, кто будете?
   - Старший лейтенант Гурчинская, - после заминки вновь солгала Жухевич. - Я верну карту через несколько минут.
   Анна Леонидовна, с безупречно прямой спиной присев на банкетку для посетителей, принялась листать историю болезни и что-то чиркать в блокноте с изящной кожаной обложкой. Зачем ей надобна чужая история, она пока не понимала, но чувствовала, что это непременно пригодится. Сухо поблагодарив нянечку, она вернула карту Митричева Антона Владимировича и пообещала держать в курсе. Едва она ушла, Клавдия Петровна бросилась звонить Пеговой, но та где-то ходила, а кот Маркиз снимать трубку не умел.
   Жухевич, ошарашенная открытием насчёт больного Митричева, весь путь домой хладнокровно прикидывала, где может сгодиться интересная информация. История удивила Анну Леонидовну, но нельзя было сказать, что Жухевич распирало от желания с кем-либо ею поделиться. Анна Леонидовна, человек достаточно скрытный, могла годами держать рот на замке и годами прятать в рукаве козырь. Если же козырь подтухал, а новость за крепкими белыми зубами теряла актуальность, Жухевич не расстраивалась и спокойно списывала их в утиль.
   Когда мать щёлкнула замком и прошелестела шёлковым шарфиком, Денис напряжённо грыз ручку. Сообразив, что за вредную привычку ему сейчас достанется, он бесшумно спрятал ручку в верхний ящик стола, сунув её в одну из уложенных нотных папок.
   - Здравствуй, - сказала Анна Леонидовна и погладила сына по голове. Денису показалось, что она больше поправляет его причёску, нежели ласкает, и чуть заметно втянул голову в шею. - Как успехи?
   - Всё решил. Только последнюю задачу не могу решить.
   - Значит, будем решать вместе, - ровным голосом произнесла Анна Леонидовна, и мальчик бросил тоскливый взгляд на часы. Семь с четвертью. Он рассчитывал дорисовать модели подъёмных механизмов средневековых ворот, над которыми промечтал добрую половину дня, и математика была совсем некстати.
   Мать, присев на крутящийся табурет возле пианино, открыла тетрадь. Она долго изучала ровный ряд циферок, а потом тихо спросила:
   - Это что?
   - Что? - обречённо повторил Денис.
   - Вот это что?
   Анна Леонидовна постучала по бумаге на той строчке, где аккуратно было зачёркнуто число 128 и над ним так же аккуратно выведено "64".
   - Я ошибся. Но потом понял и исправил. 64 - это правильный ответ. Я сверялся.
   Анна Леонидовна, сжав губы, медленно разорвала тетрадь на отдельные листы, а затем каждый лист на несколько частей.
   - Я просила - никаких помарок, - так же медленно проговорила она. - Или я не ясно выразилась?
   Денис, чьи глаза предательски заблестели, низко склонил голову над столом и прошептал:
   - Ясно выразилась.
   - Тогда изволь переписать начисто и без помарок.
   Она встала и вышла из комнаты, а Денис, беззвучно глотая слёзы, взял из стопки чистых тетрадей одну новую и принялся переписывать материал с разорванных листов. Переписывать надо было много - уничтоженная тетрадь почти подходила к концу. После двух переписанных страниц на бумагу капнула слеза, оставив расплывчатый след. Мальчик в ярости разодрал написанное и швырнул обрывки в форточку. Туда же полетела и следующая тетрадь, в которой на первой же странице он заехал за поля. Тогда Денис ожесточённо постучал себя кулаком по лбу, шумно вдохнул, выдохнул и после привычного ритуала успокоился. Через час тупой механической работы тетрадка была заполнена идеально ровными и красивыми строками. Ещё оставался шанс вернуться к воротам и рисованию, но мать вновь спутала планы.
   Анна Леонидовна вошла в комнату в домашнем строгом костюме - свободная блуза и мягкие брюки. Халаты и тренировочные штаны она считала одеждой, недостойной интеллигентного человека. Денису так же не разрешалось носить дома трико с пузырями на коленях; мальчику полагались фланелевые шорты в тёплое время и шерстяные брюки в холодное.
   - Расскажи условие последней задачи. Той, которую ты не смог решить, - сказала Анна Леонидовна, быстро пролистав переписанную тетрадку.
   - На шахматной доске размером семь на девять чёрные клетки находятся по краям. В каждой чёрной клетке сидит по жуку. По команде дрессировщика все жуки одновременно переползают на клетки, соседние по горизонтали или вертикали. Докажите, что какие-нибудь жуки обязательно окажутся на одной клетке.
   - Какая гадкая задача, - проговорила Анна Леонидовна. - Она точно в учебнике записана?
   Денис протянул брошюрку с контрольными и самостоятельными работами, мать внимательно несколько раз перечитала условие задачки, шедшей под номером 5. Напротив номера красовалась звёздочка, что означало повышенный уровень сложности.
   - Нас не учили, как такое решать, - сказал Денис. - Нина Витальевна говорит, что это на сообразительность. И не ставит пятёрку, если не решишь.
   - И что, кто-нибудь получает пять?
   - Получает, - прошептал мальчик.
   - Значит, и ты сможешь. Не тупее других. Сиди и думай.
   - Я весь день думал.
   - Нарисуй условие и снова подумай. Спать не ляжешь, пока не решишь.
   - Я рисовал...
   Он продемонстрировал целую картину на половинке ватмана. В тёмно-серых клеточках вольготно расположились жуки разных форм и расцветок. Изображения их были столь натуралистичны, что Анна Леонидовна охнула и поспешно свернула рисунок - насекомых она терпеть не могла. Иной бы матери бросился в глаза очевидный художественный талант ребёнка, но она увидела лишь то, что сын вместо размышлений на тему задачи занимался форменной ерундой.
   - Нарисуй после того, как жуки перейдут на соседние клетки, - строго посоветовала она и поднялась. - Мне пора ужин готовить, а ты думай.
   Телефонный звонок оторвал её от ужина.
   - А Дениса можно? - спросил друг его Рома Вальцов.
   - Нельзя. Денис занимается.
   - Так каникулы же! - воскликнул Вальцов.
   Жухевич, которую вдруг взбесила эта фраза, услышанная ею трижды за столь короткий отрезок времени, еле сдержалась, чтобы не отчитать легкомысленного приятеля сына.
   - Не все бездарно тратят время каникул, - отчеканила она. - Позвони завтра.
   И положила трубку. Денис с ненавистью глянул на жуков, виноватых в идиотской трате бесценных вольных деньков. Он точечками пометил клеточки, на которые перешёл бы каждый жучок, двигайся он по часовой стрелке вокруг центра доски - жук в середине остался без свободной клетки. Он стёр точки и заставил насекомых ходить змейкой - обитальцу последней угловой квартиры также некуда было податься. Чиркая и стирая в течение целого получаса, Денис окончательно уверился, что задачка ему не по зубам и в отчаянии решился на крайний шаг.
   Улучив момент, когда мать скрылась в ванной комнате, мальчишка бросился к телефону и набрал номер Лосевой, жившей в доме напротив.
   - Выйди на улицу к моим окнам, - прошептал он, когда Вика ответила на звонок. - Меня мать убьёт.
   Он юркнул обратно в норку, прикрыв за собой дверь. Выждав пару минут, Денис привязал к катушке с нитками пенал, в который вложил текст задачи. Едва одноклассница появилась во дворе, он, встав с ногами на подоконник, спустил пенал с третьего этажа. Лосева хотела что-то крикнуть ему, но он приложил палец к губам, и та всё поняла.
   - Ты что там делаешь? - спросила Анна Леонидовна, проверяя сына.
   - Дышу воздухом. Кислород помогает думать.
   - Две минуты дышишь и слезай. Не хватало ещё ангину схватить.
   Ангина виделась Денису настоящим даром божьим, но перечить матери он боялся. К счастью, буквально сразу Вика легонько подёргала за нитку, и пенал с решением взмыл вверх. Форточка захлопнулась, Лосева пожала плечами и пошла домой.
   "Чёрных клеток 32 штуки. Жуков столько же. Когда жуки переползают, они оказываются на белых клетках. Белых клеток 31 штука. 32 жука не поместятся поодиночке на 31 клетке. Один жук лишний. Ему придётся стать на клетку с другим жуком". Денис жадно прочёл решение и застонал. Какой он тупица! Всё так просто! Слово в слово он переписал записку от Лосевой в тетрадочку и понёс к матери.
   - Можешь, когда захочешь, - произнесла та, пробежавшись по строкам. - Почему точку в конце предложения не поставил?
   Вальцов, жёстко отфутболенный матерью Жухевича, отходя от телефонного аппарата, по-царски расположившегося на полированной и инкрустированной тумбе из румынского гарнитура, пожаловался родительнице:
   - А Диню гулять не пускают. А, между прочим, каникулы.
   - А чего не пускают-то? - поинтересовалась мать Ромы - женщина с крупными чертами лица и высокого, выше мужского среднего роста. Она сидела перед телевизором, погружённая в переживания постаревших Марианны и Луиса Альберто из сериала "Богатые тоже плачут". Фильм близился к концу, обстановка на экране накалялась.
   - Велят заниматься.
   - Вот видишь, Денис занимается даже в каникулы, потому и отличник. А у тебя что по математике?
   - Трояк.
   - Бестолочь. Весь в папашу.
   Эти и замечанием, брошенным вскользь, мать Вальцова и ограничилась, вновь погружаясь в мексиканские страсти. Рома, пропустив мимо ушей воспитательную фразу, из серванта, набитого хрусталём, вытянул карамельку.
   - Ты глаза-то разуй, - осадила его мать. - Чего карамель берёшь? Пошарь там, шоколадную возьми.
   Рома выудил "Мишку на севере" и сел рядом, затолкав обе конфеты за щеку.
   - А Диня больше не отличник, - сообщил он матери. - Ему по физ-ре тройку поставили и по математике четвёрку.
   - Совсем озверели учителя, - отреагировала родительница. - С наших налогов кормятся, а туда же - на детях отыгрываются. Наверное, у них личной жизни нет никакой. Да? Училка ваша замужем?
   - Не знаю.
   - Точно не замужем. Была бы семейной, не разбрасывалась бы плохими оценками... Господи! Бето! Что ты делаешь? Вот, идиот!
   Восклицание было адресовано смазливому персонажу сериала. Любовь Романовна - так звали мать Вальцова - хлопнула себя по колену и громко фыркнула. Все эти красавчики из телевизора на взгляд Ромы были идиотами, и он согласился:
   - Ага, идиот.
   - А к тебе училка придирается?
   - Ага, - сказал мальчишка. - Немножко.
   Нина Витальевна не слишком ему досаждала, но надо было как-то оправдать тройку по матеше, и к тому же классуха чересчур благосклонно относилась ко всяким оборванцам типа Овсянникова и Вешняковой. Значит, и сама такая же, как они.
   - Ничего. Разберёмся, - пообещала Любовь Романовна. - Папашка не звонил?
   - Нет, - равнодушно проговорил Рома. - Чего ему звонить-то?
   Это было явной неправдой. Отец названивал ему сегодня весь день - в рабочее время, опасаясь, что трубку возьмёт бывшая супруга. Рома брал телефон и слушал, как отец кричит:
   - Ромка, это ты? Это ты, я знаю. Почему молчишь? Тебя мать науськала молчать, да?
   Ромка хотел сказать, что да, мать запрещает ему общаться с тобой, потому что ты, сволочь, бросил жену и ребёнка, оставив их без гроша, но обидные слова никак не могли излиться. Мальчишка ещё помнил, как катался с отцом на велике, сидя на раме, а тот дул ему в макушку прямо на ходу. Ромка хихикал, но было ужасно приятно. И как ходил с батей на футбол болеть за заводскую команду, игравшую против Адмиралтейских Верфей. Отец тянул пиво и давал пробовать сыну. Пиво было горьким, но папка от него становился весёлым. И как спозаранку ездили за грибами туманным сентябрьским днём - не столько за добычей, сколько ради шатанья по лесу, костерка и обеда из тушёнки и макарон. Мать с ними не ходила ни в лес, ни на футбол, ни, вообще никуда. Мать любила телевизор и выходы в свет, то есть, в кафе и в театры. А потом отец вдруг пропал, и Ромка узнал, что родители развелись, и что папаша - негодяй, которого увлекла молодая шалава. Отец ушёл к шалаве и отказался платить алименты, поэтому мать на своём горбу одна тянула ребёнка и не позволяла ему встречаться с предателем.
   Суждение Ромы об отце основывалось на точке зрения матери, ибо по суду мальчика определили жить с Любовью Романовной. О том, что у отца на заводе год не платили зарплату и что мать подобное положение дел категорически не устраивало, мальчик не знал, как не ведал о том, что отца просто выставили за дверь с двумя чемоданами и молодые профурсетки были тут не при чём. То есть, отец порой погуливал и порой позволял пропустить лишнюю рюмку, но пока завод выпускал двигатели и пока высококвалифицированному наладчику станков начисляли очень солидное жалованье, Любовь Романовна предпочитала не замечать прегрешения мужа.
   - Мужик - он по природе козёл и безответственное существо, - изрекала она в разговоре со своей матерью. - А козла так и тянет в чужой огород.
   Бабушка горячо соглашалась, Ромка слушал и думал, что раз он тоже мужик, наверное, и он станет козлом. Хотя очень и очень не хотелось.
   Новая учительница Нина Витальевна сначала огорошила Вальцова. Тоненькая, с почти детским лицом, она не воспринималась опытной женщиной, которую следует слушаться. Ромку окружали дамы навроде его матери - внушительные, с громким голосом и непробиваемой самоуверенностью. С такими лучше не спорить. А пигалицу Нину Витальевну никто не боялся. Она не повышала голос и только пыталась отвлечь от баловства. И ещё она очень странная - беседует со всеми по душам, по домам таскается. Никто не таскается, все просто говорят директрисе, а та своему милиционеру передаёт. И только Нина Витальевна притащилась к дуре Вешняковой и пидора Андреева к тётке отправила.
   Вальцов вспомнил, что нынче утром его классный руководитель зачем-то ползал по кустам и тряс деревья на площадке между школьным стадионом и домом, где жили Ромка и друг его Диня. Вальцов из окна смотрел, как Нина Витальевна подбирала с земли прутики и чуть ли не обнюхивала их. Затем она долго болтала с собачниками - с бабкой, выгуливающей придурочную болонку, брешущую на всех без разбора, и с мужиком, который чуть не на руках нёс старенького колли. Кстати, болонка на Нину Витальевну почему-то не гавкала. Наверное, та подмазалась колбасой. Рядом бегал её сынок - прикольный пацанчик, которому она зачем-то разрешала общаться с Тумановым и Почаевым. Уж те его понаучат всякой фигне! И даже с Овсянниковым и Вешняковой не запрещала водиться, хотя Васёк у неё прилично упакован в настоящие американские джинсы. Очень странная она, всё-таки.
   Вальцов дожевал конфету и ушёл в свою комнату. Раз Диню не пустили, придётся развлекаться самому. Ромка плюхнулся на кровать и, взбив подушку, чтобы голове было повыше, принялся гонять человечка по имени Марио по экрану модной электронной игры - предмету зависти почти половины школы. Электронную игру ему купила мать. Она не врубалась, что это такое, но на у ней на работе все тётки детям купили Марио, а она была не хуже - тоже купила.
   Нина Витальевна, за которой столь пристально наблюдал Рома Вальцов, с утра проспала Васин садик и решила не отводить его. Один день можно без справки. В школе, куда пришлось привести Васю, малыша сразу затютюшкали, затеребили, одарили конфетами и бутербродами. Конфеты мальчик отдал матери, а с бутербродов выел сыр и колбасу. Навестив Бугая и полазив в спортзале по шведской стенке, Вася слопал поначалу отвергнутый хлеб, но к конфетам так и не прикоснулся. Приторные сласти он терпеть не мог.
   Пожилая коллега Рукавицы - тоже математик, пенсионерка по возрасту, единственный человек в школе считающий Булкина полным профаном и неграмотным педагогом, - растрогалась, когда Вася забежал к ней в кабинет и чинно-благородно поздоровался. Ещё больше она растрогалась, когда Вася правильно сложил пять и девять, причём быстро, почти не задумавшись.
   - Поразительно, - сказала она, приподымая очки, чтобы лучше рассмотреть юное дарование, и принимая то выражение лица, что принимает исследователь-микробиолог, обнаружив под микроскопом какую-нибудь новую бактерию. - У меня и семиклассники соображают медленнее, не говоря о том, что половина, спроси их то же самое, ответит неправильно. Чудо, а не дитя!
   Рукавица, которой успехи сына казались чем-то обычным и которая не сталкивалась с другими детьми в возрасте четырёх-пяти лет, озадаченно воззрилась на коллегу.
   - Хорошие у вас гены, милочка, - заметив удивление, добавила Александра Семёновна Шумихина - её визави, восторгавшаяся Васей. - Вам бы рожать и рожать. Вон какие умнички получаются.
   - Не от кого, - вздохнула Нина. Сапрунова она даже и в мыслях не поместила на роль отца своих детей. Одно дело - ресторан, другое - серьёзные отношения.
   - Разве? - пожала плечами Александра Семёновна. - Вокруг полным-полно кавалеров. Поверьте, милочка, если задаться целью, замуж можно выйти и с десятью детьми. У меня их было трое, когда я вышла замуж в последний раз.
   - А сейчас сколько?
   - Четверо.
   - Я столько не прокормлю, - охнула Рукавица. - Я и Ваську-то кое-как тяну.
   - У вас, голубушка, неверные установки. Это муж пускай тянет. На то он и мужчина. А женское дело - детишек воспитывать. В крайнем случае - петь и танцевать. А пока вы думаете, что сами должны тянуть детей, сами и будете их тянуть.
   Александра Семёновна затем гордо удалилась, оставив Нину в полном изумлении. Речи, произносимые пожилой коллегой, были ей непривычны, и Нина решила как следует обдумать их на досуге.
   Шумихина, наверняка, жила где-то неподалёку, поскольку успела сходить домой и вернуться со свёртком в руках.
   - Это вашему сыну, - сказала она, укладывая свёрток на стол перед носом Рукавицы. - Мой последний внучок вырос из этого, а отдавать кому попало не хочу. Вещь крепкая, красивая, так что берите и не спорьте.
   Нина Витальевна развернула упаковку и обнаружила чудные джинсики небесного цвета. Она и сама не прочь была бы пощеголять в подобных. На бирочке красовалось узнаваемое "Lee", строчки, кармашки, заклёпки - всё было как у настоящих взрослых штанов для настоящих ковбоев. Примерили на Васю - оказалось чуть велико, но штанины подвернули, а в шлёвочки вставили пояс от болоньевого пальто Нины.
   - Вот и прекрасно, - подвела итог дарительница. - Носи, Маша, не горюй.
   Обновку пришлось почти сразу постирать, потому что когда Нина Витальевна бродила по задворкам школы, вплотную примыкающим к жилым домам, Вася не преминул забраться на дерево и прыгнуть вниз прямо на собачью кучку.
   - Эх, ты, - вздохнула Нина, радуясь, что Шумихина не лицезреет Васины художества, - какашкин герой.
   Площадка с густой порослью кустов и деревьев, исследуемая Рукавицей, была та самая, на которой Овсянников якобы покалечил парня из шестого "А". Кусты росли на ней сплошь акация, шиповник да жасмин. Прутики их были мягки и не годились для грозного орудия драки. Деревья - несколько плакучих берёзок, три раскидистые ивы с толстыми изрезанными стволами и кронами в виде пушистого шара, один пирамидальный тополь. У ив и тополя ветви, которые могли бы послужить заготовкой для биты, находились где-то на верхотуре на уровне четвёртого этажа. Деревья рьяно тянулись к солнцу, стеснённые домами, и вытягивали стволы до предела. Из берёзы же с её мягкими шёлковыми косами можно было соорудить разве что веник. На земле и траве также не было ничего похожего на сучья - одни лишь несерьёзные хворостинки.
   Два собачника, прогуливающиеся меж кустов, на вопрос, не кидает ли кто из владельцев крупных псов палку своему питомцу, отрицательно покачали головой:
   - Все большие собаки ходят в парк, - сказала бабуля с болонкой, норовившей цапнуть Рукавицу за резиновый сапог. - Тут большим тесно.
   - Тут дети ходят, - подал голос мужчина с дряхлым колли. - Неровён час тяпнут кого-то. Нет, тут таких не выгуливают. Да здесь и бегать негде, только бродить неспешно.
   Нина Витальевна и сама это видела. Выходит, Овсянников уже пришёл с палкой. Как показал пострадавший Калабухов, Славка подгрёб с улицы, ведущей прямо к школе. Надо будет опросить пацанов, гулявших в тот день во дворах, не заметил ли кто-нибудь его с палкой в руках.
   Наскоро вычистив и выстирав джинсики, Нина приняла ванну, накрасилась, сдала сына подошедшей Ольге и отправилась на встречу с Сапруновым. Сердце её стучало чуть быстрее, чем следовало бы. На трамвайной остановке она столкнулась с Бугаем, тот изумлённо уставился на коллегу. Холодный ветер раздувал парусом широкую синюю юбку Нины, рукава в три четверти короткого прямого жакета не должны были греть тонкие руки с остатками летнего загара, но Нина не казалась озябшей. Все вокруг кутались в шарфы, натягивали на уши шапки, и Рукавица с волосами, подвязанными голубой лентой, и нарочитыми кошачьими стрелками выглядела заморским попугайчиком в стайке воробьёв. У Василия Валентиновича перехватило дыхание: когда-то, давным-давно, когда Вася Бугай ещё не ходил в школу, так одевалась его матушка. Шик шестидесятых годов. Сейчас, спустя тридцать лет, подобный наряд смотрелся красиво, но очень экзотично. Прохожие, не стесняясь, глазели на смелую молодую женщину, а та и в ус не дула. Трамвай увёз разнаряженную Рукавицу в сторону метро, а Бугай сердито подумал, что лучше бы эта модница поменьше внимания обращала бы на тряпки и побольше на своих прогульщиков. Но всю дорогу, пока он трясся по направлению к станции с электричками, перед очами его стоял образ ладно скроенной фигурки, гостьи из волшебных шестидесятых. Точно такой же, как и его мамы. Далёкой молодой мамы.
   Броский стиль одежды был продиктован не потребностью в эпатаже, а недостатком гардероба. У Нины Витальевны в наличии имелось единственное пальто - болонья грязно-коричневого цвета. Синтепон из подстёжки упрямо рвался к свету, поэтому после разоблачения приходилось тщательно собирать катышки с одежды. Представив, как она подаёт в гардероб балахон, купленный ей родителями десять лет назад - вытертый у карманов, подшитый в подоле и с белыми ватными шариками вдоль швов, Нина решила, что лучше она замёрзнет, но явится красивой. Поэтому вместо пальто и платка в ресторан поехали жакет и голубая лента.
   Сапрунов, с улыбкой отметивший смелый образ спутницы, подал Нине руку и ввёл в услужливо распахнутую швейцаром дверь. Официант, подскочивший к ним у входа, изобразил некоторую работу мысли, не понимая, кем считать даму в необычном наряде - одноразовой грошовой бабочкой или же дорогой уверенной в себе модницей. Других категорий для него не существовало. На всякий случай он выбрал второй вариант, опираясь более на представительный вид Николая Александровича и полагая, что солидный человек не станет возиться с дешёвкой. Официант усадил их за столик в дальнем конце зала и вручил помпезное меню, а затем деликатно удалился. Мягкость и ненавязчивость его очень впечатлила Рукавицу, ожидавшую скорее встретить этакого нагловатого халдея, но никак не скромного и почти незаметного служителя.
   Оркестр, который воображала себе Нина, отсутствовал. Вместо него из динамиков лилась лёгкая мелодия. Сапрунов, поймав взгляд Рукавицы, пояснил, что живая музыка бывает по выходным, но если Ниночка желает...
   - Нет-нет-нет! - испугалась Рукавица, представляя, как Сапрунов насильно сгоняет артистов, пользуясь служебным положением, и вызывает их из консерватории или филармонии. Сапрунов же всего лишь хотел пригласить вновь - в субботу.
   Из всего меню (ах, как заманчиво плясали на глянцевых страничках шашлыки и наборы солений, икорные тарталетки и розочки из красной рыбы, неведомые фланы и таинственные чизкейки!) Нина выбрала только овощной салат и куриные котлетки.
   - Ты боишься меня, - горько сказал Сапрунов. - Думаешь, что за еду я потребую оплату натурой. Ты за кого меня принимаешь? А главное - за кого ты себя принимаешь? Мы же договаривались. Забыла?
   Нина, вспыхнув, опустила голову. Николай был прав - она не до конца верила ему и опасалась появления обязанности перед ним, пусть даже и не интимного характера.
   - Послушай, - проникновенно продолжил Сапрунов, подаваясь к ней навстречу и накрывая рукой её прохладную ладонь, - я не стану скрывать: я имею достаточно возможностей для получения секса. Ты и сама это знаешь, и не только знакомые тебе женщины могут оказать мне такую услугу. Я же хочу другого - просто сидеть с тобой, говорить с тобой: болтать о чепухе и, напротив, вести серьёзные беседы. Я не могу беседовать и есть вкусные блюда в постели. Мне хватает секса, но не хватает общения с красивой молодой умной женщиной. А раз не хватает именно мне, то я и оплачиваю. Почему бы не расслабиться и не провести время за приятными для тебя и меня вещами - потрясающими ужином, терпким вином, душевным разговором, спокойными танцами... Ты любишь танцевать?
   - Люблю, - ответила Нина, поддаваясь его уговорам.
   - Ты, наверное, хорошо танцуешь. Я вижу, как ты ходишь, как ты бегаешь, как ты стоишь. Ты потрясающе грациозна. А я - медведь. Я неважно танцую, но, надеюсь, ты простишь меня, когда я оттопчу тебе ноги?
   Нина спрятала под стул ноги с закрашенными туфельками и улыбнулась:
   - Ни за что. Разве что купишь мне свежий апельсиновый сок.
   Официант, наблюдавший из-за стойки бара трогательную сцену с рукой поверх руки, уверился в правильности своей оценки и, когда Сапрунов махнул ему рукой, склонился над Ниной чуть более угодливо, чем подобает для сохранения достоинства. Николай Александрович заметил это и уголком губ дал понять, что старания будут поощрены. Вся эта пантомима прошла мимо Рукавицы, поскольку та скользила пальцем вверх-вниз по меню, выбирая между седлом барашка и говядиной в черносливе.
   - Я бы посоветовал даме ягнятину, - подсказал официант. - Барашек совсем нежирный и очень молодой. Мясо привезли только утром прямым рейсом из Калмыкии.
   Барашек был дороже, но Рукавица, глянув на Сапрунова, согласилась. Баранину она ела пару раз в жизни, а седло, упоминания о котором частенько встречались в книжках дореволюционных авторов, мнилось историческим и культурным артефактом.
   На закуску принесли сырную тарелку и вино. "Я совсем потеряю голову", - подумалось Нине, когда перед ней поставили эти соблазнительные вещи. Так оно чуть позже и случилось, хотя и в совершенно неожиданном направлении.
   - Ты была замужем? - спросил Николай, отпивая глоток хереса. Вопрос был неделикатным, но Рукавица не усмотрела в этом излишнего любопытства. У неё ребёнок - откуда-то он взялся?
   - Да, - сказала она. - Недолго.
   - Почему расстались?
   - Я не хотела бы об этом говорить.
   - Хорошо... Вот скажи тогда - ты математик. Как угораздило тебя податься в такую суровую область?
   Сапрунов спросил и осознал, что его ничуть не интересовало, как Эльвира подалась в педагоги, а Ирина - в библиотекари. Эти занятия изначально считались женскими, а потому не вызывали удивления. Математика же с её туманом абстракций скорее пошла бы мужчине, этакому неряшливому гению в очках с десятком диоптрий, нежели симпатичной стройной девушке с живым взглядом.
   - Ну, какой я математик? Так, ремесленник.
   - Ну, знаешь! Девяносто девять процентов людей не понимают твоего ремесла! Ты же не педагогический кончала?
   - Нет. Я училась в университете. А насчёт математики... Лично меня она прельщает сочетанием предельной строгости и безграничной возможности творчества. В ней нельзя схитрить и словчить, но можно проявить величие разума. Понимаешь?
   - Понимаю. И вот что ещё понимаю: человек в увлечениях обычно следует своей натуре. И я теперь знаю всё о твоей натуре.
   - Так уж и всё?
   - Того что, что понял по твоим словам - достаточно. Ты честна и не любишь ловчил. Тобой рулят мозги, но не сердце. Ты не импульсивна и предпочитаешь доводы разума воплям чувств. А то, что ты добра и сострадательна, я понял, бегая с тобой по квартирам твоих охламонов.
   - Да я ангел во плоти! - развеселилась Нина Витальевна. - Смотри, не обожгись от моего величия.
   - Не обожгусь. Я простой смертный с толстой кожей. Моя толстая кожа спасает меня от огня. А что ты обо мне думаешь? Каким я тебе кажусь?
   И вновь Сапрунов подумал, что ни одна из его постельных партнёрш никогда не высказывалась о нём при нём же. Все заняты сами собой - и это беда нашего мира. Рукавица же, трезво взглянув на мужчину, мечущегося в сонме дам, получая от каждой толику того, что можно было бы получить, живи он в счастливом браке от одной женщины, хотела объяснить, что он ей кажется несчастным, но никто не мешает человеку сотворить своё счастье своими руками, однако решила, что фраза окажется двусмысленной и Сапрунов воспримет её как призыв бросить супругу и любовницу и потащить Нину под венец. Поэтому она просто сказала:
   - Ты отзывчивый и неравнодушный. Я ценю это. Пойдём танцевать.
   На танцполе кружили три пары, а барашка всё ещё готовили. Сапрунов, следуя этикету, помог Нине встать, улыбаясь тому, что его девочка могла бы с места в прыжке перемахнуть через стол, но томно ждёт, пока ей подадут руку. Нина, улыбаясь ровно по той же причине, поднялась и направилась в центр зала. Пятачок для танцующих был ярко освещён, и на нём не было видно сидящих по затенённым углам ресторана. Поэтому Нина никак не могла видеть мужчину, потягивающего кофе и поглядывающего на танцоров.
   Николай Александрович не солгал - плясал он и вправду неважно. Нина простила ему неуклюжее топтание и скромный репертуар движений, потому что закрыла глаза и полностью расслабилась под горячими руками партнёра. В танце парой главное - следовать за ведущим, пусть даже движется он из рук вон плохо. Куда хуже переламывать его и направлять, диктуя свою волю. Это уже не танец, это чемпионат по оседланию коней на скаку и покорению горящих избушек.
   Объятья стали ближе и жарче, и Нина позволила себе представить на миг, что этот мужчина - её единственный, что она у него - единственная и что нет в их отношении посторонних. Разумом она представила, но тело не смогло отозваться - слишком тверды и надёжны оказались ворота, стражами которых являлись жена Сапрунова и Эльвира Альбертовна.
   - Нам принесли еду, - произнёс Николай, улавливая секундное ожесточение мышц партнёрши и останавливаясь. - Предлагаю подкрепиться.
   Он поправил отеческим жестом ленту надо лбом Нины и повлёк за руку к столу. Нина вкусила божественного ягнёнка и зажмурилась от удовольствия - мясо было душистым, как и полагается баранине, но тающе-нежным. От вина, которым Сапрунов посоветовал запивать шедевр кулинарного искусства, накатила волна эйфории, а следом - волна румянца. С Николаем они отчего-то затеяли спор о лучшей книге о любви: Сапрунов считал, что это "Анна Каренина", а Рукавица - "Мастер и Маргарита". Каждый имел свои доводы: Нина называла Анну истеричной женщиной-морфинисткой, не знающей, что ей нужно, и мучающей всех вокруг, а Николай называл Мастера тряпкой, не способным постоять за любимую. Спор их прервал человек в чёрных очках, подошедший к столику и учтиво склонивший голову перед Сапруновым.
   - Разрешите пригласить даму на танец? - обратился он к Николаю. Нина испытующе глянула на него, а затем на спутника.
   - Если дама не возражает, пожалуйста, - благодушно проговорил Сапрунов. - А я покурю на воздухе.
   Он не был бы человеком из милиции, если бы не шепнул официанту присмотреть за Ниной, выходя из зала и подкрепляя просьбу купюрой. Официант, в чьей руке ловко испарилась банкнота, сдержанно кивнул.
   Человек в очках притянул Рукавицу к себе и уверенно повёл под звуки танго, рассыпавшиеся по залу переливами бандонеона.
   - Пьяццола, - прошептал он, и Нина вздрогнула. Она вдруг узнала этот голос. Странно, что когда человек говорил обычным голосом, до неё не дошло, кто это. Странно, что шёпот вмиг оживил картину двухмесячной давности - сверкающий зеркальный шар, толчея в клубе, уханье разухабистых ритмов и таинственный незнакомец, посоветовавший покинуть дискотеку в двадцать два тридцать. Нина вспомнила его гибкое тело и уверенные движения и тот неуловиый запах мужской притягательности, который ещё несколько недель будоражил её.
   - Какая неожиданная встреча, - тихо проговорила Нина, чувствуя, как от рук незнакомца в теле разливается давно забытая восхитительная нега, в голове вспыхивают картины ночных огней и свежего ветра на башне старого дома.
   - Неужели вы думаете, что встреча была случайной? - так же тихо, стараясь не шевелить губами, спросил незнакомец.
   - Разве нет?
   - Нет. Я пришёл спасти вас от необдуманного шага. Вы совершенно зря согласились на этот ужин. Вы унижаете себя интимным общением с человеком, у которого вы пятая в очереди.
   - Пятая? Разве...
   - Вы сейчас скажете, что знаете только двух. Неужели и этого мало?
   - Вы всё знаете...
   - Знаю. У меня предложение - поедемте отсюда. Я вызову такси и закажу ещё кофе. Как только у меня примут заказ, накиньте жакет. Когда кофе будет готов, пойдите попудрить носик, затем минуты через две быстро выходите на улицу, я буду ждать в машине.
   - С чего вы взяли, что я послушаю вас?
   - С того, что вы его не любите и сюда пришли ради любопытства.
   - Обмен его на другого нелюбимого человека не имеет смысла.
   - Ваше сердце открыто для любви, и нам будет о чём поговорить. Заметьте, что предложение уехать от одного человека не означает автоматически приехать к другому. Но вы сказали об обмене, и, значит, вы в поиске.
   Незнакомец шептал мерно и без эмоций, вызвав в Нине поначалу взрыв негодования - её поступки разложили на элементарные кирпичики и те оказались нелицеприятными, а потом - вынужденное признание правоты собеседника. Когда же он напоследок, перед тем как отпустить, сжал её плечи, и Нина потеряла голову.
   Она механически поболтала с вернувшимся Сапруновым, не забывая поглядывать на человека в углу. У стойки бара двое подвыпивших гуляк затеяли громкий спор, один хлопнул рюмкой о пол, второй схватил его за грудки, свободный официант и подскочивший вышибала бросились их разнимать, и в этой кутерьме Рукавица чуть не упустила момент, когда у столика незнакомца встал другой официант. Нина надела жакет.
   - Прохладно? Выпей ещё вина, согреешься, - мигом отреагировал Николай. - И надо подвигаться. Я попрошу включить что-нибудь быстрое.
   Пока он искал того, кто мог бы сменить репертуар, человеку в очках принесли чашку с дымящимся напитком, а Рукавица направилась в дамскую комнату. Нина вошла в туалетную, встала перед зеркалом и сообщила себе, что она дура и авантюристка. Но ощущение рук незнакомца, в крепком сжатии которых пульсировала маскированная страсть, кружило голову и глушило доводы разума. Она слишком долго была одна. Одна слишком долго посвящала себя лишь ребёнку. Она так давно не любила.
   - Мне нечего терять кроме головы, - сказала она своему отражению и выскользнула на улицу.
   На проезжей части напротив ресторана приглушённо пофыркивала новенькая белая "Волга". Пассажирская дверь распахнулась и руки, обжегшие Нину пламенем безрассудства, втянули внутрь. Такси сорвалось с места. Сапрунов, выбежавший на ступени парадного входа, увидел лишь тающий в свете ярких огней Садовой улицы силуэт машины. За ним выбежал и официант.
   - Чёрт! Чёрт! - закричал Сапрунов и пнул ногой урну, рассыпав бычки и бумажки. - Кто это был? С кем она уехала?!
   - Тот, с которым танцевала. Но они танцевали прилично, - будто оправдываясь, затараторил официант, - не обжимались и не разговаривали. Они незнакомы. Я это обычно вижу по поведению.
   - Это её отец, - встрял швейцар, - он так и сказал, я, мол, дочь отсюда забираю.
   - Какой он ей отец! - в сердцах бросил Николай Александрович. - Он чуть старше её.
   - Ну, не знаю. Он в очках, разве ж оно понятно?
   Сапрунов расплатился, щедро присовокупив плату за мусор и приглядывание за Ниной, досконально расспросил приметы танцора, умыкнувшего спутницу, и поехал к Эльвире Альбертовне. По тому, как долго и яростно он занимался с ней любовью, Пегова поняла, что Коленька чем-то расстроен, но выпытывать ничего не стала. Как опытная женщина она предпочла ничего не спрашивать, предоставив партнёру самому всё рассказать, если появится желание.
   Такси с Ниной Витальевной и незнакомцем остановилось неподалёку от дома Рукавицы по другую сторону проспекта Ветеранов. Человек, выходя на улицу, снял чёрные очки, и Нина погибла окончательно: умный, ироничный и вместе с тем ласковый взгляд вбил в её сердце осиновый кол. Она безропотно поднялась с ним на второй этаж здания послевоенной постройки, и безропотно подалась в объятья смутьяна и похитителя. Где-то в уголке мозга одна из извилин встрепенулась, саркастически отметив, что сказка стара как мир - хорошие девочки любят плохих парней, проявляющих силу и настойчивость. Но губы, руки и учащённое биение в груди плохого парня закидали извилину шапками, приказав молчать.
   Спустя полчаса человек представился Нине, ошарашенной волшебным безумством и волшебной реакцией тела:
   - Ты - Нина. Нина Рукавица. Я тебя знаю. А я - Гурчинский. Игорь Сергеевич. Позвони Ольге и скажи, что ты ночуешь не дома. Она поймёт.
К оглавлению

Глава 13
Девятые классы

   С окончанием каникул зима вторглась решительно и надолго. Никакой слякоти - только колючий воздух и сухой снежок. В палисадниках меж домов, там, где ходят люди и не ездят машины, траву присыпало вполне приличными сугробцами. Неделю назад она ещё стояла зелёной, но за каникулы стремительно пожухла и приобрела цвет земли. Нине похолодание было на руку - зимние сапоги, каковые теперь можно было носить без зазрения совести, у неё были почти новенькими, купленными в конце прошлого сезона по бросовой цене у коллеги, которой не подошёл размер. Вася тоже щеголял в новеньких ботиночках - в школу поступила гуманитарная помощь из Германии, и всем малышам младше семи лет выдали тёплые кожаные ботинки на меху. В джинсиках и стильных ботинках на толстой подошве Вася выглядел вызывающе модным.
   Василий Валентинович Бугай с неодобрением смотрел на обновки мальчика, в полном одиночестве спешившим в садик. До детского сада из дома Рукавицы ходьбы всего три минуты, и нерадивая мамаша, как мысленно окрестил Нину Витальевну физрук, совсем разленилась. Ребёнок сам отводился себя в сад, вызывая гнев Бугая, наблюдавшего третий день подряд сию вопиющую картину.
   - Привет, Валентиныч! - звонко крикнул мальчишка, подражая взрослым парням, которые вместе с ним стали появляться у Бугая на тренировках. Нина Витальевна по-прежнему засиживалась допоздна в школе, а Вася по-прежнему ходил к Бугаю в спортзал.
   - Ты почему один? - спросил Василий Валентинович.
   - А мама опаздывает. Она ещё не накрасилась. Она даже не завтракает.
   - Не завтракать - вредно. Почему она всё время опаздывает? Телевизор, наверное, смотрит полночи?
   - У нас нет телевизора, - ответил доверчивый малыш. - Просто мама после школы уходит заниматься, и приходит поздно. Я даже засыпаю.
   - Что же у мамы за занятия такие?
   - Очень важные.
   - Это мама так говорит?
   - Ага.
   Бугай хмыкнул.
   - А ты один дома остаёшься?
   - Ага. Или с Садовниковым.
   - Это который из одиннадцатого "А"?
   - Ага, из одиннадцатого.
   - Ну, беги давай, а то тоже опоздаешь.
   Вася, воспринявший приказ буквально, послушно побежал. Бугай, смутное предчувствие которого заставило после пройденных сотни метров повернуть и последовать за мальчиком, тоже припустил рысцой, чтобы успеть к первому уроку. Он нагнал Васю, но не стал показываться на глаза. Он почти проводил его до ворот детского сада и уже думал разворачиваться, как заметил, что в воротах Васю останавливает какой-то мужчина и берёт его за руку. Мужчина отвёл мальчика к ближайшей скамейке, силой усадил на неё и принялся стаскивать невообразимо модные ботиночки. Вася забрыкался, закричал, и Бугай, у которого потемнело в глазах, быком, оправдывая свою фамилию, бросился на обидчика.
   Мощный удар в морду отбросил грабителя навзничь на землю - он кувыркнулся через спинку скамьи и грохнулся на спину. Бугай, которому по-хорошему надо было бы сдать его в милицию или на худой конец как следует разобраться самому, тут же будто бы забыл о негодяе, так как переключился на Васю.
   - Пойдём. Отведу тебя сам. А матери скажи, чтобы больше не заставляла ходить одному. Усёк?
   - Усёк, - кивнул мальчишка, не успев даже испугаться. Разбойник, поскуливая и придерживая нос с вытекающей тёмной струйкой, бросился прочь.
   Вечера, которые Вася коротал один или в компании своего великовозрастного приятеля, были не столь длинны, как ему казались, однако их вполне хватало для ощущения потери. Нина возвращалась не позже девяти, но и два часа отсутствия казались мальчику вечностью...
   - Уходишь? - Гурчинский ловко вскочил на ноги, хотя секунду назад казался безмятежно-расслабленным. Что-то кошачье сквозило в его движениях.
   - Ухожу, - сказала Рукавица. Сердце её, разорванное пополам, истекало кровью. Почему нельзя соединить два счастья в одно? - За Ваську переживаю. Совсем меня не видит.
   - Он везунчик. Он видит тебя каждую ночь, - возразил Игорь, принимаясь небрежно накидывать на себя одежду. Нина залюбовалась им. К мужчинам редко можно применить слово "грациозно", однако здесь оно было уместно.
   - Неужто скучаешь, друг мой? - деланно усмехнулась Нина. Улыбка с трудом прогулялась по её лицу, чтобы тут же исчезнуть. Сердце в её груди уже окуталось мятным холодком то ли боли прощания, то ли невыразимой любви.
   Гурчинский проскользнул к двери и, загородив собой выход, продекламировал на гулком гортанном языке какие-то вирши.
   - Не хвастайся, - прошептала Нина, прижимаясь к нему щекой. - Я знаю, что ты умненький. Кто бы ещё смог придумать такую операцию по выкрадыванию дамы из ресторана?
   - Я не хвастаюсь. Я стесняюсь.
   - Ты? - рассмеялась Рукавица. - Стесняешься? Вот уж сказки так сказки.
   Игорь крепко стиснул её в объятьях и сказал на ухо:
   - Ага, стесняюсь. Потому что на русском языке эти слова покажутся высокопарными и пафосными, но в них то, что сейчас в моей душе. Если же произносить их на оригинальном языке, то пафос теряется.
   - Что же в них? - зачарованно спросила Нина, разжимая руку и бросая на пол сапог. Она так и замерла - в одном сапоге на правую ногу. - Не жеманься, прочти.
   Игорь, пожав плечами, проговорил нараспев:
  
   - Скорбь моя благословенна, вечно по тебе она.
   Эта скорбь за все отрады мной не будет отдана.
   Скорбь моя веселья лучше. Что на это молвишь ты?
   Лучше бьёшь ты, чем ласкаешь. Эта речь и мне странна.
   Я тебе служу покорно, хоть служить и права нет.
   Ты же мне помочь не хочешь, хоть вся власть тебе дана.
   Без речей ты мне сказала: "Жди свидания со мной".
   Может быть, не в этой жизни? Здесь надежда не видна.
   Как вместить иную в сердце? Место в сердце -- для тебя.
   Кто с тобою схож? Ответь мне. С кем ты схожа? Ты -- одна!
  
   - Я сейчас расплачусь... Сам сочинял? - Глаза Рукавицы лукаво поблёскивали.
   - Я предупреждал - это покажется сентиментальным и выспренним! Эх, подруга, нет в тебе ни грамма романтики. За это я тебя накажу. Жестоко накажу.
   - О, нет! Пощади! Не бросай меня в колючие кусты!
   - Меня не обхитришь, фрау Брунгильда! Я накажу тебя иначе. Я не скажу, кто автор этой медовой боли!
   - Как ты сказал? Медовой боли...
   - А как иначе назвать наши встречи, за которыми непременно следуют быстрые расставания?
   - Да, медовая боль... Именно так.
   Она натянула второй сапог, вывинчиваясь из объятий Гурчинского. Потом задумчиво молвила:
   - Я о тебе совсем ничего не знаю. Кроме того, что говоришь на разных языках и мастерски умыкаешь девиц.
   - Мой поцелуй скажет больше, чем паспортный стол. На-ка. Передай это Василию. Скажи, чтобы не палил дома. Только в парке, потому что громко.
   Гурчинский потянулся к полке и вручил Нине пистолет. Он был почти как настоящий - у Нины даже ёкнуло в груди, когда чёрный лакированный металл лёг ей в руку. Но затем Игорь приложил две пачки пистонов, и изумление рассеялось.
   - Он не очень любит играть с оружием, - пробормотала Рукавица, рассматривая искусную копию револьвера. - Он больше по динозаврам.
   - Просто он не брал в руки настоящий пугач.
   Гурчинский, отметая сомнения Рукавицы, уложил подарок в сумочку и решительно застегнул молнию.
   - До завтра, - сказал он.
   - Не знаю. Завтра у меня факультативы у девятиклашек. Это надолго.
   - Я разгоню всех девятиклашек, - пообещал Игорь, и Нина снова рассмеялась. А потом, уже за дверью, горько вздохнула.
   Девятые классы - "В" и "Г" - перешли Рукавице по наследству от железобетонной училки, направившейся из школы прямиком в спец-ПТУ для малолетних преступников. Судя по оставленным ею архаровцам, готовиться к тренировке юных нарушителей закона она начала задолго до своего ухода. В первую же неделю занятий Нина обнаружила, что юноша по фамилии Дикой и вправду дикой. Он громко гоготал, развалившись на стуле и раскинув длинные саранчиные ноги, о которые Нина периодически спотыкалась, проходя мимо. Он ни черта не понимал в алгебре с геометрией и, по-видимому, давно поставил на себе как на математике жирный крест. Поэтому, угнездившись на последней парте, Дикой задирал ребят гнусными оскорблениями, выкрикивал всякую ерунду, вертелся, а то и расхаживал по классу, отпуская смачные оплеухи. Ему давали сдачу, и после короткой стычки Дикой садился на место с самым довольным видом.
   - Ну, что Дикой, готовься к приседаниям, - заявила девочка с первой парты, оборачиваясь и грозя ему кулаком. - Вон стульчик тебя уже поджидает!
   - Какой стульчик? - не поняла Нина. - Какие приседания?
   - Двадцать приседаний, - затараторили подростки, - со стулом на спине! Стул железный! Тяжёлый! Кто не слушается, то приседает! И кто двойки получает, тоже приседает!
   - Что это за концлагерь? - удивилась Нина Витальевна. - Что за бред?... Ой, простите, что за ерунда?
   - А нас так учительница, которая до вас была, наказывала, - пояснил флегматичный паренёк, подпирающий плечом стенку. - Дикой только и делал, что приседал. Банки себе накачал, как у велосипедиста.
   - И как же она заставляла?
   - Как-как? Походила и говорила - а ну, быстро к стулу!
   - И вы шли?
   - Ну, да.
   - А если отказывались? - наивно полюбопытствовала Рукавица, оглядывая Дикого, расхаживающего по классу с нахальной харей. Рост у Дикого был далеко за сто восемьдесят.
   - Тогда она брала за ухо и тащила к стулу.
   - Я не смогу, - печально произнесла Нина, усаживаясь за учительский стол. - Я не допрыгну до уха Дикого... Дикой! Тебя как зовут? Дмитрий? Может, хватит безобразничать? Не хочешь сам учиться, подумай о других.
   - А чего про них думать? - спросил Дикой. - Мне похрену все.
   - Он всегда так изгаляется, - прошептала девочка с первой парты. - Его только стул воспитывал. И ухо.
   - Стулом наказывать не буду, - твёрдо сказала Рукавица. - Это неправильно. Это унизительно.
   - Тогда все будут шуметь, - заметил кто-то.
   - Получите двойки и останетесь на второй год.
   - Не останемся. Вас ругать будут, если полкласса двойки получат.
   Всё-то эти дети знали...
   - Давайте поближе, кто хочет учиться, - обречённо проговорила Нина. - А кому ничего не надо, двигайте на "камчатку".
   9 "В" забурлил, и спустя минуту на двух первых рядах образовался девичий кружок, разбавленный парочкой парней. Задворки класса бухтели и клокотали, Нина демонстративно не обращала на них внимания, а потом провела проверочную работу и столь же демонстративно поставила всей "камчатке" двойки. Придираться и вредничать даже не пришлось - балбесы и без придирок честно заработали свои неуды.
   - Это гиперактивность, - просветила Нину Ольга. - Они физически не могут высидеть больше пяти минут. Они там почти все больны. Хулиганами редко становятся по убеждениям. Хулиган - это напускная маска, чтобы поднять самооценку.
   - И что делать? - загрустила Рукавица.
   - Договариваться и плевать на убеждения.
   Однако первые два месяца, Нина, мучаясь, пыталась нести свои убеждения в жизнь. Она не кричала на девятиклассников и только принципиально ставила двойки. К концу четверти изумлённые возмутители спокойствия узнали, что у всех у них итоговые двойки, и что Нину Витальевну, хотя и пропесочили и лишили премии (интересно, кто же проболтался? Нина подозревала вожатую Люсю - ту ещё болтушку и трепло), но позиции учительница не сменила. Вожделенный аттестат вмиг превратился в мерцающий мираж.
   Архаровцы-двоечники некоторое время сидели злыми и притихшими, а на улице, встречая Рукавицу, многозначительно сжимали кулаки. Но то ли у них самих что-то прояснилось в голове, то ли Нина стала мягче от тёплой ласки Гурчинского - где-то в середине ноября воюющие стороны ступили на путь дипломатии. Осознав бесполезность насильного впихивания наук в сосуды, не предназначенные для них, Рукавица как-то успокоилась. Главное - дать возможность учиться тем, кто хочет, решила она и предложила Дикому сделку.
   - Ты прямо на уроке вместо задачек делаешь уборку, - сказала она. - Подметаешь пол, моешь парты, чинишь стулья. Потом читаешь вслух кусочек абзаца, и я тебе ставлю тройку. На контрольной ты получишь двойбан, но троек будет больше, и в итоге за четверть выйдет три. Ты только молчи на уроке, ладно? А то меня Маргарита Аркадьевна потом ругает за шум.
   - А экзамен? - просипел ошарашенный Дмитрий.
   - Ну, ты как маленький. Спишешь у кого-нибудь.
   - Ага, - кивнул он с готовностью. - Спишу.
   Взятые обязательства Дикой исполнял тщательно. Он по-прежнему гулял по классу, но не просто так, а с шваброй наперевес. Потом тихо гундосил несколько строчек, на которые ему указывала училка, за что получал трояк. Однажды он даже получил несколько четвёрок - с упреждением выучив зачем-то формулы. Они ему не помогли на контрольной, но Нина без зазрения совести нарисовала хорошие отметки в журнале. От неё не убудет, а бузотёру моральная поддержка. И, кстати, в кабинете стало значительно чище.
   Факультатив, о котором с сожалением упоминала Рукавица и который, по идее, должен был развивать чадушек сверх программы, служил на самом деле обычным дополнительным уроком для тех, кто что-то не понял или же хотел исправить плохую оценку. Андрей Иванцов, полноватый высоченный юноша из 9 "Г" с вечной саркастической ухмылочкой на лице, на алгебру не ходил вообще - прогуливал. Однако он непременно являлся на каждый факультатив и писал сразу несколько контрольных или самостоятельных. Задачки решал он быстро, если знал, как решать. А если не знал, то даже и не брался, поэтому за пару часов он умудрялся закрыть три-четыре темы и идти наравне с другими ребятами. Классная руководительница бесконечно пилила его, вызывала родителей, но родители шли в атаку и кричали, что это дело школы - принуждать детей ходить на занятия, а они уходят с утра рано и никак повлиять на сына не могут. С Иванцовым на пару на факультатив похаживал его мелкий тощий приятель Андрей Глоба, но сидел просто так - за компанию.
   Четверть только началась, двоек Рукавица наставить не успела, поэтому два Андрея оказались единственными, кто заглянул к Рукавице после уроков. Иванцов впрок накалякал на тройки две самостоятельные работы, а потом предложил:
   - Хотите, мы вас научим канасте?
   - Канасте?
   - Это игра карточная.
   - Азартные игры в школе запрещены, - сказала Нина. - Кажется, вы слегка оборзели, юноши.
   - Это не азартная, а логическая игра, - возразил Иванцов. - Да, Андрюх?
   - Угум, - буркнул тот.
   - Но женщины в канасту плохо играют. У них мозги не приспособлены для канасты, - довольно грубо закинул крючок Иванцов, но Нина, вспомнив, как играла с друзьями в преферанс - на лекции, взгромоздившись на самый дальний и высокий ряд, - неожиданно клюнула.
   - Любопытно глянуть, что же там неженского. У тебя колода с собой?
   - А как же!
   Полчаса спустя, Рукавица, красная, как свёкла, составляла комбинации и пыталась обыграть сопливого юнца. Выходило плохо. Юнец ловко обходил педагога и тихонько посмеивался.
   - О! А вы чё тут делаете?
   Нина не заметила, как над её плечом навис Лебедякин - малец из 9 "В", упорный двоечник и бессменный житель задворок класса.
   - Тренируем ум в логической игре, - процедила Нина, злясь на проигрыш.
   - Наслаждаемся культурным отдыхом, - поправил Иванцов. - Да, Андрюх?
   - Угум.
   Лебедякин заржал, после чего хитро подмигнул и полушёпотом произнёс:
   - Да ну нах, разве это отдых? Вот у меня есть отдых так отдых? Хотите? Будет весело.
   - Не хотим, - сказал Иванцов. - Иди, Лебедякин, куда шёл.
   - Ну, как хотите.
   Он хихикнул и исчез.
   За окном стемнело, стёкла облепило крупными и влажными снежными комьями. Сухая морозная погода сменилась ноябрьской хлябью. В воздухе почему-то запахло дымом.
   - Странный запах, - произнесла Нина, ломая голову над стратегией. - Вроде бы, дождём, сыростью должно благоухать, а вместо этого - дым. Дым обычно при морозе бывает...
   - А при Лебедякине всегда дым, - ответил Иванцов. С чела его слетела ироничная всепрощающая маска - он потерял несколько очков и это ему не понравилось.
   - Угум, - подтвердил Глоба. - Лебедякин любит курнуть.
   - Я не почувствовала табака, - возразила Нина Витальевна.
   - А это и не табак. Это косячок, - хмыкнул Иванцов. - Вы что, не поняли, что он и вам его предложил?
   - Нет! - поразилась Рукавица. Предложение косячка шарахнуло её сильнее, чем предложение перекинуться в картишки. - Не поняла! Да что же это такое? Я что - совсем вам несерьёзной кажусь?!
   - Это потому что вы неопытная и добрая, - пояснил Андрей-большой. - Ничего, научитесь с годами. Лет через десять вас ого-го бояться будут!
   - Да не надо мне, чтоб боялись...
   В коридоре раздались уверенные шаги, и в кабинет вплыл Гурчинский. На чёрных кудрях его лежал снег, щёки над щетиной румянились, глаза поблёскивали. Он по-хозяйски распахнул дверь, прошёл к Нине и без церемоний поцеловал, сжав в объятьях. Мальчишки смущённо отвели глаза, бросили карты, стали подниматься.
   - Нам пора, - гордо заявил Иванцов.
   - Да, молодые люди, вам давно пора, - согласился Гурчинский. - Потому что мы с Ниной Витальевной мчимся в театр. На "Аиду". Юное поколение слышало что-либо про Аиду?
   Он движением фокусника вытянул из рукава два глянцевых билета и помахал ими, как веером.
   - Слыхали, - солидно пробасил Иванцов. - Это опера. Про Египет. Вы, Нина Витальевна, не расстраивайтесь, вы в следующий раз выиграете.
   Последняя фраза явно была высказана из ревности к взрослому и сильному мужчине, поглотившем всё внимание молодой женщины. Но Нина слова ученика уже не слышала, ибо беспомощно барахталась в горячих волнах, исходивших от любимых карих глаз. Так же, как не слышала колкостей Иванцова, точно так же она не видела и директора, прислонившегося к косяку входной двери класса. Эльвира Альбертовна, лицезрея полное выпадение Рукавицы из реальности, удовлетворённо подумала, что та влюблена как кошка, и, напевая, удалилась. Нина её так и не заметила, в отличие от Гурчинского, который чуть склонил голову и почтительно улыбнулся Пеговой.
   После "Аиды" и нескольких бокалов шампанского в буфете Мариинки Нина вновь упросила Ольгу переночевать с Васильком. Та нехотя согласилась - её терзал токсикоз, и с утра пораньше надо было мчаться сдавать очередные анализы. Но глаза Гурчинского были столь горячи, а руки столь настойчивы, что Нина с лёгкостью уговорила подругу помочь.
   - Ты с ума сошла, матушка, - проворчала Ольга. Беременность остепенила её. - Совсем головка-то закружилась на вершине блаженства.
   - Ага! - радостно подтвердила Рукавица. - Совсем!
   Полночи она не спала - болтала с Игорем. Они валялись на кровати царских размеров и обсуждали сперва прозу Борхеса, затем сравнение христианской и буддийской морали. Когда высокие темы растворились в мерном тиканье старинных ходиков, отсчитывающих круги времени ровно напротив любовного ложа, Нина спросила, прижавшись к груди Гурчинского:
   - Когда тебе в голову пришло - познакомиться со мной? В клубе?
   - Естественно. Не лучшее место для длительного знакомства, но в тебе плескалось... наверное, это можно назвать свободой. Ты была сама по себе и ни в ком не нуждалась. И никто был тебе не указ. У многих девиц, знаешь ли, на лбу угодливость такая нарисована. Угодливость мужчине. Девица может и губы надуть, и рожицу презрительную скорчить, а всё равно поперёк лба начертано, что это только игра, а на деле она готова чуть ли не пресмыкаться пред мужчиной.
   - Господи, да к чему нам пресмыкаться?
   - Деньги..., - пожал плечами Игорь. - Деньги и стена, за которой можно отсидеться в дни невзгод. Ты не думай, я женщин не осуждаю за это. Это в вашей природе, но мне не нравится. Я люблю гордячек. А ты - точно, гордячка.
   Нина, закусила губу, припомнив, как несколько часов назад уламывала подругу присмотреть за дитём - и ради чего? Не ради ли такого же пресмыкания пред мужчиной? Странные слова произносит Игорь...
   - Нет, - сказал Гурчинский, зарываясь в её волосы. То ли он имел встроенный телепатический передатчик, то ли умел читать по мельчайшим складкам лба и век. - Ты здесь не ради выгоды, ты просто позволила душе раскрепоститься. А вместе мы разыгрываем сказку о спящей царевне. Жила-была принцесса, спала она в заколдованном замке. Потом приехал небритый нахал, сорвал с её губ нескромный поцелуй, и замок пустился в пляс. А принцесса вместе с нахалом принялась открывать для себя радости жизни, ведь, за сто лет, что она спала, в мире произошло много интересного.
   Нина откинулась на спину и уставилась в белый потолок, покрытый фальшивой пенопластовой лепниной. На нём, как на экране, замелькали картины. Рассвет на башне на Загородном и щенячий восторг от первой в жизни нежности. Беготня по свадебным магазинам, возня с кольцами, туфлями, нарядами. Хала на голове свекрови. Смешное слово - хала! Одинокие вечера с книгами и конспектами. Звонок в скорую, самостоятельные сборы пакета с пелёнками и одеялком. Поезд. Прогулки с коляской по серым псковским улочкам. Талоны, очереди. Бесконечная смена работ и безденежье... И как же не согласиться насчёт заколдованного замка?
   - В мире до фига интересного, - произнесла Нина и уснула.
   На ближайшем уроке в 6 "В" Рукавица, несмотря на совет Булкина насчёт интегралов и производных, после здравого размышления нагрузила Вику Лосеву элементарными, но заковыристыми задачками. Девочка честно отпыхтела отведённые сорок пять минут, после чего на переменке, набычась, протянула Нине Витальевне листочек.
   - Я только три задачки смогла. Они непонятные.
   - Они нестандартные, - сказала Нина. - Олимпиадные. Чуешь разницу между ними и учебником?
   - Чую, - обречённо проговорила Лосева. - Я тупая. Расскажите, как их решать?
   Они остались после уроков - Рукавица и Лосева с Башмаковым. Марат скрипел и сопротивлялся, он бы с большей охотой поиграл в модную приставку у Болотникова. Нина дала ему слово, что если будет скучно, он встаёт и уходит, и Марат поддался на уговоры.
   Башмаков не встал и не ушёл. После разбора темы "Чётность" он ловко отщёлкал пяток задачек и затребовал ещё. Лосева решала медленнее, зато после новых порций Марат сдулся, а она раскусила парочку головоломок. Видя, что мальчишку накрывает некоторое раздражение, Нина Витальевна дала им разные задачки и попросила подумать дома. Разные были выбраны специально, чтобы каждый считал, что его задание труднее и было бы не так обидно его не сделать.
   Они принесли решения к тому дню, когда вновь настал факультатив у девятиклашек. Наскоро объяснив трём великовозрастным охламонам, за что те получили двойки, и усадив переписывать работы, Нина перешла к юным гениям. Иванцов, закончивший очередную порцию прогулянных контрольных, с интересом уставился на доску, на которой Рукавица с мелком в руках втолковывала понятие инварианта какой-то пузатой мелочи - аккуратной девочке в скромном платье и вихрастому пацанёнку, попинывающему потёртый и не слишком чистый портфель. Слово "инвариант" Иванцову было незнакомо, поэтому, сдвинув брови и раскрыв локаторы, юноша выслушал лекцию и понаблюдал, как мелюзга бьётся над мозголомными каверзами. Пару раз он подсказал решение, но, получив гневную отповедь, умолк. Перевернув тетрадь вверх ногами и открыв её с последней страницы, он начирикал условия задачек и их решения. Нина попыталась его выставить, но парень заявил, что имеет право торчать на собственном факультативе, а вот учительница не имеет права заниматься с посторонними. И остался сидеть и внимать вслед за пятиклашками. С ними же записал и домашнее олимпиадное задание - правда, тайком, чтобы не уронить авторитета.
   - Ты вот развлекалась со своим Аленом Делоном, - пожаловалась как-то Ольга, - а Васятка ревел форменной белугой. Всю ночь хныкал. Только динозавры-космонавты и спасли.
   - Я не буду больше спать в чужих местах, - пообещала Нина.
   Разговор с Гурчинским о гордости её слегка растревожил. Откровенное признание Игоря смутило, потому что она предпочла бы понравиться за женственность и мягкость, за внешность, на худой конец, но гордость и независимость - хорошо ли это? Женские ли качества? И не парадокс ли, что любимому человеку с одной стороны нравится независимость, а с другой - послушание, когда женщина остаётся по первому его требованию? Размышления на эту тему ни к чему не привели, поэтому Нина просто решила, что сын важнее и образ Анны Карениной, в страсти порвавшей связи с собственным ребёнком, ей, всё-таки, далёк. Когда, раздумывая об этом, Рукавица расхаживала, раскрасневшаяся, по классу, морща тонкий носик и потряхивая волосами цвета карамели, более всего она походила на скандинавскую богиню зимы Скади - хрупкую, но суровую, страстную, но не забывающую о лыжах, волках и сугробах. Впрочем, о Скади Нина тогда не имела ни малейшего представления.
   Ольга Панина, не сомкнувшая глаз у Васиной кроватки, не злилась, не обижалась на Нину и ни в коем случае не порицала. Ни осуждение, ни обида вовек не ночевали в сердце знойной прелестницы. Перепев на пару с мальчиком все знакомые песни, Ольга положила ему руку на макушку и с волнением принялась примерять на себя роль будущей матери. "Старородящая", - припечатала гинекологиня в женской консультации, вписывая в карту возраст пациентки - 29 лет. "Прерываем или рожать будем?" - спросила она, не подымая глаз от бумаги. Выслушав Ольгу, смело смотревшую на врача и его писанину, добавила: "Тогда пишем - старородящая". "А кто ж тогда роженица под сорок?" - ехидно поинтересовалась Ольга. "Слабоумная, - вынесла новый вердикт гинекологиня. - Потому что дауна родит". Покачивая ногой, Панина сообщила, что тогда она - даун, потому что мать её родила в тридцать восемь. "Может, и так", - зло согласилась врачиха, и Ольга с жалостью подумала, что у той, наверное, с личной жизнью беда.
   У самой Ольги с личной жизнью тоже выходило совсем не фонтан. Узнав из телеграммы о беременности, ракетчик из далёкого Плесецка прислал денег. Почтовая служащая, выдавая Ольге перевод с жадным любопытством вручила бланк сообщения. "На аборт", - гласил он. Ольга сложила из него самолётик и отправила в полёт. Приговор белобрысого орла шмякнулся точно в корзину с мусором. "Ну и зря, - сказала девушка за конторкой, когда Ольга оформила обратный перевод. - Времена сейчас сложные, деньги сгодились бы ребёнку". "От чужих не беру", - отрезала Панина.
   Она сидела в кресле рядом с засыпающим Васей, мысленно перечисляя список покупок. Кроватка - кажется, кто-то из русичек выходил из декрета. Надо поспрашивать, не осталась ли кроватка. Стульчик для кормления - пока не нужен. Через полгодика поищем. Пелёнки и одёжка - это надо купить новое, неношеное. Подгузники - сама нашьёт, не барыня. Одеялко - уже есть. Старенькое, но сойдёт, ребёнку до лампочки... Интересно, кто родится - мальчик или девочка? Она постучала по животу, пока ещё небольшому и не заметному под просторной рубахой, и тихо проговорила:
   - Эй, ты кто там у меня?
   - Я Вася, - пробормотал Рукавица-младший. Ольга кликала его Рукавичкой.
   Панина улыбнулась. Ей вдруг стало ужасно уютно от того, что и она меньше чем через полгода так же будет дежурить у люльки, забыв обо всё на свете - и об уроках, и о танцах с караоке, и о всяких там ракетчиках. Она читала, что будет тяжело, что она попытается рехнуться от бессонницы и усталости, что младенец изведёт её и высосет все соки. Но как бы ни страшна была перспектива, Ольга радовалась тому, что в жизни грядут перемены, поскольку считала, что любой кипеш лучше прозябания в трясине. Мимолётного же папашу, блондинистого мастера по наводке ракет на цель, она как-то незаметно вычеркнула из головы. Ракета наведена, цель достигнута, и бог с ним. "Лучше - девочка, - посетила её светлая мысль. - С девчонкой можно песни петь, а мальчика поди заставь, застесняется, паразит".
   Вася просыпался на протяжении всей долгой ночи без матери, глазел на всхрапывающую Ольгу Олеговну. Один раз он провёл проверочное всхныкивание, но нянька не проснулась, а лишь повернулась на другой бок в кресле. Тогда Вася заснул и, пробудившись вновь, повторил нытьё. Панина сквозь сон прогундела "Спят усталые игрушки" - песню, которую Вася от всей души презирал. Он выбрался из постели, пошлёпал в туалет. В коридоре между санузлом и входной дверью, мальчик прогорланил "Атас! Эх, веселись рабочий класс!" и заревел на всю ивановскую. Мамы не было.
   - А, ну, спать, - услышал он глухой голос из-за двери. - Боец должен ночью спать, а не реветь.
   - Привет, Валентиныч! - обрадовался Вася, узнавая голос. - А мама не пришла.
   - Ты там один?
   Тонкая фанерная дверь, хоть и была обита дерматином, легко пропускала звуки.
   - Нет. С Ольгой Олеговной.
   - Ложись спать, а то на тренировке гантели не поднимешь.
   - Хорошо, - пообещал мальчик. - А можно, я в кровать любимую штуку возьму?
   - Возьми. Но чтобы спал, ясно?
   - Ясно.
   Вася, выйдя из туалета, прихватил на кухне коробок спичек, и счастливо уснул, сунув его под подушку. Панина, посвистывающая в кресле, подскочила лишь спустя полчаса после прогулки по дому вверенного питомца. Тот дрых, разметавшись по простыне и скинув одеяло на пол. Ольга накрыла его и побежала тошнить.
   Бугай, кубарем выкатившийся из парадной Рукавицы, понёсся по пустынным улицам. На нём были модные корейские кроссовки, лыжные штаны с начёсом, ветровка и шапка с помпоном. Позднее время - два часа ночи - его не смущало. Недавно он прочитал в газете, что днём в городе скапливается слишком много выхлопных газов, вредных для здоровья, поэтому решил бегать по ночам. Удивительно, но его маршрут пролегал аккурат через дом кукушки Рукавицы, а тренировка выпадала на дни, когда Нина Витальевна упархивала со своим лохматым мачо. Удивительно было и то, что в тренировку входил скоростной бег по лестнице - пять этажей стремительно вверх и неспеша вниз; и так двадцать раз. Василий Валентинович сайгаком скакал по узким пролётам и неизменно прислушивался к звукам за дверью пятнадцатой квартиры. Он носился туда-сюда и злился от того, что не понимает, какого чёрта он взял на себя негласную опеку над мальцом-тёзкой.
   Следующим вечером Нина под предлогом очередной вечёрки в классе отказала Гурчинскому во встрече, да тот и не настаивал.
   - Пока избавляешь неразумных чад от страстей и пустых иллюзий, - сказал он - постарайся сама отпустить себя.
   - Как это? - вопросила Нина. Игорь постоянно изумлял её странными сентенциями.
   - Прекрати диалог с собой, ощути пульсацию мироздания.
   - Зачем?
   - Тот, кто смог остановить болтовню в голове, не спрашивает, зачем, - туманно молвил Гурчинский. - А я пока разберусь с делами. Поднакопилось их тут, пора разгребать.
   Где он работал, что за дела и откуда у него деньги на театры и кафе, Нина боялась спрашивать. Ну, не может же полиглот со знанием пяти языков быть бандитом. Он, скорее, разведчик или дипломат. Да, определённо разведчик. Он знает фарси и азербайджанский - а кому ещё нужны эти языки, как не особисту, работающему с восточными соседями? Представляя снежные горы, гортанные песни муэдзина и звенящий от тревожного предчувствия воздух базаров, на задворках которых в чайханах под стук костяшек нардов решаются судьбы людей и диких полуфеодальных государств, Рукавица обмирала и холодела, но не могла себе не признаться, что смутные догадки и недоговорённости, таинственность и скрытность служат отличным хворостом для поджига чувств. Её чувств. Потому что о ней самой Игорь знал всё, и не было для него никакой магической тайны в прошлом его подруги. Он раскрыл себя, когда Нина ненароком сказала, что надо бы смотаться в Сосновый Бор, и он посоветовал ни с кем там не общаться, никуда не заезжать и быстро возвращаться домой. Рукавица поняла, что он специально дал понять, что он всё знает, а также понял, что она это поняла.
   В кабинете уютно булькал чаёк в трёхлитровой кастрюльке, Нина Витальевна пересказывала шестому "В" историю о Ромео и Джульетте - о, как созвучна она была сейчас с дрожащими в душе струнами! Шестиклашки, а также прибившиеся к ним Садовников, Халилов и Иванцов, слушали, посмеиваясь и едко комментируя, но Нина видела, что за напускным сарказмом дети прячут сочувствие и мечту о красивой любви.
   Пока Рукавица приобщала подопечных к прекрасному, сын её Василий околачивался в спортивном зале. Он довольно быстро устал, в том числе и из-за бессонной ночи, поэтому, помахав гантельками и остыв к ним, повалился на маты и стал смотреть, как Валентиныч проводит спарринг с каким-то новыми парнями. Сперва парни поколотили Бугая, а потом Бугай принялся отделывать их на орехи. Битва была интересной, но то, что таилось в кармашке у Васи, было ещё интересней.
   Мальчик похлопал по карману, прислушиваясь к перестуку и приятному шороху. Коробок маняще погромыхивал спичками. Вася достал его, полюбовался на этикетку с ледоколом. Корабль, разрезая льды, мужественно пробирался сквозь непогоду. Но вот ледокол увяз в торосах, и его команда - полсотни бравых полярников, высыпала на льдину. Спички из коробка перекочевали на мат, выстроившись рядком, но то не горсть спичек лежала на мате, а шеренга моряков приветствовала вечные льды.
   Внезапно задул пронизывающий ветер, температура упала до минус пятидесяти. Вася знал отрицательные числа и десятки, а также правило измерения температуры, поэтому ужасные минус пятьдесят, только что вспыхнувшие в воображении, вынудили мальчика задрожать наяву. Спасение от холода одно - огонь! Он согреет моряков, сгрудившихся в заиндевелой палатке у железной печурки, и отгонит белых медведей. А стаи медведей меж тем начали курсировать вокруг палатки и зловеще порыкивать. Один зверь даже сунул морду в палатку, и хлипкий полог не смог удержать его. Скорее запалите огонь! Вася чиркнул спичкой о коробок, зачарованно глядя на крохотное пламя, и положил спичку на мат. Прочие спички расставил по окружности так, что огонёк оказался в центре. Теперь морякам не страшны ни морозы, ни медведи...
   Бугай, чутким носом втянувший запашок дыма, отреагировал мгновенно. Он бросился к Васе, швырнул его на перину для прыжков в высоту, и ногой затоптал разгоравшийся пожар. На мате, безжалостно затоптанным физруком, осталась зиять обугленная рана, из которой торчали куски плотного поролона. Убедившись, что катастрофа спортзалу и школе более не грозит, Бугай подлетел к испуганному Васе Рукавице и смачно хлопнул того по рукам.
   - Не смей жечь спички в помещении! - рявкнул физрук. - Мозги у тебя есть? Или ты курица, а не человек разумный?
   Парни, прекратившие колотьбу по грушам и по товарищам, столпились возле мальчугана. От их нависающих ироничных лиц, от злого блеска глаз Валентиныча, от жара в хлопнутой руке, но больше всего от жалости к полярникам, оставшимся без тепла и света, Вася надул щёки, сжал губы, со всех сил стараясь не зареветь. Он пыжился так с полминуты, а потом слёзы хлынули потоком, и мальчишка, оглушительно рыдая, понёсся в кабинет Нины Витальевны.
   Спустя миг в зал ворвалась разъярённая тигрица, защищающая детёныша от обидчиков.
   - Вы ударили его! - закричала она. - Кто дал вам право бить чужого ребёнка? Вы чудовище! Вы дикий недоразвитый монстр! Неандерталец и синантроп! Я давно подозревала, что в этой горе мяса не ни капли души, и вот я убедилась в этом! Вы жестокий и неумный зверь!
   Она кидала в лицо оторопевшего Василия Валентиновича обидные слова, приправленные лёгкой толикой книжности и старомодности, а тот под любопытными взорами пацанов наливался цветом вечернего заката.
   - Ваш милый мальчик только что чуть не поджёг школу, - прошипел он, тыкая пальцем в дыру на мате. - Прежде чем плеваться ядом, неплохо бы спросить, а что, собственно, случилось с вашим милым мальчиком. А случилось вот что: если бы я не выбил из его рук спички, он бы спалил к чертям собачьим и себя, и меня, и вас, и всех этих учеников.
   Парни одобрительно загудели, выражая тренеру поддержку.
   - А вы - не мать. Вы самовлюблённая дамочка, которая забыла о своих прямых обязанностях - следить за ребёнком! - с обличительным пафосом провозгласил Бугай, наступая на Рукавицу, из-за подола которой виновато выглядывал Вася. - А если мать дома не ночует, что хорошего может вырасти из сына? Потом такие обормоты и приходят к нам на учёбу. И пьют кровь. И выдрючиваются. А потом из них вырастают уголовники. Потому что не знают запретов и ограничений! Потому что думают, что им всё можно и все им должны дуть в задницу!
   Нина, выслушав обвинения, сузила глаза и крепко сжала сына за руку.
   - Василий, - не своим голосом произнесла она, обращаясь к мальчику. - Ты больше не будешь ходить к этому невоспитанному человеку, не имеющему понятия ни о такте, ни о элементарной вежливости. Этот человек ничему полезному тебя не научит. Если тебе нравится физкультура, я запишу тебя на детскую секцию. А к этому неразвитому существу, поднимающему руку на слабых, больше ходить не смей. Ты меня понял?
   Вася молчал, бесшумно всхлипывая.
   - Ты меня понял? - повысила голос Рукавица.
   - Понял, - прошептал мальчик.
   Они быстро вышли. Бугай посмотрел им вслед и разомкнул зубы.
   - А ну, встали в спарринг! - приказал он парням. - Кто против меня?
   Но никто из молодых людей не рискнул выступить против физрука, из которого так и сочилась ярость. Тогда Бугай встал к самой тяжёлой груше и чуть не разорвал её в клочья.
   Дома, уложив Васю спать, Нина долго металась по комнате, пылая от оскорбления. Она не скрывала чувств к Игорю. Тот забирал её из школы на глазах у детей и учителей. Никто не ставил в упрёк эту влюблённость. Она свободный человек, и Игорь - свободный человек, и нет ничего порочного в их отношениях. Да дело и не в этом. Ей было наплевать на сплетни, распускаемые, например, Тоцкой или вожатой Люсенькой или даже Булкиным, но отчего-то слова Бугая сильно задели её. Не от того ли, что кривотолки, рождающиеся на женских устах, казались бы ей простой завистью. Да и Булкин Ниной воспринимался не как мужчина, а как нечто среднего рода, и поэтому мнение его тоже проходило по разряду конкуренции. Но Бугай представлял собой откровенно мужчинского мужчину, а, значит, задевал своим приговором, женскую суть Нины.
   Рукавица, отчаявшись успокоить полыхающую обиду, накинула на себя пальто, сунула ноги в сапоги и, выскочив из дома, побежала в сторону проспекта. Ветер ворошил её неприкрытые шапкой волосы, окутывал ледяным шарфом голую шею - Нина не замечала холода и снега. Добравшись до перекрёстка с бульваром имени героя-пограничника и притормозив перед светофором, она сообразила, что ноги сами понесли её к Гурчинскому. Зачем же она туда стремится? Неужели нажаловаться и поплакать в жилетку? А сын, между прочим, действительно, остался один дома.
   Решив не заходить к Игорю, а только взглянуть на его освещённые окна, Нина торопливо прошагала ещё два квартала, пока не очутилась около старого двухэтажного здания в классическом европейском стиле. Дом некогда строили пленные немцы по чертежам пленного немецкого архитектора. Он выгодно отличался от серой хрущёвской застройки, выделяясь на фоне унылых панелек, как выделяется картина мастера-художника на фоне детской мазни из художественного кружка. Игорь снимал в нём жильё. Он не говорил об этом, но Рукавица догадалась по тому, как он порой искал посуду и прочие предметы быта. Да и не мог Игорь столь безвкусно обставить квартиру смешными подделками под стиль Людовика XIV.
   Нина вскинула голову наверх. Вьюжное небо, затянутое пасмурной декабрьской пеленой, подсвечивалось розовым светом улиц, но свет от комнат Игоря не вплетался в общую подсветку города. Окна были чёрны. Рукавица, вздохнув с облегчением, потопала домой. Хорошо, что Игоря нет дома. Что бы, вообще, Нина ждала от него? Жалости? Обещаний разобраться с обидчиком? Насмешки над пустяшным казусом? Любая реакция не устроила бы её. Посему - просто отлично, что Гурчинского нет дома.
   На полпути обратно Нина замёрзла. Подняв воротник и втянув шею в плечи, а руки спрятав в рукава, как в муфту, она припустила бегом, но у детской площадки ей преградила дорогу толпа праздных парней, которым и холод был нипочём, и пронизывающий ветер с ледяной крупкой.
   - А куда это мы так спешим? - К ней расхлябанной походкой подгрёб молодой человек в расстёгнутой дутой чёрной куртке, налысо побритый и водрузивший на бритую макушку крохотную шапчонку. В уголке губ его свисала сигарета. - А у нас тут хорошая компания.
   - Я очень за вас рада, - вежливо сказала Нина, пытаясь его обойти. - Компания - это очень хорошо. А хорошая - ещё лучше.
   - Да у нас ващще пиздато, - поддержала беседу вторая выдвинувшаяся фигура. Принадлежала она тоже гопнику, но, в отличие от первого, была плотно упакована в ушанку, валенки в галошах и тулупчик. Смотрелся он так, словно только что передал важный пост и шёл отдыхать в казарму.
   Второй, не желая рассусоливать, потряс перед Ниной пластиковой бутылью со спиртом "Роял":
   - Давай с нами. Будет весело.
   Фраза показалась Нине знакомой, но размышлять об этом было некогда, потому что первый сцапал её в объятья и потащил в толпу таких же, как и он, поддатых и укуренных товарищей. Нина решила, что живой она им не сдастся, и со всей силы лягнула лысого ногой. Тот, охнув, выпустил её. Рукавица по-спринтерски стартовала прочь, но тулуп подставил подножку, повалил на снег, придавив коленом.
   - Ой, - услышала Рукавица над собой откуда-то сверху. - А это наша училка. Здрасьте, Нина Витальна.
   Тулуп в ужасе отпрянул, освобождая жертву. Нина поднялась и отряхнулась. На неё радостно пялились Дикой и Лебедякин - балбесы из 9 "В".
   - Пацаны, это наша математичка! - гордо провозгласил Дикой, будто бы представлял заморского посла английской королеве. - Нина Витальна!
   - Здрасьть, - промямлили парни.
   - Дима, ты помнишь, что завтра зачёт по синусам и косинусам? - строго спросила Рукавица, отчего гопники совсем стушевались.
   - Ага, - сказал Дикой, лыбясь. - Я даже формулу выучил. Синус плюс косинус равно единица.
   - Синус в квадрате плюс косинус в квадрате, - поправила Нина. - Не опаздывай завтра.
   - Не, не опоздаем, - с готовностью подхватил Лебедякин. - До свидания, Нина Витальна.
   Рукавица вновь учуяла сладковатый дурман, исходящий от Лебедякина, но благоразумно предпочла не заметить этого. С высоко поднятой головой она пошла дальше, чутко прислушиваясь к бормотанию за спиной. Лишь отойдя на приличное расстояние, она затряслась и позволила распахнуть душу страху. Какие гадкие времена! Времена хама и зверя.
   - Во такая училка! - прогундосил Дикой. - Все дуры, а она одна нормальная. Добрая.
   - Она с нами в карты играет, - завершил портрет ангела Лебедякин. - И не орёт.
К оглавлению

Глава 14
Расследование

   Сапрунов сталкивался с Ниной Витальевной не каждый день, но часто. Пару раз она прошла совсем близко от него и не заметила. Зато лохматый и щетинистый кавалер, которого Николай мысленно окрестил геологом, ибо напомнил растительностью облик покорителя тайги в представлении тридцатилетней давности, цепко просканировал Сапрунова взором. "Геолог", к плечу которого прижималась Рукавица, нарочито нежно обнял её за талию и прямо на ходу зарылся в пушистую русую шевелюру, чуть сдвинув набок синий платок подруги. Жест явно был показным, не оставляющим сомнений в интимной близости парочки. Сапрунов не остался в долгу. Он окинул взглядом "геолога", словно старался запечатлеть особые приметы, после чего черканул в блокнотике, с которым никогда не расставался, несколько строк. Нина Витальевна спектакль пропустила, поскольку парила в облаках и ничего, кроме своего воздыхателя не видела.
   Если бы Нина заглянула в блокнот Сапрунова, она бы удивилась, потому что на двух строчках рука Николая вывела всего два слова: "Берцы" и "Азербайджан". Первое слово означало то, что Гурчинский был облачён в десантные ботинки, а второе пометило язык, на котором "геолог" вещал Ниночке стих. Звучание азербайджанской речи Сапрунову было не внове, он узнал её по говору многочисленной братии в обезьяннике, пачками поставляемой после каждого вечера. Черномазые активно наводняли Ленинград..., то есть, Петербург, и Сапрунов не успевал разделываться с кидалами, напёрсточниками и банальными разбойниками. Впрочем, что он? Ребята из отдела борьбы с наркотиками и вовсе зашивались, а кое-кто ночевал прямо на рабочем месте.
   Выведать, куда торопятся Нина и Гурчинский, Сапрунову удалось случайно. Николай Александрович прогуливался с дочуркой - выдался редкий свободный день, и они последовательно обходили все дворы за проспектом, выходящие на сторону парка. Эльвира умчалась в командировку, выбивать спонсорскую помощь школе аж в Москве, а оставаться с супругой наедине не хотелось. Ирина бродила по дому и методично разрушала тот хрупкий порядок, что с вечера установил Сапрунов. Она затеяла глажку, но передумала, раскидав по углам квартиры пересушенное бельё; она выпила пять чашек кофе, и на всех горизонтальных поверхностях возникли крошки, пятна, ложки и крупицы сахара; она сварила суп, и залила плиту выкипевшим бульоном. Ирина потаращилась в телевизор, изучив "Утреннюю звезду", затем "Маски-шоу", затем "Когда все дома", затем "МузОбоз", и Николай сдался. Устав от шума и беспорядка, он подхватил дочку Светочку и поспешил на прогулку.
   Хрусткий денёк, румянивший лица прохожих ярким солнцем и ласковым морозцем, радовал сердце девочки, щебетавшей и кружившей вокруг Сапрунова. Заражаясь от ребёнка весельем, Николай вместе с ней под смех ребятишек с картинной комичностью взобрался на малышовую горку и скатился, плюхнувшись лицом в снег. Отфыркавшись, он с дочкой понёсся в следующий двор, где была другая горка, и там попробовал скатиться на ногах. Он снова упал (разумеется, специально, чтобы подурачиться) и, лёжа на животе в сугробе с прыгающей на спине Светочкой, вдруг выхватил взглядом, знакомые берцы и знакомые сапожки. Они, продефилировав метрах в двадцати от Сапрунова, зашли в "немецкий" дом - особнячок, уютно расположившийся в самом центре двора среди пятиэтажек. Спустя минуту одно из окон чуть подсветилось - в прихожей зажгли свет. Потом свет погас, в окне мелькнула фигурка Нины - девушка отдёрнула занавеску и скрылась в комнате. Вычислить номер квартиры для следователя не составило никакого труда.
   - Квартирка Сени-маклера, - сказал Сапрунову опер Логинов, к которому Николай обратился за проверкой адреса. - Квартира без истории, лично Сенина. Он её под сдачу покупал.
   - Мне бы поболтать с Сеней, - попросил Николай.
   Через пару дней он кое-что знал о Гурчинском.
   - Наш клиент? - поинтересовался Логинов, рассматривая фото Игоря Сергеевича, добытое в паспортном столе.
   - Не похоже, - поморщился Сапрунов. - Ни отсидок, ни задержаний, чист, аки слеза младенца. Я только не пойму, зачем ему квартиру снимать, если у него собственный дом в двух шагах.
   - Может, дома жена, - хохотнул Логинов, разминая сигарету. - А Сенина квартирка чтобы любовниц водить.
   - Да нет у него жены, - возразил Николай Александрович. - Ни жены, не детей. Одна мать.
   - Так при матери, наверное, негоже баб окучивать. Поэтому для любовных утех снял квартирку.
   Они закурили. Сизый дым, несмотря на категорический запрет пожарников, парил под потолком, сбиваясь причудливыми клубами. Слово "баба" рассердило Сапрунова, ибо примениться оно могло лишь к Нине, а к ней подобные дефиниции прикладывать было бы просто кощунством. Но он проглотил грубоватую фразу, так как не желал раскрывать истинные причины интереса.
   - Странный тип, - молвил он. - Окончил университет, а работает дворником. Простым дворником. Снег по утрам метёт и лёд долбит.
   - Не похож он на дворника, - усомнился коллега, снова заглядывая в снимок. - Интеллигент же, сразу видно.
   - То-то и странно... Откуда у дворника деньги на съём?
   - У дворника не может быть денег. Им не платят полгода. Они и не работают толком, дома дерьмом уже по уши заросли. - Логинов затушил сигарету и посоветовал. - Советую копнуть его глубже.
   Сапрунов, злой и уязвлённый, и без совета приятеля намеревался взять Гурчинского в разработку. Если бы этот хренов полиглот возник на горизонте и чинно-благородно добивался расположения девушки, Николай смирился бы с этим, отодвинулся и помалкивал в тряпочку. Насильно мил не будешь, ну и бог с ним. Но Гурчинский, подбивший барышню на побег прямо от Сапрунова, плюнул в него и сплясал на трупе джигу. Неудивительно, что Николай сей демарш расценил как личное оскорбление и ощутил себя старым волком, на территорию которого вторгся молодой чужак и перебил крепкой мочой старые метки.
   Составление досье на Гурчинского не мешало походам к Эльвире Альбертовне. Директриса, кажется, расслабилась и вновь пришла в радостное состояние духа - отчасти из-за романа Рукавицы, переключившего внимание потенциальной соперницы на иной объект, но в большей степени из-за добытого гранта и включения школы в экологический проект. С тонкостями проекта Пегова толком не познакомилась, но посчитала экологию не бог весть какой наукой, с которой наверняка справятся умные преподаватели. Её ласковый Коленька продолжал нежиться в царской кровати и вызывать зависть кота Маркиза. Но с Ниной и её хахалем Гурчинским он пошёл на принцип.
   Роясь в архивах и выясняя детали жизни конкурента, Сапрунов спрашивал себя - что же он хочет от Нины. Втолковать, что дворник-полиглот - фигура сомнительная, и ей стоит поберечься? Что Гурчинский никогда не позовёт под венец, потому что... Чёрт знает, почему, но не позовёт. Предчувствие такое, что этого не случится. Нужен ли Нине Витальевне этот пресловутый венец, он спрашивать себя не стал. Или же от Нины Николай Александрович ничего особенно не хотел, а целью был ответный удар по негодяю и пересмешнику? Подобные мысли пузырились в голове Сапрунова и допузырились до того, что совсем распузырили присущее менту хладнокровие.
   - Игорь Сергеевич, - окликнул Сапрунов соперника, когда тот выходил в шесть утра с метлой из парадной своего дома - настоящего, а не того, где он снимал квартиру для встреч с девушкой.
   Гурчинский, ничуть не стесняясь валенок и старой куртки, обернулся. Метлу он держал так, как мог бы держать копьё охранник-швейцарец благородного и древнего происхождения, стоя у дворца в Ватикане.
   - А! Николай Александрович, - равнодушно произнёс он. - Что-то вам не спится с утра. Вы по службе бодрствуете или бессонница мучит?
   Равнодушный и чуть презрительный тон вывел Сапрунова из себя.
   - Ты этот верблюжий вид для других прибереги. - Сапрунов сказал ему "ты", не в силах сдерживать раздражение. - И вот что тебе порекомендую: держись-ка подальше от Нины Витальевны.
   - Рекомендация требует обоснования, - бесстрастно доложил Игорь. В глазах его Николай уловил искру сарказма.
   - Ты сам знаешь, почему тебе не стоит морочить голову девочке.
   Намёк был туманным, Сапрунов явно брал на понт, но другого обоснования не имелось.
   - Нет. Я не знаю. Мы оба свободные люди и делаем что хотим. Не вижу смысла продолжать болтовню. Мне работать надо.
   Он попытался пройти мимо, но Сапрунов преградил путь. Гурчинский легко оттолкнул его, Сапрунов принял вызов и бросился с кулаками на конкурента. Он сбил наземь нарочито-залихватскую ушанку дворника (распуская узел на макушке и вывешивая уши, как у классических дореволюционных мужиков, владелец шапки явно демонстрировал иронию и насмешку над нынешней своей должностью), но не больше. Игорь неуловимо гибко извернулся и профессиональным приёмом повалил Сапрунова на снег. Николай, хотя и имел достаточную подготовку в рукопашном бое, неожиданно оказался поверженным. Всего-то за пару секунд!
   Гурчинский заломил ему руки, прижал к земле и, не повышая голоса, заговорил:
   - А теперь вы меня послушайте. Указки свои бросьте. Вы мне не начальник, и Нине Витальевне не начальник. Ваш интерес в этом деле - только мне нос утереть. Вам и самому Нина нисколько не нужна. Что вам надо - это лишь добиться хорошей яркой женщины и возгордиться собой - какой вы наикрутейший самец и как дамы гроздьями падают к вашим ногам. Вы мелкая и паршивая душонка, которая распыляется и распушает павлиний хвост. Вам не женщины нужны, вам нужно покрасоваться перед другими. И на женщин вам плевать с глубокой колокольни, что не есть хорошо с кармической точки зрения, а также с точки зрения элементарной совести. Кого другого бы я послушал, но вас - нет.
   Он отпустил Сапрунова, тот сел и с ненавистью уставился на обидчика. Вынесенный приговор ошеломил Николая Александровича.
   - Я засажу тебя, умник, - зловеще пообещал он, поднимаясь. - Я найду за что.
   - Ну, давайте, - усмехнулся пересмешник. - Окажете неоценимую услугу, водрузив на меня терновый венец. Вы и в самом деле полагаете, господин Понтий Пилат, что это привлечёт к вам Нину Витальевну? Голос разума нашёптывает мне, что эффект будет ровно противоположным и вас она возненавидит до глубины души. А так - велкам!
   Сапрунов с яростью схватил оппонента за грудки и столь же яростно прошептал:
   - Я тебе обещаю, что с Ниной ты не будешь. Потому что присядешь - всерьёз и надолго.
   - Неужто, скатитесь до подбрасывания постыдных улик? Фи. И этот жалкий человек на что-то надеется...
   Сапрунов с отвращением отдёрнул руку, словно коснулся дурно пахнущей субстанции. Гурчинский с таким же отвращением разгладил смятую куртку. Фонарь над козырьком подъезда мигнул три раза и погас. Двор погрузился во тьму, укрывшую путь отступления Сапрунова. Игорь нехотя помахал метлой, расчистив дорожку от двери до проезда, содрал объявления со стены, отволок к мусорным бакам брошенную ломаную коляску, послужившую, судя по её виду, десятку поколений младенцев. Вся уборка заняла у него четверть часа.
   Дома он переоделся, принял душ.
   - Проснулась? - полушёпотом спросил он мать, лежавшую в гостиной на диване перед телевизором.
   Женщина, тщательно причёсанная, несмотря на ранний час, чуть заметно кивнула. Массажная щётка, брошенная на журнальный столик, была слишком крупна для её редких волос. Рука матери покоилась на пульте - невиданном устройстве для невиданно модного и дорогого телевизионного приёмника (цветной, японский, со встроенным видеомагнитофоном). Рука пошевелилась и отодвинула пульт.
   - Ну и правильно, - согласился Игорь Сергеевич. - Что там смотреть? Одни бандиты да проститутки. Хочешь, я тебе Диккенса почитаю? Рождественскую историю? Скоро Новый год.
   - Хочу.
   - По-русски или по-английски?
   - На английском.
   Гурчинский извлёк потрёпанный томик с полки книжного шкафа, сел на пол подле матери и мерным голосом начал читать:
   - Marley was dead: to begin with. There is no doubt whatever about that...
   Пока он читал о похождениях скряги Скруджа, Нина крутилась перед зеркалом, нагибаясь и приседая.
   - Видно... Всё равно видно, - говорил Вася, наблюдавший за ужимками матери. - Надо купить новые. Как у Валентиныча. Широкие и удобные. Чтобы бить вот так - н-н-на! Н-н-на!
   Мальчик, облачённый в пижаму с жирафами и воображающий, будто это кимоно, лягнул ногой воздух. Рукавица, с недовольством взирающая на дырку в оранжевых штанах на самом пикантном месте, строго заметила:
   - Чтобы я про этого твоего Валентиныча больше не слышала!
   - Почему?
   - Потому что он побил тебя.
   - А-а-а...
   - И, кстати, Василий, где ты взял спички?
   - Ну, где-где..., - мальчишка уткнулся в пол, пристально рассматривая потрескавшиеся плитки паркета. - Они сами появились у меня.
   - Ты хоть понимаешь, что нельзя было жечь их в помещении?
   - Понимаю.
   - Если понимаешь, поясни, почему нельзя жечь спички.
   - Потому что Валентиныч надаёт по рукам.
   - Вася! - возмутилась Рукавица. - Да не поэтому же! А потому что может быть пожар и можно сгореть до смерти! Ты что - жить не хочешь?!
   Она пустилась в долгие рассуждения о сгорании кислорода, об угарном газе, о теплоёмкости и прочей научной шелухе. Вася слушал с унылым видом и, едва Нина остановила поток нравоучений, поспешил пообещать:
   - Я больше не стану жечь спички! Потому что мы сгорим и Валентиныч будет ругаться!
   Ради покупки новых брюк пришлось забираться в кубышку, где хранились накопления на будущий велосипед для Васи. Рукавица прошлась по "комкам" - крохотным коммерческим магазинчикам, притулившихся, точно галдящие чайки на птичьем базаре, в разных отделах бывшего "Детского мира". Цены совсем не радовали. Нина разглядывала развешанные на клетках вдоль стен штаны - сплошь выбеленная "варёная" джинса - и прикидывала, можно ли, всё-таки, залатать оранжевые брючата. Были бы чёрные - не вопрос, починила бы. Но подобрать точный оттенок апельсинового цвета практически нереально.
   Продавщицы - вчерашние сотрудники НИИ, врачи и библиотекарши - делали вид, что не замечают колебаний покупательницы. Лишь одна хабалистая деваха шумно выдула пузырь жевательной резинки перед носом Нины Витальевны и насмешливо спросила, не показать ли поближе вон те американские ливайсы. Она нарочно показала на самые дорогие штаны.
   - Мне это не по карману, - громко произнесла Рукавица, глядя ей в глаза и не стесняясь народа и продавщиц-соседок, мигом поставивших ушки на макушке. - Я учителем работаю. Они стоят, как моя зарплата. У вас дети есть? Они в школу случайно не ходят?
   - Вот ещё... Нужны мне эти спиногрызы, - процедила деваха. - Не будете брать, так идите дальше, не загромождайте проход.
   Поделившись бедой насчёт брюк с Ольгой, Нина Витальевна получила ценный совет - съездить на "Юнону". Рынок, выросший как на дрожжах, на юге Питера, работал по выходным, и можно было бы взять с собой Васю, но Панина категорически пресекла это желание:
   - И не вздумай, - сказала она. - Там такая толпа! А не дай бог потеряется? И знаешь, сколько придётся рыскать? Пока найдёшь нужное, несколько километров намотаешь.
   Послушавшись совета, Рукавица поручила сына Лосевой и Овсянникову, пригласив их к себе домой, а сама на трамвае поехала на рынок. Она приглашала лишь Лосеву, но девочка вдруг заявила, что без Овсянникова она не пойдёт, потому что только мальчик может справиться с мальчиком, а больше никто из пацанов помогать не желает. Рукавица пожала плечами - Овсянников, так Овсянников. Наварив им каши и усадив играть в настольную игру-бродилку, она с чистой совестью бросилась на добычу штанов.
   Рынок, занявший, подобно огромной жабе, весь холм перед заливом, встретил Рукавицу толчеёй и чавканьем. Жаба засасывала в себя потоки людей и отрыгивала их обратно. Вход преграждала будка сортирного типа с кассиршей, одетой по последней моде блокадных лет, и двумя амбалами, проверявшими билетики. Перед оградой "Юноны" раскинулась стихийная барахолка, и по рядам блошиного рынка гулять дозволялось бесплатно. Но среди старья, распродаваемого вмиг обедневшими интеллигентами и полуголодными стариками, чья пенсия обратилась в прах, Нина не увидела новой и чистой одежды - пришлось брать билет в платную часть торжища.
   Когда в детстве Рукавица листала журнал "Вокруг света" и удивлялась фотографиям азиатских базаров, она не могла представить, что нечто подобное захватит и её страну. Улочки "Юноны", хлюпающие давленым снегом и песком, выстраивались рядами транспортных контейнеров, по стенам которых были развешаны тряпки из Польши и Китая и глубину пространства которых огораживали самодельные занавесы. Перед занавесом, как правило, сидела тётка лет сорока, укутанная в три ватника и одну потёртую шубу, и дымила на сторону сигаретой. Шум, толчки, теснота, холод - Нина возрадовалась, что вняла советам подруги насчёт сына. Таскаться по лабиринтам базара, пропитанного запахами беляшей и шашлыков, опутанного табачным дымом и галдежом жадной толпы, было бы невыносимо.
   Присмотревшись к выставленному товару и к ценам, Нина решилась на покупку одних вполне приличных брюк. Но как их примерить?
   - За шторку идите, - махнула рукой продавщица. - Обувь снимете, станьте на картонку.
   Нина протиснулась вглубь контейнера, стащила сапоги и на колготки, задрав юбку, напялила брюки. Выбранные штаны сидели странно. Талия оказалась где-то в районе подмышек, зато штанины едва доходили до лодыжек.
   - Китай, - вздохнула хозяйка контейнера. - Жопы большие, ножонки короткие. Надо польские мерить. Но они дороже.
   Нина примерила польские. Штанины пришлось подвернуть - но это не беда, - зато на талии они болтались так, что в них без труда влезло два кулака.
   - Ну, что, - оценила продавщица. - В бёдрах смотрится хорошо. А в остальном... Девушка, это не ваше лекало.
   - Какое же моё? - испугалась Нина.
   - У европейских баб совсем нет талии. А у китайских слишком много зада. Вам американские нужны. Только это совсем дорого, и у меня нет.
   - А у кого есть?
   - Не знаю. Нынче денег ни у кого нет, продавать их - себе в убыток.
   Рукавица, расстроенная и сердитая на свою фигуру, ещё полчаса бродила по рынку и размышляла, почему же раньше в магазинах не было проблем с лекалами и все штаны ей подходили.
   - Вам лучше в секонд-хенд сходить, - подсказала одна сердобольная старушка, торговавшая чуть более разнообразной одеждой, чем все прочие. - Там и новое попадается. У них вышло из моды, они и выбросили странам третьего мира. То есть нам.
   Так Нина узнала, что такое секонд-хенд. Чтобы деньги за вход не пропали зазря, она в продуктовых рядах накупила чая, сахара, муки и крупы, которые здесь стоили значительно дешевле. Затоварившись до кучи мороженым минтаем, приобрела коробку с дюжиной йогуртов - для Васи и ребят, присматривавших за ним. Потом, покружив меж прилавков со сластями, отважилась и на невиданное лакомство - батончик "Сникерс". Домой она приплелась, навьюченная, как мул, припасами, но без штанов. Ребята, вполне мирно осилившие время, что Нина Витальевна провела на "Юноне", со слегка недоверчивым восторгом съели по баночке йогурта и по трети "Сникерса".
   - Очень вкусно, - произнёс Овсянников, хлопая себя по пузу. Нина успела заметить, что рубаха, по которой он похлопал, давно не стирана и вся в пятнах. - Каждый день ел бы.
   - Каждый день нельзя, - сказала умненькая Лосева. - Зубы выпадут, и диабет начнётся.
   Она довольно скоро ушла, сославшись на уроки и сочинение, а Овсянников уходить не спешил. Он проторчал у Нины до поздней ночи, развлекая Васю, пока хозяйка дома занималась с Халиловым и Садовниковым, прибиралась в доме и проверяла тетради. Игорь сегодня не мог с ней встретиться (интересно, чем же он был занят?), поэтому Рукавица переделала кучу дел, не выпуская, впрочем, из головы образ сердечного друга. Она даже простирнула и высушила утюгом рубашку и майку Славы, а носки с трусами погнала стирать самого мальчишку. Заодно и помыться.
   - Нельзя ходить таким неряхой, - отчитала она его. - Тебе должно быть стыдно.
   - Ага, стыдно, - согласился он. Славка сидел у батареи, упрятанный в халат дядюшки-геолога, и ждал, пока высохнут постиранные вещи. С ним заодно ждал и Вася, который по примеру гостя также простирнул колготки и бельё. Поглядывая на мокрых пацанов из кухни, Рукавица вдруг осознала, что она превращается в многодетную мамашу. Ну, что ж. Есть в этом и плюсы - по крайней мере, Вася научится самостоятельно обихаживать себя. А также то, что теперь из желающих забрать сына из садика выстроилась целая очередь.
   В сад за Васей по очереди ходили Овсянников, Садовников и, как ни странно, Иванцов из 9 "В". Иногда к Славе присоединялись Туманов с Почаевым, иногда - ещё пяток других пятиклашек. Вася гордо взирал на завидующих ему одногруппников и нарочито громко спрашивал:
   - Садовников, ты интегралы выучил? Сколько будет интеграл от икс в квадрате? Овсянников, а как ты думаешь, сколько белков и углеводов нужно хомякам? Иванцов, а ты мизер играл когда-нибудь?
   Этим таинственным фразам научили его сами же взрослые товарищи. Вася их почти не понимал, но пыжился и распускал павлиний хвост. В детсадовской группе он превратился в бога и небожителя.
   - Ты упражнения делаешь? - спросил его как-то Бугай, повстречав на пути из садика.
   - Мне мама запретила говорить с тобой, - с горечью произнёс Вася.
   - А с Овсянниковым не запретила?
   - Нет, она радуется, когда мы разговариваем, - шмыгнул носом вечно сопливый Славка.
   - Овсянников, спроси Василия, он упражнения делает?
   - Ты делаешь упражнения? - спросил Слава.
   - Не-а...
   - Ленишься, значит. Так я и думал. Овсянников, спроси его, неужели он хочет вырасти задохликом и слабаком?
   - Ты хочешь вырасти слабаком?
   - Не-а!
   - Тогда занимайся каждый день!
   - А у нас дома нет гантелей... Ой! Это я Славе сказал!
   - Вот что, гражданин лентяй. Ты после садика забегай минут на пятнадцать в малый гимнастический зал. Овсянников, ты проводишь его?
   - Ага, - кивнул Славка.
   - Выдам мат, который ты поджёг, и гантели. И будете вдвоём заниматься. А потом домой. Овсянников, передай ему это.
   - Да я слышал, - сказал Вася Рукавица.
   - Я покажу упражнения Овсянникову, а он тебе. Времени много не займёт, зато организму и мышцам польза. Завтра жду вас.
   Бугай отчеканил это, не сомневаясь в том, что кто-либо осмелится ослушаться его. Мат, испорченный Васей, а затем залатанный лично Ниной Витальевной, перекочевал в малый зал - бывший класс для продлёнки. Туда же Бугай отнёс крохотные девчачьи гантельки и пару гантелей среднего размера для Славки. Овсянников, имевший двойку по физкультуре, но безмерно уважавший Василия Валентиновича, послушно повторил за Бугаем комплекс движений и под бдительным оком физрука повторил их для Васи. Рукавица, заметившая долгое отсутствие чада, обеспокоилась, не случилось ли что, но по приходу мальчишки сказали, что они бегали и играли, и Нина перестала волноваться. Тем более что сын вдруг стал мгновенно засыпать и без разбору трескать любую еду, даже ту, которую раньше не слишком любил. Вот она - волшебная сила прогулок, думала Нина, хотя мальчишки о прогулках не говорили ни слова. "Бегали и играли" - так научил их Бугай, не желая, чтобы парни лгали о прогулке на улице. Пацаны и в самом деле бегали и играли. Бегали по периметру малого гимнастического зала и играли со спортивным оборудованием.
   В один из дней школа загудела. На большой перемене Эльвира Альбертовна протрубила сбор и в кабинете физики, который был чуть больше других классных помещений и вмещал почти полсотни человек, гордо объявила о пополнении коллектива. Она, как волшебник из сказки, звонко хлопнула в ладоши, и из лаборатории появился... Гурчинский - в строгом костюме, галстуке-бабочке и лакированных штиблетах. Сапрунов онемел бы от столь блестящего облика вчерашнего дворника. Непокорная шевелюра значительно укоротилась, пряди разделял строгий боковой пробор, а от щетины осталась лишь лёгкая синева.
   - Отпад, красавчик! Прямо Джеймс Бонд! - прошептала Люся, сидевшая позади Нины Витальевны и Ольги Олеговны. - Вот повезёт кому-то!
   Её пухленькие щёки быстро-быстро задвигались, словно Люся примерялась слопать красавчика.
   - Уже повезло, - с насмешкой произнесла Панина, оборачиваясь и толкая подругу в бок.
   Рукавица вспыхнула и опустила глаза. Происходящее казалось ей нереальным. Так не бывает...
   Однако секунду спустя она услышала родной голос:
   - Ну вот, теперь и я по другую сторону баррикады. Прошу любить и жаловать нового душителя свобод подрастающей юности.
   Он церемонно поклонился, аудитория захихикала, а Пегова пояснила:
   - Игорь Сергеевич у нас когда-то учился и, бывало, объявлял ноты протеста - дескать, попираем мы его права и свободы.
   - Уж, не Людмилы Анатольевны ли это сынок? - полюбопытствовала Тоцкая, поглаживая двойной подбородок. - Коллеги, помните - английский преподавала?
   - Это моя матушка, - кивнул Гурчинский. - Но теперь эстафетная английская палочка в моей руке.
   Нина Витальевна, чувствовавшая себя ни живой, ни мёртвой, осмелилась поднять очи, и Гурчинский тут же помахал ей рукой. Сорок пар глаз вперились в Рукавицу, оказавшуюся не готовой к столь откровенному выражению чувств. Тоцкая и Бурцева многозначительно кашлянули, две молоденькие русички шумно вздохнули.
   - Ты зачем так... при всех? - прошипела Нина спустя час, когда поравнялась в шумной школьной толпе плечом к плечу с гордо вышагивающим Игорем. За ним топала стайка девочек лет 13 и шушукалась. Наверное, ему вручили проблемные 8 и 9 классы - у них давно не было иностранного за неимением педагога.
   - А почему нет? - спросил громко Игорь. - Чего стесняться? Жизнь коротка, чтобы тратить её на прятки с самим собой.
   Он резко затормозил. Девицы по инерции ткнулись в него и тоже встали. Гурчинский же обхватил Нину за плечи и наградил долгим поцелуем. Потом обернулся к зрителям и провозгласил:
   - Человек обыкновенный сначала растит панцирь, чтобы спрятать душу, а затем долбится изнутри, чтобы предъявить миру эту жалкую деформированную душонку. Не лучше ли не растить панцирь?
   Девочки, уставившиеся на сие чудесное представление, не смогли переварить изречённую сентенцию, но на всякий случай хором сказали:
   - Ага!
   Игорь же склонился над ухом Рукавицы и жарко проговорил:
   - У меня между сменами есть пара часов. У тебя четыре урока. Мы успеем сбегать в нашу берлогу. Обещаю таинственно исчезнуть и замести следы. Ты как?
   - Я - за, - шепнула счастливая Нина Витальевна.
   Гурчинский, выпустив её из объятий, быстрым шагом скрылся за поворотом коридора. Он не удосужился лицезреть неописуемо возмущённые мины Алевтины Сергеевны и Маргариты Аркадьевны.
   - Как пошло! - проскрипела Тоцкая в лицо Нине. - Как не стыдно!
   - Вы отчёт по срезовым контрольным не сдали, - подпела ей Муниц.
   Гурчинский, заметая, как и обещал, следы в парке, хотя напрямую к немецкому дому было бы идти совсем не через парк, шёл, вдыхая морозный воздух, и по привычке косился по сторонам. Его лёгкая походка и приплясывающий шаг человеку невнимательному показались бы естественно-расслабленными, но психолог и физиономист отметили бы, что плечи чуть приподняты, а голова наклонена набок с чуть лишним напряжением - Игорь позволил себе погрузиться в мысли и не следить за естественностью.
   Он плыл, умирая от любви, и еле сдерживался, чтобы не сообщить об этом первому встречному. Например, этой бабке с клюкой или этой женщине с коляской. Чувство его было ценно тем, что случилось с ним, пожалуй, впервые в жизни. Наверное, смешно - за тридцать два года ни одна девушка не тронула его души нежными пальчиками. Те, с кем, бывало, он делил ложе, пролетали мимо него подобно ракетам, что исчезают в стратосфере. Кроме одной... Но не о ней речь! А Нина - она была такой же ракетой, однако в отличие от других, не умчалась в высоты неба, а вдарила точно в цель , перемешав душу с внутренними потрохами. Есть такие раны - пока острие копья торчит в теле, оно зажимает сосуды и предотвращает кровотечение. Однако стоит жестокой руке выдернуть оружие, как кровь хлынет рекой. Нина была копьём в его ране.
   В тёмном, разрываемом сполохами цветомузыки зале Игорь заметил светловолосую девушку прямо с порога. Разгорячённые тела топтались или прыгали - что угодно, только не танцевали. Она одна звучала в такт музыке. Звучала всем телом и испускала что-то типа лучей. От девушки исходили упругие волны той неуловимой ауры, что можно назвать гордостью или свободой или достоинством или тысячей иных слов, не передававших в полной мере волшебное сияние. Мужчины возле неё Гурчинский не заметил. Он сел за барную стойку, заказал виски и обнаружил детский носовой платок. Незаметно стянув его, не без удовольствия отметил, что в паузе девушка пошарила по карманам и, вскинув брови, провела по лбу рукой. Это её платок! Зайка и лисичка подмигнули ему, подтверждая правоту.
   - Красиво, да? - жадно проговорила какая-то обезьяна справа от него. - Не твоя, нет?
   Гурчинский сделал глоток и сказал:
   - У неё есть ребёнок. Я знаю.
   Обезьяна задумалась над фразой, барабаня по стойке костяшками мохнатой лапы. Медлить было некогда. Игорь достаточно перевидал таких вот нелюдей. Слишком много нелюдей. Он отодвинул виски и направился к девушке. Бархатистая щека, к которой он прижался, чтобы настоятельно посоветовать уйти в десять тридцать, словно замкнула какой-то контакт. Ракета попала в цель и закрыла корпусом рану. Узнать, кто эта девушка, где она живёт и что за хлыщ вертится вокруг неё, было делом техники. Несложной и пустяшной техники...
   После встречи в "берлоге" оба также тайком рванули обратно в школу. Гурчинский летел на уроки второй смены, а Нина - на традиционную вечёрку. Сиреневые сумерки настраивали на лирический лад, разновозрастная толпа из её пятиклашек, семиклашек-коррекционников, парочкой булкинских птенцов и девятиклассников с вечными пересдачами тихо делали уроки, дуя дешёвый чай, играли в "кэпсы" или просто таращились в окно, за стеклом которого крупными хлопьями валил снег. Он нежно укрывал парк и дома. Даже трамваи, приветливо покачивающие порой красными боками, тоже были облачены в пушистые снежные шапки.
   Рукавица, балансируя на стуле и подавая плохой пример детям, изучала досье возможных свидетелей убийства свинки: Шумилова из пятого "А" и Бойчука из пятого "Г". Первый жил в доме Гриши Зелинского, второй - в доме напротив её собственного.
   - Григорий, - поинтересовалась Нина Витальевна у Зелинского, гонявшего волка за яйцами на электронной игрушке, беспечно вверенной ему Болотниковым - человеком с широкой душой и хроническим отсутствием жадности. - Ты случайно не знаешь Юру Шумилова? Из пятого "А"? Он твой сосед.
   - Рыжий что ли? - не поднимая головы, спросил Зелинский. - Вроде, бегает какой-то. Я с мелочью не вожусь.
   Мелочь была всего на год младше Гриши, но сказал он это без малейшей тени важничанья. Гриша и в самом деле почему-то дружил с ребятами-старшеклассниками.
   - Не водись - твоё дело. Скажи только, он растяпа или нет? Он как бегает - ловко? Шнурки не забывает завязывать?
   - Ещё какой растяпа! - ответил Зелинский. - До сих пор шнурки не умеет завязывать. Дурачок.
   Сердце Нины Витальевны учащённо забилось, но Гриша тут же осадил:
   - Поэтому ему никогда не покупают обувь со шнурками. Только на молнии.
   - А кеды как же?
   - У него не кеды. У него кроссовки на липучках.
   - А сменка?
   - Не знаю. А что?
   - Да так...
   - Ага! Это, наверное, физрук себе парней в секцию выискивает. Передайте, что Шумилов ему не подойдёт.
   Идея проверить шнурки поначалу показалась плодотворной. Рукавица, исподволь выспросив, кто такой Шумилов и кто такой Бойчук, несколько дней следила за ними на переменках и вынесла то, то Шумилов ходит по школе в ботинках на застёжке, отчаянно смахивающих на девчачьи, но и Бойчук тоже не щеголяет в обуви на шнурках - он вообще не снимал уличную обувь, несмотря на протесты учителей. Наружное наблюдение за пацанами открыло немного - только то, что Бойчук ленится носиться вместе со всеми и предпочитает покачаться на качелях, а Шумилов с удовольствием носится, но то и дело поскальзывается и падает в снег. На ногах у обоих были войлочные боты на молнии. Единственной зацепкой казалась чуть более мечтательная натура Бойчука, которая могла бы привести его в библиотеку, а не, скажем, в столовую.
   Точно! Как же Нина не догадалась! Библиотека!
   Рукавица понеслась к милейшей Ираиде Викентьевне и выпросила читательские билеты обоих мальчиков. И в них уже кое-что было. Шумилов, как и подобает ученику класса "А" с приличным составом детей, исправно посещал библиотеку. Брал он только то, что предписывала школьная программа. Бойчук брал книжки про животных и путешествия, но за последний месяц записей о книгах не было, зато за ним числилось целых четыре энциклопедии. Выглядело это странно: до осенних каникул он бегал в библиотеку чуть ли не каждый день, если судить по взятым и сданным книгам, а потом - глухо. Уж не потому ли, дружок, что потерял энциклопедии, а новые тебе бы не дали, пока висит долг? Не потому ли и ныкался ото всех - таская потихоньку книги или читая без спросу.
   Прихватив фото с газеты из жизни роботов, Нина Витальевна вышла вечером на улицу и подозвала к себе Бойчука. Мальчик послушно спустился с качелей. Оглядев четыре протянутые фотографии, он вдруг пустил слезу и стал отворачиваться.
   - Тебе пригрозили, - догадалась Нина Витальевна. - Пообещали поколотить.
   - Нет, - выдавил мальчишка. - Убить.
   - И ты поверил?
   - Он сказал, у него мама в милиции работает и его прикроет.
   После этих слов, всё стало ясно. Нина могла бы и не предлагать выбрать одного человека из четырёх, но проформы ради попросила показать того, кто убил свинку Донечку и пригрозил свидетелю расправой. Господи! Звучит так, словно это не дети, а матёрые преступники.
   Бойчук, всхлипнув, ткнул варежкой в снимок Дениса Жухевича. Вешнякову, Вальцова и Овсянникова он, не колеблясь, отверг. Впрочем, Нина и не сомневалась в том, что показан будет именно Жухевич. В вину запущенных, диковатых, но мягкосердечных Славки и Юльки она просто не верила. Вальцов - тот ещё фрукт, но не похож на взведённую пружину, готовую выстрелить в любой момент. Оставался Денис. Сын инспектора по делам несовершеннолетних.
   - А драку с Антоном Калабуховым не видел? Этого мальчика сильно избили, в больнице пришлось швы накладывать...
   Бойчук, прикусив губу, набычился, съёжился, а потом вдруг сорвался с места. Бегал он неуклюже, Нина при желании с лёгкостью догнала бы его, но не стала этого делать. Бойчук всё видел, и побег его служил лучшим доказательством. И, значит, Клабухова отделал не Жухевич. Жухевича мальчишка, по сути, не боялся, раз так быстро сдал его. Нет, по-настоящему он боялся того, кто учинил расправу над Антоном и заставил оговорить Овсянникова. Что касается Славки, то он имел рост едва ли больше, чем у крохотного Бойчука, и разве можно его бояться?
   Сапрунов, возвращаясь вечером со службы и сердясь на дурацкое порученное дело - у дамочки попытались сорвать с головы норковую шапку, но владелица мехов отстояла собственность при помощи перцового баллончика - заметил, как на пустырьке между школой и соседним домом бродит знакомая фигурка в синем платке и сером пальто на ватине. Николай встал за деревом, закурил и принялся наблюдать за перемещениями Рукавицы. Нина Витальевна мерила шагами расстояние от вытоптанной полянки до стен дома, рассматривала окна, трясла тонкие деревца. С гибких веток сыпался снег, плюхаясь маленькими сугробчиками на голову исследовательнице. Нина стряхивала его варежкой и гнула ветви. Странное занятие.
   - Здравствуй, Нина, - сказал он, напуская беззаботный вид и пряча за беззаботностью тяж, пульсирующий где-то районе солнечного сплетения.
   - Здравствуй, Коля.
   Голос девушки звучал спокойно и вполне мирно, стало быть, Гурчинский не посвящал её в разборки у подъезда.
   - Помочь?
   Нина Витальевна, поколебавшись, ответила:
   - Нет, спасибо.
   Сапрунов уловил нерешительность и некатегоричность отказа.
   - Да брось ты, - сказал он с напускным радушием. - Культурные же люди. Дружба - слишком редкое явление, чтобы им пренебрегать. Выкладывай, что у тебя там за интерес к растительности и окнам?
   Нина, обрадованная тем, что Сапрунов не таит обиды, выложила ему историю о драке и Овсянникове, отправляемому в спецшколу.
   - Кто-то из жителей этого дома наверняка видел драку, - предположила она. - Вот бы отыскать этого кого-то!
   - Отыщем, - заявил Николай. - Если хочешь - даже под протокол.
   - Хочу, конечно... Ты так уверенно обещаешь! А вдруг никто не видел?
   - Такого не бывает. Всегда есть тот, кто видел. И всегда есть тот, кто знает о происшествии.
   - Отчего ж вы не переловите всех преступников? - поразилась Нина.
   - Запомни, радость моя... - На этих словах Нина нахмурилась. - Запомни - вся бытовуха раскрывается. Вся без исключения. Но бытовых преступлений немного. У нас мирный народ. Всё, что ни делается с дурной головы или спьяну - всё ловится и достаточно быстро. Чуть тяжелее то, где есть расчёт. Квартирные кражи, например. Тут порыскать приходится, по рынкам пошататься, чтобы сбыт найти.
   Он хотел добавить, что совсем глухо - когда организованно делается. И не потому, что они не знают. Они знают, но жить всем хочется, а мохнатые лапы, прикрывающие бандитов, тянутся с самых верхов и могут прихлопнуть тебя, как мошку. Но соображения эти Сапрунов придержал в себе, чтобы не расстраивать Нину Витальевну, чтобы не порождать лишних слухов и - чего уж там! - чтобы не представать в глазах невинного созданья гнилым человеком и оборотнем в погонах. Не стал он и говорить о том, что некоторых намеренно не сажают, а подписывают в осведомители. Сапрунов не далее как вчера лично завербовал в свои ряды Сашку-автомеханика. Сашка, парень двадцати трёх лет от роду, днём трудился в автомастерской, а ночами шарился по припаркованным машинам в соседнем районе. Вскрыть машину для Сашки было плёвым делом, он даже похвастался ловкостью рук, распечатав без единого инструмента одними только ловкими пальцами "семёрку" начальника отделения милиции. Добычей Сашке служили магнитолы и то, что растяпы-водители забывали в салонах своих "ласточек". Магнитолы уходили с рук на той же "Юноне" - рынок не успел открыться, как сразу стал большой точкой сбыта ворованного. Сапрунов вычислил вора за пару недель и почти месяц окучивал несговорчивого Сашку. И вот вчера тот, осознав преимущества жизни на воле перед прожиганием юности в колонии, согласился стучать на товарищей по цеху и, вообще, приглядывать за районом.
   С Сашки Сапрунов и начал. Автомеханик долго веселился, узнав о просьбе насчёт детской драки, а потом даже приобиделся:
   - Я думал, вы, Николай Александрович, по-серьёзному ко мне... А вы насчёт сопляков...
   - Ты, Александр, амбиции умерь. Тоже мне, Наполеон, - холодно проговорил Сапрунов. - Тут депутат один рвёт и мечет, требует засадить негодяя, который нагло обчистил его "Мерседес". Ты случайно не знаешь, кто бы это мог быть?
   Тон его и лощёный вид, от которого несколько несло морозцем и тонко скрытым высокомерием, остудил Сашку. Упоминание о "Мерседесе" и вовсе заставило приуныть.
   - Ладно, - промямлил он. - Поболтаю с пацанами, авось узнаю чего.
   Через день Сашка подкинул адреса двух женщин, которые, по его словам, во время драки открывали окно и даже кричали, чтобы мальчики прекратили безобразия. Одна из этих дам, милая допотопная старушка, с которой Сапрунов побеседовал лично, охотно поведала, что дрались четверо. Один подросток бил мальчика по рукам гладко обточенной палкой с утолщением на конце, а двое других стояли и смотрели. Тот, что стоял в сторонке справа, глазел молча, а парнишка слева пытался остановить избиение, но, получив палкой по голове, отступил назад и заплакал.
   Сапрунов, волнуясь, позвонил Рукавице домой и попросил спуститься к подъезду. Нина выскочила в тапочках на босу ногу, накинув на плечи синий платок.
   - Вот, - Николай Александрович торжественно помахал перед её носом какой-то бумажкой с мутноватыми фотографиями. - Но сначала поцелуй!
   - Я должна знать, за что, - проговорила она с интонациями прожжённой торговки. Сапрунов без труда уловил иронию в этом тоне.
   - За невиновность твоего драгоценного Овсянникова.
   Нина, которую сегодня уже целовали двое дорогих мужчин - Игорь и Васятка - церемонно чмокнула Сапрунова в щёку. Тот на мгновенье задержал Нину, а затем отдал листок. В голове его бабахали огненные цветы фейерверка, он с трудом сдерживал себя, чтобы не смять девушку в охапку.
   - "Протокол опознания", - вслух прочла Рукавица. С мутных ксерокопий фотографий, взятых из личных дел, смотрели четверо её учеников. Один снимок был обведён красным фломастером. - Значит, это не Овсянников?
   Сапрунов кивнул.
К оглавлению

Глава 15
День рождения Васи

   День рождения Васятки приходился на восемнадцатое декабря. Пять лет - первая круглая дата, достойная того, чтобы имениннику подарили нечто особенное. Велосипед, накопления на который изрядно прибавились благодаря Халилову и благодаря так и не купленным брюкам и туфлям, зимой был бы не нужен, поэтому презент подыскивался годным для тихих домашних игр. Васю интересовали лишь две вещи: астрономия и динозавры. Полный фурор произвёл бы телескоп, пусть и самый слабенький, но о нём даже и не мечталось, ибо деньги... Значит, динозавры.
   У Татки Жариковой, подружки Нины по университету, всё более и более отдалявшейся после осенней встречи, был брат. Брат, презрев малодоходную теоретическую физику, на хлеб с маслом зарабатывал лепкой керамических фигурок и продажей их иностранцам. Лоток его притулился к подножью конного памятника на Исаакиевской площади в ряду таких же лотков, торгующих туристической ерундой типа русских ушанок, матрёшек, флажков, картинок и значков. Несостоявшийся физик специализировался на карикатурных котах и собачках, вписанных в типично ленинградский пейзаж. У него на прилавке пёсик задумчиво орошал Ростральную колонну, кот ловил удочкой рыбу с разведённого Дворцового моста, два усатых-полосатых разбойника палили из пушки на бастионе Петропавловской крепости, ну и том же духе. По знакомству он мог бы слепить, обжечь и раскрасить древних ящеров - настоящих в противовес той стилизованной чепухе, что щедро была рассыпана в коммерческих магазинчиках. Вася скептически относился к динозаврикам, виденным им на прилавках. "Это не настоящий анкилозавр, - презрительно говорил сын, осматривая хвост зверюги, - у анкилозавра голова бронированная и плоская. А у этого - как у диплодока".
   - Привози картинки, слепим, - пообещал брат Жариковой. - Дорого не возьму, свои ж люди.
   Они договорились по срокам и деньгам, и тут обнаружилось неприятное: энциклопедия, которую дядюшка Нины привёз из шведского города Упсала, исчезла. Рукавица перебрала полки и стеллажи, переставила каждый томик, но справочник не нашёлся. Васину комнату она перевернула верх дном, разложила и вновь сложила диван, пересмотрела ящик с немногочисленными игрушками. Книга как в воду канула! Такой же тщательной проверке подверглись кухня, ванная с туалетом и кладовка, однако безрезультатно. Нина чуть не плакала: во-первых, энциклопедия была не их с Васей, а чужой, во-вторых, том считался редким и очень ценным. Страшно представить, как отреагировали бы родственники, узнай они о пропаже книги.
   - Василий, где энциклопедия про динозавров? - строго вопросила Нина. Может, мальчик дал кому-нибудь из гостей, пока она толкалась по рынку или гуляла с Игорем?
   - Не знаю, - испуганно ответил малец. - А что, её больше нет?
   Он надул губы и захлюпал носом. Динозавры для него служили примерно тем, чем маленьким нормальным девочкам должны служить пушистые котята. Реакция сына как-то вмиг убедила Рукавицу в его невиновности. И она села думать.
   В их доме постоянно толкалась толпа учеников, но по пристальному взгляду многих можно было отсеять сразу. Халилов. Он всегда на глазах у Нины Витальевны, да и равнодушен к биологии. На что восточному человеку какие-то динозавры? Почаев, Туманов или Овсянников. Эта братия читала с трудом, чуть ли не по слогам. Картинки, конечно, в справочнике интересные, но книга на английском языке! Какой тут английский, когда мальчишки и по-русски ни бэ, ни мэ, ни кукареку. Лосева. Список литературы, поглощённый продвинутой девочкой, состоял сплошь из Джейн Остин, Шарлотты Бронте, Диккенса, Бальзака и Булгакова. Красочные атласы и энциклопедии Вика полистала вежливо, но ни разу не попросила их на дом. Она явно предпочитала художественные сочинения для взрослых, которые ни одна библиотека пока не выдавала ей из-за возраста. Оставался Садовников.
   Как-то вечером, когда ушёл Халилов, набитый новыми знаниями, ушла Лосева, сунув под мышку "Декамерон", утопали Туманов и Овсянников, семейство Рукавиц осталось наедине с Садовниковым. Сели ужинать. Пацаны увлечённо поглощали жареную картошку, а Нина с грустью смотрела на них, подпирая голову кулачком. Володя изредка бросал на неё чистый и светлый взор, и Нина вздыхала - неужели этот человек мог взять чужую вещь? И не ошибается ли она? И что будет, если она откажет ему от дома, от Васи (кстати, так и неизвестно, что они скрывают, запираясь от Нины в комнате!), а потом выяснится, что он не при чём. Что хуже - оговорить человека или простить преступное деяние?
   - Парни, как вы думаете, что хуже всего на свете? - издалека зашла Нина Витальевна.
   - Война, - уверенно выдал Вася.
   - Тут надо бы разделить категории приложения эмоций, - в обычной манере проговорил загадочный Садовников. - Если вы имеете в виду физические страдания, это одно. Если душевные - это другое. И, наконец, есть философско-экзистенциальный аспект...
   - Господи, Владимир, выражайся проще! - взмолилась хозяйка дома. - Но, вообще, я имею в виду не голод и болезни.
   - Тогда - прожить жизнь впустую.
   - Хороший ответ...
   - Но вы с этим не согласны, - предположил юноша, накладывая вторую порцию жарёнки. Челюсти его двигались быстро и напористо.
   - Для меня страшнее иное, - сказала Рукавица, - и даже кое-кто из классиков со мной согласен.
   - Кто же этот классик? - Голос Володи высказывал лёгкую насмешку, свойственную молодым людям, которым в лицо тычут вековыми авторитетами.
   - Данте. Он, разумеется, для тебя столь же древний, как... как динозавры. Но некоторые вещи вполне современны.
   - И какие? - Ещё порция капустного салата и порция картохи.
   - Предательство - самый страшный грех. Данте помещал предателей в самый последний круг ада. Обман доверившихся - то же самое предательство. Обманувший доверившегося значительно страшнее обманувшего постороннего человека. Первый стоит на одной ступени с дьяволом, в то время как второй - всего лишь ловкий плут и пройдоха.
   - Пожалуй, да, - согласился Садовников. - Обманывать - это плохо. Спасибо за ужин. Всё очень вкусно. У меня матушка не умеет жарить картошку с корочкой. А у вас прекрасно получается.
   Володя по-деловому пожал Васе руку, церемонно поклонился Нине Витальевне и удалился. Рукавица выждала пару дней, но энциклопедия не появилась. Намёк просвистел впустую. А, может, Садовников не понял иносказаний, поскольку ничего не крал?..
   Огорчение Нины Витальевны не было глубоким и пронизывающим. Игорь рядом с ней - это главное, а с потерей книги можно справиться. Даже если дядюшка до конца жизни не простит ей тиранозавров и велоцерапторов, она переживёт. Ведь бок о бок с ней живёт, обжигая карими очами, принц, похитивший её сердце. Игорь иногда приходил к ней на уроки и молча сидел на задней парте. В такие моменты никто не шумел - ни Дикой с Лебедякиным, ни зверёныши из класса коррекции, ни шебутной шестой "В". Им достаточно было того, что Гурчинский сверлил взглядом спины и многозначительно поигрывал бровями.
   Игоря Сергеевича все эти неразумные отроки ничуть не трогали. Он, в отличие от Нины, не желал оставаться после уроков и исправлять двойки. Вёл он жёстко: не расслышал или не успел - твои проблемы. Впрочем, особо не придирался и не заводил любимчиков. В своём равнодушии к детям он был более справедливым, нежели подавляющее число учителей. Девчонки по нему сохли, мальчики побаивались, но уважали. Гурчинский же не замечал отношения ни тех и ни других. Он по-хозяйски обозначал территорию и женщину, привнося в школу крепкий мужской дух. Булкин терпеть его не мог, Бугай не поощрял некоторой манерности и нарочитой брутальной изысканности, однако признавал в нём настоящего мужика. Что касается школьных дам, то тех, кто не поддался его чарам, ужасно бесила привычка Гурчинского иронизировать над высокими материями и, в частности, над обсуждением воспитательных мероприятий.
   - К дню снятия блокады предлагается провести школьный турнир по пионерболу! - возглашала на совещании вожатая Люся.
   - Почему же именно пионербол? - спрашивал Игорь Сергеевич. Он был единственный, кто заинтересовался потрясающей новостью. Даже Бугай - и тот мирно подрёмывал, набираясь сил для вечерней тренировки. Пионербол как игру дистрофиков он презирал, но лучше так, чем конкурс стенгазеточек.
   - Соревнования выявят в детях волю к победе, что станет символом блокадной воли, - отрапортовала Люся, поглядывая одним глазком на Эльвиру Альбертовну.
   - Тогда лучше в день блокады отменить завтраки и выключить свет в классах, - предложил Гурчинский. - Так сказать, акт самоотречения как символ пережитых ленинградцами страданий.
   - Но мы не имеем права не кормить детей... - Люся растерянно таращилась на коллегу-смутьяна, сидевшего с невозмутимым видом.
   - Можно и накормить, - поддался тот. - Пусть все получат 125 граммов чёрного хлеба.
   - Не святотатствуйте! - взвилась Бурцева, руководитель коррекционного 7 "Г". - Смешки по поводу безмерных страданий героического народа просто неприличны!
   - Вы совсем не патриот! - подпела Тоцкая. - Вы не любите Родину, коли говорите такие кошмарные вещи! Вы диссидент!
   - Упаси господь! - картинно ужаснулся Игорь. - Но я польщён. Вы наделяете меня ярким характером и признаёте во мне харизму - это ли не мечта для любого мужчины?
   Бугай и Булкин, которые также, как и Гурчинский ощутили фальшь в показательном пионерболе, тем не менее, демонстративно фыркнули, а Рукавица с Паниной, а также отряд юных русичек попытались сдержать улыбку, но не смогли. Тоцкая на их усмешки сверкнула пламенным взором.
   Как бы там педсостав ни относился к демонстративным проявлениям чувств этой странной пары - Нины и Игоря, Рукавица с одной стороны игнорировала реакцию коллег, а с другой - не позволяла себе тонуть в безбрежном море любви. И даже не из-за Васи, а из-за тех, кто томился на скучных уроках в скучных классах. Тех, кто требовал особых приложений сил для развития богатых задатков. Было бы обидно потерять дар - до зубовного скрежета обидно, ведь он так редко снисходит на эту Землю и так просто его потерять.
   Два раза в неделю Гурчинский исчезал сразу после уроков, и на эти два дня Нина Витальевна назначила математический кружок. Не подтягивание балбесов, не исправление двоек, а погружение в глубокую и нетривиальную математику.
   - Ты рехнёшься, - сказала ей Ольга. - Репетиторство. Вечёрки твои. Факультативы. Беготня по родителям. Кружок. А по ночам тетради. А в перерывах неземная любовь. Ты ещё в походы до кучи ходи. Нет, ну а что? Почему бы не пойти в воскресенье в поход? У тебя же свободно целое утро от 6 до 12. Можно и сбегать.
   - Ну а что мне делать с Лосевой? - жалобилась Нина. - И с Башмаковым? У них же умище! Пропадут они в общем болоте!
   - Кто пропадёт, так это ты. Вон посмотри на трудовиков и на ИЗОшников! Прекрасный цвет лица, радостное настроение, добрый нрав. А почему? А потому что нет тетрадок, и детки на уроках делам заняты, и главное - отвели свои 3 часа в день, и до свидания! Вот как надо.
   - Да ладно, Оль. Ты и сама так не сможешь.
   - Уже смогу. - Ольга похлопала себя по слегка выдающемуся пузику. - Скоро мне пофиг всё будет. По крайней мере, на год.
   Объявление о кружке Рукавица повесила на самом видном месте - в холле перед кабинетом директора, там, где некогда висела феерическая интерактивная газета-репортаж о роботах из 6 "В". Советы Булкина насчёт высшей математики для талантливой пигалицы Нина окончательно отвергла. Не дело это - грузить голову ребёнка вещами, которые ему не нужны и которые не вызовут эмоционального отклика. И потом - зачем заранее изучать то, что будет выучено в своё время в институте? Чтобы затем зевать на лекциях? И чтобы потешить самолюбие - дескать, такие мы крутые, что смогли и обезьянку надрессировать на интегралы? Нина внутренне противилась и бессмысленной дрессировке, и перескакиванию через законные ступени детства. Пусть лучше Лосева катается на санках, гуляет с лохматой дворняжкой и наслаждается сказками о любви, а мозги развивать можно и на простом базисе. Например, на тех же лохматых собачках.
   - Три собачки стоят на площадке. В некоторый момент времени одна из собачек срывается с места, бежит по прямой, пробегает между двумя другими собаками и замирает на произвольном месте. Собачки так сделают ровно сто один раз. Могут ли они после этого оказаться на первоначальных местах?
   Башмаков, Алёшин из 6 "А", Иванцов и ещё один мальчик-девятиклассник склонились над тетрадями, принялись чиркать траектории собачек. Садовников, саркастически скрестив руки на груди, заиграл бровями и устремил взгляд под потолок. Лосева произнесла с подозрением:
   - Сто один раз - это, наверное, специально выбрано, чтобы невозможно было воспроизвести.
   - Два раза можно, - подал голос Алёшин. - Когда собачка сбегает туда и обратно. - И четыре раза тоже, когда два раза сбегает.
   - Три раза - нельзя, - прибавил Марат, - я для трёх раз все случаи проверил.
   - Да ежу ясно, что нельзя, - изрёк Садовников, - только как доказать?
   После недолгих споров ребята пришли к мнению, что нельзя для любого нечётного числа раз, а затем умолкли. Тягостную паузу нарушил Иванцов:
   - Вроде, собачки какие-то и детский сад сплошной. Задачку сопливый первоклашка поймёт, а как решить - не знаем.
   - Я за это очень люблю математику, - воодушевилась Рукавица. - Глубина мысли на простых предметах. Здорово, да? - И намекнула, глядя на приунывшую публику. - Треугольники обозначьте. И проверьте до и после перебегания.
   Мальчишки непонимающе уставились на учителя, и только Вика сообразила:
   - Точно! Левые и правые треугольники!
   - В смысле? - чуть ли не хором вопросили парни.
   - В коромысле! В смысле, что три собачки - это треугольник АВС. Если одна собачка пробежит между двумя другими, то треугольник станет АСВ!
   - Чего это он станет АСВ? Какая разница с какой стороны буквы называть..., - начал Башмаков и осёкся. - Ну, да. Если до перебегания АВС шли по часовой стрелке, то после пойдут против.
   - А чтобы вернуться на место, надо снова пойти по часовой стрелке. А для этого надо сделать чётное количество перебежек, - подвёл итог юноша из 9 "А". Нина не знала его фамилию, но знала, что он из Булкинского класса, и это было странно - Михаил Иванович прекрасно вёл свой кружок, и ученики его неизменно побеждали на районной олимпиаде.
   Вика Лосева победно оглядела парней и царственно разрешила перейти к следующей задачке. Рукавица, однако, задержалась на разобранной задаче, на идее чётности и умении увидеть эту идею там, где ничего не приходит на ум. Она рассыпала ворох подобных задач - с доброй половиной ребята разделались сами, а для особо изощрённых головоломок пришлось подсказать угол, под которым выпячивалась идея чётности. Другие идеи Рукавица решила сегодня не рассматривать, чтобы в головушках юных математиков не воцарилась путаница.
   - Вы только не говорите классной, что я к вам записался, - пробормотал Алёшин, пряча глаза, после того, как все ушли. Парнишка, волнистые тёмные волосы которого так напоминали шевелюру Игоря, смущённо пинал ботинком ножку парты.- А то меня предателем станут называть.
   - За что?!
   - Ну, у нас же свой кружок есть, - нехотя молвил мальчик. - Типа на него надо ходить.
   - А ты не хочешь?
   - Не хочу. Там одни девчонки. И всё время красиво записывать надо.
   - Зачем?! - искренне воскликнула Нина Витальевна. Образцовое ведение тетрадок составляло главный кошмар её школьного детства.
   - А эти тетрадки потом в шкафчик под стекло суют и перед директором хвалятся.
   - Директора красивыми тетрадками не проймёшь, - заметила Рукавица. - Эльвира Альбертовна - очень адекватный человек.
   - Ну, тогда не знаю. Может, на родительских собраниях хвастаются... А мне решать хочется, а не фитюльки выписывать. И задачи там скучные, не то что у вас.
   - Специально говорить не стану, - пообещала Нина, - но будь готов к тому, что всё равно об этом узнают.
   - Тогда я в ваш класс уйду, - выпалил Алёшин. - Вместо Андреева! Я тоже на букву "А"!
   Он сорвался с места и выскочил из класса. Щёки его пылали. Решимость, с которой он заявил о готовности перейти в класс, чей ранг считался более низким, а дети - более тупыми, выдала затяжной конфликт, тлеющий в показательном классе "А".
   Андреев же, вкусивший у тётки за время каникул сытой жизни, возвращаться в Питер не спешил. Тётка Серёжи позвонила Нине Витальевне, чтобы бестолково и бессвязно поужасаться здоровью и состоянию племянника. Потоки её ахов и охов Нина выслушивала, наверное, полчаса, пока не выяснила суть обращения - мальчика она решила оставить до лета, подкормить, приодеть, подлечить, подтянуть, а осенью отправить заново в шестой класс. Лишний год в школе племяннику не повредит; он такой мелкий и худенький, что дети даже на два года младше выглядят здоровее и упитаннее. Нина была с ней согласна.
   Согласна была и Анна Леонидовна Жухевич, столь рьяно принявшаяся лишать родительских прав непутёвую мать Андреева, что Нине Витальевне, несмотря на отрицательное отношение к безалаберной родительнице, захотелось немедленно стать на её сторону.
   - Ты пьянь и проститутка, - с высокомерной брезгливостью заявила Жухевич "Тоньке-шалаве", вызванной повесткой в детскую комнату милиции и лично доставленной участковым Михалычем. Тонька, жалобно хлопая ресницами, с ужасом взирала на ледяную богиню в безукоризненно свежей форме. Сама она, пропитая и пропахшая какой-то кислятиной, тощая и синюшная, смотрелась настоящим убожеством и казалась воплощённым символом деградации. Руки у неё тряслись, левый глаз передёргивало от нервного тика. - Ты когда последний раз ребёнка кормила?
   - Дак, это..., - хрипло проговорила Антонина, - кормлю я его. Как заработаю, так кормлю.
   - Сына мы заберём, - продолжила Анна Леонидовна, поправляя безупречную причёску. Слова Андреевой она пропустила мимо ушей - так игнорируют вопли кошек, когда их принудительно отправляют на мойку и вычёсывание шерсти. - Лишим тебя прав.
   - Дак, это... Не надо! - просипела Антонина. - Я ж его кормлю!
   - Как же не надо, когда ты гулящая? Алкоголичка и деградант! Твои сожители и тебя-то накормить не могут, не то что сына. Ради бутылки ребёнка продаёшь! От пьянства совсем разум потеряла!
   Жухевич бросала отрывистые фразы с явным удовольствием.
   - Анна Леонидовна! - не выдержала Рукавица, по долгу службы присутствующая при разборках. Андреева ей была противна, но прокурорский тон князька на царстве был ещё противнее.
   - Вам, Нина Витальевна, её жалко? - удивилась Жухевич, демонстративно невежливо отзываясь об Андреевой в третьем лице. - Вы полагаете нормой не заботиться о сыне? Вы исходите из личных установок?
   - Я исхожу из регламента, - подчёркнуто спокойно возразила Рукавица, хотя в душе её клокотало и булькало. - По регламенту процедуры лишения прав полагается назначать испытательный срок, и лишь по истечении данного срока инициировать изъятие ребёнка. Кроме того, регламент не предполагает вынесение медицинских диагнозов отстраняемым родителям. Поскольку мы не являемся лечебным учреждением, то не вправе диагностировать алкоголизм и прочие заболевания.
   - Не переживайте, - холодно парировала Анна Леонидовна, - дойдём и до диагнозов. А диагнозы - налицо.
   Тем не менее, она запротоколировала испытательный срок в один месяц.
   - Мы проверим, - грозно пообещала Жухевич.
   Запавшие щёки, суетливое ёрзанье и бегающие глаза Антонины явно свидетельствовали о том, что ни через месяц, ни через два она не вспомнит о своём Серёжке, и Рукавица отчётливо это видела, но также видела и то, что горе-мамаше предоставили шанс исправиться, и это было честно.
   В преддверии Нового года по школе прошли родительские собрания. Двоек по физ-ре у 6 "В" стало меньше, да и прочие отметки, за исключением русского, чуть подтянулись, поэтому собрание Нина решила провести быстренько, чтобы пораньше завалиться спать. В последние дни её катастрофически не хватало сна - лицо её заострилось, юбка стала болтаться на талии, но это ладно. Неладно то, что голова всё чаще кружилась и всё чаще перед глазами плясали мушки. Однако мечты разбились о глыбищу под названием Тамара Евгеньевна.
   Она шумно вошла в класс спустя четверть часа после начала собрания и громко объявила:
   - Бабоньки! Привет!
   Собственно говоря, она имела право так обратиться, поскольку за партами сидело всего семь человек, и те были женщинами. Отцы, коих и так в коллективе было негусто, не посчитали нужным поинтересоваться делами детей. Анны Леонидовны в классе не было.
   - Тамарочка! - радостно воскликнула мать Кати Метёлкиной. - Ты приехала?
   -Ага! - столь же радостно пробасила рослая Тамарочка и потрясла огромным баулом. - Прямо с поезда! Дай, думаю, гляну, как там мой охламон. А вы - Нина Витальевна? - проформы ради спросила она Рукавицу и, не дожидаясь ответа, плюхнулась на первую парту.
   Чья она родительница, Нина ни за что бы не догадалась, сколь бы ни изучала облик опоздавшей женщины. Крупные черты лица, мясистый нос, мясистый подбородок, мясистые щёки, стекающие вниз наподобие собачьих брылей. Волнистые чёрные волосы (каждая волосина толщиной с проволоку!) собраны в хвост, но не зачёсаны за уши, а лежат поверх них, придавая несколько старомодный вид. Глаза зелёные и лукавые - не злые, но с хитрецой. На пальце левой руки - огромный перстень с ярко-красным камнем. И юбка в пол тоже ярко-красная. Восседая за партой, Тамарочка возвышалась айсбергом. Она обмахивалась чем-то подозрительно знакомым, производя мощные потоки ветра. Кончив обмахиваться, шлёпнула веером по крышке стола, и оказалось, что это дневник Григория Зелинского.
   - Ну, и что там у нас? - Тамарочка открыла его и полистала. - Ух, ты! Двоек-то сколько! Во даёт!
   Она рассмеялась так, что плакаты с тригонометрическими формулами надулись парусами.
   - Да у нас тоже! - подхватила мать Почаева. - Одно слово - балбесы!
   И сразу все восемь мамаш сгрудились в кучу, заквохтали, захихикали и словно позабыли о Нине Витальевне и о поводе сбора. Они защебетали о своих делах, о каких-то общих знакомых, об отпрысках, из чего Нина вывела, что они давно все знакомы. Рукавица деликатно покашляла, потом прошлась перед ними, потом не выдержала и воззвала к порядку. Прямо как их детей. Мамаши умолкли.
   - Хотелось бы напомнить, - сказала Нина Витальевна, продолжая речь, прерванную появлением странной женщины Тамарочки Зелинской, - что дети постоянно забывают сменную обувь и контурные карты, в связи с чем огромная просьба следить за сбором портфеля...
   - Ой, да ладно! - расхохоталась Зелинская. - Следить! Не маленькие, сами соберут!.. Девочки, у меня совершенно новые кофточки. Чистый мохер! Тёплые, хоть на снегу в них спи. Кто-нибудь будет брать?
   Она вывалила барахло из баула, с которым притопала на собрание, прямо на учительский стол, и груда тряпья погребла под собой журнал, тетрадки и стопку учебников.
   - Да что вы творите-то! - возмутилась Рукавица, отодвигая от журнала кофточки. - Немедленно уберите!
   - Не волнуйтесь, уберём, - быстро проговорила мать Метёлкиной, цапая одну тряпицу.
   - Прямо сейчас и уберём, - добавила Почаева, цапая вторую.
   - А вам, Нинвитальна, голубенькую, - снисходительно проигнорировала замечание Тамарочка. - Гришка сказал, что у вас глазки голубые, так, я специально под глазки для вас выбрала.
   И она с особым трепетом извлекла со дна мешка джемперок небесного цвета. Приложив его к груди Рукавицы, она зацокала, выражая крайнюю степень одобрения:
   - Цэ-цэ-цэ! Очень идёт! Вот прям очень-очень! Я в следующий раз вам ещё и юбочку привезу. А то ходите, как лахудра, кто же замуж-то возьмёт?
   - Да не хочу я замуж! - вскричала сбитая с толку учителка, сдирая с себя мохер. - Вы понимаете, вообще, что это взятка?
   Но кофточка небесного цвета была столь мягка и приятна на ощупь, что голос Нины дрогнул.
   - Тю! Взятка! Да кабы взятку давала, чай, не лапсердак бы тащила! - весело возразила Тамарочка. - Да на кой ляд взятка? Я Гришке так сказала: твои двойки, это твои двойки. Не хочешь, не учись, будешь у меня в магазине за прилавком стоять, ничего страшного. Толку-то от этой учёбы! Я вон институтов две штуки позаканчивала, а всё одно - шмотки из-за бугра вожу. И к чему мне теперь сопромат? - Голос её понизился и наполнился оттенками конфиденциальности. - Я тут в конце нашей улицы магазинчик держу. Секонд-хэнд. Там вещички бывают совсем новые. Если что - заглядывайте. А кофточки эти - прямо с фабрики, и не думайте отказываться. В таких сейчас вся Польша ходит.
   Родительницы, окончательно потеряв интерес к отметкам своих чад, без стеснения принялись примерять обновки, и Рукавица покорилась судьбе. Она села за свой стол, грустно подперев рукой щёчку. Наряды были хороши, а мамаши в этих нарядах - ещё лучше. И, кажется, теперь она понимала, откуда у Гриши было тридцать жёлтых платочков, которые он приволок на туристический слёт. Пролистав журнал до последней страницы, Нина выяснила, что полное имя Зелинской - Тамара Евгеньевна, и что место её работы - магазин подержанной одежды.
   - Девоньки, я завтра снова кильнусь в Польшу, - прогрохотала неуёмная Тамара Евгеньевна, - принимаю заказы на обувь. Нинвитальна, вам вот, вижу, туфельки не помешают. У вас какой размер? - И, не дожидаясь ответа, безошибочно определила, - Тридцать седьмой.
   Движимая любопытством, Рукавица на следующий день навестила Гришу. Если мать укатила за товаром, а отца у мальчика не было, то, выходит, он остался в квартире один. Не голодает ли он? Скорее всего, нет. Гриша выглядел упитанным и благополучным. И не занимается ли неподобающей ерундой? Например, курит или даже выпивает?
   Ещё с порога Рукавица почуяла запах сигаретного дыма. Она стояла в прихожей квартиры Зелинских, расположенной в старом доме для работников фабрики резиновых изделий, и водила носом. В воздухе не просто пахло - в свете люстры под потолком витали сизые клубы дыма.
   - Куришь! - воскликнула Нина Витальевна, глядя на Зелинского.
   - Не-а, - сказал тот. - Я не курю. Мне не вкусно. Это друзья курят. И мама курит. А мне не вкусно.
   - Так почему же ты не попросишь не дымить?
   - Я уважаю желания друзей и родителей, - пафосно произнёс Гриша.
   Нина прошла в комнату. На диванчике, застеленном плюшевым покрывалом, привольно развалились два взрослых лба. Заметив Рукавицу, они вскочили и начали неловко тушить сигареты. Парни были Нине знакомы - они учились, кажется, в десятом театральном классе. Из кассетного магнитофона лился металлический голос "Депеш Мод". Нина открыла форточку, запуская свежий морозный воздух. Затем переместилась на кухню. Там, на чистой белой плите явно иностранного производства, уютно булькал суп в диковинной хромированной кастрюле. Гриша взял ложку и помешал его.
   - Щей хотите? - спросил он.
   - Ты сам варишь?!
   - Мне друзья помогли. Алексей резал капусту, а Святослав чистил картошку, - церемонно, с полными именами приятелей пояснил мальчик. - Вы, Нина Витальевна, не переживайте. Мы тут просто музыку слушаем. И правильно питаемся. Суп едим.
   - Мама когда вернётся? - только и смола спросить изумлённая Рукавица.
   - Не знаю. Как дела пойдут. Обычно она на неделю уезжает. Но бывает и больше.
   Нина растерянно водила глазами по квартире, скользила взглядом по одиннадцатилетнему мальчику. В доме царил порядок, если не считать брошенные посреди комнаты портфели Алексея и Святослава, а также горой рассыпанные на столе кассеты. Сам Зелинский был чист и опрятен. Разве что дым...
   - Курить - вредно! - изрекла Нина, чувствуя фальшь своих слов и свою беспомощность.
   - Ага, - согласились юноши. - Постараемся бросить.
   Фраза их прозвучала издевательски, но Рукавица лишь покачала головой. Домой она вернулась в совершенном недоумении. Она примеряла ситуацию к себе и не была уверена в том, в возрасте одиннадцати лет смогла бы сама вести хозяйство.
   На ближайшем утреннем уроке мимо открытой двери кабинета математики просвистела Ольга Панина, на ходу зажимая рот. За ней вприпрыжку неслись две девочки. Нина, заметив эту картину, бросилась следом. Пробежав до конца коридора, Ольга нырнула в туалет. Рукавица, догнавшая девиц, преградила им путь.
   - Не ходите туда. Не надо. С Ольгой Олеговной всё в порядке.
   - Но она так быстро умчалась, что мы испугались, - доверчиво молвила одна из барышень. - Ольга Олеговна отравилась?
   - Нет, - вздохнула Нина. - Не отравилась. Она вам сама объяснит.
   - А что тут объяснять? - Панина вышла из дамской комнаты, утирая лицо платочком. - Просто, девочки, я беременная. Беременных часто тошнит.
   - Ура-а-а! - хором завопили девицы. - У нас будет ребёнок!
   Они пустились обратно, а Ольга пожала плечами, заметив остолбенелый взор подруги:
   - Нет, ну а что я должна был им сказать? Через месяц уже ничего не скроешь. Я и так уже пуговицу на юбке не застёгиваю.
   Она бодро отправилась в свой класс, откуда уже доносился возбуждённый гул. Едва Ольга скрылась за дверью, её подопечные - 7 класс "В" хором проскандировал:
   - По-здрав-ля-ем!!!
   - Чудеса, да и только, - пробормотала под нос Рукавица. Ольга не кормила детей конфетами и не ставила им одни лишь пятёрки, но они радовались. Ведьма - не иначе!
   До дня рождения Васи оставалась неделя, а идей с подарком, кроме злосчастных динозавров, так и не появилось.
   - Мне нужна помощь, - сказала Нина, останавливая Игоря на лестничной площадке "немецкого" дома. - Ты знаешь, я тебя никогда ни о чём не прошу, но сейчас - другое дело...
   - Что-то случилось? - встревожился Гурчинский. Он развернулся, схватил Нину за плечи и напряжённо посмотрел ей в лицо.
   - Нет... В, общем, да. У меня пропала книга. Важная книга... О динозаврах.
   - Господи! О динозаврах! - расхохотался Игорь Сергеевич, отпуская подругу и сбрасывая напряжение. - Это воистину вселенская проблема! Что может быть важнее бронтозавров?
   Он расцеловал Нину, но та вывернулась из объятий.
   - Наверное, смешно, но мне сейчас эти ящеры позарез нужны. Ты у меня такой таинственный, такой всемогущий... Ты мог бы найти по-настоящему научное издание по динозаврам с иллюстрациями? В районной библиотеке нет, в Публичке дают только остепенённым сотрудникам с соответствующей специализацией, и я в замешательстве.
   - Скади, зачем тебе ящеры? - смеясь, спросил Игорь. Он частенько называл Нину странным именем Скади. Кто это, Нина не знала. - Тебе недостаточно хищников и пресмыкающихся в жизни?
   - Мне для Васи. У него день рождения, я хотела подарить ему динозавров.
   - Хочешь, я подарю ему настоящий средневековый арбалет?
   - Нет, не хочу, - сказала Нина. Она не стала, боясь обидеть, говорить Гурчинскому, о том, что к подаренному им пистолету Вася так и не притронулся и что арбалет, скорее всего, ожидала бы та же участь.
   Голос её, прозвучавший слишком громко, гулким эхом разнёсся по лестнице, и сверху отозвался неясным шорохом. Нина насторожилась, но Гурчинский беззаботно повлёк её в квартиру, одной рукой обнимая за талию, а другой открывая дверь.
   - Извини, Скади, я занят, - на ходу сказал он. - И потом, я точно так же и представления не имею, где берут справочники по динозаврам с иллюстрациями...
   Дверь хлопнула, влюблённые скрылись в гнёздышке. О том, что мимо их берлоги неслышно проскользнул Сапрунов, внимательно выслушавший весь разговор, они не узнали. Николай Александрович, черкнув с довольным видом заметочку в неизменном блокноте, решил для себя, что двух недель наблюдений достаточно и что он теперь точно представляет, в какое время дня квартира в немецком доме навещается Гурчинским и его прекрасной дамой сердца.
   Через пару дней ранним утром в квартире Рукавиц раздался телефонный звонок. Стоя без юбки, но в голубой кофточке, подаренной мамашей Зелинского, Нина прижала трубку к уху.
   - Сегодня в пятнадцать ноль-ноль встречаемся в кафе "У Палыча", - безапелляционно заявил Николай. - Встреча займёт часа два, до садика успеешь. Я знаю, у тебя сегодня пять уроков и нет факультативов, поэтому не отпирайся.
   - Но я не хочу..., - запротестовала Рукавица.
   - Это касается динозавров и твоей энциклопедии.
   - Буду, - помолчав, сказала Нина. - Откуда ты знаешь про динозавров?
   - Разведка донесла.
   - Кто? Садовников?
   - На то она и разведка, чтобы скрывать имя агентов, - уклонился от ответа Сапрунов, разумно предпочитая умалчивать о своём собственном имени в качестве агента, а также о том, что он специально подгадал день, когда у Гурчинского под завязку -- на всю вторую смену -- время набито уроками.
   Вопреки обыкновению, стесняясь детских любопытных взглядов, Нина Витальевна перед уходом из школы забежала в кабинет к Игорю, испытывая некоторую вину в том, что без его ведома отправлялась на встречу с назойливым поклонником. Игорь вышел в коридор, прикрыв дверь кабинета, и нежно прижал Нину к груди. Он был высок, и Рукавица, ощутив свой нос практически под мышкой друга, вдруг поймала то умиротворяющее чувство, которое накатывало на неё в родительском доме, где из каждого угла проливалась любовь и забота. То чувство, которого так не хватало ей, которое так старательно -- ради сына -- она культивировала в своей крошечной семье и ради которого собиралась сейчас топать к настойчивому менту -- лишь бы Васе была радость. Игорь же объятьями словно отгородил её от тягот этого мира, отгородил на миг от необходимости бороться и выживать, думать о пропитании и одежонке, пробиваться в этом мире, выгрызать и расталкивать локтями. Как же приятно полагаться на силу и волю мужчины...
   - Когда я обнимаю тебя, - прошептал Игорь, вторя в унисон её мыслям, - я будто живу в другой жизни.
   - В какой -- другой?
   - В которой нет ничего плохого. В которой уютно и тепло. Словно крылья ангела распахиваются.
   - Вот уж не думала, что кто-то назовёт меня ангелом.
   - Разве ж я о тебе? - ехидно возразил Гурчинский, отстраняясь и делая страшные глаза девчачьей мордочке, показавшейся в щёлке двери. - Ты-то ещё тот чертёнок. Но над тобой парят тени высших сил. Инь-янь в чистом виде.
   - Ладно-ладно, остри, мистер экстрасенс, - рассмеялась Нина. - Только не про меня. Вон у тебя целый класс есть для оттачивания остроумия.
   - О, нет! - ужаснулся Игорь Сергеевич. - Барышни за мной и так бродят толпами, жадно ловя каждый вздох.
   - Ты хвастаешься или жалуешься?
   - Наверное, и то, и другое, - весело признался Гурчинский.
   - Смотри, заревную!
   - Нет. Не заревнуешь, - проговорил Игорь, и в его тоне прозвучали нотки грусти. - У тебя на первом месте голова, а на втором -- сердце. Настоящая Скади.
   - Давно хотела спросить, кто это. - Нину чуть задели слова Игоря, но и чуть польстили. Что больше -- она пока не поняла.
   - Скандинавская богиня зимы. Горячая, но очень самостоятельная штучка. Бегает на лыжах, дружит с волками, опекает волчат, сама выбирает мужей, напускает холода и оттепели. И у неё есть верный лук с острыми стрелами.
   - У меня нет лука. Я не люблю стрелять.
   - У тебя есть кое-что страшнее лука. Для мужиков страшнее. И это не бюст и аферон, это мозги... Мне пора. To be, was-were, been. To do, deed, done.
   - Ну, да. To fear, feared, feared.
   - Это ты по-американски произнесла, а мы учим классическому британскому.
   Гурчинский исчез за дверью, гул в классе стих. О назначенной встрече с Сапруновым Нина ему не сказала, но Игорь, имей он даже интерес к динозаврам и маленьким мальчикам, не смог бы никак воспротивиться свиданию Нины с Николаем Александровичем. На вечер у него было назначено дело - он подрабатывал, как и вся страна в это смутное время, и напарник сообщил, что на подработке у них проблемы. Сам он заболел, а, расхворавшись, упустил время забрать и передать портфель с важными бумагами.
   - Может, не поздно ещё? - прокашлял в трубку напарник, - Бумаги, в принципе, ждут ещё... Игорь, ты меня убьёшь, да?
   - Ага, - кровожадно пообещал Гурчинский. - И закопаю за оградой кладбища.... Говори, кто и где тебя ждёт?
   Он промотался по городу весь вечер, забрал что надо и передал кому надо. Вышло нервно, но результативно. После таких встреч Гурчинский долго приходил в себя - слава богу, перевод поэмы с древнеперсидского отменно успокаивал его.
   Кафе "У Палыча" Нина обходила стороной -- в буквальном смысле слова. Заведение, открытое на месте бывшего рыбного отдела типового универсама, притягивало к себе весьма сомнительные кадры. На ступенях кафе и на тротуаре подле него вечно гудели группки мужиков, дым шёл коромыслом, словно топили баню исключительно на папиросах в качестве топлива, между посетителями частенько вспыхивали звонкие разборки. Сам владелец злачного места -- пресловутый Палыч, мордатая личность с вечно закатанными рукавами, обнажающими волосатые конечности -- лично стоял за стойкой бара, а заодно служил вышибалой. Ещё три года назад он рубил в универсаме свиные туши, но за неимением мяса и при полном упадке магазина открыл кафе, оттяпав в долгосрочную аренду одну из пристроек, и не прогадал.
   - Господи, почему здесь? - взмолилась Нина, продравшись сквозь ряды взвинченных тел и усаживаясь за столик у входа. Палыч недобро оглядел её, яростно натирая полотенцем стакан.
   - Сюда приличные дамы не ходят, - сказал Сапрунов. - Да и, вообще, приличным людям здесь не место. Поэтому нас тут никто не увидит.
   Рядом с Николаем скучал благообразный старичок, смахивающий на профессора. На кончике носа -- очки, на шее -- клетчатый шарф, из-под шарфа выглядывал сдержанный галстук.
   - Приятно познакомиться, - тоненьким голоском пропел старикашка. - Позвольте представиться -- Аполлинарий Иванович.
   Он протянул Нине руку, и та заметила, что вместе с этой рукой поднялась и рука Сапрунова, прикованная наручниками.
   - А я Нина Витальевна, - недоумённо молвила Рукавица.
   - Аполлинарий Иванович у нас -- уникум, - пояснил Николай. - Не голова, а музей, энциклопедия и университет в одном флаконе.
   Старичка подобное представление наполнило заметной гордостью. Он приосанился и вскинул одну бровь.
   - Жаль только, что сии таланты растрачены не по делу. Пред тобой, Ниночка, сидит профессор Мориарти местного разлива. Аполлинарий Иванович некогда писал труды по биологии...
   - По палеонтологии, а точнее -- по криптозоологии, - поправил дедок.
   - Да хоть по криптохренологии! А нынче, Нинвитальна, ты видишь человека, разграбившего нашу Родину.
   - Ну, уж, и разграбившего! - добродушно рассмеялся Апполинарий Иванович. - Родину разграбил не я, а те, кто там... Наверху! Эти ваши Горбачёвы да Ельцины, Гайдары да Чубайсы. А я -- что? Сидел бы на профессорской ставке, получал бы заслуженное вознаграждение, ездил бы на симпозиумы, внучат выращивал. У меня, между прочим, пять внуков! Что им посоветуете кушать, коли наука приказала долго жить? Институт закрыли, криптозоология нужна лишь на Западе. Как-то надо существовать!
   - Вот и ехали бы сами, уважаемый профессор, на свой Запад. Хоть профессором, хоть экспонатом этой вашей криптозоологии. Воровать-то зачем было?
   - Что может украсть профессор? - не сдержала удивления Нина.
   - О, Нинок! Наш друг организовал целую сеть и отлаженную цепочку по перевозке мамонтов и динозавров на свой любимый Запад. Разумеется в виде костей, зубов и прочих составных частей. Прежде чем институт закрыли, весь фонд перекочевал в частные коллекции. Эх, талантливый человечище! Вот давно заметил: талант -- он во всём талант.
   - Вы меня зачем сюда приволокли? - осерчал вдруг Аполлинарий Иванович. - Обещали же накормить пищей материальной, а не духовной. Вы, Николай Александрович, коли проповеди привели читать, то напрасно -- я останусь глух к вашим воззваниям. А заодно и нем.
   - Я свои обещания сдерживаю, - ответил тот. - Ваше меню принесут через несколько минут. Я всего только обрисовываю Нине Витальевне картину, чтобы она не питала иллюзий по вашему поводу и проникалась излишней жалостью. Дамы, увы, очень жалостливые создания.
   - Почему же, увы? - Старичок вновь вернулся в благодушное настроение. - За то мы их и любим.
   Нина позволила Сапрунову заказать для себя лишь чашечку кофе и, попивая, с интересом смотрела, как профессор жадно поглощает отбивную, салат со свежей зеленью и хрустящую картошку. Насытившись, Аполлинарий Иванович потребовал карандаши, бумагу, а потом вопросил:
   - Кого будем рисовать? Не иначе - тираннозавра?
   - Тираннозавра, - кивнула Рукавица, до которой наконец-то дошло, зачем её пригласили. - Велоцераптора, бронтозавра, стегозавра, анкилозавра.
   - Я бы посоветовал вам ещё овираптора -- знаете ли, забавная такая курица ростом в два метра, паразауролофа -- у него совершенно прелестный гребешок на голове, протоцераптоса -- почти бегемот, а бронтозавра заменить диплодоком -- фактура колоритнее. Вам их сколько надобно?
   - Штук десять.
   - Тогда непременно плезиозавра либо лиоплевродона -- водных ящеров вы позабыли, и напрасно! И одного из летающих ящеров, например, классического птеродактиля.
   Сговорившись, Аполлинарий Иванович, принялся за работу. Сапрунов освободил его от кандалов, но бдительно навис над ним.
   - Да не сбегу я, у меня артрит, - недовольно поморщился палеонтолог. - И потом, от интересной работы не сбегают.
   Из под его пера с лёгкостью выползали, вылетали, выплывали древние чудища., и он, замечая восторженный взор Нины, старался как мог. После пяти динозавров Аполинарий Иванович изволил откушать кофию с эклерами, ещё после двух -- чаю с лимоном и шоколадом, а затем взялся за анкилозавра.
   - Все его рисуют неправильно, - приговаривал он, любовно выводя шипастую шишку на хвосте. - Вроде то, а вроде не то. Всё дело в пропорциях! Те, кто рисует, обычно не учитываю физику и биомеханику. Чертят эдакую чугунную бабу, не задаваясь вопросом, сможет ли зверушечка поднять её. Впрочем, так всегда в жизни -- чуть измени пропорцию, и смысл кардинально поменяется на противоположный. Можно едко шутить, но чуть добавь теплоты, и шутка обратится в милое воркование. А можно припустить сарказму в нежную фразу, и она уничтожит человека.
   - Вы не только прожорливое существо, вы ещё и философ, - язвительно заметил Сапрунов, разглядывая счёт, плюхнутый Палычем на стол.
   Аполлинарий Ивановия уложился в половину отведённого срока, и Рукавица, обнадёженная и счастливая, успела подъехать на Исаакиевскую площадь точно к закрытию сувенирной лавки. Жариков уже упаковывал в челночный клетчатый баул своё барахло, сворачивал столы и договаривался о машине.
   - Осилишь за три дня? - с замирающим сердцем спросила Нина, протягивая ему папку с великолепными цветными рисунками.
   - Ну, это ночами не спать... Три дня -- маленький срок.
   - Вот. - Нина протянула ему гонорар за месяц работы с Халиловым.
   - Ого! - изумился Жариков и вернул половину суммы. - Ты сумасшедшая! Что с тобой поделать -- осилим!
   Рукавица облегчённо выдохнула и, крепко пожав Жарикову руку, побежала к метро -- надо было успеть забрать Васю из детсада, так как пообещала сегодня заскочить самой и не подряжать ни Овсянникова, ни кого иного. Она мчалась вдоль заснеженной Мойки, затем вдоль переулка Гривцова, прыгала через нечищеные сугробы, чуть не растянулась на скользком перекрёстке у канала Грибоедова и, раскрасневшаяся, влетела в метро. Из головы её не шли прощальные слова Сапрунова:
   - Ты будешь говорить, что любишь своего... полиглота. Пусть хотя бы и так. Я много не прошу. Ты только разговаривай со мной время от времени. Мне абсолютно не с кем поговорить. Женщин вокруг много, а поговорить не с кем... Нет, я не о мужском разговоре. Иной раз хочется просто послушать нежный голосок и умные речи. Буду поить тебя кофе и слушать о математике. Идёт?
   Нина ничего обещать не стала, но подумала -- почему бы и нет? Она ужасно была благодарна Сапрунову -- и за Васю, и за Овсянникова, и за Андреева и за остальных несчастных мальчишек.
   Звать приятелей Васи к себе в дом Рукавица не хотела. Чужая квартира, всё-таки. Вдруг в припадке буйного веселья, танцев и беготни, расколотят тётушкин парадный сервиз или дядюшкины экспонаты? Тем более, что друзьями Васи внезапно оказались не мальчики из детского сада, а половина шестого "В" и кое-кто из ребят постарше. Родной кабинет математики показался Нине лучшим местом для праздника. Субботним днём -- это было уже девятнадцатое число, и Нина уже успела подарить обмирающему от счастья сыну десять глиняных заглянцированных динозавров, -- сразу после уроков Нина Витальевна торжественно пригласила своих подопечных на торжество и попросила девочек украсить класс, пока она делает торт и вафли. Ольга вызвалась присмотреть за кабинетом, когда Нина оставит его на растерзание и украшательство.
   В субботу у Нины в сетке стояло всего два урока в середине дня, так что с утра она успела испечь коржи и наварить овощей и яиц. Вместе с радостным Васяткой она пропитала и промаслила четыре огромных торта кремом, на электровафельнице наготовила ведро вафель, которые Вася старательно промазал варёной сгущёнкой (за сгущёнку Нине пришлось на рынке отдать половину репетиторского урока). Также вдвоём они нарезали овощей с колбасой, начистили яиц и сварганили второе ведро еды -- с салатом "Оливье". Сбегав в школу три раза, они перетащили угощение в класс, а заодно приволокли старенький магнитофон с бобинами. К их последнему визиту класс уже сиял мишурой, дождиком, ёлочными фонариками. Логинова, Рыкова и Болотников расщедрились -- принесли настоящие электрогирлянды, отчего класс наполнился уютным праздничным светом.
   Ольга куда-то отлучилась, а по возвращению на сдвинутых столах, покрытых клеёнками, ловко настрогала бутербродов с купленной ею ветчиной и сыром. Потом дала Почаеву с Тумановым денег и велела купить лимонада.
   - Самого дешёвого, - приказала Панина, чтобы на всех хватило.
   - Дак, не дураки, - шмыгнул носом Туманов. - Нам всё равно, что пить, главное, чтобы с пузырьками.
   В какой-то момент на пороге кабинета, возникла фигура Пеговой. Скрестив руки на груди, Эльвира Альбертовна окинула взором, подобно ворону с высоты, вверенное царство, хмыкнула и удалилась, ничего не сказав. Однако тут же появилась вожатая Люся и сунула Рукавице в руки мешок с конфетами.
   - Это из фонда школы, - протараторила она, - по статье "Проведение воспитательных мероприятий".
   Воспитательные мероприятия, разумеется, Рукавицу не сбили с толка -- она прекрасно поняла, кто прячется за этим жестом. Её кольнула мысль о Сапрунове, с которым она встречалась, наверняка, без ведома директрисы, но загремела музыка, и Бременские музыканты фанфарами и горланистыми песенками выдули из Нины Витальевны росточки вины.
   Когда кабинет распахнул гостям двери, и класс потянулась вереница ребят, когда под песню разбойников Вася, очумевший от атмосферы всеобщего обожания, сплясал непостижимую дикарскую пляску, тихонько проскользнул Гурчинский. Игорь вывалил на скатерть-самобранку гору бананов и мандаринов, крепко поцеловал Нину Витальевну и испарился.
   - Это не мой праздник, - тихо сказал он Рукавице. - Я поздравлю Ваську потом. Нельзя, чтобы свалились сразу все подарки. Неинтересно.
   Нина не стала его удерживать. Он был прав. Сегодня Васин день, а с Игорем у них ещё будет много-много счастливых дней.
   В кабинет несмело заглянули юные олимпиадники -- члены математического кружка.
   - О! Алёшин! - завопил, перекрикивая музыку Башмаков. - Здорово! Иди к нам, у нас весело!
   Алёшин несмело глянул на Нину Витальевну, та гостеприимно махнула рукой -- заходите, мол! Математики робко вошли, но спустя минуту уже напяливали на глаза пиратские повязки и скакали, отбивая каблуками "Яблочко". Во главе великолепного дебоша стояла Рукавица, обряженная в тельняшку и оранжевые штаны с ярко-голубыми заплатами по брючинам от верха и до пола, и показывала движения танца. Шестой "В", хохоча, повторял за ней корявые па, а между ними порхал Вася с пиратским же платком на голове и выделывался от всей души. Математики с напускным равнодушием на лицах сначала просто перетаптывались с ноги на ногу, но вскоре по-обезьяньи прыгали вместе со всеми. Скакал даже булкинский ученик из девятого класса. Впрочем, памятуя о солидном возрасте, он периодически останавливался, озирался, но, не заметив ехидных зрителей-ровесников, принимался плясать дальше.
   В перерыве между разбойничьими плясками зазвучала вдруг "Метель" Свиридова. Дети потянулись к столам, забулькал лимонад, зашуршали обёртки конфет. На импровизированном подиуме остались лишь двое -- Нина Витальевна и Катя Рыкова. Девушки кружились в вальсе и постепенно чавканье умолкло. Во все глаза гости Васиного праздника глядели на совершенную в своём чуде картину. Нина вела в паре с Катей, Катя податливо следовала за ней, грациозно отогнув спинку. Тоненькие и воздушные, они обе порхали, точно дары зимнего неба, и ребята раскрыли рты. Их овевало нежным лёгким волшебством, и вальсирующие фигурки казались сказочными эльфами-снежинками, взвивающимися в вихре нового года, новой жизни, новых надежд.
   - Красиво как! - выдохнул Алёшин.
   - Катя занимается в хореографической студии, - пояснила ему Вика Лосева. - А Нина Витальевна -- она как Мэри Поппинс. Она умеет всё без исключения. Она -- гармоническая личность.
   - Харе умничать, Лосева, - сказала Вешнякова. - Лучше торт нарезала бы.
   - Тебе надо, ты и режь.
   - Ну и нарежу.
   Она отвернулась от невыносимой красоты и, заморгав, чтобы не навернулись слёзы, вонзила нож в центр торта.
   - Подумаешь, - проговорила она, заталкивая большущий кусок в рот. - Я бы тоже выпендривалась, если бы меня мамочка за ручку на танцульки водила.
   - Завидуй молча, коза, - насмешливо произнесла её тезка -- Юля Игнатова. - Небось, завидно, что Рыкову за ручку водят, а тебя нет.
   Вешнякова хотела влепить в рожу Игнатовой торт, но передумала. Потому что Игнатова, рослая и обалденно, как казалось Вешняковой, накрашенная, в принципе, нравилась ей искусством макияжа и искусством носить умопомрачительные взрослые вещи. Ещё потому что торт был вкусным -- ничего вкуснее Юлька не ела. И потому что Нина Витальевна, обрывая танец, звонко объявила о начале игры "Пусть встанет тот...". В этой игре Юлька частенько оказывалась самой ловкой, поэтому упустить свой шанс ей не хотелось.
   Началась дурашливая толкотня и беготня по классу, приправленная взрывами смеха. Вася путался и промахивался, но ничуть не обижался. Он громко хохотал, посматривая на любимых товарищей, а в какой-то момент заорал дурниной:
   - Садовников! Валяй ко мне! Будешь за меня играть!
   Владимир, заглянувший на шум, взметнув вверх брови -- дескать, что взять с этой неразумной малышни -- с нарочито ленивой походкой вошёл в класс. За ним затопали Иванцов и Глоба, а за ними -- Дикой и Лебедякин. Немного подумав, зашёл Халилов с какой-то девушкой. Старшеклассники, отпуская снисходительные шуточки, влились в игру и нарочно поддались несколько раз. Однако Вася обиженно крикнул, что так нечестно, и гости заиграли во всю силу. Им это, впрочем, не помогло, ибо опыта у них не было вовсе и довольно скоро они уже отдыхали в углу, где толпились осаленные несчастливцы. Горе своё они старательно заедали полными тарелками салата.
   - Ой, у вас так чудесно! - воскликнула Люся, из-за плеча которой тянули шеи две молоденькие русички. - А мы самовар принесли. Электрический.
   - Это тебе, Василий, - сурово объявил пятью минутами позже Василий Валентинович Бугай. - Будь здоров, не кашляй.
   Он протянул две крохотные гантельки. Рукавица открыла рот, чтобы возмутиться появлением столь одиозной фигуры, но захлопнула его обратно, рассудив, что поругаться можно в любой другой момент.
   - Угощайтесь, Василий Валентинович, - сдерживая себя, молвила она.
   - Угощайся, Валентиныч! - с глазёнками, полными счастья, поддержал Вася. - Хочешь, я тебе оливью положу?
   - Оливье не склоняется, - строго поправил Бугай. - Но всё равно положи.
   А далее понеслось лавиной -- явился физик Дородкин, явились какие-то парни из секции Бугая, явились семиклашки Паниной и половина Булкинского класса. Угощение на столах давно смели -- оставалось только бегать в гигантском хороводе и под музыку выделывать невероятные кунштюки, которым, как самый настоящий курортный аниматор, на ходу обучала Нина Витальевна. Пираты и разбойники, а также примкнувшие к ним школяры носились по кабинету и на их лицах вспыхивали огоньки новогодних гирлянд.
   - А ты почему не танцуешь? - поинтересовалась Маргарита Аркадьевна Муниц у Гриши Зелинского, скромно сидевшего в сторонке за партой у стенки. Тон у Муниц был командно-отрепетированным на зависть любому генералу. Маргарита Аркадьевна битых четверть часа наблюдала за шабашем, размышляя, укладывается ли он в рамки допустимого или нет.
   - А я зайчик, - скромно пожаловался Зелинский. - Я людей боюсь. Я вот сижу, капустку жую.
   И он хрустнул кочерыжкой. На голове у него, скреплённые обручем, болтались самые настоящие заячьи ушки.
   - Я тоже зайчик, - заявила Муниц, присаживаясь рядом. - Только старый. У меня от старости и ушки, и хвостик отпали.
   - Главное, чтобы зубки не выросли, - опасливо произнёс Гриша.
К оглавлению

Глава 16
Наркотики

   До конца четверти оставалось всего ничего; Нину Витальевну закружила суета с итоговыми контрольными, с подтягиванием хвостов и разруливанием потенциальных двоек по разным предметам у шестого "В". За Васин день рождения и дружный праздник им, как ни странно, Люся щедро отвалила несколько баллов в школьном конкурсе, и они плотно подпирали четвёртое место, топчась в нетерпении на пятом. Четвертные отметки могли всё испортить, потому Рукавица носилась по кабинетам, уговаривая коллег дать дополнительные задания, дабы подопечным выправить ситуацию.
   За неделю до начала каникул Нина по собственной воле объявила о нулевых уроках для отъявленных двоечников. Кто действительно заинтересован в оценках, не поленится и притащит тело к сонным восьми утра. В декабрьские семь часов пятьдесят минут в Петербурге безраздельно царит тьма. Фонарь, мимо которого пробегала Рукавица, опасливо моргал, готовясь к скорой кончине лампы. В его перемигивании и вспышках Нина не сразу заметила две согнутые фигурки, сидящие на ступенях заднего крыльца школы. Двое парней то ли из десятого театрального, то ли из одиннадцатого, застыли в позе эмбриона, прислонившись друг к другу. Мороз пощипывал щёки Рукавицы, и она испугалась, что парни на таком холоде давно замёрзли. Она потрясла одного за плечо -- тот чуть слышно что-то пробурчал. Живы! В окнах спортивного зала зажёгся свет, осветив пространство перед парадным входом. Нина опрометью понеслась в школу и, влетев на порог королевства Бугая, громко призвала на помощь. Встревоженный Василий Валентинович бросился на зов, выскочив на улицу в одной лишь футболке. Он на руках втащил в вестибюль первого парня, затем второго. Из каморки завхоза Нина вызвала скорую, и пока та звенела сиреной, оглашая окрестности Сосновой Поляны, осмотрела спасённых подростков.
   Парни, уложенные на скамейки в раздевалке, были бледны, дыхание замедлено. Один из них шевелил губами и хватал ртом воздух, второй лежал полностью без сознания. Прибывающие школяры обступали их и молча глазели. Наконец, Андрей Глоба, поднявшийся в такую рань для вытягивания себя из троек по геометрии, произнёс:
   - Раскумарились пацаны. Во, придурки.
   - Ну, да, - мрачно кивнул Бугай. - Похоже, наркоты нажрались. Уроды.
   Наркоманов и алкашей он не просто презирал -- он их ненавидел всеми фибрами спортивной души. Неспешно ступившим с реанимационными чемоданчиками медикам он принципиально не стал помогать. На носилках до кареты скорой помощи мальчишек донесли их одноклассники. Следом за скорой прибыла милиция. Молоденький младший лейтенант составил протокол и, неловко озираясь, сообщил, что если выяснится, что это отравление наркотическим веществом, Нину и Василия Валентиновича вызовут в отделение для беседы.
   - Это герыч, не сомневайтесь, - дерзко молвила девочка, которая, как поняла Нина, училась с пострадавшими в одном классе. - Эти дураки даже хвастались, какие они крутые и какой кайф ловят. Дохвастались, идиоты.
   - Погодите ругаться, - остановила Нина, обращаясь более к Бугаю, нежели к барышне. - Вы же не специалисты. Будет заключение, будем думать, что делать.
   - Да пусть они хоть сдохнут, - цинично заявил физрук. - Это же естественный отбор.
   - Ваша манера рассуждать просто очаровательна, Василий Валентинович, - едко заметила Нина. - Дай бог, чтобы ваши дети не оказались в такой ситуации. Я и представить боюсь, что бы вы с ними сотворили. Вас случайно не Тарас Бульба зовут?
   - Мои дети до такого не докатятся. За своим сыном лучше следите, - сердито ответил Бугай и удалился.
   Утреннее происшествие несколько уроков подряд отвлекало Рукавицу от работы. На большой перемене она не выдержала и пожаловалась на тяжкие думы Гурчинскому. Тот практически дословно повторил слова физрука:
   - Естественный отбор никто не отменял, Скади. Их не заставляли вмазываться. Люди из полного дерьма выкарабкиваются, если хотят жить... Человек -- существо живучее... Но если не знаешь, что делать с жизнью, скатертью дорога. Не вижу проблемы, детка. Чем больше самоубийц -- тем меньше самоубийц.
   - Они ещё дети! У них сбиты ориентиры, но их можно перенастроить!
   - Дети,... - задумчиво проговорил Игорь, глядя куда-то сквозь стены. От Нины не укрылось, что губы его сжались, будто он сдерживал себя. - "О, мир, как дивно круг ты совершаешь: ломаешь то, а это исправляешь"... Ты великолепна, моя Скади, в своей искренней вере в то, что разум и руки одолеют любую преграду.
   - Разве нет? - пылко воскликнула Нина.
   - А можешь ли ты себе представить, что кто-то рождён лишь для того, чтобы склеить ласты в пятнадцать лет и своей смертью отрезвить десяток колеблющихся? Дать дуба, чтобы не наделать страшных дел, будучи взрослым? Сыграть в ящик, чтобы наказать его родителей, совершивших неисправимый грех?
   - Я в судьбу не верю, - твёрдо молвила Нина, вонзая пылающий от негодования взор в его карие очи. - Я верю в волю человека. И это не мир ломает и исправляет, а мы сами.
   - А я верю, - покачал головой Гурчинский. - Хотя бы потому, что я стою пред тобой. А ты -- предо мной.
   Взор его снова затуманился. Нина уже не раз отмечала подобное свойство его взгляда -- замереть, застыть на пару секунд, будто бы удостовериться, что неясные лики, возникающие перед ним -- всего только фантомы. Она подозревала, что это свойство связано с прошлым, о котором он предпочёл бы забыть, но которое упорно таскалось за ним следом. Спрашивать о прошлом Нина решительно не желала. К чему будить бог знает каких демонов? И потом, придётся рассказывать и о своём прошлом. В нём нет ничего рокового и ничего постыдного, но ворошить старое было бы слишком больно.
   - Я, пожалуй, пойду, - сказала она. - Мне ещё тетрадки надо раздать. Это вам, англичанам, зашибись -- ни тетрадок, ни проверок, поболтал, послушал и свободен.
   - Есть такое, - притворно послушно согласился Игорь. - Ибо повелел Аллах -- и вот я рождён под счастливой звездой Аль-Сабик.
   Тетрадки, что раздала Нина Витальевна несколькими минутами позже, вполне радовали. Всего одна двойка -- невиданный прорыв для шестого "В". И, неожиданно, не у Туманова или Вешняковой, а у Ани Дымовой. Дымова -- девочка старше всех прочих, просидевшая в пятом классе два года по неизвестной причине, ибо не была тупа или совсем уж неразвита, на свои года не тянула. Высока ростом, но худа и бледна. Правда, за зиму она чуть поправилась, сквозь свитерок стали проглядывать грудки, бёдра чуть округлились -- Аня покидала детство и входила в возраст, управляемый буйством гормонов. Сквозь прозрачную кожу её светилась скрытая красота, но Аня, кажется, и не подозревала о том, что она привлекательна. По крайней мере никаких кокетливых, пусть и непроизвольных действий Нина за ней не замечала. Мальчишек она полностью игнорировала. Как водится, вместо её отца в журнале стоял прочерк, но также и вместо матери вписана чужая фамилия. Аню воспитывала бабушка. В личном деле сведений о матери тоже не обнаружилось, и Нина так и не знала -- умерла ли мать девочки или её лишили родительских прав.
   Дымова, с непроницаемым лицом посмотрев на двойку, равнодушно отложила тетрадь. По текущим отметкам у неё выходил честный трояк, и она это знала. Её реакции предсказуемо не последовало. Зато Денис Жухевич, открыв разворот с четвертной контрольной, застыл соляным столбом. Лицо мальчика накрыла тень ужаса, который он даже не постарался замаскировать.
   - Да ты чего! - Толкнул его в бок приятель Вальцов. - Четвёрка же. Нормалёк.
   Для Вальцова оценка была "нормалёк", а Жухевич мигом вычислил, что она означала итоговую "хорошо", а не "отлично". Он вычёркивался из передового отряда отличников! Придя в себя, Денис шёпотом окликнул Лосеву и Башмакова:
   - Эй! У вас что?
   Оба показали растопыренные пятерни. Добил же Дениса радостный вопль Энгельберта:
   - У меня тоже пятак. И у Метёлкиной с Медведевой!
   - Ты что, последнюю задачу решил? - процедил Жухевич сквозь сжатые зубы. Задачи на соображение, на нестандартную логику ему никак не давались, а без них Нина Витальевна упорно не желала ставить высший балл.
   - Ага! Она же простая! Чуть-чуть дотумкать, и всё!
   Жухевич, скрипнув зубами, отвернулся от счастливого Энгельберта и с яростной тихой методичностью разодрал листок с контрольной на мелкие ошмётки. Он больше не отличник!
   - Башмак вон сидит, лыбится, - подлил масла в огонь Ромка Вальцов. В тетради Вальцова красовался трояк, который совершенно не трогал его. - Небось, к бабке вприпрыжку побежит, размахивая пятёрочкой. - И Вальцов громко, на весь класс, выпалил. - Эй, Маратик! Башмачок! Не забудь бабулечке показать пятёрочку! Она тебе за это конфетку даст!
   Марат дёрнулся, жалобно глянул на Ромку, а затем вскочил из-за парты и в слезах выбежал из класса. Бабушка, упорно ходившая за ним в школу, стала притчей во языцех у шестого "В". Башмаков пока никак не мог одолеть её, как не могла справиться и Нина Витальевна. На все увещевания бабушка Башмакова кивала головой, но на следующий день снова приходила забирать внука с занятий. До дома им был всего один квартал.
   - Я не имею права так говорить, потому что я педагог и взрослый человек, - подходя к Вальцову, произнесла Рукавица, - Но я скажу. Ты, Роман, поступил, как настоящий подлец. Марату и самому не нравится, что за ним ходит бабушка. Иди и скажи это бабушке. Зачем говорить Марату, если он не может повлиять на неё? Но ты не скажешь бабушке. И знаешь, почему? Потому что ты трус. А лично я презираю трусов и подлецов.
   - И я, - возгласила Метёлкина. - И, вообще, все девочки!
   Девчонки дружно загудели, выражая негодование, мальчишки молча переваривали произошедшее. Рукавица же перевела взгляд на Жухевича, вернее, на его искалеченную тетрадь и тихо добавила:
   - У тебя есть ещё время до конца недели, чтобы исправить оценку. Достаточно будет решить только последнее задание. Остальное ты делаешь хорошо.
   Однако, несмотря на такую щедрость, Жухевич весь день провёл в ступоре и даже схлопотал письменное замечание за невнимательность на уроке истории.
   К окончанию уроков в школу твёрдой парадной походкой вошла Анна Леонидовна Жухевич. В сопровождении Пеговой она явилась на алгебру в девятом "В" и, заявив с порога, что с Ниной Витальевной она побеседует после того, как опросит учеников, стала по очереди вызывать парней из кабинета в рекреацию.
   - Наркоту вынюхивают! - не замедлил, едва прикрыли входную дверь, загоготать Дикой.
   - Трепещите, укуренные созданья! - патетически возгласил толстяк Иванцов. Сам он принципиально не брал в рот сигареты и даже боролся с вредной привычкой своего верного оруженосца Глобы. - Возмездие настало!
   Нина тут же почувствовала, как её спину буквально расцарапал чей-то молчаливый призыв о помощи. Она опустила руку с мелом, повернулась к аудитории и поймала умоляющий взгляд Лебедякина. В глазах его плескался страх и бултыхалась паника. Неизвестно отчего, но Рукавица вдруг решила не выдавать дурака Лебедякина, столь неосмотрительно предлагавшего ей дунуть косячок. Ну, не мог настоящий наркоман так явно светиться и прокалываться! Лебедякин нервно пригладил бесцветные волосы, двинул кадыком и опустил голову. В жёстком и крайне формальном разговоре с инспектором Жухевич Нина Витальевна не стала упоминать о Лебедякине. Сапрунову бы она сказала, а Жухевич -- увольте.
   - Рассказывай, - потребовала Нина после урока, усаживая Лебедякина рядом с собой. На всякий случай она заперла класс изнутри. - Я тебя не выдала, так что прошу взамен честности. Ты давно употребляешь?
   - Я не употребляю, - сказал Лебедякин. - Я всего три раза пробовал, пацаны заставили.
   - Силком, что ли, в рот косяк пихали?
   - Нет... Ну, иначе, я не свой у них.
   - Тебе обязательно нужно быть своим у подонков?
   - Они не подонки! - заволновался Лёша Лебедякин. - Они мне помогают! Я у них пересиживаю, когда батя злой приходит. Батя уснёт, я тогда возвращаюсь.
   - Тебя отец бьёт?
   Лебедякин отвернулся к окну, стал пристально таращиться на снег, вздымаемый порывами ветра.
   - Ясно, - проговорила Нина. - А мать что?
   - Батя и мать... того... бьёт... Я вырасту, сам убью его.
   Он молвил это, не меняя интонации, но от тихих слов у Нины поползли по телу мурашки.
   - Ну и сядешь в тюрягу. И некому будет мать защищать. И если сторчишься -- тоже некому.
   - Да, знаю я, - еле слышно произнёс Лёша. - Вот кончу девять классов, уйду в путягу, заработаю денег и уйдём с матерью на квартиру.
   - А в другом городе есть родственники? - Идея удачного пристройства в Новгород Сережки Андреева воодушевила Нину.
   - В Москве, вроде, кто-то был.
   - Подумай, может, в Москву уедете? Там и училищ, и работы полно. И отец не станет мотать нервы.
   - Не знаю...
   - А мне-то зачем предлагал? Неужто, думал -- поведусь? Как тебе в голову-то пришло?
   - Не, не поведётесь... Пацаны на слабо взяли. Я думал, вы меня к директору сразу потащите, а вы...
   - Ну, да, - горько сказала Рукавица, сознавая, что выглядит старушкой, своей в доску для таких, как Лебедякин, балбесов. - А я -- как прямо с уроков французского.
   - Чего? - не понял Лебедякин, не знакомый с творчеством Нагибина.
   - Ничего... В твоей компании парни балуются наркотиками?
   - Нет, что вы!.. Ну, как, - осёкся парень. - Они косяки иногда пускают по кругу, а героином нет, не колются. Да они просто шутят.
   - Хороши шутки!
   - Нам нельзя колоться, - продолжил Лебедякин. - Мы хотим тусу с Тамбасова разгромить, чтобы они к нашим девчонкам не подкатывали. Это они там употребляют. Ну, и пусть. Как сторчатся, легче будет их разгромить.
   - На Тамбасова? Это где "Ленфильм"?
   - Ага, - шмыгнул носом Лёшка. - В парке напротив, где кино снимают.
   Взяв с Лебедякина обещание не брать в руки косяки и пригрозив сдачей в милицию, Нина отпустила парня, а сама стала думать, что ей делать с полученной информацией. Собственно, у неё было лишь четыре человека, с которыми она бы поделиться -- Жухевич, Сапрунов, Панина и Гурчинский. Если Ольга могла лишь поохать и, возможно, сама побежать разгонять шайку голыми руками, а Гурчинский ясно озвучил свою позицию и мог только язвительно либо философично обсуждать эту тему, то представители органов правопорядка имели гораздо больше сил и полномочий. Сказать Жухевич? Потребует источник информации, надавит, нажмёт -- не на Нину, так на ребят -- и выгрызет правду о Лебедякине. А ему Нина дала слово молчать. Сказать Сапрунову? Сколько ж можно пользоваться его положением? И потом -- это очередной шаг в его ласковые сети, из которых Нина пыталась вырваться. Размышляла она недолго, потому что затем последовал математический кружок, затем заполнение журнала и проверка очередных контрольных, а затем Овсянников привёл раскрасневшегося и начинающего засыпать Васю. Потом был ужин, планы завтрашних уроков, штопка колготок, стирка Васиных штанов, извазюканных в неведомой субстанции и быстротечная ночь. А новый день принёс новые сюрпризы.
   Всё в те же злополучные семь пятьдесят утра Анна Леонидовна, разъярённая, как фурия, налетела на Рукавицу из-за угла и потребовала обосновать четвёрку сына. Пояснение насчёт задачи на сообразительность её привели в крайнее негодование.
   - Вы не имеете права! - напористо заявила она. - Вы обязаны следовать программе и оценивать, исходя из её соответствия! У нас, знаете ли, не математический класс! Наш класс -- базовой подготовки! Вот и оценивайте базовые знания.
   - Я и оценила, - сказала Нина, смело глядя в глаза Жухевич. - Базовые знания он имеет. Но не более. Если бы я давала нечто запредельное, в классе ни один ученик не получил бы "отлично". А таковых пятеро. Это двадцать процентов, и это огромный процент с точки зрения математической статистики. Исходя из нормального распределения, следовало бы ещё усложнить работу, чтобы пятёрок было не более двух-трёх...
   - Вы мне умными словесами зубы не заговаривайте! - взвилась Анна Леонидовна, и её тонкое холёное лицо исказила гримаса ненависти. - Вы обязаны проверять изложенный материал, а не шпиговать контрольные жучками да собачками. Я молчу о том, что тексты ваших задач сомнительны и неподобающи, что они отвлекают от мыслей, но оценивать вы должны лишь программные навыки!
   Нина Витальевна молча окинула взором идеально сидевшее форменное пальто собеседницы без малейшей пылинки, ворсинки или волоска, чуть сдвинутую -- строго по уставу! -- шапку, из под которой искусно выбивалась единственная дозволенная прядка, начищенные сапоги и тонко рассчитанную дозу макияжа. Она подумала, что любые возражения ничего не дадут, ибо Жухевич вновь и вновь будет твердить о программе и обязанностях, что добьётся её эмоционального срыва, которым не преминет воспользоваться, обратив в свою пользу, что высосет кровь и напитается ею, как клещ, и станет довольной, даже если не вынудит исправить отметку. Поэтому Нина не стала спорить, а только спросила:
   - А вам зачем нужна пятёрка? Вы хотите перевести сына в другую школу с приличным аттестатом? Других разумных причин я не вижу.
   - Пятёрка нужна для дисциплины и порядка, - отчеканила Анна Леонидовна, злясь на то, что у неё перехватывают инициативу и заставляют оправдываться. - Пятёрка -- это итог добросовестной работы в четверти.
   - Снизьте планку и считайте итогом четвёрку.
   - Но позвольте! - повысила голос Жухевич. - Четвёрку имеет половина класса! Денис трудился больше этой половины!
   - Вам пятёрка нужна лишь для собственного самолюбия, - вынесла диагноз Нина. - А чувства Дениса для вас не столь важны. Поверьте, он бы ничуть не переживал, если бы не переживали вы.
   - Это настоящая демагогия, - прошипела Жухевич. - Я с вами разговаривать более не собираюсь. Есть высшие инстанции, и там разберутся.
   - Разбирайтесь, - пожала плечами Рукавица.
   Жухевич, опередив Нину, устремилась в школу, и спустя ровно урок, появилась в кабинете вместе с директрисой.
   - Ну, и что тут у вас? - сонно поинтересовалась Пегова, подходя вместе с разгневанным инспектором к столу Рукавицы. После визита Сапрунова она не выспалась и не успела покурить. Мечты Эльвиры Альбертовны были заняты сладким предвкушением сигареты и чашечки кофе. - За что снижена оценка?
   Нина Витальевна подробно описала ситуацию. Пегова деликатно зевала, отворачиваясь от Жухевич. В самый патетический момент объяснений в кабинет ворвался Гурчинский. Не стесняясь дам, он приложился к щеке нежной подруги, после чего шлёпнул по крышке стола рукой. На столе остались поблёскивать яркие глянцевые билеты.
   - Горан Брегович, - возвестил Игорь. - Единственный концерт в Питере. Сегодня вечером. - Заметив Жухевич, он небрежно поздоровался. - Аня, привет!
   И Пегова, и Жухевич -- о, сколь удивительно это было для Нины! -- мгновенно преобразились. Эльвира Альбертовна, окончательно уверяясь в безопасности коллеги в качестве соперницы, прекратила зевать, расправила плечи и напустила на лицо грозную мину. Жухевич же, смыв маску злобы вдруг осветилась кокетством и игривостью.
   - Здравствуй, Игорь, - мягонько молвила она. - Ты теперь здесь работаешь? Как неожиданно для тебя после... после всего.
   - Колесо фортуны намотало меня на ось и прикатило в странное место. Здесь, Аня, истинная страна чудес.
   - А ты всё такой же, - старательно улыбнулась Жухевич. - Шутник и философ.
   Пегова, расправляя коготки, тут же дала Анне Леонидовне жёсткую отповедь, подтвердив право учителя ставить оценки по своему разумению. Разумного учителя -- подчеркнула она. И добавила, что за кадрами следит она лично и неразумных педагогов к преподаванию не допускает.
   - Я постараюсь подробнее разобрать данный вопрос, - елейным голоском сообщила Анна Леонидовна, хлопая ресницами пред очами Гурчинского. - Мне кажется, он потребует некоторой детализации... Как у тебя дела, Игорь? Давно не виделись.
   - С выпуска, наверное, да? - добродушно произнёс тот, закидывая на плечо Нины руку.
   - Нет, после выпуска мы пересекались на вечере встреч. Ты ещё в университете учился.
   - Точно! Я и забыл!
   - А я -- нет. Я про всех всё помню. До свидания. - Слова прощания не были адресованы лично Гурчинскому, но и Пегова, и Рукавица, да и сам Игорь ясно поняли, что предназначались они лишь одному человеку.
   Нина и Игорь переглянулись -- Нина с некоторой озадаченностью, Игорь -- с некоторым виноватым ехидством. Пегова усмехнулась.
   - Напористое созданье, - сказала она. - Берегитесь, Нина Витальевна.
   После уроков Нина с Игорем валялись в постели, разглядывая альбом Сальвадора Дали на английском языке, и Гурчинский ловко переводил написанное. Из магнитофона пощипывал струнами издевательски-пародийная сюита в старинном стиле Шнитке. Нина слушала вполуха. И Дали, и Шнитке, и предстоящий неведомы Брегович ошеломили её, заставив почувствовать себя неотёсанной деревенщиной. Инструментальную музыку, а тем более классическую, никогда ранее Рукавица не слушала. То есть, конечно, культпоходы в школьном возрасте и абонементы в студенчестве, на концертах которых Нину неизменно клонило в сон, не шли в счёт, так как от подобных мероприятий она не получала удовольствия. Шнитке был ироничен и изящен, но если бы Игорь пожелал насладиться Рахманиновым или Бартоком, Нина, пожалуй, взмолилась бы.
   - Сюрреализм -- это предел, - говорил Игорь, - предел тотального контроля мозга над мышлением. Тетива не может натягиваться бесконечно, в какой-то момент она выстреливает, разрывая психические усилия и обнажая подспудное... Вот смотри, здесь явно проявлен неизбывной страх мужчины пред первобытной силой женщины. - И он раскрыл разворот с "Искушением Святого Антония".
   - Вы с Жухевич одноклассники? - прервала его Нина, испытывая неловкость в том, что не способна насладиться всеми этими уродцами на длинных паучьих ногах.
   - Да, - сказал Игорь, деликатно закрывая книгу. - Анна многое мне дала. Она научила понимать, что кроме людей-повозок, плавно и симпатично катающихся по дорогам судьбы, бывают люди-танки, которым легче разбомбить препятствие, нежели его объехать. Она научила меня безошибочно улавливать опасные вибрации женской души и распознавать в них сладкие сети, в которых так легко запутаться, и в которых тебя могут высосать, оставив лишь косточки. Я ей благодарен -- ей, богу! Она послужила наглядным пособием по психологической анатомии истинной женщины и прививкой от капканов, накиданных в этой анатомии.
   - У тебя с ней что-то было?
   - Она думает, что было, я думаю, что нет. Представь себе -- юный дурак, желая выпендриться перед приятелями, пару раз провожает ледяную красавицу домой после школьного вечера. В последние проводы даже чмокает в щёчку и с пылающими ушами уносится прочь, чтобы не спать всю ночь и переживать новое неведомое чувство. Потом юный дурак где-то около полугода таскается за красавицей верным пажом, покуда не понимает, что не красавица ошеломила его, а отклик тела на красавицу. И что красавица холодна душой и ей ничего не стоит унизить и даже растоптать любого, кто ей по нраву. И после того, как его красавица прилюдно высмеивает неряшливую одежду их одноклассницы, теряет всякий интерес. Нет, он не переключается на бедную одноклассницу в штопаных колготках и немодном пальто, но отдаляется от жестокой красавицы... Ты же не станешь спорить, что она красива?
   - Нет, не стану, - улыбнулась Нина, удовлетворённая объяснением. - Красива, но внешне чересчур идеальна.
   - Это чересчур в юности не замечается. В юности зрение прожекторного типа, а способность видеть полутона проявляется позже... Кстати, у некоторых она так и не проявляется. Что ты скажешь о мистере Чугунная Баба? Ты понимаешь, о ком я?
   - О Бугае! - со смехом предположила Нина. Бугай и в самом деле напоминал неукротимую мощь чугунной болванки, сносящей хлипкие домишки. - Отличная парочка Жухевич!
   - Ну, что ты, - не согласился Гурчинский. - Ни в коем разе! Покуда Анечка не сможет отжаться два десятка раз, а Василий не перейдёт на брючки со стрелочками, им вместе будет неуютно... Кстати, ты Гейбриэла любишь?
   - Кто это?
   - Эх, невинное дитя! Как же я тебе завидую! У тебя впереди столько неизведанной радости!
   Он вскочил, обнажённый, с кровати, принялся возиться с кассетами. Нина, по сердцу которой вдруг полоснул вид стройной и гибкой фигуры, почувствовала, что сейчас заплачет от счастья. Она поднялась следом, обняла Игоря и они долго стояли, прижавшись горячими телами друг к другу. На концерт они входили под шиканье и недовольные взгляды соседей по ряду.
   Бугай, по которому столь нелицеприятно проехался Игорь, накануне последней учебной недели бочком втиснулся в кабинет Нины и процедил, что у Овсянникова выходит двойка, а у Лосевой - неаттестация.
   - Вячеслав не выполняет программу и не носит форму, - сказал он. - А Виктория даже не изволит ходить на уроки. Моё дело предупредить, а дальше сами думайте. - И, завидя угрожающе сдвинутые брови Рукавицы, поспешил добавить. - Если вы думаете, что я им за нормативы это выставлю, то вы не думайте. Они элементарно не ходят. Тут, извините, я бессилен.... Василий дома занимается гантелями?
   - Занимается, - сердито проговорила Нина Витальевна. Бугай кивнул и удалился.
   Не теряя времени, Рукавица потащилась к Овсянникову домой этим же вечером. Дождалась семи часов, то есть, дождалась, пока он нагуляется с её сыном и наверняка двинет к себе. Там в присутствии родителей она и собиралась провести со Славкой беседу о важности физкультуры. Овсянников жил в длинном доме, растянувшемся на целый квартал вдоль проспекта Ветеранов. Мимо этого дома Нина много раз бегала в сторону парка и уютного района с немецкими домами. Дом словно являлся воротами в обитель унылого совка, отгораживая собой другую вселенную - мир милых двориков с пышными цветниками, мир лавочек под кустами боярышника, площадок, раскрытых окон и льющихся из них вечных довоенных песен.
   - Он гуляет, - отрывисто сообщила Нине какая-то озабоченная тётка в крохотную щёлочку двери. - Он гуляет допоздна. Нет его дома.
   И тётка захлопнула дверь. Нина Витальевна вновь нажала на грязную пупочку звонка.
   - Я же сказала, Вячеслав гуляет! - зло прокаркала женщина, не желая пускать учителя в квартиру.
   - Вы мама Славы? - спросила Рукавица. - Я его классный руководитель. У мальчика проблемы с учёбой...
   Но тётку эта информация ничуть не заинтересовала - она молча щёлкнула замком и на новые звонки больше не реагировала. Нина спустилась вниз, задумчиво постояла у подъезда, рассматривая кружение снежинок в свете фонаря. Васю она оставила одного, правда, в постели с любимыми динозаврами и горкой вредных чипсов, пообещав, что вернётся, когда чипсы кончатся. По её прикидкам их должно было хватить на полчаса, и она отважилась побродить по дворам в поисках неуловимого ученика.
   Планомерный осмотр близлежащих мест, где мог бы шастать Овсянников, ни к чему не привёл. Какие-то пацаны, знавшие и Нину Витальевну, и Славку, помотали головой и сказали, что тот давно "учапал" домой. Отвёл Васю и сразу домой. Компания других мальчишек в соседнем дворе подтвердила это. Значит, Овсянников сидел дома, но по каким-то причинам к нему не пускали. Рукавица, решив испытать счастья в последний раз, вернулась в овсянниковский подъезд, но не стала сразу трезвонить. А проехала на лифте на верхний этаж, нарочито громко позвенела своими ключами и даже стукнула дверью чёрного хода. Спустившись на цыпочках на первый этаж, она приложила ухо к славкиной двери. Там гремели посудой, что-то бормотал диктор по телевизору, но признаков присутствия мальчишки не было. Зато в редкий промежуток тишины Нина уловила еле слышные всхлипывания. Они шли не их квартиры, а откуда-то сбоку.
   Покружив по вестибюлю, Нина уверенно определила источник - звуки доносились из подвала. Вход в него перегораживала решётка с огромным амбарным замком. Аккуратно потянув дужку замка, Нина обнаружила, что та без труда выскользнула из паза и открыла путь. Шагнув вниз по ступенькам в сырое подземелье, она прошла вдоль больших труб и сразу за поворотом увидела Овсянникова. Парнишка лежал на драном матрасе прямо в верхней одежде и плакал. Рядом с его грязным ложем стояли три клетки. В одной грызла сухой пряник любопытная крыска, бросившая угощение, едва Нина приблизилась к ней. В двух других суетились парочка хомяков и обычная серая мышь. Грызуны деловито сновали по бумажкам, брошенным на дно клеток, и сгребали зёрнышки крохотными лапками.
   - Слава, ты что? - глупо спросила Рукавица, присаживаясь к Овсянникову на матрас.
   Мальчик сел рядом, утирая слёзы:
   - Ничего.
   - Ты почему домой не идёшь? Мама думает, что ты гуляешь, а ты здесь торчишь...
   - Это не мама.
   - А где же мама? - ещё более глупо ляпнула Нина, не подозревая, какую боль причинит этот вопрос.
   Слава, уткнувшись в колени, разрыдался. Недолгие расспросы привели Нину в ужас.
   - Мама в тюрьме, - сказал Славка. - А эта мымра - она другая жена папки. Только папка не знает, что она меня домой не пускает. Она никогда не пускает, когда папка уходит в рейс. А когда папка приходит, пускает, я тогда жалуюсь, но папка мне не верит. Говорит, что она не может так поступать. А она может. Она гадина!
   - И ты что же - спишь прямо здесь? Один?
   - Я не один, - всхлипнул Овсянников, - я с Лизкой, Пончиком, Батончиком и Фигой.
   - Весёленькая компания... А ешь что?
   - В школе ем, у вас ем и Вася ваш из садика хлеб носит... Ну, иногда другие дают ещё.
   - Негусто. Собирайся. - Нина встала и потянула за собой парня. - Ко мне пойдём. Сегодня-завтра у меня поживёшь, а там станем думать, что с тобой делать.
   Тот виновато глянул на свой зверинец.
   - Хрен с тобой, Овсянников, - в сердцах молвила Нина, всеми фибрами души ненавидящая грызунов, - поставишь их так, чтобы я их не видела. И чтоб никакого запаха!
   Парнишка послушно подхватил клетки и драный рюкзачок.
   - А это что? - указала Рукавица на школьный портфель, обмотанный толстым слоем полиэтиленовой плёнки, применяемой обычно для парников. Сумка стояла за выступом. Нина заметила её, когда Овсянников взял в одну руку сразу две клетки и открыл тем самым доступ к закутку неясного назначения.
   - Меня попросили подержать, - буркнул мальчишка.
   По спине Нины меж лопаток прокатился холодок нехороших предчувствий. Шестым неведомым чувством она догадалась о содержимом портфеля с плёнкой.
   - Ты знаешь, что там?
   - Ну... - замялся Славка.
   - Знаешь. Ты понимаешь, во что вляпываешься? Что если потеряешь, тебе мало не покажется? Так не покажется, что, может быть, мы и в живых тебя не увидим?
   Слова эти неожиданно напугали пацана. Он затрепетал и шёпотом спросил:
   - А что делать-то?... Парни сказали, на улице облава, я и взял. Чего теперь, а?...
   - Чего-чего... Не знаю... Пока оставь это здесь, я позвоню кому надо. Идём.
   Когда они зашли в дом Нины, Вася Рукавица благополучно дрых несмотря на ранний для него час - весь в крошках от чипсов, зато с расставленным по струночке возле кровати отрядом древних глиняных ящеров. Тиранозавр как настоящий царь и диктатор древнего мира возвышался в кузове самоходного грузовика - ни дать, ни взять, Ленин перед рабочим классом. Клетки с грызунами Нина водрузила под стол, за которым сын обычно рисовал или лепил из пластилина. Тихо поцеловав сонное дитя в румяную щёчку, Нина расстелила рядом с ним на полу спальник, покрыла свежей простынёй и кинула плед и подушку с дивана в гостиной.
   - Ну и пахнешь ты, братец, - поморщилась она. - Быстро в ванную! Постирай бельё и повесь на батарею, к утру оно высохнет.. - Она сунула ему в руки полотенце и вдруг замерла от озарившей её догадки. - Погоди... Ты на физкультуру ходил только чтобы помыться? Так? Василий Валентинович тебя всё время гонял в свой душ!
   - Ага, - сказал Славка. - Я заодно носки там стирал. А то воняют.
   Когда он удалился для принятия гигиенических процедур, Нина Витальевна обессиленно рухнула в кресло и, перекинув ноги через подлокотник, принялась воображать, как она лупцует любовницу Славкиного отца то стулом, то вонючими носками, то клеткой с визжащей крысой. Придавленная волной негодования, Нина мысленно самым нетолерантным образом отделала тётку на орехи, воздав ей то, что она заслужила за жестокость и попытку убийства. Да, именно убийства! Иначе Нина не могла классифицировать действия взрослой дееспособной женщины в отношении беззащитного ребёнка. Удовлетворив жажду мщения. Рукавица сняла трубку телефона.
   - Коля, - устало молвила она. - Мне кажется, если ты заглянешь в подвал одного дома, ты найдёшь нечто ужасно интересное. Я побоялась сама трогать, это я тебе честно скажу.
   - Ну и правильно, - заявил Сапрунов, которого ничуть не удивил звонок Нины. - Не надо тебе ни во что влезать. На это у тебя есть я. Говори адрес.
   Слова "на это у тебя есть я" не понравилась Рукавице. Если кто-то и был у неё, то это лишь сын, родители и Гурчинский, однако спорить она не стала - из чужой головы невозможно извлечь и вытряхнуть лишние мысли. Да и не было времени. Что касается Игоря, то пусть милиция делает своё дело, а играть в доморощенных сыщиков глупо. С Игорем можно будет поделиться, когда Сапрунов подтвердит догадки Нины. А если не подтвердит, то и делиться нечем.
   Благоухающий Овсянников вышел из душа подобно привидению в волочащемся балахоне. На его тощеньких плечах болтался здоровенный банный халат дядюшки-геолога. Славка чуть не растянулся, наступив на полу халата, после чего подхватил его двумя руками и приподнял над полом, точно принцесса на балу. Нина Витальевна прыснула от такой картины. Овсянников деликатно улыбнулся, следуя правилам этикета, хотя насмешки учительницы не слишком ему польстили.
   - Садись, чаю попьём, - пригласила его хозяйка дома.
   Она разлила по чашкам чай, подвинула тарелку с обжаренными на постном масле с чесноком кусочками хлеба. Другого угощения у Нины не было, но Славка принялся уплетать жареный хлеб и даже слопал две сырых морковки.
   - А я макароны люблю, - сообщил он бесхитростно.
   - На завтрак сделаю, - пообещала Нина. - С яйцом любишь?
   - С чем угодно люблю.
   Он бухнул в чай четыре ложки сахара, размешал и залпом выпил. Нина, подперев рукой голову, печально наблюдала за спектаклем.
   - Ты знаешь, что тебя хотят отправить в спецшколу? - спросила она.
   - Нет. А за что?
   - За драку. И за морскую свинку в библиотеке.
   - Это не я! - подскочил мальчик. - Я животных люблю! Я наоборот подбираю, кого бросили!
   - Да понимаю я... Скажи честно - ты же знаешь, кто бил Калабухова.
   - Не знаю.
   - Знаешь. Нашлись люди, которые видели, как всё происходило.
   - Кто?!
   - Жители дома, перед которым была драка. Они всё видели из окон. И это достойные пожилые люди. Ты скажи, как же так вышло, что зачинщики решили свалить именно на тебя?
   Мальчик отложил хлеб и низко опустил голову. Потом произнёс:
   - Они сказали, что убьют Тёму, если он на них скажет. А я всё равно двоечник. И мне сказали, чтобы могу говорить, что это не я, потому что мне всё равно не поверят. Главное, чтобы на них не говорил.
   - Так оно и вышло, - подтвердила Рукавица. - Никто тебе не поверил. Кроме меня и некоторых наших девочек... Какие хитрые у тебя товарищи... А что мешало тебе указать на настоящих обидчиков?
   Славка зашмыгал носом, зачесался, заюлил на табуретке.
   - Они тебе денег дали? - в упор без обиняков бросила Нина.
   - Ну, да, - выдавил Овсянников. - Меня как раз эта мымра выгнала. Я хоть покушал.
   Спустя два часа, когда оба пацана крепко спали в мальчишеской комнате, а Нина Витальевна сидела, склонившись над тетрадками, тренькнул телефон. Рукавица быстро схватила трубку, чтобы не разбудить подрастающее поколение.
   - Поздравляю, Ниночка, - бодро пропел Сапрунов. - Медаль тебе на шею и премию за находку. Ты хоть представляешь, что было в сумочке?
   - Наркотики, - уверенно ответила та. - Только вряд ли это героин. Героином бы не разбрасывались - он слишком дорог. Наверное, там гашиш.
   - Я возьму тебя в штат, - пообещал Николай. - Дай только дослужиться до начальника. Признавайся, откуда знала?
   - Не знала. Вычислила. И я пока не знаю, могу ли я сказать, как я нашла портфель.
   - Тебе придётся это сделать.
   - Но это касается одного ребёнка.
   - Солдат ребёнка не обидит. Ты же знаешь меня.
   - Знаю, Коля. Я сегодня, вообще всё про всех знаю.
   Условившись, что он забежит к ней завтра после уроков, Сапрунов отключился.
   Бугай, проходивший в это время мимо окон Нины Витальевны, на минуту остановился у её дома. Тренировка вымотала его. Сначала Вася-маленький с Овсянниковым, затем волейбольная секция, затем бойцовский клуб - спарринги с братями Байцеровыми и их приятелями. У Рукавицы свет горел лишь на кухне. Её голова и чья-то вихрастая голова помельче ясно прорисовывались за стеклом на фоне декабрьской темноты. Парочка ужинала, и у физрука засосало под ложечкой. Ему вдруг отчаянно захотелось супа, заботливо подвинутого, ну, скажем, супругой. Супруга Бугаю пригрезилась лишь в смутном и неоформленном виде, а дымящаяся тарелка со щами - очень даже детально. В ней плавал здоровый кусок разваренного мяса и глянцево поблёскивали жиринки на поверхности жидкости. Жена в мечтах подала Василию Валентиновичу краюху ржаного хлеба - кисловатого, тяжёлого, тёмного - и открыла баночку с густой сметаной. Затем уселась напротив и умильно воззрилась на спорое мелькание ложки.
   - Кушай, Васенька, - сказала призрачная супруга, - оголодал, поди, сердешный...
   Бугай двинул кадыком, сглатывая слюну. Его упрямую головушку тут же посетила мысль позвонить Лиде и снова позвать замуж. Шут с ней, пусть курит, главное - чтобы суп варила и называла Васенькой и сердешным. Потом Бугай недовольно сплюнул, потому что если щи от Лиды требовать можно было бы, то Васеньку и сердешнего - ни в жисть. Не такая она. Лида, прошедшая суровую детдомовскую школу жизни, не умела быть ласковой.
   Василий Валентинович, заинтересовавшись гостем Нины, сначала попрыгал, пытаясь разглядеть маленькую фигурку, затем забрался на дерево, ловко подтянувшись на толстой ветви тополя. Картина его удивила. За кухонным столом Рукавицы восседал Овсянников, жадно поглощая чай с хлебом. Потом верхний свет погас, зажёгся огонёк ночника, а подопечный Рукавицы так и не вышел. Наведавшись к квартире коллеги и приложив ухо к двери, Бугай убедился в том, что Овсянникова укладывали спать прямо тут.
   - Поживёшь пока у меня, - услышал он, - а там разберёмся.
   От Рукавицы Бугай отходил недовольным. Во-первых, тем, что у единственного связного, скрепляющего его странную дружбу с забавным малышом-тёзкой, что-то явно произошло, а, во-вторых, тем, что эта безалаберная и безответственная мамаша Рукавица своим тлетворным влиянием испортит ещё одного пацана.
К оглавлению

Глава 17
Жухевич и Гурчинский

   Войдя в комнату сына, Анна Леонидовна критически просканировала пространство. Кровать застелена аккуратно, книжки на полках стоят ровно, поверхность письменного стола чиста, одежда убрана в шкаф, гитара - подарок разухабистого дяди Вани - покоится на специальной подставке. Дядю Ваню - двоюродного брата матери Анны Леонидовны, Жухевич терпеть не могла за громкий гогот, неопрятные мятые штаны и, вообще, за жизнь не по уставу. Дядя Ваня, несмотря на почтенный возраст, лабал в ресторанном оркестре, никогда не был женат, зато каждый Новый Год на семейное торжество приводил новую даму сердца. Дядя Ваня старел, а дамы его молодели. За столом дядя Ваня сально шутил, много пил, впрочем, не пьянея, и демонстративно лапал пассию. Пока был жив отец, он этого дядю Ваню и на порог не пускал. Когда же мать осталась сама себе хозяйкой, дядя Ваня всё чаще начал появляться в родительском доме. Денис его обожал, и обожание, похоже, было взаимным. Своими наследниками дядя Ваня так и не обзавёлся.
   Пробежавшись тонкими холёными пальцами по тетрадкам и нотным альбомам, Анна Леонидовна выудила дневник музыкальной школы. Денис обучался по классу фортепиано; свидетельство тому - полированное пианино "Красный октябрь", - как считала Анна Леонидовна, украшало комнату и придавало интеллигентный вид. Сама она тоже когда-то оттарабанила все положенные этюды Черни и могла с чувством сыграть "Лунную сонату". Однако, кроме сонаты остальное подзабылось, а учить или хотя бы разбирать новое ей не хотелось.
   Жухевич глянула на последнюю страницу дневника, и губы её медленно сжались. Сдерживая участившееся дыхание, она швырнула дневник на пианино и прошлась по комнате. Голову немедленно атаковала боль, а душу - желание выплеснуть эту боль наружу. Тем не менее, женщина взяла себя в руки, чтобы снова глянуть на кошмарную запись в дневнике. Там, в графе четвертных оценок красовалась жирная издевательская тройка по сольфеджио. Контуры оценки были несколько раз обведены красным фломастером. Тем же фломастером учитель расписался напротив неё. Жухевич полистала странички с текущими отметками - сплошные "отлично" и парочка "хорошо". Внимательно изучив прекрасные оценки, Анна Леонидовна поняла, что они были выведены совсем иным почерком, нежели у трояка. И что почерк этот - её сына.
   Под клокочущие звуки дыхания и бешено бьющегося сердца Жухевич яростно схватила гитару - символ анархии и беспорядка - и с размаху шваркнула ею о спинку стула. Издав жалобный треньк, гитара сломалась. Подхватив её обломки, Анна Леонидовна, наскоро накинув пальто, сходила к помойке и с нескрываемым удовольствием избавилась от напоминания о великовозрастном обормоте. Затем, вернувшись, выкрутила из телевизора предохранитель, а заодно какую-то лампу. Такой её и застал вернувшийся от приятеля Денис - красной, как первомайский кумач, и сжимающей в руках хрупкие детали.
   - До тех пор, пока не будет исправлена тройка по сольфеджио, - просвистела она нарочито тихим голосом, - тебе будет запрещён телевизор и твоя дурацкая гитара.
   Мальчик бросил быстрый взгляд в угол и, не заметив нигде дорогой подарок дяди Вани, съёжился и поник. Он обернулся, чтобы посмотреть, нет ли гитары в гостиной, но мать упредила его:
   - Я выбросила гитару. Потому что она мешает заниматься. Всё, что мешает твоим обязанностям, пойдёт незамедлительно вслед за гитарой. То есть, в мусор. Ясно тебе?
   - Ясно, - разлепил губы Денис, чувствуя, как на глаза набегают слёзы.
   - Следующим будет твой замок, - добила его Анна Леонидовна. Она сделала шаг к маленькому туалетному столику рядом с музыкальным полированным инструментом, и Дениса прорвало. Он кинулся к родительнице, упал на колени, обхватил ноги матери и истошно закричал:
   - Мама, не надо! Не надо, пожалуйста! Я исправлюсь! Я буду хорошо учиться! Только не трогай это! Пожалуйста, не трогай! Я исправлюсь!
   - Я и не сказала, что выброшу это прямо сейчас, - проговорила Жухевич, брезгуя внезапной бурной реакции сына. - Немедленно встань и прекрати истерику. Ты ведёшь себя не достойно мужчины. Так рыдать и унижаться из-за какой-то картонки!
   Она силой разорвала объятья ребёнка и вышла из комнаты. Денис, повалившись на пол и скрючившись в позе эмбриона, тихо проплакал некоторое время, стараясь не привлекать внимание матери, затем поднялся и сел за столик, на котором возвышались башенки, турели и ротонды средневекового замка. Картонные постройки соединялись картонной крепостной стеной с зубцами и бойницами. На сторожевых башнях, а также внутри крепости несли службу картонные солдатики, раскрашенные в яркие боевые цвета. Среди них были и лучники, и копейщики, и арбалетчики. Три лошадки в доспехах паслись возле горки настоящего сена - сухой травы, припасённой с осени.
   Всё это бумажное историческое великолепие Денис мастерил сам, потратив на постройку и раскраску целых три года. Он собирал по библиотекам эскизы зданий, одежды, оружия и воспроизводил при помощи карандаша, ножниц, клея и яркой гуаши. Бабушка и дядя Ваня гордились детищем Дениса, а дед и мама считали, что мальчик зря тратит время на ерунду. Дед умер, недовольной осталась одна только мать, однако её гнева с лихвой хватало на целую орду родственников.
   Ещё замок понравился отцу, но понравился заочно и не очень сильно. Денис встречался с ним один раз в жизни, когда отец вдруг решил познакомиться с сыном. Денис на той встрече показал фото крепости, отец хмыкнул, сказал, что красиво, и даже набросал несколько эскизов дополнительно. Потом они оба с трудом осилили сеанс какого-то воскресного фильма, поели в кафе мороженого и неловко помолчали. Денис был маленьким, а отец не знал, как с такими мелкими говорить. В итоге он посадил Дениса в такси, отправив домой. Больше с отцом Денис не виделся. Прошло почти два года, замок подрос, гарнизон разросся, но отец об этом не знал.
   Анна Леонидовна, ошарашенная поведением Дениса - до сей поры ему не доводилось падать на колени перед ней - вышла на улицу, дабы утихомирить бушующие чувства. Горькое разочарование наполняло её, выгрызая душу. В ребёнке она мечтала видеть успешного, умного и сильного человека, а он, вопреки её воле, вырастал мягкотелым, лишённым малейших талантов. Как человек равнодушный к изобразительному искусству художественные способности Жухевич талантами не считала. В кого уродился этот странный молчаливый мальчик? Его отец - хваткий, деловой, безжалостный к окружающим и, несомненно, великолепно организованный. Его дед, покойный отец Анны Леонидовны, олицетворял гений упорядоченности, целеустремлённости и строгости и как никто умел влиять на людей, а также ставить и добиваться своих целей. Прекрасная наследственность и - печальный результат.
   Анна Леонидовна точно знала направление своего движения. Какая-нибудь другая барышня в смятении чувств летела бы, куда глаза глядят, но что касается Жухевич, то она ясно отдавала себе отчёт о конечной цели успокоительной прогулки. Она шла к дому Игоря Гурчинского. К дому, к которому не приближалась половину из своих тридцати двух лет.
   Когда она позвонила, знакомую дверь, оббитую всё тем же вечным дерматином, открыла женщина средних лет в скромном сером платье.
   - Игорь Сергеевич или Людмила Анатольевна дома? - спросила она, в упор рассматривая неизвестную личность.
   - Игоря Сергеевича нет дома, а Людмила Анатольевна не сможет вас принять, - не смущаясь, с достоинством ответила серая мышка.
   - Почему?
   - Она очень больна. Сейчас она уснула, и не стоит её будить.
   - Вы сиделка? - спросила Жухевич, точно на допросе.
   - Я присматриваю за Людмилой Анатольевной, пока Игорь Сергеевич отсутствует, - деликатно сообщила женщина.
   - А скоро ли будет Игорь Сергеевич? Я могу его подождать?
   - Не скоро. Он приходит поздно. А порой и вовсе не приходит, так вы что рискуете его не дождаться.
   - А вы и ночью присматриваете?
   - Да. По ночам Людмиле Анатольевне приходится ставить обезболивающее.
   - Ставить? Вы медработник? Вы умеете делать уколы?
   - Позвольте узнать, к чему все эти расспросы? - терпение сиделки стало иссякать. - Вы что - из милиции?
   - Представьте себе, из милиции, - победно ответила Жухевич, демонстрируя удостоверение, с которым никогда не расставалась.
   - На все вопросы, если надо, я отвечу в отделении, - не теряясь, парировала женщина. - Хотя лично я сомневаюсь, что у милиции могут быть вопросы к лежачему больному.
   Она без стука или хлопка, но весьма решительно закрыла перед носом Жухевич дверь. Анна Леонидовна настаивать на дальнейшем общении не стала. Развернувшись, спустившись из парадной на морозный воздух, она ощутила, что к досаде на сына добавилась досада на Гурчинского, не всегда ночующего дома. Вернее, не сам факт ночёвки вне дома, а то, где именно мог ночевать Игорь.
   Пятнадцать лет назад Аня Жухевич по праву могла бы считаться самой красивой девочкой не только класса, но и школы: завораживающая внешность скандинавского типа, безупречные тонкие черты лица, изумительного цвета волосы, идеальная фигурка с бесконечными ногами. У любой другой одноклассницы при таких данных не было бы отбоя от кавалеров, но только не у Жухевич. Мальчишки побаивались неприступную красавицу - по совместительству комсорга группы и старосту класса. То, как прилюдно она отчитывала ребят, не сдавших комсомольские взносы или сбежавших с уроков, как она без стеснения, не скрываясь и не шифруясь, исправно доносила о всех нарушениях классной руководительнице или завучу, как продавливала учителей, требуя для себя только отличных отметок, отталкивало потенциальных поклонников. Учителя выводили ей пятёрки, хотя по большинству предметов её уровень соответствовал твёрдому "четыре", отчасти из-за столь же настойчивого и липкого отца-генерала, отчасти из-за нежелания вляпываться в выматывающие препирательства, отчасти из-за выполнения плана по отличникам. Но если преподаватели, связанные некоторыми формальными условиями, могли идти на поводу у настойчивой девочки, то одноклассников принудить к добрым отношениям было невозможно.
   На школьных дискотеках она выходила прочь из зала, когда ведущий у магнитофона запускал "медляк". С ней выходила ещё одна одноклассница - Лиля Фаткулина. Маленькую татарочку с кривоватыми ножками и непривлекательным плоским лицом тоже никто не приглашал, поэтому она старательно делала вид, что ей хочется пить или в туалет или срочно проверить карманы пальто в гардеробе. Обе они сталкивались в дамской комнате или в раздевалке, и Аня люто ненавидела товарку по несчастью в этот момент. Ненависть возросла до асимптотических пределов, когда Лилю всё-таки однажды пригласили. Пусть это был жиртрест Веня, унылый маменькин сынок, но даже он избегал ледяную Аню Жухевич. Аня тешила себя тем, что для глупостей пока не подошёл возраст. "Чтоб до окончания академии - ни-ни!" - пригрозил однажды отец, для острастки хлестнув воздух ремнём. Кроме того, танцевала она скованно и неловко, словно железный дровосек с испортившейся программой. Она даже решила прекратить эти глупые и бесполезные танцульки и бросила бы, если бы не Игорь Гурчинский.
   - Оба-на! А это что за цыпа? - громко поинтересовался незнакомый парень с бритой башкой, мимо которого прошла Аня, направляясь, по привычке припудрить носик в женском туалете. Из зала доносились пронзительные причитания Демиса Русоса.
   Парень был незнакомым, не из их школы. Он стоял в окружении таких же гоповатых молодых людей, и дежурные спорили с ними, не желая пускать незваных гостей. Аня презрительно фыркнула, игнорируя замечания бритого. Но тот в два прыжка догнал её и, грубо схватив за плечо, заявил:
   - Я тебя буду ждать, цыпа. Встретимся после танцев.
   Он был не в курсе Аниного характера и Аниного отца. Всё, что заметил представитель рабочей молодёжи, - это сияющая красота девочки. Дежурные, среди которых находился и Гурчинский с красной повязкой на рукаве, иронически переглянулись. Гостей восвояси отправили прочь, Аня проскользнула в туалет и долго держала руки под холодной водой, пущенной из расшатанного крана. Потом она выглянула в окно рекреации - компания во главе с нахальным кавалером топталась у входной лестницы и, кажется, уходить не собиралась. Мальчишки-дежурные, мимо которых прошествовала назад Жухевич, громко о чём-то спорили, но при виде Ани умолкли и лукаво посмотрели на Гурчинского. Тот невозмутимо подпирал дверной косяк, но уши его пылали, смешно просвечивая на фоне прожектора, бьющего со сцены. Когда Аня приблизилась к нему, Игорь выступил вперёд и, прокашлявшись, сказал, озираясь на приятелей:
   - Я тебя провожу. А то этот придурок пристанет ещё. Это же Ташкент, у него в голове пусто.
   - А ты, значит, не боишься Ташкента? - ошалев от неожиданного внимания, дерзко спросила Аня. Дерзость была её обычным защитным механизмом.
   - Не боюсь. Я занимаюсь боевыми искусствами.
   Худенький Игорь мало походил на каратиста или самбиста, но на сей раз Жухевич не посмела высмеять его выдумки. Она милостиво кивнула, и уже за её спиной Гурчинский показал кулак хихикающим приятелям в таких же красных повязках. И он на самом деле, как и обещал, довёл Аню до дома, а когда на пути встал Ташкент, отозвал его в сторонку и сообщил:
   - У неё отец - генерал милиции. Если тронешь её, мало не покажется. Я и сам его боюсь. Провожу немного и уйду, чтобы он из окна не видел. Зверь папаша!
   - Почему я должен тебе верить? - спросил Ташкент, перекатывая во рту жвачку.
   - Она ещё комсорг. По-моему, это сразу видно.
   Ташкент устремил взор на Жухевич, пытающуюся держаться независимо. Дорогая шубка, дорогая шапка, модные импортные сапожки сидели на ней идеально. Сама она приняла надменно-отсутствующий вид, по которому бритоголовый хулиган и задира безошибочно признал птицу из другого мира.
   - Что ж её папаша на машине не катает? - предпринял последнюю попытку сопротивления Ташкент.
   - Катает иногда по утрам. У него же служебный автомобиль с водителем, вечером он водителя отпускает... Слушай, я тебя предупредил, а дальше поступай, как знаешь. Драться из-за неё я не буду. Полезете к ней - я уйду. Мне это тоже нафиг не сдалось.
   Тут Игорь, конечно, блефовал, поскольку случись так, что Ташкент начал бы распускать руки, он постарался бы достойно ответить ему. Хотя бы из чувства самоуважения. Но Ташкент негромко свистнул и махнул рукой своей компании. Парни, недовольно загудев, ушли.
   - И о чём ты с ним толковал? - деланно-равнодушно полюбопытствовала Аня.
   - Да так,... - уклончиво ответил Игорь. - О том, о сём. Это не для женских ушей.
   - Ну, спасибо. Пошли, что ли?
   Девушка гордо задрала голову и зацокала каблучками. Гурчинский двинулся следом. На всём протяжении пути он обозревал Анину стройную фигурку и неожиданно для себя отмечал, что Жухевич весьма привлекательна. Они топали молча, и Игорь думал, что если бы одноклассница не смотрела на всех волком, не задирала нос и не приставала с нравоучениями и с дурацкими комсомольскими взносами, то была бы очень ничего. Да что и говорить - была бы настоящей красавицей! Изредка Аня поворачивалась, проверяя, не отстал ли верный паж, и демонстрировала изящный профиль, которым Игорь откровенно любовался. Более того - тело его неожиданно воспряло; Игорь погрузился в совершенно томное жаркое состояние, при котором кожа превращается в сверхчуткий уловитель фотонов и электронов. У парадной он, повинуясь накатившему вожделению, чмокнул Аню в прохладную щёку. Девушка вспыхнула, пробормотала, какой же он дурак, и скрылась за дверью.
   Месяц подряд Гурчинский, не обращая внимания на смешки школьных приятелей, провожал Жухевич после уроков. Шли они лишь до проспекта, а далее Аня запрещала идти, опасаясь строгого отца. Игорь разливался соловьём о модных рок-группах, об учебнике по карате, который перевёл, чтобы самостоятельно заниматься по нему, о любимых книгах и мечтах о путешествии по всему миру. Аня безмолвно слушала его, Игорю молчаливость казалась загадочностью, хотя на деле девушке просто нечего было сказать. Книги она не слишком любила, а всякие раскрашенные иностранные певцы в семье были под запретом. Игорь пытался растормошить замороженную красавицу, расспрашивал о музыкалке, о репетиторе по физике с математикой, к которому её определили для поправки непокорных предметов, однако и эти темы Аню не интересовали.
   Игорь приглашал её к себе домой, и они, тесно прижавшись друг к другу, разглядывали художественные альбомы. Игорь вещал об импрессионистах и флавистах и как бы невзначай касался руки девушки. Аня возбуждала его и привносила в душу смятение. Однажды тело столь настойчиво затребовало телесных контактов, что Игорь потерял голову. Юношеская жажда новых ощущений, подростковая буря гормонов - они на какой-то миг напрочь выключили голову и заставили броситься на девушку с объятьями. Руки Игоря, словно получив автономность, заскользили по груди, по животу, по бёдрам Ани, стали проникать под наглухо застёгнутое платье, принялись бороться с застёжками и пуговками. Аня взвизгнула и, стряхивая с себя влюблённого мальчишку, вскочила с дивана.
   - Дурак! Дурак! - закричала она, но Игорь заметил, что его настойчивость понравилась и крик был не слишком убедительным.
   Игорь извинился, унял вихри в теле, однако неуступчивость ледяной королевы его лишь раззадорила. Он и после этого скандального случая предпринимал попытки перейти черту дозволенного - впрочем, осознавая, что перейти не удастся, и что подруга будет упрямиться и отталкивать его. Он не сердился на Аню, ибо был ей благодарен за то, что она открыла в нём взрослые - совершенно взрослые! - желания. При этом он не рассматривал её как объект для дружбы или иного духовного родства. Он ясно отдавал себе отчёт, что общаться с Жухевич кроме как посредством тела ему неинтересно.
   Недолгая увлечённость закончилась внезапно, как и началась. Перед школьным смотром песни и строя Аня Жухевич, которая как комсорг должна была идти во главе колонны их класса, осматривала вверенный ей состав и делала замечания. Она настояла на том, чтобы два балбеса-двоечника сняли потрёпанные и измазанные чернилами курточки - пусть идут в одних рубашках с комсомольскими значками, затем потребовала забрать в строгий хвост растрёпанные волосы мечтательной одноклассницы, а потом встала напротив Лили Фаткулиной.
   - Сними верхние штаны, - приказала Жухевич, тыкая пальцем на грубо заштопанную дырку на коленях.
   - Я утром по дороге в школу упала, они порвались, - сказала Фаткулина.
   - Останешься в колготках. Так будет красивее. Ты некрасиво зашила.
   - Ага, попробуй сама красиво зашить за пять минут!
   - Мне зашивать незачем. В отличие от некоторых, я не бегаю, как придурочная, и ношу крепкие вещи. Сними.
   - Не сниму, - заартачилась Лиля. - Я встану в середину, и никто не заметит.
   - Какая глупость! Неужели трудно снять гамаши?
   - Да у неё там колготки ещё хуже, чем штаны, - насмешливо проговорила злыдня Захарова. - Вот она и не хочет светиться!
   - Немедленно сними! - повысила голос комсорг. - И платье могла бы постирать, вон как задняя часть блестит! Что за идиотское у тебя платье! Ты нас всех опозоришь!
   - Уж, какое есть платье! - Фаткулина с ненавистью пыхнула чёрными очами. Её старенькая заношенная форма не шла ни в какое сравнение с новеньким костюмом-тройкой Ани Жухевич. Ане одной по какой-то причине (вернее, по просьбе товарища генерала) разрешалось ходить на уроки не в унылом коричневом балахоне, а в тёмно-синем комплекте из юбочки в складку, жилета и коротенького жакета.
   - Фу, как гадко носить такие некрасивые вещи, - Аня скорчила презрительную мину. - Ты, Фаткулина, тогда вообще не вставай в строй. Таким убогим не место на конкурсе.
   Лиля, закусив губу, выскочила из класса.
   - Реветь поскакала, коза, - сообщила Захарова, всегда смотревшая Жухевич в рот. - Ну и правильно, нечего дырами светить.
   Игорь, как и прочие мальчишки класса, не встревал в перепалку. Он смотрел в окно и ёжился. Ему было жаль дурочку Фаткулину - девчонка не блистала ни умом, ни красотой, ни нарядами. Все знали, что семья Лили жила бедно, мать одна тянула трёх ребятишек, а батя погиб по пьянке на рыбалке. Распекать Фаткулину за плохое платье было попросту нечестно. Не у всех отец - генерал. Гурчинский чувствовал, как в груди у него холодеет и как этот холод вымораживает ту недолгую симпатию, что переполняла его. Вмиг черты Жухевич перестали ему казаться нежными и изящными, на первый план вдруг проступили сердитые складки на лбу и около губ, тонкий нос и вовсе приобрёл хищный вороний оттенок.
   - Зря ты так, - подал он голос. - Обидела человека. Подумаешь, драная коленка.
   - Она - девушка, - возразила менторским тоном Аня. - Девушка обязана быть опрятной и прилично одетой.
   Перед Игорем мигом пронеслись вероятные картины из будущего. Вот муж Анны тащится за ней с ворохом сумок и авосек, а она выговаривает, выговаривает... Вот она лежит на супружеском ложе в идеальной позе и нудно вещает о том, почему надо выключить свет и почему она не будет снимать ночную сорочку... И вот она толкует о чешском гарнитуре и требует придумать способ его добычи в обход очереди... У Игоря аж скулы свело. Не по годам развитый мальчик, он сумел поймать волну озарения и предвидеть грозящие перспективы. Игорь, кинув изучающий взгляд на Жухевич, сказал, что он тоже не будет участвовать в постыдном мероприятии, и ушёл домой. За это ему объявили выговор по комсомольской линии, который, тем не менее, был благополучно забыт и никак не повлиял в следующем, выпускном году.
   После случая с Фаткулиной Аня предприняла попытку примирения с Игорем, пригласив его в кино, но тот вежливо отказался. На этом недолгий роман кончился, потому что Жухевич была горда и посчитала ниже своего достоинства клянчить возобновление дружбы. Она знала себе цену и знала, что ей уготован суженый, во сто раз успешнее сопливых одноклассников. По крайней мере, отец регулярно внушал ей, что спутником жизни должен быть человек состоявшийся, желательно лет на семь-десять старше её. Отцовскую установку Анна усвоила твёрдо. Однокурсников по высшему политическому училищу МВД СССР, куда она поступила не без протекции товарища генерала, Жухевич и близко не рассматривала в качестве потенциальных женихов. На кой ляд нужен муж-летёха с мизерным окладом и неясными карьерными перспективами? Николай Сапрунов с точки зрения Ани Жухевич совершенно не подходил бы под установленные стандарты - выскочка без роду, без племени, да ещё иногородний. Кто знает, чья воля этих двух генералов с двумя красавицами-дочерьми - отца Жухевич и тестя Сапрунова - принесла разумные плоды. Наверное, тесть Николая, всё-таки оказался в большей выгоде, ибо, несмотря на все походы зятя налево, дочка Ирочка жила вполне счастливо, а внучка Светочка, в отличие от Дениса Жухевича, купалась во всеобщей любви и не знала страха наказания. Младшему лейтенанту Сапрунову, голому и босому, доверили будущее семьи, и он не оплошал. Ну а состоявшийся и самостоятельный муж Анны Жухевич испарился столь быстро, что генерала Жухевича мигом разбил первый инфаркт.
   Собственно, тот, кто значился отцом Дениса, даже не являлся супругом Ани Жухевич. Артур Берг - о, одно только имя могло привести в трепет романтически настроенных барышень! - служил за границей, в русском посольстве в Польше. Польша, конечно, не ФРГ и не Великобритания, но и её ауры хватало для кружения белокурых головок. За Артуром, как и за Анной, стоял отец. Их ленинградская квартира на набережной Фонтанки Ане, выросшей пусть и в доме индивидуального авторского проекта, но всё же на рабочей окраине, казалась сказочным дворцом - картины, антикварная мебель, чудесный вид на реку из огромных панорамных окон. На вечеринку с танцами под модные записи, шампанским и даже самоскрученной папиросой с марихуаной, пускаемой по кругу, Аня попала не совсем случайно - её привела приятельница по училищу, тоже дочка какой-то шишки. Женщин в училище брали неохотно, да и тех лишь на одну специальность по юридическому праву. На курсе Жухевич было всего две девицы - им невольно пришлось сдружиться. Отвязная и раскрепощённая, она долго обрабатывала Аню, зазывая ту на вечеринки с золотой молодёжью. Аня, чётко выстроившая жизненную линию, не поддавалась три года, а на последнем, четвёртом курсе, позволила себе выйти из кельи. Потому что на горизонте маячил выпуск, и в страничке с жизненными панами Анны значилась строчка с замужеством.
   Войдя в квартиру на Фонтанке, Анна мысленно составила опись имущества, и эта опись её впечатлила. Анна уважала достаток, но не потому что любила роскошь или была падка на развлечения, а потому что он служил, на её взгляд, мерилом трудолюбия, самодисциплины и стремления к совершенству. Богатство - это законное поощрение за работу над собой, а, значит, хозяин дома автоматически наделялся Анной ценными для неё добродетелями. Владелец дворца, очаровательный сероглазый человек с модельной стрижкой, выполненной явно не в парикмахерской на улице пограничника Гарькавого, любезно поцеловав гостьям ручки, поднёс им по бокалу розового игристого вина и отвесил тонкий, но чувственный комплимент. Подруга Ани лихо опрокинула бокал, а Жухевич, заметив мелькнувшую искру насмешки в глазах Артура, ограничилась вежливым скромным глотком. Вино было вкусным.
   В столовой, достойной дипломатических приёмов на высшем уровне, восседало человек пятнадцать-шестнадцать, и, как быстро определила Жухевич, все они уже изрядно накачались горячительным. Гремела музыка, девушки заливисто хохотали, в воздухе висел сладковатый дымок дури. Продолжая мысленную инвентаризацию, Анна определила, что среди присутствующих девиц она - самая симпатичная, и пока что самая трезвая. Мужская часть сборища показалась ей не слишком интересной. Разве что блондин с узким черепом и вихром надо лбом мог бы вызвать приятные чувства. Но он, неприлично раскинув длинные ноги, откровенно лапал за грудь пышную рыжеволосую дамочку, и та не скрывала удовольствия. Один лишь хозяин выгодно выделялся на фоне прочих.
   Просидев и неловко протанцевав около получаса, Анна, как будущий юрист и сотрудник органов, составила полное описание окружающих, включая предполагаемые черты характера. Пока некоторые стихийные парочки удалялись поочередно в другие комнаты, в то время как остальные жарко выпивали или же задумчиво тянули косяк, Артур Берг лишь делал вид, что пьёт. Он не отказывал во внимании ни одной гостье, но, как заметила Жухевич, действовал аккуратно и в тот момент, когда барышня шла в наступление, исчезал, чтобы поднести ещё напитков или провизии.
   - Вам не нравится вино? - спросил Артур, присаживаясь рядом с Анной. - Может, коньяка? Рекомендую - "Ожье". Он не так известен у нас, как "Рэми Мартен" или "Курвуазье", но, поверьте, в Европе он ценится выше названных.
   Анна, которая ни одного коньяка кроме "Арарата" не знала, сказала:
   - Спасибо. Мне всё нравится, но я не пью.
   - Вот как?
   - Мне кажется, девушкам не стоит злоупотреблять алкоголем. Это не очень красиво.
   - Зачем вы же сюда пришли? - усмехнулся Берг. - Наши вечера имеют цель именно от души нахрюкаться, чтобы отпустить печали и комплексы.
   - Наверное, у меня нет печали, - пожала плечами Анна. - Я много учусь, у меня обязанности по дому, мне некогда печалиться, да и не с чего. А по гостям я хожу для расширения кругозора. Для встреч с новыми интересными людьми.
   - О, тогда вы по адресу! - улыбнулся Артур. - Наша тусовка просто нашпигована интересными людьми. Вот тот бородач, видите? Он скульптор. Говорят, подаёт надежды. А с ним начинающая поэтесса. Молодая, но уже печатается в центральных изданиях. Вон тот, похожий на шведа, - он журналист, работает за границей, освещает, так сказать, деловые встречи руководителей государств. Эти двое - из Смольного, мелкие сошки, но своё со временем возьмут, ибо истинные крокодилы по части зубов. А этот - профессиональный бездельник. Его денег и связей хватит на три поколения вперёд, чтобы валять дурака, ни о чём не беспокоясь. Пишет музыку, рисует картины, устраивает регулярные дебоши в ресторанах. Мне он кажется самым любопытным, потому что он планирует поступать в семинарию и, отбесившись, податься в попы. Но пока он не может определиться между христианством, буддизмом и алкоголизмом. А в тот вон угол забился физик. Он талантлив, но мрачен. И он слишком много употребляет.
   Анна, с благодарностью выслушав устные характеристики персонажей, мигом вычеркнула из списка потенциальных женихов скульптора как представителя ненадёжной профессии, бездельника с денежным мешком как человека отвратительной репутации, физика из-за мрачности и злоупотребления, а также одного из городских зубастых функционеров в виду крайне непривлекательной внешности. Журналист, второй функционер и сам Артур были, вроде бы ничего, но журналист продолжал безобразно лапать рыженькую, а функционер вдруг повалился на пол и принялся махать руками, как птица, пытающаяся взлететь.
   - На него странно действует марихуана, - пояснил Берг. - Ума не приложу, зачем он её пользует?
   Когда Анна собралась уходить, Берг сам попросил у неё номер телефона. Жухевич, просидевшая весь вечер с одним скромным бокалом шампанского, поняла, что выбрала верную тактику. Эту же тактику она последовательно применяла около полугода, пока заканчивала институт и писала диплом - не напрашивалась на встречи, но после уговоров соглашалась; не пила спиртное; не допускала излишеств и держалась на некотором прохладном отдалении. В училище им читали курс психологии, и Анна знала, что лучшее средство завоевать интерес мужчины - это оказывать некоторые знаки внимания, но не позволять переступать через черту. И - выделяться на фоне остальных!
   В начале лета Артур заявил, что через неделю уезжает на работу в Польшу и будет в Ленинграде лишь осенью. Жухевич, прикинув, что за лето Берг может сменить пристрастия, решила пойти ва-банк. В течение последней недели она всё ближе допускала Берга к телу (не без собственного удовольствия), а накануне отъезда позволила максимум. Артур был несказанно удивлён, узнав, что его подруга - девственница. Удивлён и польщён.
   - Неужели такое ещё бывает в наши дни? - спросил он, обнимая Анну в постели.
   - Я берегла себя для того, кого полюблю по-настоящему, - проговорила та.
   Артур хмыкнул, но ответных слов любви не произнёс, что, разумеется, не понравилось Жухевич. Она отнесла подобную реакцию на счёт излишнего волнения и стеснительности Берга, решив, что со временем всё произойдёт само собой. Тем более, что едва она прошлась по волнистым русым волосам Артура, как тот вновь воспрял и ещё два раза достиг кульминации. На третий раз он довёл до оргазма и Анну, и она искренне поверила, что любит Берга.
   Когда спустя месяц стало ясно, что она в положении, Анна спокойно сообщила об этом родителям. Рассвирепевший отец по привычке схватился за ремень, но мать, упав ему в ноги, отговорила от экзекуции. Кажется, она была рада близящемуся пополнению семейства. Отбушевав, товарищ генерал, хватаясь за сердце, спросил, кто сей наглец.
   - Артур Берг. Он дипломат. Сейчас он в Польше, приедет осенью, - сказала Анна.
   - Ничего! - пригрозил отец, успокаиваясь. Слово "дипломат" подействовало на него магически. - Мы на твоего дипломата найдём управу! Если не захочет лишиться тёпленького места, пусть женится! А иначе я его сгною!
   Этого Жухевич и ожидала: если Артур, узнав о беременности, откажется регистрировать брак, отец через свои связи надавит на него. То, что Берг может поступиться карьерой ради избегания женитьбы, Анна даже и не предполагала. Какой здравый человек откажется от службы за границей? Но Артур всех их перехитрил.
   - Малыш, - сказал он Жухевич, - я не создан для семейной жизни. Я одиночка, мне не нужен партнёр, который полсотни лет будет ходить у меня перед носом по моему дому.
   - Ты не любишь меня, - всхлипнув, проговорила Анна.
   Они сидели в интуристовском ресторане "Гавань", слева и справа от них шумели пьяные финны. Некоторые из них с явным интересом посматривали на красивую блондинку с тонкими чертами лица, промакивающую глаза кружевным платочком. Один из них, ликом схожий с Дедом Морозом, даже поднял в честь неё бокал с пивом.
   - Смотря что считать любовью, - возразил Артур. - Если желание погрязнуть в пелёнках и молочных смесях, то нет, я не приемлю этого. Если же продолжать встречаться и доставлять друг другу удовольствие общением разного рода, то почему бы и нет?
   - Тебе придётся жениться, - зло бросила Анна. - У меня достаточно влиятельные родственники. Они постараются поставить крест на твоей дипломатической карьере.
   - Ого, как быстро мы скатились к банальному шантажу! - развеселился Берг. - Мне остаётся поблагодарить господа, что твоё истинное лицо я увидел сейчас, а не спустя год или два. Спасибо, Аннет, что уберегла меня от непродуктивного времени и зря потраченных лет!... Слушай, давай я найду клинику и оплачу аборт? Ну, и возмещу некоторую компенсацию. Идёт?
   - Нет, не идёт. Моя семья не нуждается в средствах, мы вполне обеспеченные. Ты, кажется, не понял насчёт карьеры? Мой отец просигнализирует куда надо о низком моральном облике сотрудника посольства.
   - О, это сколько угодно! Я не обижусь, если твой папенька даже состряпает жалобу в ООН и Гаагский суд по правам человека. Дело в том, Аня, - он перегнулся через столик и заговорщицки склонился над ухом подруги, - что я ещё вчера подал прошение об отставке. Его обязательно удовлетворят, так как претендентов на сладкое много, а я не на слишком хорошем счету.
   - Почему?
   - Мало стучу на коллег - докладываю только об общеизвестных фактах.
   - А что же ты будешь делать?! - воскликнула потрясённая Жухевич, чувствуя, как её штормит и пред ней разверзаются хляби небесные.
   - Я неплохо пишу. В смысле - рисую, как говорят несведущие люди. И я зачислен в Академию Художеств. Представляешь, прошёл огромный конкурс! Ну, не молодец ли я?
   - Не молодец, - оборвала Жухевич. - Ты не подумал о ребёнке!
   - Я его не планировал и предлагаю разумный выход из положения.
   - Первую беременность прерывать нельзя!
   - Что ж, тогда я признаю дитя и буду иногда помогать. Но учти, что формальные алименты со студента со стипендией в сорок рублей будут просто смешны. После окончания Академии, коли дела пойдут неважно, я устроюсь кочегаром, и это также не сильно поможет обеспечить ребёнка.
   - Ты идиот. Променять место за границей на сомнительный заработок...
   - Ты говоришь в точности, как мой отец. Слушай, а, может, тебе за него выйти замуж? Он у меня вдовец и ещё ого-го! И при деньгах... Да шучу я, шучу... Я иду за своей мечтой, Аннет. Наверное, тебе этого не понять. И вот что - дабы не быть подлецом, я буду ежемесячно перечислять тебе на книжку некоторую сумму денег. Когда ты выйдешь из декрета, я прекращу помогать тебе и начну помогать ребёнку. Открою книжку на него и буду перечислять туда. Пока дитя не перестанет пищать и мочиться в штаны, прошу избавить меня от общения с ним. Детские капризы рождают во мне агрессию. Когда ребёнок перерастёт их, начну общаться.
   Он так и сделал, не отступив ни на йоту от предложенного плана. Из роддома Аню забирали родители. Увидев несостоявшегося зятя воочию на регистрации Дениски, товарищ генерал полез на того с кулаками, а затем рухнул с инфарктом - прямо в ЗАГСе. Дождавшись скорой, Артур попрощался с Анной и долгих восемь лет не выходил на связь. Против того, что мальчику дали фамилию матери, он не возражал.
   Отец, чуть отойдя от инфаркта, всё же воспользовался связями и состряпал для дочери настоящее свидетельство о браке, выданное в далёком умирающем посёлке на Урале, а с ним и свидетельство о расторжении брака. Период недолгого липового брака как раз охватывал беременность, роды и первый год жизни Дениски. Расчёт был верным - с наступлением перестройки посёлок благополучно загнулся, половина его архивов сгинула во время одного из паводков, и ошибка в жизненных планах Анны Леонидовны оказалась надёжно скрыта подобными обстоятельствами.
   Жухевич, неизменно прекрасная, но столь же неизменно ледяная, отчего мужчины, инстинктивно поворачивающие вслед головы, после первых присвистываний и восхищённых цоканий, вдруг ощущали холод и теряли к ней интерес, шла по проспекту и размышляла об Игоре. По сути, он был единственным, кто питал к ней когда-либо чувства. После школы их дорожки пересеклись лишь однажды - на вечере выпускников, когда каждый был на втором курсе - Гурчинский учился на Восточном факультете Университета, а Жухевич - в высшем политическом училище МВД. Желая щегольнуть, Аня тогда появилась в форме, которая ей очень шла и даже вызвала в мужских рядах неожиданное волнение. Игорь, напротив, выглядел заправским хиппи - длинные волосы, просторная цветная рубаха поверх водолазки, мятые джинсы. Более неподходящей пары среди бывшего 10 "Б" вряд ли можно было бы составить. Игорь покинул вечер, кажется, так и не заметив Жухевич в милицейском костюме.
   Морозец раскрасил бледные щёки Анны Леонидовны, стал пощипывать руки, но Жухевич не спешила домой. Она шествовала мимо лотков с книгами, мимо ларьков с самопальный пойлом и неизменным спиртом "Роял", мимо напёрсточников и зевак, зачарованно взирающих на приключения шарика в дремучем лесу из трёх стаканчиков. Её чуть не сбила бригада рабочих, приступившая к монтажу огромного рекламного плаката какого-то страхового общества прямо на витрине бывшего "Детского мира". Некогда в этой витрине на занятной карусели кружились уточки, мишки и куклы, привлекая неизменные стайки ребятишек, но сейчас витрина стояла пустая, и её затягивали кричащим пластиковым полотном. Чуть продвинувшись дальше, на углу длинной девятиэтажки, Анна Леонидовна обнаружила очередь. Успев за год отвыкнуть от очередей везде, кроме как в государственных учреждениях, Жухевич с любопытством протиснулась к голове человеческого змея и презрительно сморщилась: зеваки стояли за какой-то пахучей едой, ловко, в четыре руки, пакуемой двумя выходцами из арабских стран. Вывеска "Шаверма" подтверждала восточное происхождение того, что уносили с собой в мешочках жаждущие новых впечатлений. Невысокая стоимость закуски увеличивала ажиотаж.
   Устав от толпы и толчеи, Жухевич пересекла улицу и взяла направление на парк. Расчёт её оправдался - сразу после встречи с Пеговой, затем с Тоцкой и толстой заведующей школьной столовой Натальей Николаевной, она нос к носу столкнулась с Гурчинским. Судя по времени, в школе завершилась вторая смена.
   - Здравствуй, Игорь, - первой сказала Анна Леонидовна.
   - Добрый вечер, - беззаботно ответил тот.
   Он двинулся было дальше, но Жухевич мягко преградила дорогу.
   - Я хотела навестить Людмилу Анатольевну, но мне сказали, она больна. Соболезную.
   - Тебе не стоило ходить к нам, - отрезал Игорь и нахмурился. - Не думаю, что матушка помнит тебя.
   - Если честно, я хотела увидеться с тобой.
   - Зачем?
   - Давно не виделись. Столько времени прошло. Мы же одноклассники. Почему бы не посидеть, не вспомнить детство? Может быть, зайдём в какое-нибудь кафе, поболтаем?
   - Увы, мне нечего сообщить тебе, - развёл руками Гурчинский. - Сам жив-здоров, как видишь, мать болеет, отец скончался.
   - У меня тоже отец скончался.
   - В таком случае и я соболезную.... Послушай, Аня, не надо этого всего, а? Никто не возвращается из путешествий таким, каким он был раньше. Это не я, это сказали китайцы пару тысяч лет тому назад. И знаешь, - он склонился над ухом Жухевич, чтобы тихо, но чётко проговорить, - я с ними согласен.
   Обогнув упрямое препятствие на своём пути, Гурчинский свободно зашагал дальше, размахивая щегольским кожаным портфелем. Игорь почти скрылся из виду, не оборачиваясь и не обращая внимания на буравящий его взгляд, когда неожиданно сорвался и легко побежал, раскинув руки. Мигом позже Анна Леонидовна заметила фигурку, летящую ему навстречу. По синему платку и по чересчур жарким объятьям, Жухевич догадалась, что Гурчинского заарканила нахальная ненавистная особа по фамилии Рукавица.
   - Просто прекрасно! - прошептала Жухевич, испепеляя недобрым взором влюблённых. - Просто великолепно!
   Она сжала губы и поспешила прочь, чтобы не видеть гадкую сцену. Мимо неё пронеслись мальчишки, хохоча и дурачась. Их беззаботный расхристанный вид напомнил о том, что скоро закончится суета с оценками, тетрадками и дневниками и юное поколение от скромных семилетних новичков до умудрённых жизнью семнадцатилетних циников погрузится на долгих две недели в блаженное ничегонеделанье, сопровождаемое запахом хвои и цитрусов. И самые сердитые родители, распекавшие своих охламонов за двойки, на время забудут о неудах и исписанных красными чернилами табелях и достанут из закромов родины припасённые конфеты в ярких обёртках, поставят ёлки, нарядят квартиры и настрогают вкусной еды. И в воздухе домов повиснут волшебство и доброта, словно на всей Земле на несколько дней кто-то объявит всеобщее перемирие. Окна замигают цветными фонариками, снег устелется слоем конфетти, а с неба польётся сказка. Сумеет ли проникнуть эта сказка в невесёлый дом Жухевичей?..
   Мальчишки, на минуту сгрудившись в кучку, затем побежали быстрее и с ехидными мордахами промчались мимо Игоря и Нины, топающих в обнимку в сторону "немецкого" дома. Едва стайка пацанов упорхнула, рядом с Игорем раздался оглушительный взрыв! Гурчинский, подминая под себя Нину, повалил её в снег, накрыл собственным телом и крепко вдавил в сухой колючий сугроб.
   - Господи, что с тобой! - ахнула Нина снизу, выплюнув приличную порцию снега. - Это же только петарда!
   - Вот так, - бодро сказал Игорь, вскакивая и помогая подняться Рукавице, - я однажды сыграл свою первую и последнюю роль в кино. Гулял на Тамбасова возле "Ленфильма", а там людей набирают в массовку для исторического фильма. За меня сразу ухватились - дескать, на цыгана похож.
   - Цыгана?!
   - Не просто цыгана, а мёртвого цыгана. По сюжету в толпу бросали бомбу, и мне пришлось сорок раз нырнуть в снег, прежде чем режиссёр крикнул "Снято".
   - Здорово! - восхитилась Нина. - А что за фильм-то? Можно его посмотреть?
   - Увы. Сначала режиссёр запил, потом случился путч, а потом истощился бюджет фильма, и снимать стало не на что. Со мной даже не рассчитались. Так что зря я прыгал в сугроб и умирал.
   - Ты меня напугал, - молвила Нина. - Пожалуйста, не шути так больше.
   - Не обещаю, - покачал головой Гурчинский. - Я ужасно непредсказуемый тип.
   - Это я заметила, мистер Макулатура!
   Новый Год в школе вожатая Люся решила отметить оригинально - сбором макулатуры. Игорь по этому поводу не преминул живо отреагировать: его кабинет вместо традиционных гирлянд и снежинок в одно прекрасное утро оказался украшен мятыми газетами, стопками старых журналов и пучками жатой бумаги. Голову Гурчинского два дня подряд прямо на уроках венчала корона из криво склеенных обрезков издания "Ленинградская правда" махрового года выпуска. Когда по наводке восторженных детей к нему в класс влетела Люся, Игорь как раз сидел на троне, лихо сдвинув корону на бок.
   - Это безобразие! - запищала с порога вожатая. - Это насмешка над хорошим и добрым делом! Стране нужна макулатура! Собирая вторсырьё, мы сохраняем жизнь лесу...
   - Ни в коем случае! - остановил царственным жестом Гурчинский. - Я отнюдь не шучу. Подобным образом я пропагандирую ваше замечательное мероприятие. Вы с детьми делаете исключительно нужное дело.
   - А-а-а..., - протянула Люся, мигом меняя своё отношение. - Значит, это что-то типа рекламы?
   - Именно так. И вы, Люсенька, большой молодец. Когда в стране практически разруха, сохранение леса - это очень и очень важная помощь экономике.
   Довольная вожатая ушла, а следом явились Тоцкая с Пеговой. Пока Алевтина Сергеевна нудно бухтела о недопустимой профанации полезного мероприятия, Пегова еле сдерживала смех. Она принимала суровый вид, когда Тоцкая, апеллируя к ней, поворачивалась и что-то вопрошала, но едва та оказывалась лицом к лицу с Игорем, тихо прыскала в кулак.
   - Да-да, - сказала Эльвира Альбертовна в финале визита. - Профанация совершенно недопустима. Очистите кабинет от мусора к концу дня. Но прошу вас не убирать ничего, прежде чем вожатая не зафиксирует фотофакт хулиганства.
   Фотофакт Пеговой нужен был лишь для истории. Снимки забавных рабочих моментов для неё были тем же, что снимки детей для любящей матери.
   Макулатурный конкурс, а также конкурс новогодней песни передвинули шестой "В" на третье место в общем итоге. По части песен никто и рядом не стоял с подопечными Ольги Паниной - 7 "В" устроил фееричное шоу с танцами, акробатикой и фокусами, показанными двумя воспитанниками цирковой студии. Класс Рукавицы взял серебро и тоже не без помощи Паниной, подсказавшей идеи исполнения. Воодушевлению шестиклашек не было предела, но Нина Витальевна не разделяла ликования. Баллы за четвертные оценки могли существенно всё испортить. И особенно помочь в этом стремилась Аня Дымова, неожиданно бросившая ходить в школу, но околачивающаяся на глазах у всех на злачном пятачке между рынком и кинотеатром. Телефона у Дымовой не было, Нине только и оставалась, что топать к ней домой.
   - Кто там? - насторожённо спросил мужской голос из-за бронированной двери. Рукавица с неподдельным изумлением взирала на железо с заклёпками и радужно-вороными разводами и даже осторожно трогала дверь пальцем.
   - Аня Дымова здесь проживает? Я её классный руководитель.
   Дверь чуть приоткрылась, и Нину мигом втянули внутрь - она и охнуть не успела. Сзади лязгнуло, громыхнуло, затем вспыхнул яркий свет. Пред учительницей стояли три амбала в малиновых пиджаках, волосы у всех были гладко зачёсаны назад и для верности чем-то напомажены. Рукавица нервно сглотнула слюну.
   - Чё надо? - разлепил губы бандит, стоящий посередине.
   - Аня не ходит в школу. Она, вообще, здесь живёт?
   Серьёзные ребята оставили вопрос без ответа. Зато средний - наверное, главарь звена - из широких штанин извлёк громоздкий аппарат и, потыкав кнопочки мясистым пальцем, прокричал в трубку, проложенную к уху:
   - Артём Петрович! Тут какая-то коза Аней интересуется... Придержать?... Окей!
   Он отключился, сложил антенну и сунул трубу обратно в штаны. Нине Витальевне, наблюдавшей, открыв рот, за сим чудом, он сообщил:
   - Щас Артём Петрович приедет, разберётся.
   Молча, скрестив на груди накачанные банки, из-за которых чуть не лопались рукава неоновых пиджаков, парни простояли несколько минут, пожирая глазами гостью. Когда Нина уставилась на карман того, кто украшал собой левый фланг, незамедлительно из этого кармана бандит вытащил пистолет и покрутил в руке, как заправский жонглёр.
   - Вам бы в цирке выступать с вашими талантами, - сказала Рукавица. - Можно я сяду? Весь день у доски на ногах, ноги скоро отвалятся.
   - Нельзя, - ответил парень с пистолетом и направил ствол прямо на Нину.
   Та пожала плечами и прислонилась к стенке. Ноги и вправду гудели, но ещё больше - тряслись. Она мысленно прощалась с Васей, горько сожалея о том, что мальчик останется сиротой. Стараясь не смотреть амбалам в глаза, она блуждала взглядом по обстановке квартиры, вернее, того, что было доступно взору из скромной прихожей. И сама прихожая, и ближайшая комната были упакованы по полной: позолоченная мебель, видеомагнитофон, приоткрытый стенной бар с рядом иностранных бутылок. Мечта вчерашнего колхозника. О наличии в доме ребёнка говорил лишь брошенный в угол школьный портфель. Нина узнала его - это была сумка Ани.
   В замочной скважине зашуршали, завозились, и в квартиру вошёл мужчина с приличной долей интеллекта на челе, облачённый в кожаное пальто, под которым тоже виднелся пиджак, но зелёного цвета.
   - Вот, Артём Петрович, - мявкнул один из телохранителей, - это она.
   Артём Петрович оценивающе осмотрел старенькое пальтишко Нины Витальевны, приспущенный платок и относительно новые сапоги. Отважный взгляд нежданной гостьи, похоже, ему понравился.
   - Анна! - крикнул он зычно. - Ну-ка, поди сюда!
   Из комнаты на цыпочках вышла Дымова. Она отчаянно трусила и не смела поднять глаза.
   - Здравствуйте, - прошептала девица.
   - Учительница говорит, что ты в школу не ходишь. Это правда? - тихо, но веско вопросил человек в кожаном пальто. От его тона у Рукавицы по коже пробежал галоп мурашек. Дымова ещё ниже склонила голову.
   - Если вы собираетесь бить ребёнка, то я категорически против! - встряла Нина. - Аня - хорошая девочка, спокойная, рассудительная, дружит с товарищами. Иногда случаются двойки, но у кого их не бывает? Вот, скажите, у вас разве не было двоек?
   - Были, - усмехнулся Артём Петрович. - Но немного. Я хорошо учился. Как вас зовут, госпожа адвокат?
   - Нина Витальевна.
   - Вот что, уважаемая Нина Витальевна, я вам обещаю - завтра Аня будет на уроках. Я её лично приведу. И буду водить, пока она не образумится... Степан! Проводи Нину Витальевну до дома!
   Бандит с самым человеческим выражением лица, стоявший справа, послушно двинулся за Ниной следом.
   - Спасибо, - сказала она на улице, - я сама дойду.
   - Не положено, - отозвался Степан. - Артём Петрович велел до дома.
   - А он кем приходится Ане? - спросила Нина несколькими минутами спустя. Они шли по тихой улице, снежок красиво ложился на чёрную кепку провожатого и на синий платок Нины. Провожатый замялся.
   - Муж, - проговорил он в конце концов. - Артём Петрович заботится о ней. И о нас тоже.
   Рукавица, потрясённая услышанным, стала хватать ртом воздух, точно рыба на берегу. Дымовой всего тринадцать лет! Ну, предположим, скоро стукнет четырнадцать, но это всё равно ещё самый нежный возраст! Разве можно в тринадцать лет жить с мужчиной?! Душу Нины просто разрывало от возмущения, но она молчала, понимая, что ничего поделать не сможет. Что она сделать с Серёжкой Андреевым? Со Славкой Овсянниковым? С Юлькой Вешняковой? Лишить всех этих проклятых родителей прав и сдать детей в приют? Будет ли им там легче? Сытнее ли накормят? Теплее ли оденут?
   - Вы не переживайте, - добавил бандит Степан, улавливая безмолвные метания Рукавицы, - Ане хорошо живётся. Артём Петрович не обижает её.
   Нина со злостью глянула на него и с размаху отфутболила ком снега. Тот рассыпался на сотни ледяных осколков.
   - Нинок! Привет! - радостно окликнула её Ольга Панина, когда они проходили мимо поликлиники. - Как дела!
   - Нормально, - сдержанно ответила Рукавица, а её навязанный страж чуть не выкрутил себе шею.
   - Подружка? - поинтересовался он.
   - Коллега по работе.
   - Красивая. Замужем?
   - Она беременная, - безжалостно пресекла поползновения Нина. Не хватало Ольге ещё и бандюганов. Хватит с неё ракетчиков. - Роды будут в начале лета. Живот не очень виден, потому что срок маленький.
   Степан сплюнул и до самой двери Нины Витальевны шёл молча.
   А наутро школу потрясло событие, от которого весь день гудели и дети, и учительский состав. Ровно в восемь пятьдесят возле главного входа остановился огромный внедорожник, из которого по очереди выпрыгнули Степан и Артём Петрович. Степан распахнул дверцу у заднего сиденья, оттуда собственной персоной выплыла Аня Дымова с мятым портфельчиком. Ёжась под восхищёнными взглядами зрителей, она прошмыгнула в школу. Через пару минут девочка высунулась обратно, но Артём Петрович, с демонической сигарой в зубах, выжидавший, по всей видимости, не выкинет ли "жена" какого-либо коленца, погрозил ей пальцем, и уехал только после звонка на первый урок. Ему пришлось толкнуть в бок Степана, заворожённо разглядывающего Ольгу Олеговну, строившую свой класс для урока на открытом воздухе.
   Нина не стала показательно распекать Дымову и, вообще, сделала вид, что вчера ничего не произошло. Девочка, напряжённо просидевшая первый урок, ко второму расслабилась, а на большой перемене уже вместе со всеми неслась в столовую за копеечной булочкой и дешёвым химическим напитком из порошка. Она ещё ребёнок, горько подумала Рукавица. Ребёнок-жена...
   Сразу после уроков, отменив дополнительные занятия, Нина села в электричку и покатила в Сосновый Бор. Поезд покачивался, в пустынном стылом вагоне мёрзли, кроме неё, три человека. Сердитые контролёры, лязгнув дверью, проверили у пассажиров билетики и, не добыв поживы, двинулись в следующий вагон. Из тамбура несло табачным дымом, сквозь заиндевевшие окна пробивались блёклые солнечные лучи. Нина Витальевна зябко повела плечами и потуже затянула на шее шарф.
   Она вышла на платформе восьмидесятого километра и прошла пешком сквозь лесок, а затем вдоль гаражей. На противоположной от гаражного кооператива стороне она свернула на хрусткую узкую тропочку, петлявшую сначала меж кустов, а затем между оградками могил. У низенькой, выкрашенной в серебряный цвет ограды, она остановилась и достала из сумки красный бумажный цветок. Лепестки самодельного пиона, неровные и кривовато склеенные, на белом снегу смотрелись огненно и вызывающе ярко. Воткнув его в сугроб у скромного гранитного памятника Мозжерину Вадиму Васильевичу, Нина руками утрамбовала снег возле стебелька.
   - Это от Васи, - сказала девушка.
   Она пошла назад, но в самом начале тропинки столкнулась нос к носу с грузной женщиной лет пятидесяти, неловко топающей по сугробам.
   - Что тебе здесь надо? - надрывно закричала женщина, завидев Нину. - Немедленно убирайся отсюда! Вот ведь наглая какая! Да как совести-то хватает появляться здесь!
   - Здравствуйте, Алла Никитична, - мрачно молвила Нина. - Я, также как и вы, имею право здесь находиться. Нет такого закона, который мог бы запретить мне приходить на кладбище к близкому человеку.
   - Близкому?! Ты сказала - близкому?! - женщина побагровела, раздула брыли и мелко затряслась. - Какая же ты лицемерка! Убить человека, а потом назвать его близким!
   - Вы так спокойно разбрасываетесь страшными словами, Алла Никитична... Убить... Вас по-прежнему не смущает, что в тот день меня даже в городе не было?
   - Ты подтолкнула! Ты сгубила его, гадина! Если бы не ты, мой сын был жив!
   - Когда у человека горе, ему почему-то легче, если он назначит виноватого в этом горе. Что ж, коли вам так проще жить, я не стану возражать, и бог вам судья.
   Нина Витальевна, бросив оценивающий взгляд на собеседницу, налившуюся клюквенным соком, бегом устремилась обратно к бумажному цветку. Женщина потрусила следом. Пока она догоняла Рукавицу, Нина успела выдернуть пион из снега и вскарабкаться с ним в зубах на берёзку, росшую у соседнего памятника - Мозжерину Василию Вадимовичу. Водрузив цветок в развилку между двух ветвей, девушка спрыгнула вниз и отряхнулась. Алла Никитична, налетев на неё, с ненавистью глянула на алый бутон, гордо сияющий среди снежных ветвей берёзы.
   - Надеюсь, там вы его не достанете, - сказала Нина. - Кстати, цветок сделал Вася. Сам сделал, без моей помощи.
   В ответ на это женщина разразилась потоком брани и даже потрясла дерево. Пион крепко сидел в своём гнезде. Рукавица, отойдя на безопасное расстояние, с грустью посмотрела, как беснуется Алла Никитична, потом быстро понеслась к платформе. Заскочив в закрывающиеся двери, Нина отдышалась и заплакала. Она проплакала вплоть до станции Лебяжье, на которой ввалилась толпа солдат-срочников во главе с молодым лейтенантом, потом вытерла слёзы и уткнулась в книжку.
К оглавлению

Глава 18
Выселение

   Прямо перед Новым годом грянул гром. Гром имел тётушкин голос и ласковые просительные интонации.
   - Ниночка, ты уж извини, но тебе придётся съехать. Я после праздников возвращаюсь в Ленинград. Ребята подросли, я им нынче не нужна. К тому же с ними дед остаётся, всё ему не уняться. Хотят - пусть по горам с рюкзаками бегают, а я лично набегалась.
   - А не заскучаете тут одна?
   - Заскучаю - не беда, Сибирь - не лучшее место для пенсии. Так-то летом там ничего... Но зимой... Ужас как холодно! Хватит с меня, намёрзлась, всё никак из болячек не выберусь. Приеду старые кости греть. А вы там с Васяткой как? Справитесь?
   - Справимся, конечно, - бодро сказала Нина в трубку телефона. - Не переживайте.
   Она положила трубку и запаниковала.
   - Славка! - крикнула она, - забери Васю, а у меня дела!
   Овсянников, оторвавшись от тетрадок, послушно принялся одеваться, Рукавица же понеслась на улицу. На ходу она ворочала всякие варианты дальнейшего обустройства, и как ни крутила, выходило плохо. Возвращаться в Псков? Но там нет работы, да и ютиться в двухкомнатной квартире впятером, считая Васю, её младшего брата и родителей вместе с ней, очень тяжело. А главное - там нет садика, и очередь подойдёт, дай бог, к Васькиному первому классу. Нынешний детский сад она выстрадала за полгода, устроившись нянечкой, и отработала мытьём посуды, полов и детских поп. Неужели начинать всё сначала? И как быть с Игорем? Замуж он не зовёт, да и рано ещё замуж - всего два месяца прошло с их знакомства... А бедолага Овсянников? А Лосева и олимпиадный кружок? Как их бросить?... Разумнее всего снять квартиру и взять дополнительный приработок. Наверняка, в школе есть ещё незакрытые часы - если не математика, то иные предметы...
   Стены у входа в бывший "Детский мир" пестрели бумажными объявлениями. Нина склонилась над трепыхающимися листочками и стала поочерёдно отрывать их то от одного, то от другого объявления. Затем она переместилась к универсаму и там насобирала ворох телефонных номеров. Мимо прошёл мужик с авоськой, в которой бултыхались четыре бутыли со спиртом "Роял". Бутыли из белого пластика напомнили что-то молочное. В такой авоське Нина в детстве носила молоко из магазина - тоже обычно четыре бутылки.
   - Закурить есть? - спросил мужик, останавливаясь и с интересом рассматривая девушку.
   - Не курю.
   - Скажите, какая цаца! А чего ж бумажки собираешь?
   - Я из института изучения почерка, - сердито ответила Нина, поражаясь странной логике, ибо курение и изучение объявлений никак не были связаны между собой. - Собираю образцы для исследования. Мы по почерку определяем алкоголизм и шизофрению. Заказ от спецслужб.
   Она состроила подобающую суровую мину, мужик, сдвинув шапку, ретировался. Нина же с добычей вернулась домой и битый час обзванивала владельцев сдающихся квартир. Отработав полную программу, Рукавица задумалась. Жильё стоило дорого. За однокомнатную хрущёвку просили чуть больше её нынешней зарплаты. Даже если иметь в виду уроки с Халиловым, на жизнь ничего бы не оставалось. Комнаты стоили дешевле, а комнаты в бывшем заводском общежитии - и того меньше. Может, придётся переселяться в комнату. Эх, Васька расстроится. Ну, ничего. У них есть почти месяц - что-нибудь придумается.
   - Меня выселяют, - сказала она на следующий день Гурчинскому. Тот заваривал чай с жасмином - невиданный напиток! - и на миг замер. Нина сидела на собранном диванчике "немецкого" дома, обхватив руками коленки, и глядела в окно, за которым опускался сиреневый закат. Игорь, обмотанный вокруг чресел простынёй, отчего казался египтянином с древних фресок, подал ей дымящуюся чашку.
   - Ты уже ищешь квартиру, но у тебя не хватает денег, - уверенно произнёс Игорь. - Меня просить ты, разумеется, ни о чём не будешь, так как деликатна и самостоятельна.
   - А о чём просить? - набралась вдруг смелости Нина. - Денег я вовек не возьму. Взяла бы у мужа, но ты не муж, и я вовсе не желаю навязываться. Я могла бы попроситься пожить в этих хоромах, - она развела рукой, описывая круг, - но ты не хотел бы видеть здесь ребёнка.
   - Да, - ответил Гурчинский. - Буду честен. Я хорошо отношусь к Васе, он спокойное дитя, но здесь нам всем было бы тесно. Мальчишке нужна своя комната, и лишняя пара глаз меня бы очень напрягала. А на большую площадь, увы, у меня сейчас нет средств. У меня мать... Она больна и требует значительных вложений в лечение.
   - Мать больна? Что же ты делаешь в школе?! - воскликнула Нина. - Разве в школе много заработаешь?
   - Я там ради тебя, - ответил Гурчинский. - Не всё можно измерить деньгами. У меня старые запасы, и я стараюсь обеспечить нам комфорт в отношениях, но мои возможности не безграничны. - Он помолчал и добавил. - Поверь, мужчине крайне тяжело чувствовать, что он не может устроить жизнь любимой женщине.
   Нина вдруг подумала, что будь ситуация противоположной, и Гурчинский искал бы пристанище со своим чадом, она не задумываясь пригласила бы его к себе в единственную комнату. И не так в войну жили - выжили. Вслух она ничего не сказала и этому порадовалась миг спустя, потому что Игорь, хлебнув чаю, сказал:
   - Я найду тебе жильё, есть у меня пара знакомцев. И помогу с деньгами - хотя бы на первое время. Принципы твои оскорблены не будут, так как я не дам в твои нежные ручки презренные бумаги. Да минует грязь их лунной чистоты твоих пальчиков! А дальше... Дальше на небе взойдут звёзды и встанут в новом порядке, и породят новые силы, которые изменят всю нашу жизнь. Вручим же тому, кто ткёт затейливые узоры, своё сердце, и подождём смиренно его рисунков.
   - Что-то я не очень поняла про узоры, - улыбнулась Нина, чувствуя облегчение. - Кто их ткёт?
   - Тот, по чьему велению всходят звёзды.
   Он обнял её, и сразу все тягости отодвинулись куда-то на галёрку. Пусть всё течёт, как течёт - может быть, это тот волшебный пинок, с которого начинается новая дорога? Сколь же счастливы оптимисты! Только им трудности кажутся трамплином в новую жизнь.
   Прикидывая план действий, Рукавица, конечно же, непроизвольно вспомнила и Сапрунова. Тот со своим стабильным источником доходов, приютившимся в кармашках бизнесменов и их криминальных оппонентов (Сапрунов услужливо помогал и тем, и этим, стараясь не переступать через грань потери совести), мог бы капитально помочь и с квартирой, и с деньгами, но Нина, раз об этом подумав, мгновенно изгнала мысль о нём из головы, предпочитая уехать в нищий Псков, нежели предать чувства к Игорю. Николай же ровно в ту самую минуту, что о нём думали, курил после жаркого вечера с коллегой из судебного архива. Коллега - звонкая длинноногая девица под тридцать - картинно потягиваясь и жеманясь, натягивала на бесконечные свои конечности тонкие чулки, не соответствующие ни времени года, ни погоде.
   - Хороша, - одобрил Сапрунов, любуясь подтянутой фигурой. Грудь у дамы на его вкус была великовата, но на несколько встреч - сойдёт. Такой бюст, предполагал Сапрунов, с годами отяжелеет и провиснет, но наблюдать его до отяжеления Николай не собирался. Он докурил сигарету, затушил бычок, а затем неожиданно спросил. - Ленусик, скажи, тебя не смущает то, что я женат?
   - Не смущает, - хищно ответила Лена. - Мне-то что?
   - А зачем же ты пришла ко мне?
   Ленусик, присаживаясь на краешек супружеской кровати и принимая томную позу, явно срисованную из какого-то американского фильма с роковыми соблазнительницами, склонилась над ним, медленно облизала алые губы и прошептала:
   - А ты е...ся хорошо. Мало кто так хорошо умеет е...ся.
   Сапрунова, без сомнения польщённого этими словами, тем не менее, передёрнуло. Ниночка при всём её видимом пренебрежении условностями не позволила бы себе подобной грубости. Да и Эльвира - не позволила бы. Сапрунову враз стало скучно. Загадка пропала, красота Ленусика стушевалась и померкла.
   - Спасибо, малыш, - сказал он. - Сейчас супруга придёт. С дочкой.
   - Не боись, я уже ушла.
   Она по-армейски быстро облачилась в форму и, чмокнув Сапрунова в щёку, испарилась, как дымок, что минуту назад вился над пепельницей. Супруга с дочерью сегодня не должна была вернуться вовсе - Николай отправил их в санаторий на предновогоднюю неделю - но видеть женщину, из чьих уст свободно проливались матерные слова, ему было невыносимо. "Старею", - сказал он сам себе и принялся перестилать постель.
   В ночь он съездил на "стрелку" двух банд, оказавшихся по факту двумя спокойными конкурировавшими фирмами-продажниками, провёл переговоры и, разрулив спорные вопросы, отправился спать. Засыпая, он усмехался над ситуацией. На "стрелке" директор одной из фирм, протёр лысину изящным платочком, явно сунутым любящей женой, а затем достал пушку - пижонскую "Беретту" - и навёл её на конкурента. Толстяк, наверняка, вчерашний профсоюзный деятель, оглянувшись на побледневших провожатых, в ответ вытащил из кармана "Глок". Новенькие, нестреляные, определил Сапрунов, купленные для понта. Более серьёзные ребята обычно использовали "ТТ", хотя ни к "Беретте", ни к "Глоку" у Николая претензий не имелось.
   - Нет, товарищи, так дело не пойдёт, - мягко сказал он, - собрались уважаемые люди, не гопники какие-нибудь безмозглые, а умные и обстоятельные бизнесмены. В наших кругах сначала принято говорить, а оружие оставлять на случай непримиримой вражды. Пока никто никого не обидел, не стоит прибегать к радикальным мерам. Кстати, господа, следует отметить ваш прекрасный вкус в выборе оружия. Если не будете возражать, я бы с вашего позволения опробовал бы его. Когда ещё представится шанс подержать такую красоту...
   И толстяк, и лысый с явным облегчением опустили пистолеты. Детский сад - вот, ей-богу! Они договорились достаточно скоро, не мудрствуя и не лукавя - просто разделив зоны обслуживания. Зачем им понадобилось вызывать переговорщика и отстёгивать приличные бабки, Николай так и не понял. Но от гонорара не отказался. Заодно под радостный гомон сгрудившихся вокруг него "бизнесменов" посшибал по очереди из "Беретты" и "Глока" шишки на дальней сосёнке. Выстрелы гулко разносились по пустынному парку, эхом докатываясь до жилых кварталов. Переживать не стоило - местные жители давно привыкли к стрельбе по ночам.
   Утром Сапрунов заметил, как Васю, сына недосягаемой королевишны, в садик ведёт худенький подросток - тот самый, о котором он расспрашивал здешних пенсионерок. За мальчишками у ворот детского сада приглядывал Бугай; парни бурно приветствовали его. Николай подивился тому, что Нина делегировала заботу о ребёнке своему ученику, но ещё более тому, что назойливый физкультурник был тут как тут. Какого чёрта он пасёт пацанов?...
   Василий Валентинович, проводив мальчиков взглядом, зашагал в школу. Вынырнув из спортзала в тренировочном костюме, он прошествовал в учительскую и торжественно закрепил на доске с объявлениями самолично разрисованный плакат, который гласил, что для сотрудников школы открывается секция шейпинга в целях улучшения здоровья и фигуры. Бесплатная. Вести её будет сам Василий Валентинович.
   - Господи, что за слово придумали - шейпинг! - возмущённо фыркнула Тоцкая. - Никакого уважения к русскому языку! Сплошная иностранщина!
   - Могли бы по-русски назвать - аэробика! - поддакнула ей вожатая Люся.
   - Ну, что вы, Люсенька, - флегматично заметил Гурчинский, - аэробика - это не по-русски. Это по церковно-славянски. "Аэро-" суть воздух, "био-" суть жизнь. А "ик" - это такой ужасно древний суффикс. Например, он проявляется в словах "дурик" или "балбесик".
   - Вы неправы, коллега, - с не меньшим флегматизмом возразил Булкин, - корни слова "аэробика" надо искать в армянском языке. "Ара-" - это не только, эй ты! Это ещё и солнце. А "бик-" - это искажённнный "бжишк", то есть "врач". Поэтому аэробика есть солнечный врач. А что - от неё же выздоравливают.
   Тоцкая пыхнула на вожатую жаром, отчего на объёмном подбородке Алевтины Сергеевны прокатилась волна складочек. Она удалилась, негодуя над глупенькой люсиной фразой, опрофанившей ценное замечание самой Алевтины Сергеевны.
   - Вы шутите? - пробормотала Люся.
   - Ни в коем разе! - хором воскликнули Булкин с Гурчинским, переглядываясь.
   - Эх, везёт некоторым! - вздохнула музычка - дама средних лет с пышными формами. - Вот Нине Витальевне и ходить незачем, и без шейпинга стройна, как лань. А тут жуёшь одну капусту, и никак не похудеть.
   - Худая - не значит здоровая, - отрезал Бугай. - Нина Витальевна, может, снаружи не имеет жира, а внутри все сосуды опутаны салом. Вы, женщины, считаете красивыми тощих да бледных, а истинная красота - когда мышцы и рельеф. А если барышня от пола ни разу не отожмётся, что в ней красивого? Скелет разве что.
   - Завидуйте молча, коллега, - сказал, вставая со стула, Гурчинский. - У Нины Витальевны - изумительный скелет. Всем скелетам скелет. И что ценно - ни малейших признаков неандертальских генов, столь распространённых у поборников здоровой жизни. Лично я горжусь и любуюсь этим скелетом.
   Учителя рассмеялись, Бугай презрительно проигнорировал колкость, тем более что зазвенел звонок на урок.
   - Запишите мой скелет на шейпинг, - громко попросила Нина. - А то вдруг сало, а он и отжиматься не умеет... Господи, я чувствую себя как на призывной комиссии для армии.... Товарищ генерал! Много у моих вышло двоек?
   - У Лосевой и Овсянникова, миссис Остроумие, - процедил он. - Как и предупреждал. Неаттестации. Один без формы, другая не ходит.
   Вышел он, громко треснув дверью.
   Весь день, выставляя четвертные отметки и переругиваясь с классными руководителями, тычущими ему в лицо ряды двоек, Бугай мрачно размышлял о том, почему его считают неандертальцем и солдафоном. Ещё полгода назад он бы плюнул и растёр, но сейчас, испытав на себе атаку счастливой парочки, вдруг зарефлексировал. Он пришёл в школу одновременно с Рукавицей, однако та успела обзавестись подругами и кавалером, а он так ни с кем и не сблизился. Прогресс был заметен разве что в отношениях с подопечными: боевая секция Василия Валентиновича постепенно наполнилась парнями, по вечерам колотили груши и друг друга три-четыре десятка пацанов, в том числе и братья Байцеровы. Братья на правах старших здоровались с тренером за руку и поддерживали армейскую дисциплину. С ними в бойцовский клуб вступили совсем взрослые ребята, лет восемнадцати-двадцати.
   - Надо накачаться перед армией, - сказал один из приятелей старшего Байцерова, - чтобы деды не прогибали.
   Бугай не возражал. Ещё он гордился тем, что втянул в свою орбиту малышню - Васю Рукавицу, Славку Овсянникова, парочку пятиклашек и сына толстой музычки, такого же толстого мальчика, как и его матушка, усердно работающего с гантелями над проблемой насмешек среди сверстников. Словом, с пацанами Василий Валентинович как-то выстраивал мост дружбы, но с девицами и с коллегами по работе выстраивать не получалось. Лёд среди коллег по его задумке могла бы растопить группа шейпинга, а насчёт барышень Бугай пока не думал. Всему своё время. Он объявил мальчишкам, что секции закрываются на новогоднюю неделю и, чувствуя себя опустошительно свободным, покатил к Лиде. Может, она объяснит про солдафона?
   Лида жила в заводской общаге. Стандартная высотка со столовой на первом этаже, нынче превращённой в грязное торжище, где свиные окорока соседствовали с книжками по философии, располагалась на окраине фабричного пояса Питера. Из окон доносилось лязганье трамваев, покачивающихся на стыках рельсов, гудки тепловозов, гул машин.
   - Как ты тут живёшь? - поморщился Василий Валентинович, входя в комнату Лиды. - А ну-ка быстро открывай форточку, проветрим.
   - Там выхлопные газы, - равнодушно ответила Лида, - они вреднее дыма.
   В её комнате было накурено, пахло чем-то кислым.
   - Мне напарница два ведра квашеной капусты пригнала, - пояснила подруга. - Возьмёшь одно?
   - Возьму. Капуста - это полезная пища.
   - Не очень только вкусная... Вась, ты мне карниз не прибьёшь? Отвалился, зараза, а мне не достать.
   Бугай деловито кивнул и исчез из комнаты. Вернулся он с дрелью и принялся долбить стенку.
   - Иногда общежитие - это удобно, - проговорил он сквозь визг дрели, - особенно, если соседи - нормальные мужики. Ещё надо что сделать?
   Ответа он не стал дожидаться, а сам прошёлся по комнате, подправив полочку, починив торшер, закрепив ножки разъезжающейся табуретки и наточив ножи. Лида сидела в кресле, подобрав ноги, и с лёгкой грустью смотрела на гостя.
   - Хороший ты человек, Васька, - вынесла она вердикт. - С виду камень, а внутри плюша.
   - Кто? Плюша?
   - Ну, в смысле, добрый и заботливый.
   - Добрый, как же..., - хмыкнул Бугай. - Скажи, а это камень с виду - он очень каменный?
   - Очень, - сказала Лида. - Ты как в панцире. Вот, например, черепаха. Она не может изгибаться. Она только или башкой или жопой может к тебе повернуться. И ты так же. Тоже не можешь гнуться - ворочаешься всей тушей.
   - Ну, спасибо, мать, - поклонился в пояс Василий Валентинович. - Из черепахи, говорят, суп вкусный. Ты кормить-то меня будешь или как?
   Лида засуетилась, бросилась греметь посудой и греть на портативной плиточке борщ. Бугай критически взирал на её складочки по бокам и бёдрам, на небрежно прибранные в гульку на макушке тусклые волосы. Когда он поел, недостатки внешности Лиды померкли, и он с удовольствием повлёк её на ложе - продавленный диван с жалобно скрипящими пружинами.
   - Новый тебе куплю, - заявил он после быстрого акта любви.
   - Не надо, - равнодушно ответила Лида.
   - Почему это не надо?
   - Не притворяйся, Вась. Не играй в любовь. Ты же меня не любишь, зачем мне от тебя диваны?
   - Кроме любви бывает привязанность, уважение, симпатия... Всё это я испытываю к тебе. И вот что - выходи за меня замуж.
   - Не могу. Ты знаешь.
   - Ерунда. Ребёнка из детдома возьмём. Сами там выросли, и ничего, нормальные же люди. Это чепуха, что обязательно нужно свои гены передавать. Что мне такого ценного передавать? Я не олимпийский чемпион и не лауреат нобелевской премии... А у тебя, Лида, борщи фантастические. Твою комнату с моей квартирой поменяем, будет у нас большой дом...
   - Ты уходи, Вася, - сказала подруга, серчая. - За карниз спасибо, и за остальное тоже. Ты иди, мне завтра рано вставать.
   - Лида, да что с тобой?
   - Иди, я сказала! - прикрикнула та.
   Бугай собрался и вышел. Потом вернулся и сообщил, что диван он всё равно купит. Он заметил слёзы в глазах Лиды, но стушевался и, не зная, как утешить и не вполне понимая причины слёз, выскочил в коридор.
   Ему повезло - к остановке почти сразу подкатил трамвай с промороженным вагоном и свистящими щелями в дверях. Бугай прокомпостировал талончик, плюхнулся на сиденье и погрузился в думы. Помимо неандертальца и армейского генерала, он - черепаха. Окостенелая рептилия с холодной кровью. Обидно и глупо - разве это так? Как честный человек он предложил Лидии руку и как честный человек признался в том, что сердце он предложить не может. Но разве сердце обязательно должно идти в довесок? Что же делать, коли это сердце свободно? Он был бы верным мужем и не повернул бы головы в сторону ни одной барышни на свете, ибо считал верность непременным условием брака. Да и к чему нагружать сердце глупыми страстями, когда вокруг столько работы? "Мягче надо быть с женщинами", - дал себе установку Василий Валентинович, хотя, ей богу, и без того вёл себя мягко - не огрызался, не ругался и лишь иногда указывал на огрехи. Однако, женщины - слишком эмоциональные существа. Если бы Бугаю кто-либо конструктивно и чётко изложил проблему, он стал думать, как её разрешить; женщины же вместо этого отчего-то обобщают суждение и начинают применять его к своей особе в целом. Он сказал как-то Лиде, что ей неплохо бы подтянуть область пресса, а Лида разобиделась, заявив, что коли так, то зачем он к ней, такой уродине, вообще, ходит. Частную проблему с пухлыми боками она распространила на всю себя в целом. И подобным свойством - раздувать и затем обижаться, как заметил Василий Валентинович, обладали многие дамы. Но черепаха... Когда же он успел так закостенеть?
   Бугай не первый раз сватался к подруге. Они были ровесники и знали друг друга с десяти лет - именно в этом возрасте оба попали в детдом. Васина мать умерла от какой-то женской болячки. Истекла кровью и умерла. Ему сообщили о смерти матери, когда он отбывал срок в пионерском лагере. Мама всегда оправляла Васю на три смены в заводской лагерь в посёлке Рощино. Лагерь был неплохим, но за три смены успевал осточертеть.
   - А папа где у тебя? - спросила какая-то тётка из опеки, приехавшая в лагерь для определения дальнейшей судьбы мальчика.
   - Папы нет, - сказал Вася Бугай.
   - Но в твоих документах отец указан. Он с вами не живёт?
   - Нет. Я никогда его не видел.
   - Значит, безотцовщина и сирота, - вынесла приговор опекунша, отчего Вася громко заплакал и убежал в лес. Его искали в лесу два дня, а он отсиживался по кустам и всё придумывал, как оживить маму и как убить опекуншу, словно это она, толстая равнодушная тётка, явилась причиной смерти матери. Отца его искали полгода, не нашли и официально признали ребёнка полным сиротой, лишив заочно родительских прав горе-папашу, не платившего на мальчика алименты и не участвующего в жизни отпрыска. Комнату в коммуналке на улице Большой Пушкарской, где жил Вася с матерью и где долгое время на полу темнело злополучное пятно крови, опечатали, а мальчишку отправили в казённое учреждение.
   - Сиги есть? - таким был первый вопрос, что он услышал на месте нового пристанища.
   - Сиги?... Что это?
   - Ну, сигареты. Есть или нет?
   - А ты что, куришь, что ли? - удивился Вася, глядя в глаза здоровенному пацану, развалившемуся на соседней койке.
   - А ты, что ли нет?
   - Нет.
   - Ну, и дебил.
   Это словечко потом надолго приклеилось к Васе Бугаю за то, что он плакал весь учебный год и не желал смиряться с тюремными, как ему тогда казалось, порядками. И за то, что, отплакав, крепко стиснул зубы и отказался от всех запретных развлечений типа табака и спиртного. И за то, что дружил не со сверстниками, а со сторожем Павлинычем. И за то, что не задирал, как все, юбку у Лиды Козловой, а отчаянно её защищал.
   В детдоме его окружали настоящие обезьяны. Вася, осознав, наконец, невозвратность прежней, старой жизни с матерью и с добрыми друзьями по двору, осмотрелся вокруг себя и нашёл одних лишь животных. Дети-звери в детдоме жили с рождения, тех же, кого судьба забросила сюда в сознательном возрасте, было всего трое - он, Мишка Павлюченков и Лида Козлова. Павлюченков сломался сразу и стал в угоду животным клянчить сигареты у церкви (там подаяния были обычно щедрыми, даже у тех, кто просто шёл мимо собора), чистить чужие ботинки, мыть полы за других парней не в свои дежурства, отдавать им редкие булочки, изредка появляющиеся на полдник вместо унылых вафель. Вася же в память о маме, не любившей ни тех, кто курит, ни тех, кто выпивает, дал себе слово противостоять бесам, и был нещадно бит, но не согнулся, не сдался, и от него со временем отстали. Парни-сокамерники объявили, что Бугай - дебил, и умыли руки.
   А Лида... Она попала в детдом толстенькой домашней девочкой, смотревшейся форменной инопланетянкой на фоне тощих и злых девиц из местного общества. На детдомовской диете она довольно быстро похудела, но до самого выпуска в восьмом классе, когда все дружно переходили в ПТУ, её звали "Жирная". Ну, звали, и звали - невелика беда. Однако именно она почему-то приглянулась пацанам в качестве жертвы на заклание суровому богу пубертата. То ли у боевых подруг детства смотреть было нечего, то ли оставалась в Лида неведомая и манящая сила чистоты и домашнего уюта, то ли девочка просто не научилась как следует кусаться - но цапанье за грудь, просовывание потных ладошек под платье, зажимание в тёмных коридорах, демонстрация отвердевших органов и прочие гадкие проявления бушующих гормонов адресовались в основном только ей.
   Она не желала покоряться и отчаянно сопротивлялась попыткам порабощения. За это её Бугай и зауважал. Он видел, как другие девчонки сами лезли на пацанов и предлагали себя, точно последние шлюхи, а Лида словно жила в ином измерении.
   - Хорошая девка, - сказал про неё Павлиныч. - Все бляди, а она держится.
   Павлиныч не стеснялся в выражениях. Они сидел на крыльце сарая и вёл душеспасительную беседу с Василием - отроком тринадцати лет от роду. Пвлиныч не имел ни жены, ни детей и по возрасту давно должен был прожигать пенсию на дачном участке в Пупышево или Оредеже. Но вместо этого Павлиныч мёл дорожки, запирал ворота, сжигал мусор и сторожил периметр детского дома.
   - Боязно за неё, - сплюнув, добавил сторож. - Старшаки вокруг девки точно коты вокруг сметаны крутятся. И у всех штаны аж трещат. И защитить некому. Был бы батя, отвадил бы кавалеров, а я что - меня ткни, и помру.
   Павлиныч, конечно, прибеднялся, но его и в самом деле не боялись и не слушались. Пацаны-обезьяны, вообще, никого не боялись. Наоборот - это от них все тряслись и вскидывали кверху лапки. Даже директор.
   - Я буду ей батей, - пообещал Вася. - А то в этом обезьяннике и людей-то больше нет, кроме Лидки.
   Собственно, Лида его совсем не привлекала как девушка, но тем легче было стоять на страже её спокойствия - голову не замутняла боль за любимого человека. Лидина честь отстаивалась с холодным разумом. К сожалению, драться приходилось всё чаще и чаще, на Бугая ополчились не только парни, но и девчата, ужасно раздражённые привилегированным положением какой-то жиртрестины. Это положение - положение двух бывших домашних детей, знавших и нежность родителей, и тишину личной комнаты, - ставило Васю и Лиду выше всех прочих, ибо прочие сызмальства лишены были подобного богатства. В измывательство над Лидой коренные детдомовцы вкладывали не личную ненависть к девочке, а ненависть к сиротской безжалостной жизни.
   - Держись, Васька, - говорил Павлиныч. - Имей стержень. Эти, которые колотят тебя, они быстро сойдут с дистанции, потому что сопьются и скурвятся. Они работать-то не приучены, за них государство само даже сахар в чай ложит. Он не знают даже, сколько ложек надо в стакан ложить... А ты знаешь?
   - Я дома полторы ложки клал. А тут слишком сладко. Наверное, три кладут.
   - Видишь! - обрадовался сторож. - Ты знаешь! А они нет.
   - Так я и чай могу заваривать, и суп варить. Меня мама научила.
   - Вот! Молодец! А эти гаврики выйдут из детдома и не смогут выжить. А как им выжить, если даже про сахар не знают? Ты поэтому только обожди. Они сами себе шеи свернут...
   Они, как обычно, болтали на лавке возле сарая с мётлами и скребками и слушали, как падают листья. Дорожку от сквера до спального корпуса устилал пламенеющий кленовый ковёр. Из-за ограды доносился шелест колёс редких машин, и сквозь него Вася вдруг уловил сдавленный крик. Он повертел головой, прислушался и решил было, что ему почудилось, но крик повторился. Глуховатый Павлиныч задумчиво изучал нападавшие листья, прикидывая объём работы по расчистке тротуаров. Бугай же вскочил и помчался на звук. Он некоторое время метался туда-сюда между постройками, пока не сообразил, что источник звука - подвальное окно с выбитыми стёклами.
   Вася знал это окно и эту часть подвала. Попадали в неё либо через лестницу в дальнем коридоре главного здания, либо с улицы через дверь с огромным амбарным замком. Мальчик забежал в дом, проскакал по коридорам, нырнул в закуток, скатился по лестнице и ткнулся в подвальный вход. Заперто. Зато шум и возня проявились отчётливо и ясно. Вася узнал голоса - кричала, без сомнения, Лида, но её вопль тонул в гоготе пацанов и девчонок. Бугай выскочил, понёсся обратно к Павлинычу за ключом от второй двери. Охая и бормоча проклятья, сторож поскрипел следом, на всякий случай вооружившись метлой, но Вася на бегу скомандовал, чтобы тот вызывал милицию, и Павлиныч послушался.
   Наряд прибыл с опозданием. К тому моменту, как он неспешно вполз в подвал, дорогу к которому указал Павлиныч, Лиду успели по очереди изнасиловать три подонка. Её за руки и за ноги держали товарки по палате и подбадривали парней. Бугай налетел в тот миг, когда штаны спускало четвёртое животное, а за ним в очереди томились ещё трое. Вася ударом сшиб пацана с торчащим членом и от души засандалил по причинному месту. Тот скорчился, задохнувшись от боли. На обидчика тут же навалились очередники, а также те, кто успел надругаться над Козловой. Вася рычал и бился насмерть, понимая, что живым ему не уйти, и от смерти его спасли воспиталки, пришкандыбавшие вместе с директором по указке Павлиныча. Самому Павлинычу тоже досталось - его в ярости вырубила одна из девок, ударив по голове черенком его же метлы, которую выхватила из слабых старческих рук. Пятнадцать лет, пусть и женские, с лёгкостью одержали победу над восемьюдесятью годами.
   Павлиныч умер в две недели спустя. Кровоизлияние в мозг разрушило дряхлые сосуды, организм сторожа не справился с обширной гематомой. Бугай пролежал в детской больнице почти полтора месяца с множественными переломами и черепно-мозговой травмой. Когда его выписали, он узнал, что Лида забеременела и ей сделали аборт. И что их втроём - его, Козлову, Павлюченкова - перевели в другой детский дом. С Павлюченковым они так и не сдружились. И Лида, и Вася презирали его за угодничество и слабодушие. Но общая беда сплотила их. На новом месте Бугай сразу обозначил то, что за Лидку он вырвет кишки каждому, кто прикоснётся к ней. Показательная драка с одним из дерзнувших убедила прочих в серьёзности Васиных намерений. Их оставили в покое.
   Девицу, убившую Павлиныча, и трёх парней-насильников осудили. Девицу отправили в специнтернат ввиду недостаточного возраста для уголовной ответственности, а пацанам на момент преступления уже стукнуло шестнадцать, и их отправили в настоящую тюрьму. То есть, тюрьма в Колпино тоже была для малолеток, но через пару лет их перевели во взрослую. Бугай с нетерпением ждал их освобождения, чтобы вершить свой, справедливый суд и сделать то, что сделали они со Лидой - кастрировать и плюнуть в рожу. Во время аборта Лида чуть не умерла, странно перекликаясь с матерью Васи, от кровотечения, её спасли, но так, что она не могла иметь детей. И эта боль навеки поселилась между ними двоими - между Васей и Лидой.
   - Главное, ты жива, - сказал подруге Бугай. - А этих уродов ты не бойся. Пусть только выйдут, я им отомщу.
   Однако Павлиныч оказался прав, и судьба сжалилась над Васей, не позволив взять грех на душу. Одного из подонков прикончили прямо на зоне - за крысятничество. Другой, пристрастившись там же к наркоте, прочно на неё подсел. Когда Бугай отыскал его и увидел трясущийся от ломки скелет, то ограничился плевком в рожу. Животное в стадии кахексии ему было неинтересно. Ну а последний из подонков по пьяни попал под товарняк на переезде в Удельной на следующий день после выхода с зоны. Бугай не поленился съездить к злополучному переезду и плюнуть на шпалы. Ах, если бы эти плевки могли излечить Лиду...
   Ведро капусты, подаренное Лидой, Бугай водрузил на подоконник, а затем с удовольствием съел приличную тарелку квашнины. Капуста полезна, а квашеная - вдвойне благодаря огромному количеству витаминов C, A и группы B.
   Вечером, когда Бугай с аппетитом жевал овощ, политый пахучим подсолнечным маслом, на кухне у Лосевых тоже красовалась огромная миска кислой капусты. Вика стащила пальцами несколько квашеных лапшичек и сунула их в рот. Потом подхватила на руки лохматую безродную собачонку, забавно перебирающую в воздухе лапками, и вышла во двор. Девочка не прогуляла и пяти минут, как её окликнула Нина Витальевна.
   - А я к вам, - сообщила она, - мама, ведь, дома? Иду жалобиться на твою неаттестацию по физкультуре. Ты, голубушка, просто уникальный человек. Иметь все пятёрки и при этом упрямо игнорировать единственный лёгкий предмет.
   - Не ходите, - помрачнев, проговорила Вика. Девочка пнула мыском сапога бортик снега вдоль дорожки, тот взметнулся пушистым фонтаном. - Пожалуйста... Мама очень расстроится. Потом плакать всю ночь будет.
   - А от твоей фактически двойки по физре, когда получит табель, - не будет?
   - Она знает про физру.
   - Знает?! - вскричала Нина Витальевна. - И ничего при этом не делает!
   - Она делает, только пока не получается. У нас и Лёша, и Антоша - выпускники. Им нужнее. Вот Антоша выпустится, тогда и до меня очередь дойдёт... Мои старые на кроссе порвались...
   - Ничего не понимаю! - помотала головой Рукавица. - Какая очередь? Кто такие Лёша с Антошей? Что им нужнее?
   - Мои братья. Им кеды нужнее.
   - А у тебя нет спортивной обуви..., - молвила Нина, догадываясь до печальной причины бойкота физкультуры. В графе "Отец" напротив фамилии Лосева в журнале стоял прочерк. А в семье трое детей, двое из которых - почти взрослые парни. Выпускники, которым кеды нужнее. - Отец у вас где?
   - Умер, - сказала девочка, присаживаясь на корточки и поглаживая собаку. Та приветливо завиляла хвостом и, встав на задние лапы, принялась лизать хозяйку в нос и щёки. - Мама нас одна тянет. Плачет всё время, времена теперь сложные. Раньше деньги были, а в магазинах пусто, а теперь магазины полны, а денег нет. Даже не знаем, что хуже.
   - Всё хуже, - вздохнула Нина. - Бери-ка своего зверя и пойдём со мной. Наведаемся кое к кому.
   На всех парах Рукавица, физически не способная бездеятельно переживать горе или проблему, полетела вдоль по улице, прыгая через сугробы и оглядываясь, поспевают ли за ней девочка и собака. Девочка поспевала, а собачонка нет. Чтобы поспеть, Лосевой пришлось сунуть пёсика за пазуху. В самом конце улицы Нина Витальевна, сверившись с номером дома, нырнула в подвал, вход в который украшала массивная дверь с табличкой "Секонд-хенд от Тамары". Насколько поняла по новым одёжкам и новым игрушкам Зелинского, матушка его только что прибыла с очередных закупок за границей.
   Шумная мадам Зелинская, обрадовавшаяся Нине точно родной дочери, вернувшейся живой с долгой кровопролитной войны, тут же одарила обещанными туфельками тридцать седьмого размера. Туфли оказались мягки и удобны, одно лишь расстраивало - кожа, из которой они были пошиты. Крокодиловая кожа смотрелась чересчур экзотично.
   - Мне ужасно повезло, - с гордостью сообщила Тамара Евгеньевна. - Прямо в центре Варшавы защитники животных устроили побоище с магазинами из-за кожаного товара. Идиоты, ей богу! Можно подумать, от того, что они выбросят туфельки, крокодил вдруг оживёт и уползёт в свою саванну...
   - Крокодилы в саванне не водятся, - поправила Лосева.
   - Ути, моя умничка, - прочувственно покачала головой Зелинская. - Всем бы детям такую голову, как у нашей Викуси. Я вот всегда Гришке говорю - бери пример с Викуси! А он мне отвечает - как же брать пример, если она девчонка? Тогда уж, говорит, надо платье надеть, как у Лосевой... Кстати, Викуся, на тебя есть отличное платьице...
   - Спасибо. В следующий раз посмотрю.
   - Тю! - загрохотала Тамара Евгеньевна, обращаясь к Рукавице. - Разве это девочка? Это золото, а не девочка! Деликатная девочка!... Я бесплатно отдам, я ж понимаю, я ж не тупая!
   - А кеды у вас есть, - спросила Нина, лаская взором крокодиловую красоту. - Вике бы кеды для физкультуры. Я заплачу.
   - Не надо! - хором вскричали и Лосева, и Зелинская. Вика всё от той же деликатности, а хозяйка магазина по иной причине.
   - У меня кеды не водятся, - заявила она. - Только кроссовки. Они дорогие, потому что новые, неношеные. Мода на них, понимаете ли, в Европе вышла. Но они там идиоты, а мы тут нет. Я эти кроссовочки и сама бы носила, да на мою лапищу только лапти годны. - Она выставила из-под прилавка огромную ногу и покрутила толстой ступнёй. - Отдам так. Но не бесплатно. Мне по субботам некому уборку делать - полы помыть, товар рассортировать и разложить. Нанимать кого-то дорого, а от Гришки толку - что с козла молока...
   - Ну, это вы зря, - встряла Нина. - Он у вас хозяйственный.
   - Так-то да, - согласилась Зелинская, - но по части тряпок Гришка пас. Говорит, не мужское дело.
   - Я приду, - сказала Вика. - Чару, вот выгуляю, и сразу к вам.
   Тамара Евгеньевна снова расплылась в умильной улыбке, засюсюкала, наградила девочку самыми обольстительными прозвищами и под это дело вручила не только невиданные белые с красной полоской кроссовки, но и спортивный костюм и пару футболок. Костюм с футболками пахли химией, впрочем, как и всё в подвале, и Зелинская пояснила, что это стандартный запах барахла после дезинфекции. Слово "дезинфекция" Рукавице понравилось. Она походила между рядов огромных деревянных ящиков, в которых грудой была накидана разная одежда, и подумала, что секонд-хенд - это идеологически правильно. В мире столько производится лишних вещей! Если бы силы цивилизации тратили не на шмотки модных коллекций, а на науку, человечество наверняка бы уже и рак победило, и телепортацию освоило. Тем не менее, под такие примерно думы Нина с изумлением порастрогала кучу одежонки, покрутив в руках бывший шик из Европы, и невольно восхитилась качеством отделки, оригинальностью деталей, удобством кроя. Чепуха, вроде бы, но простой жакет сидел как влитой - не топорщился, не жал, не тянул подмышки, а крохотные клапаны на карманах и пуговки с якорями придавали вид сдержанной элегантности морских круизов. Такое качество Нина видела впервые.
   Лосева же, полюбовавшись подарками, отставила их в сторонку, усадила послушную Чару в уголок и выудила изрядно поношенные штаны, растянутую футболку и потёртые, чуть надорванные возле язычка кроссовки.
   - Вот ещё! - возмутилась Тамара Евгеньевна. Но девочка пояснила:
   - На новые вещи все будут смотреть. А я не хочу. Лучше пусть думаю, что я на физкультуру не ходила из вредности. А если некоторые узнают... Тогда всем раструбят для смеха.
   Она ушла, нагруженная внушительным тюком шмоток, в который Тамара Евгеньевна помимо формы всё-таки впихнула платье и демисезонное пальтишко. Дворняжка Чара, одурев от запахов, на пороге расчихалась, вызвав в Зелинской приступ радостного смеха и каскада сюсюканья. Нина смотрела на неё и горько сожалела, что сама она не умеет вот так искренне радоваться всякой ерунде и считать ерундой то, над чем другие бы откровенно рыдали. В этом смысле Тамара Евгеньевна была полной противоположностью Жухевич. Если Анна Леонидовна возводила в ранг трагедии не отличные отметки своего ребёнка, то Зелинская не парилась бы и насчёт второго года, и даже изгнания Гриши из школы. Сын жив, здоров - и ладно. А коли помогает по дому и работе - и вовсе чудесно!
   - Раструбят - это Вика имела в виду Вешнякову, - сказала Зелинская, когда на улице затихло чихание Чары. - Мы ж все с детского садика знакомы - и Гришка мой, и Вика, и Юля. Пока у Юльки мать не скатилась, она дружила с Викой. А потом разошлись их пути-дорожки... А знаете что было? Было прямо ужас! Прямо милиция приезжала! И вот что Вике было делать? Молчать? Так сама соучастницей станешь. А скажешь - вроде как предатель...
   - Вы это о чём? - спросила Нина, потирая лоб. - Какая милиция?
   - Тю! Так вы ж не знаете?
   - Откуда мне знать все эти тайны мадридского двора?
   - Ну, слушайте... - Тамара Евгеньевна, подобно сказочнице из передачи "В гостях у сказки", уютно оперлась о высокий прилавок, на котором находился единственный предмет в виде допотопной кассы, и доверительным тоном, понизив голос, поведала. - Дело было в третьем классе. Юлька с Викой тогда ещё за ручку ходили. И вот пришли наши красопеточки в универсам... Таллинский - знаете? По дороге к метро?
   Нина кивнула, Зелинская засияла, залучилась, словом, обрадовалась так, словно Нина только что отписала ей виллу на Лазурном берегу. Она продолжила:
   - Уж и не знаю, зачем девчата туда пришли, всё равно на полках уже шаром покати, да и с деньгами у обеих туго... У Лосевых папашу на производстве плитой насмерть задавило, а у Вешняковых папаша слинял в закат, когда Юльке года три было. Ну, прям как мой - один в один. Но я сразу челночить начала, а Лосевы да Вешняковы растерялись... В общем, девчонки обе голодные, обе худющие. Я им подсовывала иногда то булочку, то морковку. Дескать, зайчик вам привет из леса передал. Только Вика быстро догадалась, что зайчик - это... - Тамара Евгеньевна загрохотала, как победная канонада, поскольку мысль о зайчике весом под центнер её ужасно насмешила. Нина сдержанно улыбнулась под её раскатистый смех. - В общем, Вика перестала брать булочки, а Юля нет. Ну, у Вики-то мать нормальная, как могла кормила, подработки какие-то нашла, кажется, уборщицей, а у Юльки... Тьфу!
   В магазинчик, подозрительно оглядываясь, вошли две старушки.
   - Комиссионка, что ль? - произнесла она, пощупав драповое пальто с песцовым воротником. Пальто в отличие от прочих вещей, накиданных горкой, висело на почётном месте у прилавка.
   - Ага! Только называется теперь по-модному: секонд-хенд! - легко согласилась Зелинская. - Потому что прямо из Европы. Берите, не пожалеете. У нас так не шьют.
   Бабульки принялись инвентаризировать содержимое ящиков, а хозяйка лавки тем временем завершила рассказ, перейдя на шёпот, который был слышен и на ступенях магазина:
   - Девчонки гуляли-гуляли по универсаму, а там вдруг шоколад выбросили и тушёнку. Народ налетел, стал хватать, и под шумок Юлька-то сунула в карманы плитку и банку. А Вика видела. Она говорит Юльке - ну-ка, положи, мол. А та упрямится - не положу. Вика говорит, а я тебя не пущу с ворованным, а Юлька её толкнула и побежала на выход. И тогда Вика догнала её и волоком притащила обратно. Стали драться, а банка с плиткой и выпали. Вызвали охрану, начали разбираться, всё и вскрылось. Про Юльку письмо в школу написали от администрации универсама, хотели и про Вику тоже, но нашлась свидетельница, что Вика не воровала. Тут дружба и кончилась. А Вика вроде как бы в этом виновата. А разве ж она виновата?
   - Интересно, кто же был этим свидетелем, - задумчиво проговорила Рукавица. Теперь ей стали понятны трения между девочками и постоянные их раздоры, но в то же время необъяснимое притяжение друг к другу.
   - А я вам скажу! - гордо изрекла Зелинская. - Вы просто упадёте, поэтому держитесь за стол... Это я! Я была тот свидетель.
   - Хорошо, что в милицию дело не передали. А могли бы...
   - Да не могли бы! И не думайте, Нинвитальна!
   - Почему не могли бы?
   - Потому что я оплатила эту несчастную тушёнку с шоколадкой. А магазину оно надо - директору да замам его по милициям таскаться из-за пустяков? Деньги получили, жалобу накатали, ну и дело с концом. А я потом заявилась к Вешняковой мамаше, к Ленке, и ткнула ей в морду этой тушёнкой. Смотри, мол, до чего твоё пьянство дитё довело. До воровства. Открыла я банку и заставила Юльку съесть прямо при матери.
   - А мать не возмущалась?
   - Куда ей со мной тягаться, сопле такой? - снисходительно усмехнулась Тамара Евгеньевна. - Юля съела и даже спасибо сказала. А Ленка всё бухтела, но боялась.
   - Шоколадку вы Юле тоже отдали?
   - Ну а куда ж её девать? Мы с Гришкой и так пухлые, нам только шоколада не хватает. Отдала Юльке.
   - Добрая вы душа, Тамара Евгеньевна, - грустно молвила Нина. - Спасибо вам большое.
   - Рано говорить спасибо! Вот не придёт Вика мыть полы, возьму, да и отниму всё.
   - Она придёт.
   - Да я знаю... Девчонка-то совестливая. Гришку что ли выдать за неё, как вырастут? С ней он точно не попадёт.
   Кеды были Лосевой выданы на будущее, а двойка ей светила прямо сейчас. Светила и злорадно ухмылялась, обещая неважные баллы классу за успеваемость. Выйдя от Зелинской, Нина битый час бесцельно бродила вокруг школы, ходила туда-сюда перед яркими окнами спортивного зала. Пора бы уже домой, сейчас и мальчишки вернутся с прогулки, их надо накормить, а она всё кружилась, не решаясь войти в спортзал. Натура противилась идти к Бугаю на поклон, однако детей - Вику и Славку - было жалко. Наконец, нагулявшись и озябнув, Нина набралась духа и ступила в царство несгибаемого физрука.
   Бугай прохаживался между парней, остервенело колотящих ногами груши, для чего задирали конечности почти как фигуристки, в танце демонстрирующие судьям растяжку. Сам он тоже пару раз долбанул по кожаному мешку, объясняя, как следует разворачивать ступню. Увидев Рукавицу, он сурово сдвинул брови. Скомандовав переходить к рукам, Бугай двинулся к Нине.
   - У меня в классе две двойки, - Нина с места взяла быка за рога. - Вы знаете, почему Овсянников с Лосевой имеют эти двойки?
   - Знаю. Одна не ходит, другой не носит форму и отсиживается на скамейке.
   - У них нет формы.
   - Где же она? Почему у других есть, а у них нет? Кеды стоят копейки.
   - У Лосевой нет и этих копеек. В семье трое детей, отца нет. Старшие братья - выпускники. У Овсянникова - вообще, ничего нет. Его мать в заключении, отец в рейсе, сожительница отца выгнала мальчика на улицу. Он живёт в подвале - понимаете? Ему есть нечего, а про форму и вовсе молчу.
   - Поэтому он так... пахнет, - произнёс Василий Валентинович, поиграв бицепсами.
   - Он к вам на физкультуру мыться ходит. Поэтому не прогуливает. Больше ему негде помыться.
   - А что говорит милиция?
   - Пока ничего не говорит. Я взяла его к себе, подождём, покуда отец из плаванья вернётся. Вячеслав - не проблемный мальчик. Послушный, спокойный. Зачем нам милицию привлекать?
   - А от меня вы что хотите?
   - Василий Валентинович, - проникновенно молвила Нина. - Поставьте им четвёрки авансом. Они сдадут все нормативы. Они же не убогие инвалиды. Оба прилично бегают, оба подвижны и неплохо развиты. Славку вот только подкормлю, и он у меня забегает.
   - Четвёрки?! - поразился Бугай. - Даже не тройки, а четвёрки?! За просто так? За красивые глазки?
   - Не за просто так. Они на каникулах всё сдадут. Во второй четверти гимнастика была, её сдать несложно. Я найду им форму. Вике уже нашли, и Славке найдём.
   - Нет, - отрезал физрук. - Для оценки необходимо обоснование. А у меня его нет. Ставить заранее отметки за невыполненные работы - это подлог и обман.
   Нина Витальевна вскинула на него серо-голубые глаза и окатила протяжным взором. Во взгляде девушки Бугай почувствовал жалость - чувство, которое он наименее ожидал заметить.
   - Какой же вы костяной, Василий Валентинович. Какой железобетонный. Прямо танк или бетономешалка. Вам бы на границе Родину защищать или заборы строить или прокурором в суде сидеть, а не детей учить. Что, Лосева, нет у твоей матери денег на кеды? Ты виновата в этом! Получай неуд! Будешь знать, как рождаться в бедной семье! А ты, Овсянников, тем более виноват, что спишь под трубами на голом полу в подвале. Нашёл где спать! Спать надо в обувном магазине!... До свидания, Василий Валентинович. Всего вам доброго и счастья в личной жизни. С наступающим Новым годом! Пусть у вас в новом году всегда будут средства на красивую одежду и сытное питание!
   Рукавица энергично и зло пожала растерянному Бугаю руку и вышла. В дверях она столкнулась с тем, о ком только что просила - с Овсянниковым. Мальчишка бежал из малого гимнастического зала и на всю ивановскую кричал:
   - Валентиныч! А я двадцать раз отжался! От пола!
   - А я десять. Слава, скажи ему, - басил следом юноша, от вида которого Нина остолбенела, ибо это был её собственный сын.
   - Вот, значит, где вы гуляете, - проговорила она, метнув шаровую молнию из глаз в Василия Валентиновича, но мальчишкам ничего не сказала.
   Ночью Бугай спал отлично, правда, перед сном проворочался дольше обычного - заснул не через минуту после принятия горизонтального положения, а через три. За это время он успел подумать, что и Лида, и вредная Рукавица назвали его костяным совершенно одинаково, а, значит, не без причины. Может, и правда, дети - это не люди, и к ним не применимы общечеловеческие законы? Скажем, к кошкам Бугай не имеет претензий, ибо они кошки и требовать от усатых-полосатых выполнения обязательных программ бессмысленно. Неужели, и с детьми так же? Засыпая, Василий Валентинович вдруг увидел на трубе с горячей водой свернувшегося калачиком Овсянникова. Мальчишка, заметив взгляд, принялся яростно вылизываться.
   - А как иначе? - промурлыкал Овсянников. - Так вот и моюсь. Зато двадцать раз отжимаюсь...
   Мальчишек за общение с физруком Нина Витальевна ругать не стала, рассудив, что стремление к спорту недостойно ругани и обид. Ей, разумеется, не понравились ни конспирация, ни пренебрежение её запретами, однако как человек внимательный, она успела отметить, что Вася не обращался напрямую к физруку, а просил Овсянникова передать слова Бугаю. Формально Вася ничего не нарушил. Неужели сам догадался найти выход?
   - Ты очень рациональна, Скади, - заметил как-то Гурчинский. - Ты способна переступить через собственные обиды ради пользы дела. Я иной раз думаю - а женщина ли ты? Ты обижаешься на директора за лишение премии и на альтернативно одарённую Тоцкую за вечные нападки на твой класс, но не дуешься, а вызываешься обсуждать с ними непостижимо-идиотический фестиваль сказок. О, алмаз души моей! Фестиваль сказок! Где Тоцкая и где сказки! А ты сидишь, абстрагируясь от мадам Брюзги, и мило беседуешь об инсценировках Андерсена и Гауфа... Ты истинная дочь севера, Скади. Только северяне рефлексию изживают общественно-полезным трудом.
   Наверное, подумала Рукавица, Игорь прав. И уснула, опередив на финишной черте Бугая в скоростном забеге к сладкой дрёме. Только ничегошеньки ей не снилось.
   В предпоследний учебный день она с утра заглянула к Эльвире Альбертовне, чтобы поинтересоваться, нет ли в школе ещё открытых вакансий.
   - Зачем вам это? - устало спросила Пегова. После ночи с неугомонным Сапруновым она чувствовала себя физически разбитой, а звонок из интерната о подопечном Митричеве, впавшем неожиданно в буйство, привёл в смятение и душу. - Вы не справитесь. Вы похудели до невозможности. У нас не закрыто природоведение в пятых классах, но если я дам вам его, у нас не будет ни его, ни математики, потому что вы загремите в больницу. С вашим темпом точно загремите. Лучше обратите внимание на качество преподавания. Освойте новые методики, запишитесь на курсы в университет повышения квалификации.
   - Мне жить будет негде, - сказала Нина. - После нового года меня выселяют. Мне нужны деньги.
   - А что же..., - не удержалась Эльвира Альбертовна, но осеклась.
   - Что же Игорь Сергеевич? Он обещал помочь, и я ему благодарна, но я не могу пользоваться его помощью на постоянной основе.
   "Значит, и от Коленьки не возьмёшь денег, - подумала Пегова. - Да и, похоже, он ничего не предлагает". Моментально воспряв духом, директриса встала, поколдовала у невиданного аппарата, с недавних пор поселившегося в её кабинете - миниатюрной кофемашины. Сварив две чашки ароматного напитка, она поставила одну порцию перед Рукавицей, не любопытствуя, любит ли та кофе. Нина сделала глоток и зажмурилась - ничего подобного она в жизни не пробовала. Тот кофе, которым иногда угощали Оля Панина или Александра Семёновна, и в подмётки не годился волшебному элексиру, плескавшемуся в чудесной чашечке тонкого фарфора. Пегова довольно улыбнулась. Она уважала людей, не скрывающих восхищение перед чем-то новым, не прячущим его за напускным равнодушием. Она сказала:
   - Разведка донесла, что два ваших питомца, Халилов да Садовников, от которых отказался господин Великий Булкин, выправили своё шаткое положение и получили вожделенные трояки.
   - Тройки по геометрии, а по алгебре четвёрки, - поправила Нина. - Но на пять я их не вытяну. У них способностей не хватает.
   - Неважно. С точки зрения РОНО - совершенно неважно. Хотя бы тройки. Дело в том, что если ребёнок не справляется с программой маткласса, я должна перевести его в обычный класс и тем самым уменьшить численность повышенного уровня. А это значит, что на следующий год школе уменьшат финансирование специализации. А оно в разы существеннее базового. Ситуация в итоге патовая: надо выгонять, а нельзя. Надо держать место, но тоже нельзя. Я по этому поводу вам предлагаю другой вариант - возьмите на репетиторство ещё парочку математиков. Родители меня сами просили порекомендовать кого-либо, я вас и порекомендую. Судя по успехам с Халиловым, вы вполне готовы подтянуть наших неспособных товарищей хотя бы до троечки.
   - Но это нечестно! Родители могут подумать, что мы их детям специально ставим плохие оценки, чтобы дать подзаработать коллегам. Это будет выглядеть со стороны как круговая порука. Я ставлю двойку и отправляю к Марь Иванне. А Марь Иванна в ответ ставит двойку своему ученику и отправляет ко мне.
   - Родители сами разберутся, порука это или объективная реальность, - философски пожала плечами Эльвира Альбертовна, давно привыкшая к подобным нападкам. - Проведите показательный урок в присутствии родителей, продемонстрируйте им ошибки и незнание предмета их чадушками. Потом проведите такой же урок спустя месяц или два. Выкладывайтесь на все сто, и ваша совесть будет чиста. Ну, и, конечно, устанавливайте контакт с самим учеником... Впрочем, с этим-то у вас проблем нет. - Она потянулась за второй порцией кофе, после чего добавила. - Коллеги жалуются, что вы переманиваете детей из других классов на свой математически кружок.
   - Я не переманиваю. Они сами ходят. Не могу же я их выгнать.
   - Не выгоняйте. Мы с вами так условимся. В конце января пройдут предметные олимпиады. Если ребята из вашего кружка займут призовые места на районном туре, я вам выпишу премию из директорского фонда за каждого призёра. Если результат будет устойчивым и на следующей олимпиаде дети повторят достижения, откроем специальный факультатив по подготовке к олимпиадам. Это престиж школы, это лицо и визитная карточка. Вот и будете вместе с Булкиным раскрашивать эту карточку. Он один не успевает охватить все параллели, и младшие классы у нас как-то западают. А это, Нина Витальевна, тоже деньги - приличные деньги. К чему вам распыляться на пестики-тычинки? У вас такое шикарное образование, вот и пользуйтесь им.
   "А Гурчинский замуж малютку не зовёт", - подумала Пегова, когда Рукавица убежала на урок. И неожиданно для себя вслух возмутилась:
   - Вот негодяй!
К оглавлению

Глава 19
Новый год

   На встречу Нового года в коллективе товарищей Нина облачилась так же, как и для ресторана, из которого сбежала с Гурчинским. Впрочем, другого наряда у неё и не было. Игорь Сергеевич, ступив в актовый зал, где за столиками, расставленными в шахматном порядке сидели учителя и потягивали вино с фруктами, первым делом выхватил глазами знакомое голубое платье и синюю ленту в волосах. От грациозности Нины и её нежной просвечивающей худобы у Гурчинского зашумело в ушах, по телу промчалась волна жара. Столь же прекрасной Нина была в тот вечер, когда он впервые встретил её в тёмном и шумном караоке-баре.
   - Я сейчас распластаюсь у твоих ног, Скади, - проговорил Игорь, не стесняясь любопытствующих ушей. - Ты великолепна. Позволишь ли ты несчастному рабу сесть у твоих коленей?
   - Лучше дай мне пиджак, - сказала Нина. - Зачем рабу господская одежда?
   Он с интересом скинул пижонский пиджак от костюма, который сидел на нём, точно на успешном артисте, и пристроился на уголок сцены. Нина же упорхнула с его одёжкой за кулисы. Там, за тяжёлыми плюшевыми портьерами, украшенными снежинками и гирляндами, слышалась возня и приглушённый смех. Из динамика громыхали новогодние песни, за магнитофоном стояла Люся и приплясывал с бокалом шампанского в руках. В её волосах поблёскивала серебристая мишура. Столы, заваленные несмотря на тяжёлый для Родины час, ломились от угощения. Салаты с утра были наструганы в кабинете домоводства дружной бригадой бухгалтеров, завхоза и нянечек. Курицу в обед запекли в школьной столовой, их тушки, обёрнутые сияющей фольгой, лежали на блюдах и ждали своего часа. Фрукты, вино и благородную рождественскую птицу от щедрот душевных выкатила Эльвира Альбертовна, потратив изрядную часть директорского фонда. На остальное скидывались всем колхозом.
   На столах кое-где помимо вина и шампанского виднелся коньячок и даже водка. Гурчинский с усмешкой отметил, что Тоцкая вместе с закадычной подружкой Бурцевой накатили беленькой и тут же огляделись - не смотрит ли кто на их греховные возлияния. Сама Пегова, как понял Игорь Сергеевич, давно уже начала праздновать и отчаянно сверкала очами. Справа от неё, закинув ногу на ногу, располагался Сапрунов - столь же изящно выряженный, как и Гурчинский. Два пижона, вперив глаза друг в друга, долго и тяжело изучали соперника, пока Игоря не выгнали со сцены. Гурчинский нехотя переместился за столиком Нины, покинутым ею ради представления, и оказался за спиной Николая. Тот недовольно повертел шеей, но этим и ограничился.
   По недавней традиции, начатой Эльвирой Альбертовной сразу по вступлению на руководящий пост, на Новый год учителя готовили капустник. В суете, в битве за высокие показатели отделение естественных предметов не успело придумать ничего достойного.
   - Значит, господа, шьём на скорую руку, - заявил Михаил Иванович Булкин накануне вечером унылым своим коллегам, измотанным проверкой четвертных контрольных работ. - Мы с вами кто? Мы математики. А математика - царица всех наук. Чур, я буду царица.
   Булкин обмотался сорванной с окна шторой, на голову водрузил ленту Мёбиуса, тут же склееную их нескольких старых листков. Пыльная меловая тряпка и указка послужили ему державой и скипетром.
   - Я буду бессловесным рабом, если не возражаете, - деликатно предложил физик Дородкин. - Мне что лучше делать? Опахалом обмахивать или корону над головой держать?
   - Корону держат на венчании, а у нас не свадьба, - сурово осадила его Маргарита Аркадьевна Муниц.
   - Отчего же не свадьба? Может нам того... Совокупить физику с математикой? Сыграть, так сказать, свадебку?
   - Нет! - воскликнула Рукавица, торопясь озвучить внезапно пришедшую мысль. - Давайте лучше коротенькую сказку сыграем! Только нужен кто-нибудь толстый... Ой, я имела в виду полный... То есть, не тощий.
   - У нас из тощих только вы, - сказала Муниц. - Что играть-то надобно?
   Нина Витальевна поделилась идеей, и математики-физики зашуршали, забегали словно муравьишки, организуя нехитрый реквизит. Полчаса репетиций, и представление было готово!...
   - Здравствуйте, дети! - приторным голоском возвестила со сцены мужеподобная каланча Цыбульская, в чьём физическом кабинете так любили собираться курильщики всех мастей. Цыбульскую побаивались не только старшеклассники - даже безбашенные девятые классы, рассчитывающие не более чем на ПТУ, молчали на её уроках самым шёлковым образом. Наверное, рост в сто девяносто для учителя - всегда отличное подспорье. - А вы случайно не видели мою крестницу? Малютку Жаннет?
   За плечами громилы Цыбульской трепетали тюлевые крылья, в руках летала волшебная палочка, преображённая в чудесный артефакт из обычной указки. Высокий конический колпак добавлял росту и без того исполинской женщине. Цыбульская умильно захлопала глазками, зал разразился смехом.
   - Ау! Жаннет! Где же ты, дитя моё?
   На сцене, весело подпрыгивая, появилась Муниц. Её корпулентная фигура в коротеньком пышном платье в крупный горох и с повязанным передничком поверх платья вызвала новый приступ хохота. Раззадоривая публику, Маргарита Аркадьевна шаловливо попрыгала на одной ножке и, кокетливо наклоняясь, набрала корзинку цветов. Щёки её пылали ярким искусственным румянцем.
   - Доброе утро, милая фея! - пропищала Жаннет. - А вот и я! Как же приятно и весело жить на белом свете!
   В последовавшем диалоге зрителям поясняли, что беззаботная жизнь веселушки Жаннет закончилась, и надобно идти учиться. Путём гаданий на цветах и облаках (цветочками и облачками являлись разнообразные коллеги-математики, выряженные то в зелёные платья и бумажные ярко-лепестковые венчики, то в белые шубы) определили специализацию для Жаннет: то, разумеется, была математика. Маргарита Аркадьевна, воодушевлённая и счастливая, прибыла ко двору царицы всех наук и погрузилась в учёбу. Двор царицы, замотанный в занавеску на голое тело, изображали Булкин и его свита. Физик Дородкин, отчего-то разодетый в леопардовую шкуру, сочинённую из диванной накидки, без устали махал листком фикуса, а вокруг трона глубокомысленно бродили мудрецы со свитками и гусиными перьями наперевес. Трон Булкина, отделанный транспортирами и линейками, переливался новогодним дождиком для вящего великолепия.
   Под музыку и пантомимические картины с изображением учёбы Жаннет Муниц постепенно уплывала за кулисы, пока окончательно не скрылась из виду. Вместе с ней уплывал и трон с царицей на руках четырёх мужчин - физика Дородкина, а также литератора Иванова, трудовика Павлова, историка Латышева, позаимствованных для переноски упитанного тела Булкина. После небольшой театральной паузы вновь появлялась фея Цыбульская и вновь кликала Жаннет. А далее шла кульминация, от которой зрители просто попадали на пол.
   Тяжким шагом, волоча по полу ноги, из-за кулис выползла Жаннет - на сей раз она уже не прыгала с задорным подскоком, а еле передвигала бренное тело. Жаннет тонула в огромном пиджаке и мутным взором обводила зал. Синие круги под глазами и серые впалые щёки, мастерски нарисованные Ольгой Паниной, свидетельствовали о крайнем истощении барышни. Нина Витальевна, чей образ измучанной наукой, исхудавшей девицы заставил зрителей грохнуть от смеха, покачалась немного на ветру, да и рухнула к ногам феи. Под занавес Булкин с Цыбульской произнесли трагическую речь о благородстве павших во славу математики, и занавес опустился...
   С учительского праздника Рукавица исчезла тихо, по-английски. Ей повезло - розовые очки, сквозь которые она продолжала взирать на большинство коллег, в тот вечер никуда не сползли, не потерялись, не треснули. Она не видела, как Эльвира Альбертовна, накачавшись коньяка, с трудом добралась до директорского кабинета и там уснула с сигаретой в зубах. Как Сапрунов, вызванный испуганной нянечкой на запах дыма, взломал дверь и потушил начавший тлеть диван. Как затем вызвонил знакомого врача, чтобы тот осмотрел Пегову и привёл в чувство. Её миновала участь лицезреть потасовку между завхозом Таней и физиком Цыбульской, разошедшихся во мнении, кому брать домой оставшиеся продукты. Цыбульская ратовала за раздачу молодым учителям, а Таня вместе с бухгалтером желала взять себе. Их разнимал Василий Валентинович, сдерживая богатырскую силушку, чтобы не нанести дамам увечья. Нина избежала наблюдений за смелыми атаками на Игоря. Гурчинский весь вечер с шуточками ускользал из многообещающих рук Люси, школьной медсестры и преподавательницы черчения. Наконец, Нина не поучаствовала в экстатических игрищах фривольного содержания с целым отрядом железнодорожников, прибывших вместе с коллегой - супругом учителя химии. Тоцкая с Бурцевой, пленившие двух бедолаг-путейцев, громко взвизгивали и отбегали к столам за новыми порциями горячительных напитков.
   Выйдя из школы, Нина Витальевна заметила стайку ребятни, прижавшей носы к окнам актового зала.
   - Топали бы вы отсюда, господа, - Рукавица отогнала детей от стёкол. - Нечего там смотреть. Учителя тоже люди, им тоже хочется отдохнуть и повеселиться.
   - Га! Они там пьяные все! - хохотнул Лёша Лебедякин, почему-то ошивающийся среди малышни.
   - Ну, уж, пьяные! Выпили по бокалу шампанского - вот и всё. Разве ваши родители на Новый год не позволяют себе немного вина?
   - А вы тоже пили шампанское? - спросил какой-то мальчуган.
   - Ага, - задорно тряхнула головой Нина. - Целых сорок граммов. Это, между прочим, пятая часть стакана. Видите, я прямо шатаюсь и готова упасть?
   Мальчишки рассмеялись и упорхнули.
   Нина Витальевна же в девять была дома и кормила мальчишек гостинцами с праздничного стола - куриными ножками и мандаринами. Она бы взяла и селёдку под шубой, да нести её в кармане было бы невозможно. Потом она почитала вслух Карлсона, выяснив, что Овсянников и слыхом не слыхивал о шкодливом проказнике, после чего выключила у ребят свет и закрылась в ванной, остро переживая одиночество. Она ничуть не винила Игоря в том, что тот остался на вечеринке, да и как винить, если его попросила сама Эльвира Альбертовна вести фоторепортаж праздника, поскольку он имел хороший импортный фотоаппарат. Но на душе было грустно. Она ощущала себя той, чьё имя даровал ей Гурчинский. Скади. Управительница снегов и ледяных просторов. Одна в зимнем лесу в сопровождении стаи голодных волчат. На ногах быстрые лыжи, за спиной лук и стрелы. И по лыжному следу бегут, подвывая, верные серые провожатые. Изгоняя мысли, Рукавица нарисовала себе пастой усы и испанскую бородку. Она покрутилась перед зеркалом, развеселилась, и тоска отступила. Грустные мысли окончательно выветрил томик детективов, прихваченный с любимой полки тётушки.
   Тридцать первого, в последний рабочий день, она рванула получать ваучеры на себя и Васю. В две обещанные Чубайсом "Волги" Нина, конечно же, не верила, но терять законное имущество не хотелось. В предпраздничный, укороченный день в мэрии Соснового Бора стояла тишина, нарушаемая лишь бульканьем воды в баночках с кипятильником, да негромкими разговорами сотрудниц. Женщины обсуждали курс доллара, подскочивший до немыслимых высот, и пересчитывали в убиенные еноты их скромную зарплату. Невольно подслушав сумму оклада одной из дам, Рукавица горько усмехнулась - её личный труд оценивался дешевле, при том, что геморроя было значительно больше. Доллары... Господи, да на кой эти доллары, когда еле-еле на макароны хватает.
   Получив заветные бумажки, Рукавица то так, то сяк вертела ваучеры, пытаясь проникнуться важностью момента. В её руках лежала двухсотмиллионная доля имущества огромной страны. Крохотный кусочек в одной ладони. Что с ним делать - непонятно. И стоит ли, вообще, или же злосчастные ваучеры - всего лишь пыль, пускаемая в глаза народа. Ольга похвасталась, что свои бумаги она вложила в самое надёжное предприятие - в природные ресурсы. То ли в никель, то ли в вольфрам. Сказала, что экономическая география научила верить лишь в богатство недр, а всё прочее стирается в прах неудачными режимами и циничными правительствами. А правительств иного рода в мире не бывает - заметила она. Банки разоряются, заводы закрываются, но не истощается планета. Она права. Хорошо иметь умную подругу-географа. Газ, нефть и редкоземельные металлы - вот вечный рецепт процветания. Жаль только, не народа.
   Забрав после обеда Васятку, Нина погрузилась в кухонные хлопоты. В дальних уголках её души теплилась надежда, что Игорь ворвётся к ней в дом без пяти двенадцать и, может быть, скажет главные слова в её жизни. Поэтому из кладовой на кухню перекочевали неприкосновенные запасы, сберегаемые для особых торжеств - маринованые белые грибы, хрусткие груздочки, помидорки в собственном соку, паста из баклажанов, тёртая антоновка, закатанная в банки с корицей и гвоздикой, крабы, оливки и утиная тушёнка. С миру по нитке - нищему петля... Грибы собирала летом сама Нина; овощи вырастили в теплице родители; яблоки удалось купить за копейки в конце сентября с кузова машины, подъехавшей прямо во двор и громко посигналившей жителям дома; тушёнку из дичи, настрелянной на псковских болотах, подарил мамин брат; а крабы с оливками (эти деликатесы Нина ещё ни разу в жизни не пробовала) вручила Натка Антипова. У Натки, подружки по университету, дела обстояли просто шикарно. Не так, конечно, как у модных нынче интердевочек, но близко к тому, поскольку Наткин муж торговал интеллектуальной техникой.
   Белой муки на торт не осталось после Васиного дня рождения, но ржаной пирог с яблоками тоже обещал быть вкусным. После того праздника, вообще, мало что осталось. И жаль, что кроме болотной утки, стол нынче не украсит иное мясо. В магазинах лежали и жирные туши гусей, и яркая говяжья вырезка, и нежная мякоть телятины, и слоёные бело-розовые свиные окорока, но на это великолепие не было денег. Зарплату, обещанную к выдаче до нового года, так и не выдали, а бухгалтер Мария Васильевна даже предрекла, что и пятого её не будет - по отрасли начались задержки и невыплаты.
   - Обычно к тридцатому деньги переводили, - она мрачно пыхнула сигаретой на крыльце школы, куда она вышла проветиться в разгар учительской вечеринки. Нина, уже одетая, чтобы идти домой, прислушалась. - Я с утра смотрела - нет денег. Позвонила в РОНО, им тоже зарплату не перевели. Ох, чувствую, придётся сосать лапу. Хорошо, хоть мужу дали. А кто один живёт, да с детьми - тому как?...
   Ломая голову над комбинированием припасов для праздничного стола, Нина в сердцах посетовала на отсутствие яиц.
   - Я погуляю? - спросил Славка, отрываясь от игры с Васей.
   - Я с тобой! - быстро сказал малыш, начавший видеть в Овсянникове старшего брата.
   Славка, обычно безропотно возившийся с ним, на сей раз жёстко отказал и куда-то убежал. Впрочем, Вася быстро утешился вознёй с ржаной мукой и яблоками, съеденными наполовину ещё до пирога. А блестящая мишура, которую ему поручили развешивать по шкафам и цветочным горшкам, окончательно одержала победу над обидой на Овсянникова.
   С сыном было легко - тот согласился подождать новогоднего подарка до весны и вполне понимал, что такое нет денег. Трогать велосипедную заначку Нина не стала. С подарком для Игоря складывалось хуже. Репетиторские деньги с появлением в семье Славки улетели неожиданно быстро и на презент в кармане сияла лишь дырка. Нина выкрутилась - а как иначе? Но, замешивая и раскатывая тесто, непрерывно гоняла одно и то же сомнение - оценит ли Игорь её поделку. Не посмеётся ли, не фыркнет, как обычно реагирует на всякую чепуху? В конце концов, руки её, яростно боровшиеся с тестом, вымесили прочь эти мысли, и на сердце опустилось умиротворение. Будь что будет, а она сделала что могла.
   Словно улавливая телепатическую связь, Гурчинский возник на пороге, едва пирог отправился в духовку.
   - Ты моё синее небо, Скади, - сказал Игорь, входя в прихожую. - А у неба цвет чистоты. Цвет мысли и духа. Это тебе. - Он протянул Рукавице коробочку с заклеенными краями. - Откроешь под бой курантов.
   - А ты? Ты не будешь с нами?
   - Будь здрав, Василий, - поприветствовал Игорь появившегося в прихожей мальчика. - Как тебе пистолет?
   - Я не люблю пистолеты, - буркнул Вася и сдул с носа муку. - Это плохая игрушка.
   - Тебе видней, - улыбнулся Гурчинский, но улыбка вышла натянутой. Он тут же вычеркнул мальчика из диалога, поворачиваясь к Нине. - Собственно что я пришёл... Сказать, что я самый счастливый человек на свете, так как у меня есть та, которой можно подносить дары. Пусть они скромны и пусть они лишь отчасти выражают моё смятение, но ты в них увидишь мою искренность.
   - Ты не придёшь...
   - Я не могу, - посерьёзнел Игорь, - потому что на моих руках мама. Сиделка отпросилась на праздник. Но первого мы обязательно куда-нибудь выберемся. Обещай мне.
   Под возмущённое хрюканье Васи он притянул Нину к себе и крепко прижал к груди. Он продержал Нину несколько томительных минут, но так и не произнёс то, что хотела бы услышать Рукавица. Отлепившись от него, Нина протянула руку к полочке.
   - Что ж, в таком случае это тебе. Не смотри сейчас. Давай вместе откроем в двенадцать... Да, а это - Василию. Арбалет. Историческая реконструкция, только маленькая.
   Игорь ногой подвинул пластиковый пакет, который до того поставил у двери, потом выбежал. Она долго смотрела ему вслед из окна, а Вася настойчиво теребил и отрывал её, выспрашивая о всякой ерунде.
   - Тебе не нравится Игорь Сергеевич, - с горечью констатировала Нина, присаживаясь к Васе на пол.
   - Не нравится.
   - Почему?
   - Потому что пистолет.
   Вася мельком глянул на арбалет, набычился, не соизволив даже к нему притронуться, и скрылся в своей комнате. Но потом быстро вылетел из неё, ибо Нина закричала, что пирог горит; вместе они принялись вытаскивать его из духовки, отдирать подгоревшую корочку от противня и присыпать остатками сахарной пудры. Расцеловав румяного, припудренного мукой и сахаром сына, Нина вдруг ощутила неизъяснимую лёгкость. То, что Игорь встречал Новый год с матерью, освобождало её от неловких томительных минут наигранного веселья, щебета и деланья вида, будто все друг другу рады. Значит, всё к лучшему, а для примирения двух её главных мужчин просто не пришло время. Нина повертела в руках банку с крабами и отнесла её обратно в кладовку.
   В шесть раздался новый звонок.
   - Можно я у вас пока посижу? - спросила Вика, топая сапогами, чтобы стряхнуть снег. Из-за пазухи Лосевой выглядывала собачья мордочка.
   - У нас там хомяки с мышками, - засомневалась Рукавица.
   - Не беспокойтесь, Чара абсолютно индифферентна к грызунам, - успокоила девочка и вошла в дом.
   - А что же ты маме не помогаешь? - удивился Васятка.
   - Мама сегодня на дежурстве. Никто не захотел выходить в ночь, а она согласилась, потому что оплата в двойном размере. Что касается братьев, то они ушли к друзьям.
   - Ох, Лосева, - поморщилась Нина. - Как же ты любишь выражаться по-взрослому... Заходи уж. Будешь свёклу чистить.
   Спустя час воздух сотрясся от новой трели.
   - Здрасть... - шмыгнула носом Юлька Вешнякова. - А нам когда в школу? Ну, после каникул?
   - Тринадцатого... У тебя что там дома? Опять гости? - Рукавица постаралась выразиться деликатно, но Юлька простодушно кивнула:
   - Ага. Напились, как свиньи, даже до нового года не дотерпели... Всё сожрали, сволочи.
   Заметив Вику, она скривилась, но Рукавица осадила её:
   - Так! Раздоры устраивать некогда! На кухне дел полно. Не сделаем, сядем за пустой стол.
   Она вручила Вешняковой чеснок, тёрку и баклажанную пасту, велев натереть и смешать в высокой миске. Пальцы у Вешняковой слушались отвратительно: чеснок летал по кухне, осыпаясь шелухой, тёрка падала, половина пасты оказалась на столешнице, и Юльке пришлось соскребать ей ложкой. Кусая губы, Нина смотрела на цирковые кульбиты, однако даже и не думала ругать. Что взять с неумёхи, ни разу не встававшую дома у плиты.
   Славка, вернувшийся домой с цветастым пакетом под мышкой, обомлел.
   - Нынче у нас весёлая компания, - сказала ему Нина. - Думали, одни будем? Ан нет. А что - в толпе веселее, правда?
   - Правда! - завопил Вася, вешаясь на Овсянникова. - Славка, а у нас и собачка есть! Чара! Чара! Иди сюда!
   Пёсик послушно приковылял к мальчику и замолотил хвостом. Вася его погладил, пёсик бухнулся на спину и подставил живот для почесух.
   - Это..., - замялся Славка. - Всё равно уже, да?... А можно, Жека тоже будет с нами?
   - Что, у Жеки тоже родители на дежурстве? - обречённо спросила Нина.
   - Не... В деревне, - пробасил из-за двери Туманов. - А меня к бабке сунули. Только она крышей поехамши. Не хочу я с ней.
   Туманов ступил за дверь, и квартира наполнилась чудесным ароматом хвои, потому что Женька сжимал в объятьях маленькую пушистую сосёнку. Ребята, побросав дела, окружили Туманова с ёлочкой, затарахтели, затеребили колючую лесную красавицу. Дружными усилиями девчат сосёнка воцарилась у окна в ведре для мытья полов. Лосева, почувствовав себя в родной стихии, принялась командовать парадом, и не прошло и часа, как сосна прибрела очертания благовоспитанного домашнего деревца с подобающими ему украшениями. Вася, наученный в детском саду высокому искусству бумажных поделок, показывал пацанам, как клеить фонарики и гирлянды, и Нина не без усмешки отметила, что её пятилетнее чадо руководит одиннадцатилетними оболтусами.
   Овсянников пропадал не просто так. Из цветастого пакета он извлёк коробку на тридцать яиц и с гордостью вручил добычу Рукавице. Половина яиц была битой, вторая - с надтреснутой скорлупой.
   - Где взял?
   Овсянников сморщил нос и отвернулся. Рукавица повторила вопрос.
   - Да стырил он, - выдала одноклассника Юлька. - В магазине за детской поликлиникой продавцы - лохи. Они всё на улицу выкладывают, думают, что туда нельзя забраться.
   - А то сама там не тырила! - озлобился Славка.
   - Ну, и тырила, - пожала плечами Вешнякова. - Есть-то хочется.
   - То есть, ты принёс мне краденые продукты? - тихо спросила Нина Витальевна мальчика.
   - Ну, вы же яйца хотели, - пробормотал тот, наливаясь красным цветом. - Я и принёс...
   - Да я лучше умру от голода, чем возьму в рот краденое! Вот что, Вячеслав, ты сейчас пойдёшь и отнесёшь всё обратно. Небось, и сосну в парке срубили?
   - Не, - помотал головой Туманов. - Это мы из деревни привезли. С вырубки. Бабку эта ёлка только бесит, чего добру пропадать?
   - Не отнесу, - сказал Овсянников упрямо, и глаза его хищно заблестели. - Я их лучше съем, если вам они не нужны.
   Славка быстро выхватил одно из битых яиц, надломил скорлупу и вылил подмёрзшее, полужидкое содержимое в рот. Проглотив яйцо, он взялся за второе, но остановился, потому что Нина Витальевна вдруг заплакала.
   - Вы чего? - спросил озадаченный Овсянников.
   Рукавица крепко сжала его за плечи и разразилась рыданиями:
   - Бедные, вы бедные мои волчата! Мои голодные волчата! Господи, как же так вышло, что вы голодаете? Что вас выгоняют в подвалы, что вам нет места в собственном доме? Куда всё это катится? Зачем всё это? Почему все так быстро ломаются?
   - Моя мама не сломалась, - сказала Вика. - Она ради нас потащилась горшки за больными в праздник убирать.
   - Ну, и гордись, что она сейчас в говне возится, - зло бросила Юля.
   - Ну, и горжусь! Лучше с говном возиться, чем водку пить и о детях забывать.
   Слова эти наотмашь ударили Вешнякову - худенькую, прозрачную, почти синенькую от недоедания и авитаминоза. Юлька хотела что-то сказать, но не смогла и заплакала вслед за учительницей. К ней тут же присоединился Овсянников, а за ним захлюпал носом и Вася. Он тоненько причитал:
   - А у меня папы нет! Совсем папы нет!
   Один Туманов, истинный богач при живых родителях с бабкой в довесок, молча таращился на картину всеобщей скорби и не знал, куда сунуть руки. На всякий случай Женька теребил ветку сосны и дотеребился до того, что та рухнула, смяв бумажные игрушки.
   - Ты дебил! - заорал Славка, вытирая слёзы. - Чего творишь-то!
   - За дебила ответишь, - вяло огрызнулся Туманов, исправляя свои огрехи.
   - Вы не переживайте сильно, - молвила Лосева, относя злополучные яйца на кухню, - в том магазине на улицу выставляют только брак. Его там многие таскают. Там решётка, но люди делают палки с крюками и таскают. Всё равно бы это списали.
   - Ни фига, - возразил Славка. - Они только делают вид, что списали. А на самом деле потом прямо на улице продают. Я специально ходил смотреть: те, которые в магазине работают, потом около булочной сидят и с ящиков продают.
   Рукавица вспомнила, что действительно возле булочной на импровизированном рыночке какая-то тётка постоянно торговала битыми яйцами. Возле клеток с ними красовалась табличка, нарисованная от руки, с надписью "Сечка". Стоили такие яйца в полтора раза дешевле целых.
   Нина сдалась, за что долгое время - почти пару десятков лет - корила себя и обвиняла в малодушии. Но хищный блеск в глазах Овсянникова в тот момент пересилил её сомнения. Из ворованных треснутых яиц она под изумлённое оханье сварганила пашот и тут же накормила непрошеных гостей. Волшебство в кастрюльке с закручиванием воронки и выливанием в пузырящуюся, но не кипящую воду разбитых яиц столь впечатлило детей, что они извели почти всю коробку. Вращая лопаточкой нежный белок, лепестками окутывающийся вокруг желтка, Нина бичевала себя за слабость и непедагогичное поведение, однако эти терзания настойчиво заглушались детскими криками восторга. Сама же она, тем не менее, к яйцам так и не притронулась.
   Пока Нина Витальевна возилась с шумными подопечными, Гурчинский тихо читал книгу матери. Готовить он не любил, праздничный ужин вот-вот должны были принести из ресторана, а ёлка была украшена ещё неделю назад доброй помощницей-сиделкой.
   - Мне звонила Эльвира Альбертовна, - прошелестела матушка, когда Игорь сделал паузу. - Она поздравила с Новым годом...
   - Наверное, это приятно, когда тебя не забывают на службе, - вежливо ответил Гурчинский. - Читать дальше? Или телевизор включить?
   - Погоди... Эльвира сказала, у тебя есть девушка. Коллега...
   - Есть.
   - Красивая?
   - Необычная. Редкая. Самостоятельная. Стойкая.
   - У неё есть ребёнок.
   - Сын. Странный мальчишка. Будто и не мальчишка вовсе. Весь в динозаврах.
   - Тебе с ним будет тяжело... Если, конечно, будет. Ты что-нибудь решил?
   - Я не могу сейчас решать. Сначала вылечим тебя, потом и буду решать.
   - Не обманывай себя, сынок, - Людмила Анатольевна, высохшая почти до мумии, осторожно поправила тусклую прядку волос. - Не надо обманывать ни себя, ни меня. Тебе недолго осталось мучиться.
   - Я не мучаюсь, мама! - с отчаяньем проговорил Игорь. Он порывисто обнял её, уткнувшись в костлявое плечо. - Я тебя люблю, мама. Разве это мука - ухаживать за тем, кого любишь?
   С улицы откуда-то издали донёсся хлопок ракеты, ему с треском подпели несколько петард. Людмила Анатольевна почувствовала, как Игорь вздрогнул. Он же почувствовал, что она это почувствовала.
   - Это пройдёт, - молвил он решительно. - Я почти уже справился... Мама! Мама!
   Людмила Анатольевна заскрежетав зубами, откинулась на подушку. Этот скрип, кошмарный звук, красноречивее всего прочего свидетельствующий о нечеловеческой боли, вынудил Гурчинского подскочить и броситься к холодильнику.
   - Мама, где лекарство? - крикнул он из кухни. - Я его не вижу! Здесь были две дозы!
   - Я... истратила..., - проскрежетала Людмила Анатольевна. - Не выдержала... Пока ты уходил...
   Зубы её, стёртые до корешков от сдерживания боли, клацнули. Игорь принялся накидывать на себя одежду.
   - Потерпи, я сейчас. Я сбегаю к врачу.
   Он сделал короткий звонок, захлопнул входную дверь и понёсся дворами к "немецкому" дому. Там, в нетерпении измеряя длину комнаты бешеными шагами, дождался прибытия благообразного респектабельного гражданина с дипломатом в руках.
   - Срочный вызов оплачивается отдельной статьёй, - заявил гражданин, раскрывая портфель. - Вы бы предупреждали заранее.
   - Давайте же скорее, - проговорил Гурчинский. - Я заплачу, не переживайте.
   Мать он застал выгнутой в дугу и оглушительно стенающей. По батарее яростно долбили соседи. Игорь, не раздеваясь, присел возле кровати больной и сделал укол. Шприц был роскошным - пластиковым, одноразовым. Когда после инъекции мать умолкла, провалилась в забытьё, Гурчинский щёлкнул пультом, пробежался по каналам. Ему всё равно было что смотреть. Остановившись на музыке, он откинулся на спинку кресла и расслабился. Часы медленно отсчитывали минуты, на экране волнительно изгибались полуголые негритянки, Игорь их не замечал. Душу его грызла тоска и отвращение к самому себе. Он морочит голову Нине. Он, конечно, хотел бы позвать её замуж и жить долго и счастливо, и даже с Васей найти общий язык или, по крайней мере, заключить пакт о ненападении, но имеет ли он право? Сможет ли всё это закончиться, когда матери не станет? Поедет ли она за ним, если он рванёт на другой конец географии? Дальние польские родственники обещали помочь в случае чего. Случай настанет, когда мама умрёт, но как к этому отнесётся Нина?
   Гурчинский вырубил ящик, накатил три стопки виски и лёг спать. Он проснулся как Штирлиц - ровно за пять минут до боя курантов. Людмила Анатольевна лежала тихо, тени бродили по её впалым щекам. Когда-то она мечтала похудеть, стесняясь полных боков и пышных бёдер. Она сильно раздалась после кончины отца Игоря - заедала горе булочками и пирожными. Переживая, что дети подсмеиваются над её оплывающей фигурой, пыталась блюсти диеты, но пустота, образовавшаяся после потери мужа, настырно заполнялась всякой ерундой - жирными ли сластями, глупыми ли дамскими романами. Если бы Игорь в первый год после смерти отца жил рядом с ней, может, фигура Людмилы Анатольевны пострадала бы меньше. Но Гурчинский служил далеко от дома, и справляться пришлось одной. Бедная мама! Знала бы она, что за напасть она навлекает, заклиная тело похудеть. Никому не пожелать подобного похудания...
   Гурчинский надорвал краешек плотной серой бумаги и улыбнулся. Вязаная вещь - тёмно-серая в мелкую бордовую полоску - выглядела уютно. Ещё не зная, что это, Игорь мгновенно проникся симпатией и уверенностью, что непременно станет это носить, потому что связала сама Нина. Связала, как и положено дочери северных земель. Покупной подарок она бы себе не позволила. Вязаную вещь, которую даришь любимому мужчине, должна быть сделана своими руками, в неё должно быть вплетено тепло нежного сердца. Гурчинский освободил подарок от упаковки и обнаружил шарф и перчатки. Шарф - как раз под цвет его серого пальто - выглядел чуть пижонски благодаря редким полоскам гранатового цвета, а перчатки были однотонными, и лишь небольшая деталь в тон полоскам украшала их: изящно вышитое на каждой с внешней стороны слово "ГРИН". Игорь примерил их с пальто - буквы выглядывали из-под обшлагов лишь при сгибании руки в локте. Тонкая шерсть подарка пахла чем-то цветочным, и Гурчинский с четверть часа вдыхал ласковый аромат аромат. Смысл странных букв "ГРИН" он понял без малейшего труда - то были первые буквы их имён и фамилий.
   В отличие от него, Нина Витальевна свой подарок сунула под стекло поверх пятнадцатого тома Большой Советской Энциклопедии, потому что почти сразу после двенадцати отправилась с табором на прогулку. Воздух на улице сотрясался от хлопушек и петард, а кто-то над лесочком стрелял из ракетницы, расчёркивая небо малиновым и серебристым следом. Дорожки парка бурлили высыпавшими людьми, компании с гитарами и баянами старались друг друга перепеть-перекричать.
   - Айда к горке! - предложил сытый и довольный Овсянников. Вешнякова энергично закивала в знак согласия. Новогодний стол, пусть хотя бы и из макарон с баклажанной подливкой, толикой жёсткой утки и грибов с луком и пахучим маслом, показался им волшебным, словно возникшим из сказки о скатерти-самобранке. Яблочный пирог, умятый в две секунды и вызвавший прилив всепрощения и умиротворения, сблизил ребят, даже Вику с Юлькой. Девочки, шушукаясь меж собой, топали чуть поодаль и периодически разражались смехом. Туманов с Овсянниковым по очереди катили Васю на санках, закручивая их и скидывая малыша в сугроб. Вася отряхивался, восторженно повизгивал и просил ещё.
   Склоны запруды, к которой пришла Скади со своими волчатами, уже клубились ребятнёй всех возрастов. Ручеёк, перегороженный кем-то сто лет тому назад для купания жарким летом, нынче замёрз и скрылся под снегом. Рукавица повертела головой - множество знакомых лиц радостно ей заулыбались. Откуда-то вынырнула раскрасневшаяся Аня Дымова с шапочкой, съехавшей на бок, оседлала салазки и полетела вниз с террасы на лёд запруды. За Дымовой сразу же пред очи Нины Витальевны предстала Ольга Панина. С ней почти в полном составе был седьмой "В". Сцепив санки паровозиком, Ольга и питомцы с улюлюканьем просвистели вниз, там свалились, образовав кучу-малу, и, хохоча распластались на снегу.
   - Оля, будь осторожна! - крикнула Рукавица, когда та, вся в белой крупке, поднялась снова наверх. - Ты бы не летала так в самой гуще. Мало ли что...
   - Мало ли что уже случилось, - категорично отрезала Ольга. - Дитю полезен свежий воздух. А от движения никто ещё не умирал.
   Вдоль берега запруды важно и деловито прогуливались две примечательные личности: Степан, телохранитель Ани Дымовой, которого её "муж" снаряжал на проводы Рукавицы, и Василий Валентинович Бугай. Степан без стеснения пожирал глазами Ольгу, пренебрегая прямыми обязанностями. Аня, мигом уловил рассеянность сторожа, ринулась в толпу знакомых мальчишек, гигантской гусеницей съезжавшей вниз по ледянке стоя на ногах. Пару раз гусеница приземлилась благополучно, удержав равновесие, а затем кто-то поскользнулся, и сцепка из парней и Ани посыпалась, как карточный домик. Дымова барахталась среди пацанов, колотила их кулаками так, что Нина подумала, не пора ли разнимать драку - уж очень отчаянно Аня отыгрывалась на мальчишках, но Степан в упор не замечал этого безобразия.
   - Что за тип? - шепнула Панина внизу на запруде.
   - Бандит. Кажется, заочно в тебя втюрился. Не связывайся с ним, у него пистолет в кармане.
   - Мне с пузом только связываться!
   - Вообще-то, я ему сказала, что ты в положении. Но он всё равно пялится.
   - Сказала! Ты с ним знакома! Ну и приятели у тебя!
   Рассказ о Дымовой, живущей с криминальным авторитетом, Ольгу и ужаснул, и восхитил.
   - Ты отчаянная, - молвила она, карабкаясь в гору. - А если б убили? Никогда не ходи одна по домам. Меня бери. Или других родителей. Подумай о сыне. И о школьном театре - кто ж кроме тебя сможет сыграть замученную сиротку? Где ещё найдём скелетину типа тебя?
   Нина остановилась и пристально поглядела подруге в глаза. Она вдруг произнесла:
   - Оль... Если что-то случится со мной, ты же позаботишься о Ваське.
   - Не будешь одна ходить по притонам, ничего с тобой не случится.
   - Хорошо, не буду. Так как насчёт Васьки? Ненадолго - пока мои родители не подъедут.
   - Глупости какие... Ну, ладно, обещаю. Но и ты тоже. Мало ли, как процесс пойдёт. У меня и родителей-то нет.
   - Конечно, обещаю! - пылко воскликнула Нина. - Не переживай!
   Девушки обнялись, расцеловались, и бандит Степан с завистью глянул на них. Его внимание долго на Ольге не задержалось, так как началось новое шоу, и он переключился на Бугая с его секцией.
   Физрук, скинув верхнюю куртку, принялся подпрыгивать и молотить руками по воздуху. Тот же танец принялся исполнять парень лет двадцати. Вволю намолотившись, они сошли, и воображаемая схватка превратилась в настоящую. Дрались картинно - как в кино. Лупили всеми частями тела, особенно красиво выглядели удары нагами с разворота. Вася с Овсянниковым, втащившие салазки наверх, от такого зрелища замерли на месте, раскрыв рот. Впрочем, все остальные тоже побросали санки и картонки для скольжения по льду, и уставились на Бугая с его соперником. Байцеров-старший, а это был он, зазевался, упустил удар и упал на землю. Толпа ахнула.
   - Нормально! - проговорил он, подымаясь и держась за голову. - Всё нормально.
   Он уступил место следующему парню, но тот продержался и того меньше. За ним в сугроб были отправлены трое других оппонентов, и физрук, пыжась от восторженных взоров, в запальчивости предложил поединок любому желающему. Степан, смачно сплюнув, вразвалочку подошёл к нему и смерил взглядом. Бандит был чуть ниже Бугая, но такой же налитой в мышцах. Это обнаружилось, когда он снял модный пуховик и сунул его в руки оторопевшей Ольге.
   - Подержи, красавица, - сказал он.
   Панина возмущённо пискнула, но Степан уже вышел в круг к Бугаю.
   - У него и вправду пистолет, - ошарашенно молвила Ольга, сжимающая в объятьях чужую куртку. - Я его нащупала. Придётся держать, не дай бог, детям попадёт.
   То, что Степан имел опыт в рукопашном бое, выяснилось сразу. В отличие от пацанов, лишь недавно взявшихся за изучение боевых искусств, бандит бил метко и ускользал ловко. Физрук быстро схлопотал от него пару ощутимых оплеух, от которых слегка закачался, но совладал с собой и словно переключился на полноприводной режим.
   - Брейк! - крикнул Степан и поднял руки. Бугай остановился. - Давай договоримся по роже не бить. Шеф не поймёт.
   - Лады, - кивнул физрук. Его фингалы вполне бы устраивали, но как ни крути, на уроки лучше ходить с чистой мордой.
   Борьба перешла на другой уровень и потекла как странная смесь самбо, дзю-до и греко-римской вариации. Когда они, обессиленные, принялись возиться в партере, вернее, на снегу, над ними навис Байцеров и скомандовал:
   - Харе! Объявляется боевая ничья!
   Степан отрицательно помотал головой, но затем заметил, как его подопечная овечка радостно болтает с каким-то тонконогим дрищом, и нехотя согласился. Бугай, так же желавший войны до победного конца, не стал артачиться и так же нехотя пожал ему руку.
   - Мы ещё встретимся, - заявил он.
   - Встретимся, - сказал Степан. Забирая куртку, он спросил у Паниной. - В натуре беременная?
   - В натуре, - кивнула Ольга. - Пистолет не потеряйте, гражданин преступник.
   - Я не преступник, - ответил тот. - Я на службе. А ты бойкая.
   Он вынул пистолет, и, кинув сигарету в рот, прикурил из его ствола. Поймав изумление во взгляде Ольги, Степан спрятал зажигалку в карман. Выдернув Дымову из компании подростков, он удалился с гордостью испанского гранда.
   - А! Двоечники! - Василий Валентинович, отряхнувшись, заметил Овсянникова и Лосеву.
   - Мы исправимся, - пообещала Вика. - Мы пересмотрели свои взгляды на ваш предмет.
   - Ага, - простодушно поддакнул Славка, - мне Нина Витальевна свои кеды отдала. Я теперь буду нормально ходить, а не на скамеечке сидеть.
   Бугай посмотрел на него странно, будто чуть затуманенно, и потрепал мальчишку по плечу. Выйдя после праздников на работу, Рукавица узнала, что он таки нарисовал в журнал долгожданные четвёрки, пометив карандашом, что нормативы не сданы...
   Тётушка вернулась из Иркутска в середине января. Васе на пару дней пришлось потесниться, так как законная хозяйка квартиры заняла его бывшую комнату. Он быстро утешился сбором вещей, упаковкой коробок, укладкой чемоданов и сном в одном из этих чемоданов. К тому жё тётушка непрерывно кормила Васю блинами с вареньем, отчего рожица к исходу второго дня изрядно залоснилась.
   Квартиру в доме на другом краю парка отыскал Гурчицкий. Деньги за декабрь в школе так и не выплатили, пришлось изводить велосипедный запас. Извиняясь, Игорь вручил Рукавице небольшую сумму денег - больше на тот момент дать он не мог. Но Нина всё равно была ему благодарна, так как найденное им жильё стоило вдвое дешевле всего того, что она видела на объявлениях. В двухкомнатной крохотной хрущёвке на пятом этаже подтекал потолок - разводы от дождей и талого снега красноречиво свидетельствовали о дырах на крыше - и лет сто как не делали ремонт. Особенно печальным выглядел санузел с ржавыми струйками на ванне и унитазе.
   - Я думаю, лучше две отдельные комнаты, чем одна с ремонтом, - сказал Игорь Сергеевич. Он, разумеется, был прав. Чтобы не травмировать сына переездом, Нина разрешила ему снять обои, и счастливый Вася старательно отдирал выцветшие заляпанные полотнища. Вечером, укладываясь спать в неуютной грязной квартирке, он заплакал, но Нина утешила его, пообещав обустроить его комнату так, как он захочет, даже если пожелает покрасить стены в чёрный цвет, а кровать подвесить в гамаке под потолком.
   Игорь настоял на заключении договора с хозяином квартиры, и пожилой человек, хозяин жилья, перебиравшийся под опеку взрослой дочери, не стал возражать. По договору комнаты сдавались на год без права выселять Нину до окончания срока. Нина же платила за месяц вперёд и тем самым оберегала хозяина от потерь.
   - Вот оно как, - вздохнул старик, вручая Рукавице ключи, - живёшь-живёшь, а потом и сил нет, и денег, да и той страны нет. Хорошо, детьми обзавелись, присмотрят. Давно уж тут переклеивать всё надо было, - он обвёл глазами пустые стены и затёртый пол, - да чего-то не хватало. Сначала денег, потом сил. А теперь и кашу сварить себе - проблема.
   - Дочка у вас добрая? - спросила Рукавица, искренне сочувствуя старику и с ужасом представляя, что и с её отцом когда-нибудь случится нечто подобное.
   - Хорошая дочка... Детишек только трое, да без мужа, да зарплату не платят. Но ничего. Теперь мы с ней заживём! Квартиру вот сдал, да пенсия моя в помощь будет... Сволочи! Гореть вам в аду! - вскинулся он вдруг, сотрясая кулаком. - Такую страну развалили! Так обобрали народ! Я вон копил-копил, думал на старости уедем, где потеплее, а пришли эти оккупанты, и фьють - сгорели накопления!
   Пока он волновался и предъявлял претензии Гайдару с Чубайсом, Нина неожиданно ощутила себя счастливым человеком. У неё не было накоплений, терять ей было нечего. Пожалуй, просто бедность лучше, чем бедность после достатка.
   Вещи перенесли ребята: Халилов, Садовников, всё тот же Овсянников и дружок его Туманов. Два Андрея - Иванцов и Глоба, прознав о переезде, сначала дотащили и сами же собрали кроватку Васе, которую у кого-то с рук купила для Нины тётка, а затем, изучив небогатый список мебели на новом месте, далеко за полночь приволокли вполне респектабельный диван. Откуда он появился, Нина так и не узнала, и даже спустя двадцать лет Иванцов, успешный и солидный директор фирмы по ремонту офисов, отказался раскрывать источник его появления. Парни бросили клич, и к концу первой недели новая квартира приобрела вид комиссионного магазина. Разрозненные стулья, парочка обеденных расцарапанных и заляпанных столов, шкаф без стёкол, горсть табуретов, грязное зеркало, драное кресло и шатающаяся этажерка - милые детки сплавили из своих домов, кажется, всё, что их родители собирались снести на помойку.
   Пока Гурчинский чинил протекающий кран, Нина с Васей, облачившись в старые хозяйственные халаты, дружно красили в безумные цвета - голубой да жёлтый - то, что показалось годным к использованию. Краской снабдил Журиков, чья мамаша работала в трамвайно-троллейбусном парке и при случае забирала остатки после окрашивания вагонов. На всю сборную мебелишку всего-то ушло по осьмушке трамвая да троллейбуса. Кресло и диван Нина с Ольгой в четыре руки обшили запасами старой сине-голубой фланели. Побелили потолки, покрасили водоэмульсионкой стены, оттерли кафель и стыки в ванной. Повесили занавески, намыли полы и на этажерке со шкафом расставили цветочные горшки.
   - Ладно, - сказал Вася. - Поживём тут.
   Комната его была совершенно пуста - только кровать да картонные коробки с игрушками и нехитрыми вещичками. Зато стены были разрисованы под джунгли юрского периода, и через гигантские бамбуковые заросли на одной стене выглядывало довольное рыло бронтозавра, а на другой - зверская рожа тиранозавра. По потолку порхали исполинские стрекозы, вдоль плинтусов гуськом топали древнеископаемые млекопитающие - то ли морские свинки, то ли карликовые лошадки с хоботками. Главный вопрос - где взять деньги на краску и где найти художника, разрешился простым образом, подтвердив старую, как мир, пословицу "Не имей сто рублей, а имей сто друзей".
   Первой из коллег, разумеется, кроме Ольги, семейство Рукавиц посетила Александра Семёновна Шумихина. Пожилая учительница возникла на пороге без предупреждения, но с рыбным пирогом. Пирог благоухал на всю парадную, на всю квартиру, и Вася, учуявший запах закричал из своей комнаты:
   - Мама! Так вкусно пахнет! Спеки мне такое же!
   - Не надо печь, пирог для Васеньки готов, - молвила Александра Семёновна, ступая на порог. - С новосельем, Ниночка!
   Закипел на плите чайник, зазвякали чашки и ложка в сахарнице, застучал по доске нож. Вася, затолкав в рот целый кусок, поспешил сообщить, что Александра Семёновна - очень добрая бабушка, и если она станет постоянно печь пироги, "которые не сладкие", то он, Вася, возражать не будет.
   - Можно прямо у нас выпекать, - милостиво разрешил Вася. - У нас теперь места много!
   - Даже слишком, - заметила гостья, осматривая обстановку.
   Когда сытый мальчик отвалился и попросился выйти из-за стола, Александра Семёновна восхитилась:
   - Божечки мои! Какой благовоспитанный юноша! Не слишком ли в, Ниночка, строги к нему?
   - Какое там! - отмахнулась Рукавица. - Только вокруг него и прыгаю. Пообещала вот сдуру, что его комнату разукрасим, теперь локти кусаю - разукрашивать не на что. Не слышно ничего про зарплату?
   - Не слышно, - покачала головой Шумихина. - А у нашего молодца есть планы на логово?
   - Динозавры. Ящеры - наше всё. Юрский период, рептилии, исполинские насекомые и прочая гадость. Впрочем, мы сошлись на минимуме динозавров. Основной рисунок стен - заросли первобытного леса. Представляю, как будет всё это безобразие смотреться.
   - Знаете, Ниночка, теперь, когда я стала дряхлой и толстой, - возразила ей гостья, - я жалею, что мои мальчишки не имели такой свободы, как Вася. Теперь я думаю - ну, какая мне была разница, что у них там творится в берлоге? Они всегда хотели на потолке звёздное небо, а на стенах - ночные горы, а я запрещала. Боялась - как это, чёрный потолок и чёрные стены? Что люди скажут? А где эти люди? Что мне эти люди? Разве мои мальчики мне не дороже мифических людей?
   - Они на вас обижались?
   - Наверное, обижались. Я даже толком и не знаю. Нет, сейчас мы замечательно общаемся, ко мне возят внуков, мне помогают, но кто вернёт те драгоценные годы? Детство и вся остальная жизнь - это две разные жизни, причём детство значительно длиннее. А мы упорно стрижём детей, ровняя их под взрослые мерки. И учителя все почти эти грешат, не только родители. Наш пресловутый Булкин - в первых рядах таких вот стригалей.
   - Что вы! Михаил Иванович к ученикам как раз очень чуткий! - не согласилась Нина. - Я не раз была на его уроках. Он добр к детям. Лёгок и весел с ними.
   - Покуда они укладываются в заданные рамки. Дети - не дураки. Они ловко улавливают правила игры, за которые их поощрают плюшками. И таких обычно большинство. Но всегда есть пара-тройка бунтарей, желающих идти своей дорогой. Их никто не любит, а Булкин - особенно. Горе тем, кто станет ходить строем под дудочку крысолова...
   - Как вы жёстко! - вскричала Рукавица.
   - Булкин - крысолов, - упрямо сказала Шумихина. - Он и вас в пропасть со скалы толкнёт, когда ваши успехи затмят его личные.
   - Вы сгущаете краски.
   - Время покажет, милая вы моя наивная девочка... Кстати о джунглях - предлагаю бартер, как нынче модно говорить. У нас от покраски дачи остались материалы. Младшенький мой, представьте, вообразил себя дизайнером, и воплотил детскую мечту - разрисовал семейное загородное гнездо самым нелепым образом. А я что? Я теперь умная, я помалкиваю... Давайте так - я вам краску, вы мне по весне помоете окна. Обычно я соседку нанимаю, но один раз она перетопчется. Только учтите, окон у меня много - на три комнаты с кухней шесть штук!
   В качестве художника, после долгих колебаний, Рукавица пригласила Дениса Жухевича. Мальчик с каникул пришёл совершенно пришибленным, молчал, на переменах сидел за партой и зубрил учебник. На предложение по разукраске Васиной комнаты отреагировал вяло, но согласился, тем более что Нина разрешила выбрать любых помощников. Она с волнением ожидала, что к ней домой явится Вальцов, лично ей очень противный, но Денис пришёл в компании Болотникова и Энгельберта.
   Пока Сашка с Мишкой забавлялись глиняными динозаврами, приведшими их в неподдельный восторг, Денис ползал по стремянке и карандашом чертил контуры будущего рисунка. Потом он надписал предполагаемые цвета, и мальчишки приступили к раскраске. Пол после них, несмотря на ворох старых газет, оказался заляпанным, и Нина долго ещё отскребала пятна краски от паркетных плиток. Зато результат превзошёл все Васины ожидания! Он передвинул кроватку поближе к бронтозавру и, засыпая вечерами, любовно всматривался в блестящие глаза ящера. И пусть это было непедагогичным, но Рукавица за работу Жухевича прямо в журнал выставила три пятёрки по математике. И совесть её ничуть не мучала, ибо зажёгшиеся очи Дениса стоили этих несчастных липовых пятёрок.
   Со Славкой Овсянниковым Нина распрощалась сразу после каникул. Парня забрал к себе... Бугай.
   - Вот что, - заявил тоном, не терпящим возражений Василий Валентинович. - У тебя отец когда из плаванья возвращается?
   - В апреле, - сказал Славка. - А что? Я буду ходить на физ-ру. У меня кеды есть.
   - А то, что до апреля ты совсем распустишься. Небось, у Нины Витальевны ни зарядки не делаете, ни обливаний холодной водой?
   - Не-а.
   - Бери манатки и переезжай ко мне. Нечего парню с ба... с женщинами жить. Парню нужна мужская рука. Вечером жду тебя в спортзале с вещами.
   Так Овсянников переселился к Василию Валентиновичу. Нина Витальевна отпустила его со спокойной душой, когда Славка на её вопрос, сам ли он хочет или Бугай настоял, с сияющим лицом закивал головой и торопливо сообщил что сам. И что Василий Валентинович купит ему тёплую куртку и научит жарить яичницу по-спортивному. Проводив Славку, Нина села с Васей за стол и погрузилась в задумчивость. Что-то определённо с Бугаем происходило. И с Игорем тоже.
   После починки крана Игорь вышел из ванной растрёпанный и невообразимо прекрасный. Ворот его распахнутой рубахи обнажал грудь с прорисованными мышцами. Игорь, в отличие от надутого бицепсами и трицепсами физрука, был строен, как акробат, и мускулистое сложение прятал под свободной одеждой. Из него никогда не вышло бы тяжелоатлета, но ловкость, гибкость и взрывная сила мышц позволила бы стать ему, к примеру, японским ниндзя или другим тайным агентом. Может, он и был таковым? По крайней мере, он яростно отшучивался, когда Нина спрашивала о его прошлом.
   - Останешься? - спросила тогда Нина. - Вася уснул. Он спит очень крепко.
   Но Гурчинский отказался, отчего Рукавица чуть-чуть обиделась.
   - Дети, - сказал он, - сбивают меня с толка. Их энергии хаотичны и разрушительны. Предлагаю переместиться в наше гнездо разврата, дабы предаваться обмену с космосом без информационных помех. Или ждать дня, пока юный палеонтолог не примется изучать членистоногих козявок в детском саду.
   Тень пренебрежения в сквозившей иронии Нину слегка задела. Ощущая во рту привкус горчицы, она согласилась ждать дня. Она прекрасно понимала, что Игорь старательно избегал не только Васю - он избегал детей вообще. Сколь же тяжек был его подвиг служения в школе! К чему же это? Неужели любовь к Нине столь сильна, что он переступал через себя?
   Бугай же, напротив, с каждым днём раскрывал всё шире лепестки антенны, направленной в сторону молодняка. Он лепил им двойки, точно пельмени, его лупили, с ним ругались, но он упорно гнул свою линию. То, что он вошёл в положение обездоленных детей и внёс в табель фиктивные приличные отметки, невероятно изумило Рукавицу. То, что он взял к себе Овсянникова - повергло в шок. Кто мог втолковать Бугаю мысль о милосердии? Неужели сам додумался?
   Деньги не пришли и спустя ещё одну неделю. Роясь в кладовой нового дома, Нина обнаружила припасы, собираемые, наверное, со времён первого полёта вокруг Земли. Пакеты с крупой и мукой чуть ли не шевелились из-за жучков, жирующих на заброшенном продовольствии. Ещё месяц назад она бы с брезгливой миной выкинула на помойку эту труху, но сейчас, прокручивая в памяти строки из любимой маминой "Работницы", с закатанными рукавами взялась за просеивание. "Если у вас в доме завёлся мучной хрущ, не спешите выбрасывать муку или крупу. Прокалите продукты в духовке при температуре 50 градусов, предварительно пропустив через самое мелкое сито". Нина и не спешила. Всю ночь с субботы на воскресенье она трясла ситом и сыпала муку на противни. Перебирала пшено с перловкой и снова сыпала на противни. Изъеденные, трухлявые зёрна Рукавица нещадно выбрасывала - потреблять отходы насекомых было бы небезопасно.
   Странно, что ковыряясь с нищенским барахлом, Нина совершенно не ощущала себя несчастной. Мозг словно закрыл заслонку и приказал верить в то, что это игра. Нечто среднее между Робинзоном Крузо на необитаемом острове и Золушкой. "Робинзолушка" - так назвала себя Нина, и для вящей правдоподобности, для вживания в образ, повязала поверх волос косынку с узлом надо лбом. Кажется, этот узел больше подходил бабам их гоголевских повестей, но почему бы Робинзолушке тоже не иметь подобную униформу?
   Нина едва продрала глаза после сказочных трудов с мукой и жучками, когда в семь утра воскресенья её разбудил звонок Ольги.
   - Хватит дрыхнуть! Я договорилась, через полчаса жду тебя на остановке! Едем на Софийскую!
   - Зачем на Софийскую? - не поняла спросонок Нина. - Это же у чёрта на рогах!
   - Зато задёшево. Рюкзак есть? Бери!
   Наскоро одев Васю и спровадив его к тётушке, Нина, жуя на ходу кусок хлеба, втиснулась с Ольгой с коммерческий автобус, с сожалением потратив целых пятьдесят рублей. Автобус долго трясся по колдобинам проспекта Ветеранов, затем по Ленинскому, а дальше начало Купчино, ям стало больше, и ямы на Ветеранов показались жалкими выбоинами.
   - В девять порченые овощи будут раздавать. Если повезёт, то и фрукты тоже, - сообщила Ольга. - Только для своих. Но мы свои. У нас пропуска есть. Мамочка одна выписала. Скажи, хорошие у меня дети?
   - Хорошие, - подтвердила Нина.
   Ворота овощебазы ровно в девять отворились, и около сотни человек ринулись в бой. Из огромной кучи гнили, сопровождаемой соответствующим амбре, Нина с Ольгой натаскали два рюкзака и пару авосек более или менее достойной свёклы, моркови и лука. Хорошей капусты добыть в толчее не удалось, Нина выхватила два первых попавшихся кочана, решив, что порченное обрежет дома. Битва за бесплатные яблоки и апельсины была так жестока, что девушки нахватали всё, что смогли загрести. Назад они ехали, согнувшись в три погибели. Гнулась, в основном, Нина, так как она побоялась сильно нагружать беременную подругу.
   - Если б не дитя, ей-богу, напилась бы, - мрачно произнесла Панина, рассматривая склизкие овощи в авоське. - До чего докатились...
   - Это временные трудности, - оптимистично сказала Нина. - Лет через десять будем с тобой сидеть на Лазурном Берегу, смотреть на закат и вспоминать, как таскались с тухлой брюквой по городу. А переходный период - он всегда трудный.
   - Смотреть на закат я буду с чем-нибудь спиртным, как в фильмах. Мартини с оливкой. Пробовала?
   - Я вино-то почти никакое не знаю, какое мартини! А ты?
   - Я тоже нет. Вот и попробуем.
   Провозившись с чисткой овощей, Нина не сразу заметила, что в Васиной комнате кое-что изменилось. Она вошла туда с кастрюлькой яблок, нарезанных на дольки для высушивания, и обомлела. На стене напротив кровати высилась шведская стенка, а рядом с потолка свисали гимнастические кольца. Прямо над дверным косяком чья-то заботливая рука прибила турник, а под гантельки был подложен мягкий спортивный коврик. Бросив яблоки, Нина понеслась к тётке.
   - Приходил такой милый молодой человек, - пожала плечами та. - С мальчиком. Мы сходили к тебе домой. Они всё под моим присмотром установили. У тебя замечательный кавалер, Нина. Можно только поздравить. Обходительный такой, и к Васе хорошо относится.
   - Это не кавалер, - сердито возразил Вася. - Это мой друг Валентиныч. Он полезные вещи дарит. А кавалер - бесполезные.
   - Ну, знаете, это форменное самоуправство! - возмутилась Нина. - Василий, собирайся, идём домой!
   Она в ярости набрала номер Василия Валентиновича и, не стесняясь в выражениях, заявила, что не нуждается в подачках.
   - Это не вам, - отбрил Бугай. - Это Васе. Подарок на Новый год. А вы, уважаемая, психованная мамаша, тут вовсе не при чём. Можете выбросить снаряд, только сами объясняйтесь с сыном.
   - Выбросить?! - закричал Вася в истерике. Он стоял рядом с телефоном и всё слышал. - Ты что, мама?! Это мне Валентиныч подарил, чтобы я был сильным и ловким! Чтобы не был хлюпиком! Я не хочу быть хлюпиком!...Ма-а-а-ма-а-а!... А кто такой хлюпик?... - Вася оглушительно заревел. - Он что ли носом хлюпает?...
   Нина, испуганная реакцией сына, присела на корточки и крепко его обняла. Разумеется, ломать стенку и выносить прочь напоминание о настырном физруке, она не стала. В голове её крутилась фраза Александры Семёновны: "Что мне эти люди? Разве мои мальчики мне не дороже мифических людей?..."
К оглавлению

Глава 20
Явление Фурменко

   В первый день после каникул Нина Витальевна явилась на уроки при полном параде. Полный парад включал в себя самую обычную, сто раз надёванную одежду и великолепные сапфировые серёжки с тонкой сапфировой подвеской, стыдливо выглядывающей в вырезе блузки. Этот странный и, наверняка, дорогущий комплект украшений Рукавица обнаружила утром первого января в незатейливой картонной коробочке, полученной от Гурчинского. Поначалу Нине показалось, что в серебряной оправе поблёскивают искусственные камушки или стекло, но на подвеске при внимательном изучении нашлось пятнышко и ещё одно еле заметное включение, что навело на мысль, от которой мигом прошиб пот. Камень - настоящий! Сапфир, о чьей лунной красоте Нина только читала в книгах, но ни разу не видела воочию.
   На обратной стороне подвески, прямо на серебре Нина разглядела витиеватую вязь. Вооружившись лупой, Рукавица долго всматривалась в ниточку округлых замысловатых символов, потом как могла перенесла их на бумагу. То были арабские буквы, а что они означали, сказать было трудно. Игорь знал несколько восточных языков - не он ли сам нанёс эту надпись на серебро?
   В полном изумлении Нина понеслась к подруге.
   - Вот! - взволнованно произнесла Рукавица, вытряхивая перед Ольгой сапфиры. - Представляешь?!
   - Ха! - сказал Ольга. - Это что! Ты вот сюда посмотри!
   И она, стянув с ушей алые серьги и с пальца алое же кольцо, уложила их рядом с сапфирами. Олины цацки, оправленные в золото, сияли не менее благородно, чем Нинины.
   - Хоть магазин ювелирный открывай, - хмыкнула Рукавица. - Откуда дровишки? Ракетчик вспомнил?
   - Если бы! Это, милая моя, презент от мафии. С утра пораньше, представляешь, явился твой бандит...
   - Он не мой! - запротестовала Нина.
   - Ну, не твой... Наверное, теперь уже мой бандит... В общем, явился в восемь утра, заявил, что он - Степан Соловьёв. Потом вручило это, - Ольга кивком пренебрежительно обозначила драгоценности, - и велел ждать его.
   - У тебя же ребёнок!
   - Ну и что! - возмутилась Панина. - У тебя тоже ребёнок, но Гурчинского это не остановило.
   - Но Степан - бандит!
   - Я не видела его справки о судимости.
   - Зато я видела! Он был там - у Дымовой дома. В малиновом пиджаке.
   - Пиджак - не приговор. Вон в телевизоре каждый второй диктор в малиновом пиджаке. Может, он ведущий программы "Спорт и здоровье"?... Да шучу я, шучу. Меня ни Степан Соловьёв, ни его бирюльки нисколько не интересуют. Увижу - отдам обратно. Но не могу не признать, что мне как женщине подобные подарки весьма приятны. Не каждый день, знаешь ли, дарят настоящие рубины. А ты своё носи. Тебе идёт синий цвет.
   - Очень уж дорогой презент...
   - Значит, настолько ты своему Игорёшечке и дорога.
   - Как-то ты недобро это говоришь.
   - Не знаю... - Ольга посерьёзнела. - Непонятный он, твой Гурчинский. Вроде, шикарный мужик - красив, галантен, умён, не беден, судя по подарку, а что-то настораживает. Но ты не бери в голову. Люби, пока любится. К чему ещё жить, как не для любви?
   - Любовь - это хорошо, но она только для себя - возразила Нина. - А как жить, если вокруг тебя другим плохо?
   - Идеалистка! - фыркнула Панина. - Ты просто ещё не поняла, что если человек живёт в любви и он счастлив, другим вокруг него тоже становится хорошо. Потому что любовь и счастье заразны.
   В высказанную сентенцию сама Ольга верила искренне и безоговорочно. Всё, что впитывается в детстве, имеет статус неприкосновенной истины. Детство Оли Паниной подтверждало её слова. Маленькая, но дружная семья Паниных - мать, отец, единственная дочка - как магнит притягивала родственников, близких и дальних, соседей, коллег и просто знакомых. Лёгкий весёлый нрав матери-хохотушки, чернобровой дивчины родом из гоголевских мест, и радушный неунывающий склад отца сызмальства внушили Олечке, что невзгоды надо переживать в застольном кругу друзей с песнями и разговорами далеко за полночь и что нет ничего такого на свете, что могло бы поколебать стены уютного мирка, выстроенного любящими родителями. Панины по любому поводу пели. Родился у соседей сын? Мигом на лестничной площадке организовывался стол и под нежные лирические песни праздновался приход на планету нового гражданина. Парадная в доме дореволюционной фабричной застройки в три этажа наполнялась тягучими украинскими распевами, а счастливому папаше несли пелёнки, распашонки и нехитрую детскую утварь, оберегаемую до следующего младенца. Почил после тяжкой болезни дядюшка? На подоконнике появлялась бутыль беленькой, и кухня разливалась жалобными песнями и слезами. Горе, выплаканное в музыке, таяло, словно облачка в летний день, и оставляло привкус светлой доброй памяти. Олечка поступила в институт? Торжественный хор, состоящий из папеньки и двух его старших братьев под руководством солистки маменьки в склеенных из чёрной бумаги шапочках громогласно восславлял умницу репертуаром студенческих юмористических песен.
   Панины жили средне - ни богато, ни бедно. Машине и даче предпочитали ежегодные поездки по стране - добрались даже до Петропавловска-Камчатского и Бухары. Любовь к географии у Оли родилась там, в этих летних захватывающих путешествиях. На сэкономленные зимой деньги - простая еда, простая немодная одежда - Панины обеспечили девочке то, что гораздо ценнее мимолётной мишуры шмоток: впечатления, счастье, дружбу, радость. Ребёнок, выросший в любящей семье, каким бы скромным ни был её бюджет, навсегда пронесёт по жизни чувство защищённости и открытости перед миром. Его тылы навечно будут прикрыты матерью и отцом, даже когда глядеть на дитя они смогут лишь с высоты небес.
   Родители Ольги ушли рано. Отец не одолел и пяти лет после пенсии - рак лёгких. Вредное производство и годы активного курения наложили на его грудь чёрную лапу смерти. Он ушёл быстро, не мучая жену и дочь. За ним, спустя несколько месяцев, аккурат к своей пенсии вспыхнула и сгорела мамочка. "Это боженька святого человека прибрал, - сказала соседка, вечная старушка, не желавшая ни за что покидать бренный мир несмотря на миллионы болячек. - Когда человек умирает мгновенно, да ещё и сидя, бог его милует, от страданий избавляет. Так только праведники уходят. А грешники навроде меня скрипят и изводят других. Я ей завидую". Старушка себе льстила, называя себя грешницей, но молниеносный инсульт в кресле перед телевизором с оперой "Руслан и Людмила" и в самом деле выглядел милостью. После смерти отца мать хорохорилась, порхала, хлопотала по хозяйству, но Оля видела, как тяжело даются эти хлопоты.
   Ровно через год родительский дом снесли, и Ольге дали квартиру на противоположном конце города. Новое место Паниной не понравилось - голо, уныло и без зелени. Приятели и знакомые крутили пальцем у виска, убеждая подождать, пока район обживётся и зазеленеет, но Ольга поменяла квартиру на площадь в отдалённом зелёном районе, выгадав даже одну комнату. Став завидной невестой с трёхкомнатной квартирой, Ольга не стала вешать нос и принялась крутить головой в поисках будущего мужа. Чтобы так же, как и родители, завести дитёныша, по вечерам лепить пельмени и петь песни, а в отпусках осваивать просторы Родины. Квартира была, и красота была, а парней было немного. Да и откуда им взяться в школе?
   Когда Нина, огорошенная сапфирами, убежала, Ольга, походив по комнатам и сделав зарядку для беременных (в журнале "Здоровье" она прочитала о несомненной пользе физкультуры для будущих мам и разучила специальный комплекс упражнений), вновь открыла бархатную шкатулку и решительно нацепила на уши рубиновые серьги. Алый цвет изумительно шёл к её красивому смуглому лицу и карим очам. Повертевшись перед зеркалом, Ольга вдруг поняла, что Степан Соловьёв ужасно похож лицом на её ракетчика - та же белобрысость, те же светлые снежные глаза. Только ракетчик не имел мускулатуры, напоминающей надувные шарики, как у Степана. Но шарики, признаться, Ольге нравились. Она вслух назвала себя дурой и дуэтом с поставленной пластинкой спела арию Розины из оперы про Фигаро...
   Неожиданный подарок Гурчинского рассмотрела не только Ольга. Николай Сапрунов, мельком увидевший Нину в школьном коридоре, выхватил и счастливый взгляд Рукавицы, и блеск новых украшений. Он сразу оценил стоимость драгоценных камней и, в отличие от детей, либо вовсе не заметивших сапфиры, либо посчитавших их обычной стеклянной бижутерией, горько и зло подивился приобретению Нины. Она не могла бы купить такое, значит, ей подарил этот мутный тип - то ли дворник, то ли учитель английского. Обе уважаемые профессии не предполагали щедрого вознаграждения. Гурчинский мог одарить Нину фамильными драгоценностями или же купить камушки на свои сомнительные доходы. Первый вариант означал бы скорую развязку с машинами в ленточках и пупсом на капоте, второй вариант - подпольную деятельность самодовольного хлыща. Разумеется, Сапрунов предпочёл бы второе.
   Покинув Эльвиру Альбертовну, к которой он заскочил с папочкой-досье на гражданина Митричева Владимира Константиноваича, Николай помчался на службу, но весь день ощущал себя не в своей тарелке. Из головы его никак не шли сияющие глаза недостижимой мечты и её сияющие камушки на нежной белой коже. Раздражение копилось в нём, щекотало жёсткими усами душу, так что в конце смены Николай кипел и едва сдерживал пар.
   Дома, едва толкнув входную дверь рукой, Сапрунов понял, что жена опять погрузилась то ли в тупые женские сплетни по телефону, то ли в мечтательное чтение книг - дверь застопорилась наполовину, придавленная табуретом и горкой коробок поверх него, так что пришлось втискиваться бочком.
   - Ира, дверь освободи! - рявкнул он в щёлочку.
   Прошло несколько минут, прежде чем шлёпанье тапок возвестило о реакции на его слова.
   - А! Я же хотела коньки на антресоли убрать, - лениво пояснила супруга, двигая табурет. - Да позвонили. Я и забыла.
   Пред взором Сапрунова, ступившего, наконец, за порог, открылась картина полного раздрая. Табуретку с детскими коньками подпирала старинная швейная машинка с ножным приводом (Ира всё сопротивлялась отправке "Зингера" на свалку, обещая взяться за шитьё). Чемодан с летней обувью, в свою очередь, служил препятствием для передвижения машинки. За раскрытым чемоданом следовала стопка книг и горка верхней одежды. Из кухни несло кислятиной - два дня назад Ира поставила тесто, но до пирогов руки так и не дошли. Внутри Сапрунова, как в самоваре мигом пыхнуло недовольство:
   - Опять бардак!
   - Сейчас уберу, - равнодушно произнесла жена, перелистывая страницу в книжке изящным ноготком с безупречным маникюром.
   По этому ярко-красному ногтю Сапрунов понял, что к Ире забегала её маникюрша и что женщины полдня провели за пустой болтовнёй. Маникюрша стоила дорого и с работой справлялась хорошо, но кроме ногтей и перемывания косточек ни на что более не была способна. Сапрунов очертил взглядом огромные генеральские хоромы, пропитанные безнадёжной ленью и въевшимся беспорядком, представил, как бы сейчас хлопотала здесь Ниночка, вычищая и намывая до блеска, и как бы здесь деловито и безжалостно избавлялась от хлама Эльвира. У Ниночки, наверняка, и пироги давно благоухали на чистом столе, прикрытые чистым полотенчиком, и сама она встречала бы его в уютных и одновременно завлекающих шортиках, открывающих стройные спортивные ноги. Пусть бы даже и китайский шёлковый халат Эльвиры - но не эту бесформенную хламиду с жирными пятнами, и ворота которой так неожиданно возвышалась красивая греческая голова с изящной причёской. Похоже, к Ире забегала не только маникюрша, но и парикмахерша.
   Николай шумно вдохнул и выдохнул, пытаясь унять заколотившееся сердце, но не удержал его в узде, не выдержал, сорвался с резьбы. Он пнул ботинком табурет и вдруг закричал. Коньки вылетели из коробки, жалобно звякнув лезвиями. Сапрунов кричал долго. О том, что ему надоел беспорядок и эта заляпанная тряпка на супруге, и о том, что жена - курица и овощ. Что она ни к чему не стремится, ничего не хочет, не любит секс и не старается удержать его от соблазнов на стороне.
   - Я изменяю тебе, ты понимаешь это, Ира? - надрывался Николай в каком-то горячечном состоянии, когда всё уже всё равно и душа согласна на тартарары и всех чертей. - Отчего ты не видишь это? Или видишь, но тебе так удобно? Неужели тебе настолько до лампочки, что я делаю и с кем делаю? Что у тебя в голове, Ира?
   - Ты... изменяешь? - растерянно пролепетала жена, и Николай впервые за долгое время узрел в ней неподдельную искреннюю эмоцию, которая, впрочем, быстро погасла. - Это же плохо... Я стала некрасивой для тебя? Я постарела?
   - Ты красивая! - прогремел ей в ухо Сапрунов. - Ты красивее всех баб! Но ты курица! Отчего ты не никогда не смеёшься? Отчего никогда не танцуешь? Отчего никогда не поёшь? Отчего никогда не дурачишься с ребёнком? Отчего мы с тобой никогда не сидим за бутылкой вина и потом не трахаемся до посинения? На хрен сдался мне твой маникюр, если ты боишься испортить ногти в постели? Что за бред, Ира? Полный бред! Мы с тобой не семья, понимаешь? Мы... Мы сожители при дочери... Где она? Где дочь?
   - У подружки, - прошептала потрясённая Ира и зачем-то одёрнула хламиду. - На пятом этаже...
   - Не жди меня сегодня. Осточертел твой бардак.
   Он переоделся в штатское, демонстративно прыснул на себя одеколон и вышел вон. Ира, походив по комнатам, отодвинула-таки "Зингер", встроив машинку между креслом и телевизором в гостиной, отнесла табурет на кухню, понюхала тесто в кастрюле. Она взялась было за него, но из глаз покатились слёзы, и тесто откочевало обратно на плиту. Достав из холодильника пачку крабовых палочек, Ира бухнулась в кресло и, тихо поскуливая от обиды, принялась жевать, складывая бумажки от палочек к себе в карман. Аккомпанементом ей служил телевизор и сериал "Санта-Барбара", доживающий последние свои дни. Когда крабы закончились, закончились и слёзы, зато они щедро полились на экране. Погрузившись в переживания чужой и далёкой семьи, Ира тут же забыла о своих собственных переживаниях.
   Сапрунов же раненым зверем метался час или два по улицам до боли знакомого района. От быстрой ходьбы и морозного воздуха боль в душе утихла, уступив место какому-то отупению. Ноги сами его принесли к дому Ниночки. Закурив, Николай принялся ждать, не покажется ли Рукавица в окне, однако сквозь тихий снежок вместо Нины он увидел незнакомую пожилую женщину. Она зашторила стёкла, и старомодные тяжёлые портьеры отгородили её от посторонних взглядов. И это были другие шторы, у Ниночки же на окнах ранее висели прозрачные занавески. Благодаря этому мелкому факту Сапрунов догадался, что Нина переехала. Уж, не к Гурчинскому ли...
   Скрипнув зубами, Николай Александрович швырнул окурок в сугроб и направился к Пеговой.
   - Я не обольщаюсь, Коленька, - сказала та, встречая его в халате с хищными китайскими драконами, - ты приходишь ко мне ночь, когда тебе плохо, а не когда ты хочешь видеть меня.
   - Я хочу тебя видеть, когда мне плохо, - возразил Сапрунов. - Только тебя. Разве этого мало?
   Эльвира Альбертовна горько усмехнулась. Из-за этой усмешки гость её, чувствуя себя обязанным, не стал спрашивать, куда уехала Рукавица. Пегова умна. Подобный вопрос явно бы открыл Эльвире истинную причину плохого настроения Коленьки. Поэтому они тихо, по-домашнему распили бутылку испанского вина из шикарного бара Эльвиры, а потом тихо занялись любовью.
   Роскошный уют спальни и мурлыкающий Маркиз, пристроившийся на краешке кровати, а, может быть, хорошее вино вернули Сапрунова к покойному состоянию духа. Даже Нина улетела облачком из его мечтаний куда-то вдаль. Настоящая тёплая женщина - некрасивая, старая, но искренне любящая, - лежала рядом с ним, а вместе они, соревнуясь на изящество струйки, пускали дым к потолку.
   - Я переночую у тебя? - спросил Николай, зная, что ему не откажут.
   - Тогда я пошла к плите, - ответила Пегова, зная, что он знал, что она не откажет. - Голодный, наверное? Вином сыт не будешь.
   Она укуталась в шёлк, взбила волосы. Все недостатки её фигуры мигом померкли перед глазами умиротворённого Сапрунова. Эльвира умела выглядеть гармонично и уверенно.
   - Представляешь, - подала она голос из кухни, - Фурменко возвращается в школу! Помнишь её?
   - Как не помнить, - усмехнулся Николай Александрович. - И что она забыла в школе?
   - Хочет доучиться и закончить девять классов.
   - Делать ей нечего! Ей же долго учиться!
   - Три с половиной года. Она в шестом ушла, в шестой и вернётся.
   Сапрунов неожиданно весело и легко рассеялся. Потом вспомнил, что Фурменко звали по-старомодному, как и его почившую тёщу, - Галей - и умолк.
   Барышне Гале Фурменко, решившей взяться за ум, стукнуло шестнадцать, а её лапочке-дочке - два года. Просидевшая пару лет в пятом классе и оставшаяся на второй год в шестом, Фурменко отчаянно скучала на уроках и скуку преодолела весьма радикальным способом - забеременела от балбеса из восьмого класса. По-старому восьмого, а ныне девятого. Гале на тот момент исполнилось тринадцать, а её незадачливому ухажёру - четырнадцать. Высокая и фигуристая (шутка ли - четвёртый размер бюста!), созревшая года на три раньше срока, Фурменко терпеть не могла пыль учебников, но обожала пыль старых парадных и школьных раздевалок; она кривилась от изучения дряхлых и нудных наук, но с энтузиазмом окуналась в изучение мужских тел. Преодолеть зов природы, так прущий из неё, оказалось не под силу ни её усталой матери, ни учителям, ни последним благоразумным подружкам.
   Когда Фурменко обнаружила в своём организме нечто новое и ужасно интересное, она вопреки увещеваниям и настоятельным рекомендациям оперативно решить проблему, категорически возжелала рожать. Горе-отец, зашуганный насмешками приятелей и упрёками родителей, стремительно перевёлся в другую школу и постарался забыть о недавней любви. Сие обстоятельство ничуть не расстроило Галю. Всё ей было как с гуся вода, а о том, что лишний рот придётся кормить её матери, она предпочитала не думать.
   Сапрунов по долгу службы ставил тогда Фурменко и её недолгого кавалера на учёт в милицию. Ничего особо криминального за подростками не водилось, разве что курение и распитие пива, тем не менее ситуация была вопиющей - особенно с точки зрения дам из РОНО. С точки зрения самой Фурменко всё было нормалёк.
   В первый учебный день после зимних каникул с опозданием в десять минут в кабинет математики ввалилась рослая девица в кофточке, трещавшей на крепкой пышной груди. Вьющие каштановые волосы, собранные в толстый хвост, ореховые глаза и вздёрнутый нос придавали ей вид независимый и слегка вздорный. Девица, встав на пороге, коршуном с высоты своего роста оглядела класс, после чего двинулась к последней парте ряда у окна. Оттуда на неё таращились Вальцов и Лещинский. Барышня молча одним пальцем подцепила портфель Романа и перенесла его на соседний ряд - туда, где скучала Лена Кузьминова.
   - Там будешь сидеть, - грозно изрекла новенькая. - Собирай манатки и вали!
   - Эй! Тут я сижу! - воспротивился Вальцов, вскакивая со своего места. - Ты что творишь-то, кобыла!
   - Цыц, шпендик! - осадила его девица и подкрепила аргумент мощной оплеухой. Она приподняла Ромку за шкирку и довела его до Кузьминовой. Следом полетели его учебник и тетрадка.
   Вальцов, почуяв силу, заткнулся. Он демонстративно отодвинулся от соседки по парте и покрутил пальцем у виска.
   - Нина Витальевна, продолжайте урок, - приказала девушка. - А то эти дебилы так и будут на меня пялиться... Моя фамилия - Фурменко, я у вас в классе записана.
   - А что же не с сентября? - только и спросила Рукавица, обалдевшая от шумного вторжения не менее, чем дети шестого "В". На все вопросы о мёртвой душе в классном журнале и завучи, и директриса до сих пор отмахивались и загадочно говорили, что так надо.
   - Дочке садик дали только с нового года. Теперь можно и в школу ходить... А, ну, развернулся! Быренько!
   Фурменко состроила козу поглядывающему на неё Почаеву, и тот послушно устремил взгляд на доску. Рукавица с опаской продолжила рассказ о тупых и острых углах, а Галя принялась зарисовывать эти углы в свеженькой хрусткой тетради. Она писала старательно, чуть высунув кончик языка. Лещинский, смущённый внезапным соседством, старался внимать новой теме, однако взор его неумолимо соскальзывал на туго натянутую чёрную кофту Фурменко. Сквозь разошедшиеся края кофты нахально усмехался красный лифчик с кружавчиками. В классе веяли прохладные ветерки из щелей растрескавшихся окон, но Лещинский вытирал пот со лба.
   Около четверти часа в кабинете раздавался лишь скрип мела да мерная речь Нины Витальевны. Потом класс стал оживать. Вешнякова кинула бумажку в Кузьминову, Метёлкина что-то зашептала на ухо Рыковой, Зелинский затеял возню с Тумановым. Едва Нина Витальевна вздохнула и набрала в лёгкие воздуха, чтобы приструнить шалунов, как инициативу перехватила Фурменко. Она встала и молча отвесила затрещину Зелинскому, затем затолкала в рот Вешняковой брошенный комок бумаги. Болтушки Рыкова с Метёлкиной в ужасе захлопнули рты. Поравнявшись с учителем, Галя уложила руки в боки и грозно сказала:
   - Чтобы. Я. Больше. Этого. Не видела. На уроке. Должно быть. Тихо.
   Она взяла в руки линейку, транспортир и кусочек мела. Повернувшись к Нине Витальевне, Галя заявила, не ожидая разрешения:
   - Я буду первая решать у доски задачи. Какой номер решаем?
   С заданием она справилась не без помощи Рукавицы, но осталась ужасно довольна с собой. До самого конца урока в классе висела звенящая тишина.
   Как думала Нина Витальевна, ученица, переросшая одноклассников во всех смыслах, станет лишь ходить на уроки и, переступая через порог школы, превращаться во взрослого человека. У Фурменко была дочь, был интерес к плотской стороне жизни, был несколько порочный взгляд и привычка к табаку и пиву, но вместо стирки и готовки и вместо оттяга со сверстниками, Галя вдруг с восторгом погрузилась в детские забавы, как сама она выражалась. Выражаться-то выражалась, но первой вызывалась для переноса отметок из журнала в дневники сотоварищей, первой вызывалась помочь библиотеке в подклевании старых книг, первой неслась в магазин за гуашью для очередной стенгазеты. Девушка словно отыгрывала недогулянное детство и восполняла пробелы славной поры школярства. Ей было легче, чем юным одноклассникам, ибо её не терзали страхи и сомнения зарождающихся отношений. Все отношения у Фурменко уже случились. Интриги подростковой дружбы, коварство первых чувств, волнующее предвкушение будущего и открытие своего тела Галя уже испытала, пережила, перетёрла и могла себе позволить не отвлекаться на подобную чепуху. Её примером небеса показали, что в мире нет чёткого порядка со строгим течением событий и есть на свете люди, которые вольно переставляют возрастные эпохи. У Фурменко молодость предшествовала детству - что ж, это бывает...
   О конкурсе наглядных пособий, затеянном в рамках школьного соревнования на звание лучшего класса, Фурменко выразилась предельно кратко:
   - Мрак. Совсем Люська сбрендила.
   Рукавица мысленно согласилась с ней. Идиотический конкурс. Разве можно сравнивать красочный и привлекательный плакат для географии или биологии с набором сухих тригонометрических формул? Или жутковатые картинки по ОБЖ с обожжёнными, обмороженными, раздавленными и отравленными людьми с абстрактной таблицей Менделеева? Поэтому, когда бандерша Галя заявила, что конкурс дебильный и, значит, пособия они тоже будут рисовать дебильные, Нина Витальевна возражать не стала. Ей было даже любопытно, что за дебильные пособия собираются городить Фурменко и примкнувшие к ней активисты.
   - Эй, художник, - подозвала она Жухевича, - ты такое видел?
   Перед Денисом на парту шлёпнулся набор комиксов с явным порнографическим уклоном. От сероватой бумаги дешёвого издания с откровенными иллюстрациями мальчик покрылся красными пятнами. Он только и смог молвить:
   - Ну?
   - Давай так же, только без сисек-писек. В смысле, как мультик, но с формулами.
   - Комикс что ли нарисовать?
   - Что ли нарисовать!
   Денис глянул на классного руководителя.
   - Рисуйте что хотите, - сказала Нина, - хоть комиксы, хоть мультики. Только эту гадость я выброшу. Она вам не пример.
   Рукавица решительно подхватила похабные картинки, скомкала и отправила в мусорную корзину. Фурменко же прилипла к Жухевичу и принялась набрасывать план комической истории. Пунцовый художник, обалдевший от откровенных картинок и жаркого женского тела, старался как мог, но карандаш в его руке предательски дрожал. На следующий день он принёс готовые комиксы, раскрашивать их под руководством знойной барышни вызвались почти все мальчишки класса. Ребята в итоге соорудили занятную книжицу, в которой модный пацанчик в бейсболке и на скейтборде повергал в одиночку целую мафию, добывая драгоценные формулы. К восторгу и ужасу Рукавицы сие произведение взяло главный приз, а сама книжица неделю гуляла по рукам учителей математики и школьного руководства. Идейная вдохновительница этого безобразия светилась от счастья. С довольным лицом она показывала на крыльце школы грамоту своим подружкам, нахваливая "замечательный коллектив класса".
   Галя Фурменко по возрасту превосходила даже архаровцев-девятиклассников. Когда те задерживались на перемене и не спеша покидали кабинет, отвешивая щелбаны шестиклашкам, Фурменко наводила порядок и среди взрослых балбесов. Лебедякину, щёлкнувшего по носу Андрея Журикова, девица незатейливо засандалила в пах, а потом, когда тот переломился пополам от боли, классическим жестом треснула по шее. Лебедякин, ругаясь и охая, отполз, грозя страшными карами, но его одноклассники быстро вымелись в коридор. Связываться с бой-бабой никто не захотел. Достойным соперником для Фурменко оказался философичный толстый Иванцов. Он заявил Гале, что на самом деле она находится в психушке, а он - её лечащий врач, а всё вокруг ей только кажется. Фурменко спокойно попросила очистить палату, а не то она за буйную себя не ручается. Иванцов выставил вперёд кулаки, демонстрируя непрошибаемую мощь, но хитрая соперница смачно харкнула ему в рожу под гогот девятого "Д".
   - Видите, коллега, - сказал Иванцов оруженосцу Глобе, утираясь листком с самостоятельной работой, - пациентка воображает себя коброй. Готовьте галоперидол.
   Глоба заржал и, как ни странно, Фурменко тоже.
   В одну такую стычку с девятым "В" Галя, ярая поборница порядка и дисциплины, разогнав класс, заметила, что парень, сидящий за предпоследней партой в левом ряду, не спешит уходить. Юноша таращился в окно, отвернувшись от всех вполоборота.
   - Шевели булками, соня, - прикрикнула на него Фурменко и для верности толкнула в плечо.
   Парень со смешной фамилией Пузанчиков перевёл на неё стеклянные глаза, после чего упал под стол. Галя вместе с Ниной Витальевной достали его из-под парты и попробовали усадить.
   - Бесполезняк, он под кайфом, - вынесла вердикт Фурменко, придавая обмякшему телу Пузанчикова вертикальное положение, - это герыч, однозначно.
   - Ты откуда знаешь? - шёпотом спросила Рукавица.
   - Да мой..., - девушка споткнулась. - Короче, один знакомый при мне употребил и тоже так отрубился. Ей богу, такие же зенки были. Вы не думайте, я не употребляю. У меня ребёнок.
   - Я не думаю. Придержи его, пойду скорую вызову и родителей.
   На бегу к канцелярии Нина в голове крутила шестерёнками. В школу кто-то из учеников носит наркотики. И этого кого-то надо вычислить. Это уже второй случай, а если запустить, будет и третий, и двадцатый. Помнится. Лёша Лебедякин что-то говорил о тамбасовских - о шайке из парка возле "Ленфильма". "Как сторчатся, легче их будет разгромить"... Уж не та ли шайка имеет отношение к наркотикам? Не они ли снаряжают зельем глупый местный народ?
   Сама Нина, будучи для Пузанчикова отлично видимой мишенью, не рискнула ходить и вынюхивать. Любого учителя знают в округе на десять вёрст. Подсылать мальчишку - опасно, шайка задирает мальчиков и трясёт карманы, избавляя от мелочи. Аппетитные особы навроде Фурменко тоже могут оказаться в прицеле повышенного интереса. Кого хулиганы обычно игнорируют - так это мелких девчонок и старушек. Из старушек у Нины была одно лишь тётушка, но та страдала излишней педагогичностью и могла бы запросто затеять с шайкой-лейкой душеспасительную беседу о неподобающем поведении. Оставалась девочка... Девочка и собачка!
   Почти неделю Вика Лосева сразу после олимпиадного кружка, но перед мытьём полов у Тамары Евгеньевны ходила выгуливать Чару аж через пять кварталов по ту сторону проспекта. На пигалицу, возившуюся с крохотной собачонкой, действительно, мало кто обращал внимания. Вика забегала к Нине Витальевне раскрасневшаяся, пила травяной чай с сухариками и докладывала:
   - Они там каждый день бывают. Пузанчиков у них прям как родной. За Пузанчиковым мать бегает, сторожит, чтобы снова не вляпался, только он всё равно туда ходит. Они от дома пионеров до "Ленфильма" болтаются. Фланируют, ржут, как кони, и задирают подростков. Со взрослыми мужчинами они не связываются.
   Чара, собачка рыже-белой масти и неясного дворового происхождения, обладательница вытянутого почти как у таксы туловища, но остреньких лисьих ушей и шёрстки, волочащейся по земле, как у скотч-терьера, пристально слушала, с обожанием глядя на юную хозяйку. Вика давала ей кусочек и продолжала:
   - К этой шайке два раза на машине подъезжал молодой человек. Особые приметы: оттопыренные уши, бритая голова и нос картошкой. Толстый и круглый нос, как у клоуна в цирке. Мне кажется, я его где-то встречала.
   - Как к нему обращаются?
   - То Толяныч, то Колпак. Он им книжку оба раза передавал. Можно подумать, они большие любители читать.
   - Это не просто книжка, - уверенно сказала Рукавица. - Это для отвода глаз.
   - Я тоже так думаю. Пузанчиков - неразвитый двоечник, который двух слов связать не может, только "гы-ы-ы", да "гы-ы-ы". А тут прямо с радостью за книжку хватается... Нина Витальевна, а "Сага о Форсайтах" интересная?
   - Кому как. Она ужасно длинная. Я так и не дочитала - надоело и бросила.
   - Это вы зря. Надо было набраться терпения и дождаться конца. Обычно всё самое умное в книгах на конец припасено. Потому что если мораль высказать в начале, то читать будет не интересно.
   - Да какая там мораль, - пожала плечами Нина. - Живи по совести, делай своё дело, вот и вся мораль.
   - А если твоя совесть вступает в противоречие с другой совестью?
   - Тогда надо искать разумный компромисс... - Рукавица посмотрела на старенький свитерок девочки, на аккуратно заштопанные шерстяные носки, на копеечную резинку для волос и - на умненькое сияющее личико. - Ох, Лосева, и в кого ты такая рассудительная?
   - Значит, "Сага о Форсайтах" длинная, - сказала на это девочка. - Надо будет обязательно прочесть.
   - Она есть в школьной библиотеке, я видела, - поддержала её Нина. - Ираида Викентьевна будет тебе рада. По-моему, эту сагу никто отродясь в её библиотеке не брал. Будешь первой.
   Вспомнив об Ираиде Викентьевне, Рукавица на следующий день после разговора с Лосевой направила стопы в библиотеку.
   - Мне "Сагу о Форсайтах", - попросила она.
   - Надо же! - удивилась Ираида Викентьевна, отставляя в сторонку чашку с цикорием. - Как нынче популярен Голсуорси! Только что Викуся ваша спрашивала его. Уж, такая она умничка, такая лапочка!... Ангел мой, ты наливай, не стесняйся. Чашечка на полочке за тобой.
   Последние слова адресовались мальчику, сидевшему за столом для чтения возле расписного под хохлому электросамовара. Мальчик вместо книги, что лежала под его руками, изучал самовар - крутил краник, пуская кипяток на поддончик, заглядывал внутрь, приподымая крышечку. На предложение старушки-библиотекарши он помотал головой и сунул нос в книгу.
   Пятиклассник Бойчук указал на Жухевича как на убийцу свинки, но Нина решила не доверять огульно показаниям, а раскопать дополнительные доказательства.
   - Ираида Викентьевна, вы не припомните - в день, когда убили Донечку, кто к вам приходил из детей?
   - Так я ж, вроде перечисляла тогда, при директоре. - Библиотекарша удивлённо вскинула седые бровки.
   - Я имею в виду не в момент... ну, в этот момент, а за некоторое время до этого. Кто забегал, да потом ушёл. До уроков, например.
   - Я уж и не помню. А по формулярам искать хлопотно. Но если вы хотите...
   - Тогда можно мне взглянуть на формуляры Жухевича, Вальцова и Калабухова?
   - Разумеется!
   Она протянула Нине Витальевне три тонкие книжицы, и первое, что Нина заметила - запись в билете Дениса. "Популярные очерки о Средних веках", датированные нужным числом. Калабухов в библиотеку не заглядывал, а Вальцов взял "Муму" Тургенева.
   - Вы не упоминали о Вальцове и Жухевиче, - сказала Рукавица.
   - Они раньше были, потом ушли.
   - Это вы хорошо запомнили?
   - Я бы не запомнила, ангел мой, но Денис хотел взять иллюстрированную энциклопедию замков и сильно расстроился, когда узнал, что она на руки не выдаётся. Я угостила его конфетой, чтобы мальчик не огорчался, и предложила почитать энциклопедию в библиотеке. Он чуть не плакал, а я так переживаю, когда детки плачут! Вот уж не думала, что столь ничтожный повод так расстроит ученика.
   Поблагодарив ценного свидетеля, Рукавица вернулась в свой кабинет и принялась изучать классный журнал. Вдумчивое чтение принесло свои плоды. Четвёртый урок, на котором кто-то сгубил свинку Донечку, был физкультурой, и его прогуляла куча народа, в том числе и Вальцов с Жухевичем. Вальцов упоминался Ираидой Викентьевной, а Жухевич нет. Не было Жухевича и на третьем уроке - на литературе. Вальцов же был и вполне успешно осваивал "Муму" - по крайней мере, за урок ему поставили четвёрку. На втором уроке - ОБЖ - присутствовали оба. Графы с оценками в них были пусты, но в предыдущей клеточке у Дениса красовался трояк. Трояк у почти отличника! За этим трояком в клеточках близ Нового года теснился ряд звонких пятёрок, вытянувших их обладателя к отличной отметке за четверть. И кому как не учителю было знать, что оценку за самостоятельную работу на предыдущем занятии озвучивают и ставят на занятии следующем. То есть, в тот самый злополучный день...
   Картина постепенно начинала складываться. Жухевич, остро реагирующий на любую отметку ниже пятёрки, - до слёз, до дрожи, до тихой истерики - вполне мог убежать в библиотеку после подобного удара и переживать горе за чтением книги. Его слёзы, замеченные Ираидой Викентьевной, - не слёзы от невозможности взять домой "Замки", они - из-за постыдной тройки. Ничтожной ерунды, за которую безжалостная мать могла строжайше наказать запуганного ребёнка. Жухевич мог прятаться между стеллажами и два урока подряд, успокаивая нервы, рассматривать картинки с замками и рыцарями. И он же в порыве бессильного отчаянья и злобы мог сбросить напряжение, выместив злость на бедной свинке.
   - Ещё пару вопросов! - с порога закричала Рукавица, бегом возвращаясь в библиотеку. - Донечка у вас могла выбраться из клетки? И вы сами - вы в тот день выходили из библиотеки?
   Выяснив, что морская свинка порой устраивала побеги и что Ираида Викентьевна отлучалась для гигиенических нужд, Нина посчитала, что дело со свинкой закрыто и для подкрепления догадки достаточно повторно расспросить пятиклашку, видевшего кое-кого лишнего в библиотеке.
   Пока Нина носилась по школе, выясняя обстоятельства смерти свинки, Ольга Олеговна цепким взором обшаривала окрестности близ магазина, прикидывая путь к отступлению. Её нещадно штормило. Тошнота подкатывала к горлу комом, просилась наружу, причём незамедлительно и прямо здесь. Прямо здесь - это на ступенях булочной, возле которой не наблюдалось ни урны, ни спасительных кустиков. Поставив себе целью домчаться до чахлого газона с тощенькой берёзкой, Панина зажала рот и припустила что есть мочи. Еле добежав до заветного дерева, Ольга перегнулась в поясе и опустошила желудок. Стыдливо оглядевшись, она закидала снегом следы преступления.
   - Вам надо в больницу, - изрекла Фурменко, катая туда-сюда коляску с сердитой девочкой в сером тулупчике. Галя стояла с другой стороны от газона и с интересом следила за развитием событий. - А не то может быть гестоз.
   - Неделю назад была у врача, - ответила Ольга, почему-то не удивляясь ни замечанию, ни бесцеремонного внимания к ней ученицы.
   - За неделю можно сдохнуть. На этом сроке не должно уже тошнить.
   - А что, уже видно, какой срок?
   - Кому как, а мне видно.
   Малышка в коляске нудно заскрипела "Хоцю одицки", Галя посоветовала ей заткнуться и та, как ни странно умолкла.
   - Что такое "одицка"? - поинтересовалась Панина, щёки которой начали постепенно розоветь.
   - Водичка. Ни фига она не хочет пить, хочет нервы мне мотать... Да, Полинка? Ты хочешь маме нервы мотать?
   - Хоцю, - радостно согласилась девочка, похожая на шарик из-за толстой шубки и такой же толстой шапки.
   Ольга рассмеялась.
   - Вы лимон жуйте и поменьше волнуйтесь, - продолжила наставления опытная мамаша. - Насчёт врача усвоили?
   - Усвоила. Завтра с утра схожу. Мой врач как раз утром принимает.
   - А у вас кто? Не Константинова?
   - Габриэлян.
   - Она ничё, только дура. Лучше к Константиновой переведитесь.
   - Как перевестись? Она ж на другом участке!
   - Ну, вы как маленькая, ей богу! - усмехнулась Фурменко. - Денежку сунете, и вас переведут. Время-то тяжёлое, все хотят денег. Есть у вас денежки?
   - Есть. А сколько дать?...
   Галя подхватила Ольгу Олеговну под ручку и повела по дорожке, не переставая болтать. Девушки дошли до школы и обратно, и за эту недлинную прогулку Фурменко вывалила на будущую мать тонну полезной информации.
   - Рожать не страшно, - сообщила обременённая дитяткой ученица. - И не больно. Вернее, больно, но тяжелее, чем больно. Это как будто кросс на три километра сдаёшь, только не на три, а на сто километров. И не в кедах, а на лыжах по асфальту. Но у вас большая жопа, вы справитесь. У вас вылетит - не заметите.
   Пока Ольга раздумывала, не дать ли нахалке подзатыльник, Фурменко рассказала, что надо будет взять с собой в роддом, а также сколько стоят платные роды, и Панина решила повременить с подзатыльником. Она даже попросила Галю присесть и на лавочке в одном из дворов записала советы в изящный блокнотик в кожаном переплёте - единственный подарок от ракетчика, если, конечно, не считать того, кто поселился у неё в животе. Польщённая советчица терпеливо ждала завершения строчки и, как учитель на уроке, размеренно диктовала дальше.
   - А коляску лучше брать финскую, - сказала она. - Они вообще неубиваемые. Дорогие только, но зато вы и по грязи, и по снегу, и по траве, и по воде пройдёте.
   - Я не хочу по грязи, - робко заикнулась Ольга.
   - А придётся! Как начнёте гулять с ребёночком, сразу увидите, сколько у нас травы и грязи. Я вот пожлобилась, а потом жалела, что советскую купили. Колесо отвалилось через полгода. Эх, были б деньги у матери, купили бы финскую!
   - Где же её достать? - задумалась Панина.
   - Ой, да не вопрос! Сейчас торгашей развелось - мотаются в Финку, привозят всякое барахло, потом продают здесь втридорога. В конце Тамбасова есть комок с финскими товарами, я в нём коляску видела. Девки говорили, там и на заказ привезти могут. Бывают такие - с отстёгивающейся люлькой. Отстегнёшь и несёшь ребёнка как в сумке. Можно в магазин с ним зайти или в поликлинику.
   - Не может быть!
   - Может, может... Я и говорю: финские - самые удобные.
   Следуя гремучей смеси врождённого любопытства, страстности натуры, не терпящей полутонов, и некоторого перфекционизма, Ольга Олеговна не стала долго раздумывать, и на следующий день сразу после врача, двинулась на улицу Тамбасова в "финский комок". Рубиновые серёжки с кольцом, самонадеянно присланные Степаном, она решила отдать при первой возможности, то есть при первой встрече с необычным поклонником, но пока встреча не предусматривалась, украшения с удовольствием возлегли на предназначенные для них места. Днём носить их, конечно, не полагалось, но в театр идти было не с кем, да и не сегодня-завтра с рубинами пришлось бы расстаться.
   Блистая алыми огоньками на мочках ушей и пальцах, Панина важно ступила в полуподвальное помещение, загромождённое кожаными пальто и куртками, пуховиками, стиральными порошками, шоколадом, кофе, банками с брусничным и клюквенным вареньем. В самом дальнем углу возле полок с ядовитыми на вид жевательными конфетами стояла колясочка нежно-салатового цвета, пригодного и мальчикам, и девочкам. Коляска просто потрясла Ольгу Олеговну. Невиданное чудо на толстых рифлёных колёсах - вот она, хвалёная повышенная проходимость! - со множеством кармашков, корзиночек, накидок для разной погоды выглядело приветом из фантастического будущего. Образ обычной советской коляски с её лаконичной конструкцией и отсутствием удобных приспособлений мигом померк в глазах Ольги Олеговны. Контрольным выстрелом в голову оказалась муфта на ручке. Чтобы не стаскивать постоянно варежки, обращаясь к младенцу, можно сунуть ладошки в тёплую меховую муфту и катить себе, ни о чём не беспокоясь! Это ж какая забота о мамочке!
   - Беру, - дрожащим голосом произнесла Панина. Ценник на чуде-устройстве вещал о половине скопленных ею средств, но инфляция неслась на всех парах бешеным локомотивом, и даже если бы стоимость равнялась сумме всей заначки, Ольга всё равно купила бы её.
   Взгляд продавца, стоявшего за спиной, пробуравил затылок. Ольга обернулась. Молодой человек среднего роста сразу не понравился Паниной. Ему явно было не больше 25 лет, однако на грубо вылепленном лице его проступали следы испробованных пороков. Нос его, и без того сломанный, на кончике превращался в форменную лепёшку. Лоб бороздили морщины, под глазами нависали тёмные мешки. Башка начисто выбрита и похожа на неотёсанный валун, извлечённый из питерского болота. Ольга подумала, что при оттопыренных ушах не стоило брить голову налысо, однако поймала жадный взор, прикованный к её дорогому кольцу, и инстинктивно спрятала руки в карманы. Лопоухий типчик вызвал в ней бурную антипатию.
   - Вы продаёте коляску? - повторила она.
   - Продаю. Тебе, красавица, она зачем?
   Голос человека оказался столь же противным, как и внешность. В нём слышались и блатные нотки, и диалектные - вологодские, как безошибочно определила учительница географии.
   - Мы с вами на ты? - осадила его Ольга. - Гражданин, примите деньги и отдайте коляску.
   Продавец, подвигав челюстью и посмотрев на часы, вдруг кинулся к двери и запер её.
   - Какая красивая чика, - сказал он масляным голосочком, подступая вплотную.
   - Гражданин, я в положении, и прошу оставить ваши заигрывания. Мне скоро рожать, - строго осадила его Ольга, делая шаг назад.
   - Ну, и рожай, - ответил лопоухий, - если сможешь...
   Он нагло потащил Ольгу в подсобку, та закричала, оказывая сопротивление. Гадёныш с картофельным носом ударил Ольгу в висок. Голова у Паниной закружилась, к горлу подкатил ком, подступила тошнота. Ольга, рассвирипев, каблуком сапога принялась молотить насильника по коленям и голеням, тот охнул и толчком отправил жертву на пол. Неизвестно, чем бы окончилась эта борьба, если бы не раздался настойчивый стук в дверь.
   - Анатолий, откройте! - донёсся женский властный голос из-за двери. - Я знаю, что вы здесь.
   Негодяй по имени Анатолий выматерился и с неохотой отлепился от Паниной. Но прежде, чем уйти, он пристегнул её наручниками к стальному стеллажу. Захлопнув тяжёлую, чуть ли не бронированную дверь подсобки, продавец поспешил на зов. Ольга набрала в грудь воздух, чтобы закричать о помощи, но благоразумно решила сначала прислушаться к речам гостьи. В боевиках и детективах, столь уважаемых пленницей, иногда призыв к помощи лишь усугублял ситуацию, особенно когда зов адресовался новому члену шайки.
   - Это вам, - сказала женщина, и Ольга услышала, как на прилавок что-то поставили. - В прошлый раз у вас была недостача. Имейте в виду, Анатолий, это дурная практика. На первый раз всего лишь штраф в двойном размере недостачи. И я вам не советую доводить дело до второго раза. Вспомните Илью Никодимовича...
   - Да я это..., - начал оправдываться Анатолий, мигом меняя тембр на лебезяще-уничижительный. - Я просто забыл... Я верну...
   - И завязывайте со своими бабами. На вас жалуются. В милицию уже полетела бумажечка от одной вашей шлюхи. Между прочим, от несовершеннолетней шлюхи.
   - Это Ленка что ли?... Да я ей!...
   - С ленками разбирайтесь сами, но прошу избавить нас от необходимости решать вопросы с милицией. Ленка - это ваш последний инцидент. Если подобное повторится, то мы вынуждены будем с вами расстаться. Вы понимаете меня?
   - Понимаю, - прошелестел продавец.
   - У вас машина на ходу? Мне надо срочно попасть в Гатчину.
   - Дак, бензин...
   - Нет проблем. Заедем к Эльдару.
   - К Эльдару... - Ольга почти воочию видела, как исказилось лицо Анатолия. Раздражение, страх и разочарование в равной пропорции просквозили в его интонации. - Когда?
   - Сейчас. Когда же ещё?
   Далее последовали шаги, скрип ключа, запирающего подсобку, щелчок щеколды и выключателя. В магазине финских товаров стало тихо и темно.
   Панина попробовала присесть - стоять пристёгнутой было очень неудобно. Сидеть с поднятой рукой, однако, оказалось ещё неудобнее. Промаявшись некоторое время, Ольга нашла выход из положения - она скинула на пол какое-то шматьё с полки и устроилась на ней, прислонившись к опоре. По её прикидкам путь на машине до Гатчины занимал бы не менее полутора часов. Столько же обратно. Плюс дела в самой Гатчине. Значит, торчать здесь как минимум до обеда. А дальше... Что будет дальше, Ольга думать отказалась. Ничего хорошего ждать не стоило.
   Часы ожидания текли томительно и тяжело. Ольгу несколько раз вырвало, желудок стал пуст, и мигом одолел страшный голод. Потом захотелось в туалет - пришлось мочиться тут же, с трудом стянув облачение. От гадких запахов снова замутило и снова тело стали сотрясать рвотные спазмы. Когда навернулись слёзы отчаянья, пленница взяла себя в руки и принялась громко петь. Она ничуть не надеялась на то, что кто-либо услышит её голос из подвала, но так было легче переживать заточение. С песнями на устах плен превращался в глупую затянувшуюся игру...
   Жизнь порой творит удивительные кульбиты и редкостные выверты. Поздним вечером в едином мнении насчёт этого сошлись два пожилых человека. Они уже приговорили бутылку беленькой, вспоминая былые годы - годы службы на глухой погранзаставе - и собирались откупоривать новую крышечку.
   - Гунько, не надо! - жалобно говорила жена одного из них.
   - Надо! - возражал тот, кого назвали Гунько. - Как же не надо? Чай, не каждый день друг приезжает! Эх, Витя, сколько ж мы с тобой дорожек протопали!
   - Протопали! - соглашался захмелевший Витя, влюблённо глядя на товарища, а супруга Гунько не унималась:
   - Гунько, у тебя завтра уроки!
   - Уроки - тьфу!... Я заболею. Гриппом заболею!... Витя, а у меня дочка - врач. Во какой доктор! Она мне в любой момент больничный сделает.
   Жена Гунько горестно вздыхала и доставала из кладовой очередную банку огурчиков.
   Когда наутро к третьему уроку выяснилось, что отставной военный Гунько, старый преподаватель ОБЖ, на работу не выйдет по причине гриппа, Маргарита Аркадьевна недолго думая набрала номер Паниной. Беременная - не больная, решила Муниц, а деньги лишними не бывают. Завуч четверть часа подряд названивала Ольге Олеговне, но трубку никто не брал. Панина и не обязана была сидеть дома в законный выходной, но для очистки совести Муниц заглянула к Рукавице.
   - Вы не знаете, где ваша коллега? - сурово вопросила она.
   - У врача, - уверенно заявила Фурменко, не давая открыть рта Нине Витальевне. Класс с интересом прислушался. - Только она должна быть давно дома, потому что беременных принимают до десяти, а потом других баб...
   - Фурменко! - приструнила Рукавица.
   - Ну, женщин... А если её дома нет, то она пошла за коляской в финский комок... В смысле, магазин. Можно я сбегаю, посмотрю, там она или нет?
   - Сбегай, - разрешила завуч, страстно желающая найти замену учителю ОБЖ
   Кто знает, как сложилась бы судьба Ольги Олеговны, кабы к майору Гунько не нагрянул вдруг гость из глубинки? Кабы не стали мужички выпивать да не перебрали лишнего? Жизнь порой творит удивительные кульбиты и редкостные выверты, но выверты, похоже, весьма благосклонные по отношению к женщине, голосящей во всё горло "По долинам и по взгорьям" и "Нас в атаку Родина пошлёт".
   Галя Фурменко бодро доскакала до магазина, где выставлялась волшебная коляска, подёргала дверь и удивилась. Финский комок обычно торговал с утра до ночи, и если он закрылся, значит, что-то случилось. Девушка потопталась у ступеней, покрутила головой, однако никаких намёков на отбежавшего продавца не заметила. Тогда она перевалилась через забор и, бухнувшись на колени, принялась вглядываться в заиндевевшее окошечко подвала. По тёмному окну Фурменко догадалась, что продавец не просто отлучился, а закрыл двери всерьёз и надолго. На всякий случай Галя послюнявила морозные узоры, и приплющила глаз к дырочке. Углядеть ничего не удалось, зато уши её уловили странные звуки. Сняв шапку, Фурменко вместо глаза прислонила ухо и озадаченно замерла. В подвале кто-то был, и этот кто-то пел песни!
   Шлягеры прошлых лет Ольга Олеговна перемежала криками о помощи. Она трижды прокричала "Спасите-помогите, убивают!" и перешла к хитам шестидесятых. Галя без труда по крикам опознала голос учительницы и понеслась обратно в школу.
   - Нет, её там нет, - сказала она Маргарите Аркадьевне, которую ужасно недолюбливала за чрезмерные распекания на педсоветах и капанье на мозг матери три года назад. Но едва Муниц удалилась, горячо зашептала Нине Витальевне о том, что сумела расслышать.
   Рукавица приняла решение в один миг. Она колебалась едва ли десяток секунд, раздумывая, кого звать на подмогу - Сапрунова или же Степана Соловьёва. Предпочтение было отдано последнему, ибо милицейская махина не столь проворна и... и потому что видеть лишний раз Николая совершенно не хотелось! К тому же по части спасения прекрасных дам браток в малиновом костюме был явно более заинтересованной стороной.
   Раз уж пол-урока пошли насмарку, Фурменко вновь отправили по делам - на сей раз вместе с Дымовой за Степаном и, если повезёт, прочими братками. Неизвестно, что наплели им барышни, но дружная бригада крепких парней прибыла в школу со скоростью, превышающей нормативы пожарных или скорой помощи.
   - Василий Валентинович! Голубчик! Присмотрите за моими архаровцами! - взмолилась Нина, увидев на бегу, что Бугай слоняется по коридору в окружении седьмого коррекционного "Г". У "гэшек" должен был быть урок математики, но они не спешили ни переодеваться, ни готовиться к формулам и скобочкам, зато с явным удовольствием внимали физруку, когда тот на примере Талалайкина демонстрировал захват и подсечку.
   - У меня другой класс... - начал возражать Бугай, но пацаны радостно завопили, что они лучше они снова сходят на физру, чем на математику, а Нина успела скрыться из глаз, и Василий Валентинович пожал плечами. Физ-ра, так физ-ра, хоть и не по уставу!
   Двери "комка" по-прежнему были заперты, но в подвальном окне горел свет. Похрустывая по снежку, Соловьёв и двое его товарищей обошли дом вокруг и о чём-то пошептались. Степан бесцеремонно велел Нине исчезнуть за углом и ждать, пока не позовут. Рукавица сделала вид, что послушалась и, оббежав здание, стала наблюдать с противоположной стороны.
   Магазин братки вскрыли быстрее, чем Нина вскрыла бы консервную банку. Они с криками скатились по ступеням, роняя или намеренно швыряя что-то тяжёлое, громыхающее. Среди ответных восклицаний Нина различила два голоса - мужской и женский. Сомнений у Нины не было - женский принадлежал Ольге. Манкируя приказом Степана, Рукавица, зачем-то пригнувшись, по-спринтерски перебежала из-за угла к окошку и прильнула к нему, распластавшись прямо на снегу. Но не снег, а открывшаяся картина заставила её похолодеть. Бритоголовый парень, прижав к себе Ольгу и приставив к её горлу нож, визжал свиньёй и извивался. Трое братков с наставленными на него стволами шевелили губами отрывисто и резко, слов их Нина не разбирала.
   Когда один из товарищей Степана сделал неосторожный шаг вперёд, бритоголовый тронул шею заложницы. Увидев кровь, браток поспешно отпрянул, а Соловьёв с хрустом сжал зубы. Нина отпрянула от стекла, так как Степан заметил её и нагнал на лоб ещё больше складок. Рукавица, чьи мысли метались испуганными птицами, торопливо зашагала вдоль дома. Она ходила по палисаднику туда и сюда, пытаясь сообразить насчёт помощи. От отчаяния или же от безысходности, а, скорее всего, от нервного напряжения, она выдрала железный прут из чахлого заборчика, огораживающего цветник, и со всей силы шарахнула им по ржавому навесному замку двери, соседней со входом в "комок". Замок звякнул и рассыпался. Нина, подёргав ручку и расшвыряв ногой слежавшийся снег, отворила дверь, явно забытую на пару десятков лет, и прокралась внутрь. После оглушительной долбёжки по замку идти крадучись не имело смысла, но тело принимало решения быстрее, чем Нина думала.
   По тёмному спуску и такому же тёмному коридору она успела дойти до стены и нащупать другую дверь. В тот момент, когда Рукавица оглаживала пыльную ручку и щербатую филёнку, дверь распахнулась и Нину с ног сбила чья-то туша. Через миг её окатило волной тухлого дыхания и резким криком, от которого засвербило в ушах:
   - Стоять! Порежу! Одну порезал, а другую нах... убью!
   Ольгу порезал! А как же ребёнок?! Что с ним?... Воображение немедленно живописало распростёртое на холодном полу тело и бурую лужу крови. И безмолвный крик нерождённого малыша. И тут же всё поплыло перед глазами, воздух тут же приобрёл упругость, отчего каждый звук вдруг стал тянуть за собой липкие волны. Даже в темноте она видела эти колебания - многократно отражаясь от стен, они складывались в хаотичную интерференционную решётку и искажали пространство. Ощутив, как подобно этим волнам в груди её клокочет ярость, Нина резко выдохнула и вывинтилась из зловонной хватки. На миг её коснулось крыло удивления - вывинтиться оказалось легко, поскольку нападавший шевелился заторможено, как сонная муха, и движения предугадать не составляло труда. Удивление сменилось гневом, гнев - расчётом, и вмиг на гадёныша, посмевшего поднять руку на будущую мать, обрушился железный прут. Тот самый, что пару минут назад бил по ржавому замку.
   Наверное, она пребывала в том изменённом состоянии, именуемом словом "амок", в котором не чувствуется ни боль, ни время. Она безмолвно и яростно молотила по чему-то мягкому, крушила какой-то мусор, кружась в диком первобытном танце, пока её не оттащили назад и не зашептали "Ну, всё, всё... Не бойся, я здесь... Всё кончено уже...". Шатаясь, уткнувшись в широкую, тёплую и безопасную чью-то грудь, Нина вышла на солнечный свет, и только там её отпустило. Она посмотрела на свою руку, на прут, на кровь, капавшую с его конца, попыталась разжать кисть, но пальцы упорно не желали расставаться с оружием. Усилия, направленные к руке, потекли по иным каналам и достигли глаз. Нина почувствовала, как по щекам и губам потекла солёная вода, и эти капли нежно промакивал кто-то большой и сильный. Выронив, наконец, железяку, Нина вскинула глаза - слёзы с её лица смывал поцелуями Сапрунов.
   - Ты?...
   Она отшатнулась, затравлено озираясь по сторонам.
   - Я. Так сказать, при исполнении.
   _ Это я его привела. - Галя Фурменко выступила вперёд из-за спины Сапрунова. - Вы убежали, мы вернулись, а тут Николай Александрович пришёл в школу, я и сказала. Потому что милиция лучше, чем... чем непонятно кто.
   Она осторожно глянула в сторону, где Степан Соловьёв хлопотал над Ольгой, а два его уголовных приятеля тянули сигареты, зажав меж собой бритоголового. Бритый, отделанный в полное мясо, тихо поскуливал. У одного из его конвоиров из рассечённой брови текла кровь, и он её смазывал пятернёй.
   - Коляска! - закричала вдруг Ольга, приходя в чувство и вскакивая с рук Соловьёва разъярённой фурией. - Если его заберут, то как я куплю коляску?! - Панина ткнула пальцем в сторону бритого. - Погодите! Я сначала куплю коляску, а потом делайте с ним, что хотите!
   Под ошарашенные взоры присутствующих она лихо сбежала вниз и выскочила обратно, волоча за собой вожделенную вещь.
   - Вы, Анатолий, идиот, - назидательно сообщила Ольга неудавшемуся насильнику, - говорили же вам не связываться с бабами, говорили?... Кстати, деньги за коляску я положила в ящик стола. В коляске была книга Голсуорси, я положила её туда же. Наверное, кто-то забыл из покупателей, сами вы вряд ли осилите такое произведение.
   - Боевая у тебя подруга, - сказал Степану парень с рассечённой бровью и сплюнул. Соловьёв горделиво приосанился и боевую подругу. Та не стала сопротивляться.
   - Молодцы. Так держать, - злорадно прошептала Анна Леонидовна Жухевич, укладывая фотоаппарат в сумку. Жухевич стояла чуть поодаль, выглядывая из-за ствола огромной старинной липы, чудом пережившей все катаклизмы несчастной страны и несчастного города. Аппарат, что она бережно уложила в рабочий портфель, был настоящей диковиной - "Полароид" вместо алиментов передал перед Новым годом отец её сына. Жухевич не хотела брать натурой, но "Полароид" ошарашил мгновенностью и простотой использования, тем более, что желания возиться с плёнками и реактивами у неё вовек не появлялось, а фотографий хотелось. Откуда у безработного художника столь ценная штука, спрашивать она не стала, позволив искушению одержать верх над принципами.
   Анна Леонидовна повертела в руках снимок, на котором Нина и Николай стояли, тесно обнявшись, и казались близкими - чересчур близкими! - знакомыми. На тонких губах её мелькнула холодная улыбка. Кадр был пойман просто виртуозно!
К оглавлению

Глава 21
Триумф

   В ту ночь Игорю не спалось. Огромные, налитые спелостью звёзды вот-вот готовы были упасть с чернильного небосклона - подставляй кепку и лови, любуясь их ярким фонарным сиянием. Прошелестела сова, ухнув из высокого можжевельника, следом зарыдала неизвестная птица, оплакивая никчёмную жизнь. Жаркий ветер, не понижающий градуса даже ночью, взъерошил волосы надо лбом, но не принёс ожидаемой прохлады.
   Игорь посочувствовал птице. Порой его снедало желание так же, как она, покричать о никчёмности и бессмысленности происходящего с ним. Но кричать здесь запрещено. Можно только насторожённо вслушиваться и дёргаться от каждого шороха. А ещё можно колоть рукою орехи. Сжал в кисти зеленоватый грецкий орех и с силою сдавил, вымещая на неуступчивой скорлупе скопившуюся тяжесть. Коллеги снимали груз с души выпивкой или пахучей самокруткой, но Гурчинский не жаловал вещества, меняющие сознание - после них он работал неэффективно и слова подбирались большей частью не те.
   Он вернулся в "модуль", радуясь, что живёт один, без соседей - редкая роскошь в нынешних условиях. Лёг на койку, скинув ботинки, и уставился в тёмное окно, откуда продолжали доноситься вздохи, рыдания и шорохи южной ночи.
   "Partaw-i haqast Бn mash?q nНst
   KhБliqast Бn g?yia makhl?q nНst..."
   Разве способен протяжный и многозвучный русский язык передать эти ёмкие строки, эти внутренние рифмы и сложные аллюзии? Игорь повернулся на бок, закинув руку под голову.
   "Она - свет истины, а не возлюбленная.
   Она - создатель, можно сказать, что она не создана..."
   Длинно и рыхло! Оригинал упруг, скручен пружиной, готовой в любой миг взорваться, а на русском - вяло и пафосно. И совсем не соблюдён размер. Будь Игорь дома, глазей он на дождь за стеклом, сидя за письменным столом в окружении книг и чашек чая, которые заботливо подносит и уносит мама, он быстро бы справился с переводом. Но тут жара плавит мозг, и из-под каждого куста светятся хищные глаза врага. Душно, страшно. Недели щёлкают одна за другой, а перевод стоит, как упрямый верблюд посреди шумного базара.
   Подспудная привычка тела вслушиваться и вглядываться всей кожей в темноту подбросила его вверх, заставив вжаться в стену.
   - Не бойся, я не причиню тебе боли, - колокольчиком прозвенел мелодичный голос. - Посмотри сам и убедись.
   Девушка говорила не на местном наречии, а на балучи - Игорь изучал его факультативно на спецкурсе. Курс вёл мечтательный пожилой профессор, полиглот, не замечающий ничто на свете, кроме маснави. Гурчинский был единственным студентом, записавшимся к нему на балучи. Кому он был нужен, этот балучи - язык диких племён, вся культура которых состояла из золотых женских украшений и длинных познавательно-энциклопедических колыбельных песен?
   Гурчинский молчал. Появление девушки здесь - это было просто невозможно. Совсем невозможно. Но она стояла под окном и тихонько водила рукой по москитной сетке - Игорь видел её тонкие белые пальцы. Он знал, что открывать нельзя, что это неминуемая смерть, но то ли жара, то ли злое ощущение никчёмности продиктовали приказ сделать шаг вперёд и открыть створки.
   Светловолосая девушка в длинном платье и множеством золотых колец на ушах смотрела на него взглядом одновременно мудрым и порочным. Через кольца шла длинная цепочка, позвякивающая от малейших движений головой. Русые волосы и прозрачные глаза гостьи смотрелись ещё более фантастически, нежели само её появление. Здешние женщины, смуглые и смоляные, разительно отличались от пришелицы. Руки девушки были пусты, одеяние обтягивало стройную фигурку. Как ей удалось обойти кордон? Не иначе загипнотизировала всех караульных сразу. Гостья неожиданно ловко забралась в комнату, лихо перевалившись через хлипкий подоконник. В сиянии звёзд и луны она казалась сошедшим с экрана персонажем сказки - Игорь залюбовался ею. Девушка ласково провела по его лицу ладонью, и кровь вспыхнула в нём.
   - Кто ты? - спросил он дрогнувшим голосом.
   - Меня зовут Свет Мира, а местные кличут Нурджахан.
   - Кличут... Ты будто бы о собаке сказала.
   - Они меня собакой и считают, - отрывисто бросила девушка. - Потому что мой род идёт от Великого Искандера. Мы - светлые.
   - Ваш народ - не светлый. Балучи - это цыгане.
   - У нас есть разные племена. Моё племя светлое. За это нас не любят. Вот, смотри...
   Нурджахан скинула платок, развязала пояс. Шёлковая ткань с шелестом соскользнула с тела и обнажила девушку. Гурчинский, подавив крик, отшатнулся - у его гостьи вместо груди темнели страшные, грубо штопаные шрамы. Девушка прикрыла их руками
   - Не только здесь, - сказала она. - В другом месте тоже.
   - Кто это сделал?...
   - Муж. Он хотел, чтобы я очистилась от греховности, чтобы не могла ничего ощущать. Чтобы лишить меня силы.
   - Тебя выдали замуж насильно?
   - Да. Меня похитили, а братьев моих по вере убили.
   - Ты не мусульманка? - удивился Гурчинский.
   - Я верю в Аллаха, но мы суфии. У нашего рода другие суфийские обряды, не как у всех. У нас уважают женщину и почитают любовь.
   - Ты говоришь о любви к Аллаху?
   - А разве есть иная любовь? То, что чувствует твоё сердце при взгляде на женщину, а моё - на мужчину, - это та же любовь. Божественная благодать снисходит разными путями, в том числе и через желания тела. А местные отвергают подобную форму любви, ненавидят её и называют грязной похотью.
   Игорь изумлённо взирал на обнажённую гость. Женщины этих мест обычно не смели и рта раскрыть, не то что философствовать. А обнажаться в присутствии мужчины... Она или сумасшедшая, или что-то скрывает.
   - Я не сошла с ума, - покачала головой Нурджахад, читая мысли Гурчинского. - Я хочу испытать то, что назначено мне волей Всевышнего. - Она вплотную подошла к Игорю, обвила руками за шею, зашептав горячо и страстно и вызывая вдруг в нём необычное физическое волнение, не гасимое уродливыми отметинами на её теле. - Дух Всевышнего истекает любовью. Любовь - это ручеёк, и нужен сосуд для наполнения души живительной водой. Женщина - тот сосуд, в которой льётся Любовь Всевышнего. Мужчина же пьёт из этого сосуда. Я давно следила за тобой, ты не такой, как твои люди. Ты мечтаешь. У тебя глаза умные. И добрые. Я знаю, что ты не откажешь.
   - Но ты сказала, у тебя там тоже...
   - Мой глупый муж думает, что достаточно отрезать снаружи, - зло рассмеялась Нурджахан. - Здешние тупые свиньи - неучи, они не знают, что на чогуре женского тела не одна единственная струна. Наверное, две другие его жены - бревно да барабан.
   - Он им тоже?...
   - Нет. Они обычные - чёрные овцы. Не думай о них, думай обо мне. Ты не такой, как здешние, хоть и чёрен волосами. Говорят, вы умеете быть нежными. Умеете отдавать, а не только брать.
   Игорь кивнул:
   - Я попробую.
   И подхватил невесомую фигурку на руки, преисполняясь той жгучей жаждой, что порой приводит к безумию. Опустошённый и изголодавшийся, измученный жарой и пустотой души, он истово исполнил странную просьбу гостьи, отчаянно сдерживаясь, чтобы не сжать так, как сжимал он грецкий орех, эти хрупкие запястья, эту прозрачную шею, эти воздушные волосы. Ему не сразу удалось ослабить напряжение Нурджахан, он потратил, наверное, час, несколько раз приближаясь к высшей точки кипения и усилием воли отодвигая её. Он ласкал так, будто Всевышний только ему и только в первый раз открыл возможности наслаждения телом. Игорь не был сильно искушён в том, что он в ту ночь творил, но истинной любви не нужен опыт. А он по-настоящему любил в ту ночь маленькую светлоглазую пришелицу, которой более бы подошло имя Светлана или Ольга, нежели Нурджахан.
   Долгий протяжный вздох гостьи возвестил о том, что Игорь может больше не сдерживаться, и вся его любовь бурным горным селем обрушилась на девушку.
   - Ты можешь забеременеть, - обеспокоенно произнёс он, приподымаясь на локте. - Но я тебя не оставлю.
   - Завтра мне будет уже всё равно, - ответила Нурджахан отстранённым тоном, от которого у Гурчинского мороз прошёл по коже. - А сегодня я хочу отблагодарить тебя. Ни один из здешних мужчин не смог бы дать мне знания, которые дал ты. Вот. Это тебе.
   Она встала с койки, на корточках пошарила рукой в складках брошенного на пол платья, а затем припала губами и ладошками к руке Игоря.
   - Зачем? Что ты? - смутился тот.
   На ладони его лежали три золотые штуки: серьги и подвеска. Украшения поблёскивали камнями, цвет которых в темноте он разглядеть не смог.
   - В них будет жить любовь, - сказала Нурджахан. - Отдашь их той, кого полюбишь и кто будет светел. Они принесут ей мудрость и безмятежность духа. Они передавались в моём роду от бабки к матери, от матери к дочери много веков подряд. У меня не будет дочери, поэтому я отдам их тебе.
   Пока Игорь раздумывал, как бы поделикатнее спросить, почему у девушки не будет дочери, Нурджахан быстро накинула на тело тряпицы и скрылась в темноте ночи. А он, ошалев от произошедшего -- дрёма ли то была или явь или галлюцинации от жары и скуки, -- рухнул в сон и мигом очнулся. То есть, ему показалось, что между тем, как голова коснулась подушки, и тем, как ему скомандовал подъём летёха Ряпушкин, состоявший чем-то типа оруженосца при командире части, промелькнул миг, а на деле прошли добрые три часа.
   - Пошли, надо с местными потрындеть, - сказал Ряпушкин. - Они волнуются, говорят, наши полдеревни вырезали.
   - Наши? - не поверил Игорь. - На кой ляд они нам сдались?
   - Мы же неверные. Так и горим желанием всех их кончать. - Ряпушкин сплюнул, помолчал, потом добавил. - Да, в общем, я бы не был против этого. Сучьи дети. Достало всё. Скорей бы домой...
   Кишлак, стоявший в пяти километрах от лётной части, и кишлаком назвать было трудно. Десяток убогих глиняных хибар, из которых выглядывали вечно грязные насторожённые детские мордахи. Узкая тропинка к роднику, молчаливые тощие фигуры под чёрными балахонами с кувшинами на плечах. Слепой старик, бессмысленно таращившийся прямо на солнце. Худой кабысдох, жадно следящий за старухой, ощипывающей какую-то птицу. Коза, меланхолично жующая сухие колючки. Пугающая тишина и пыль, пыль, пыль...
   Так было всегда, но не сегодня. Сегодня в кишлаке воздух звенел от воя. Выла старуха, выл старик, выли дети, выли женщины под покрывалами. Гурчинский, сопровождаемый двумя стволами "Калашникова" (сам он оружие не носил, да ему и не полагалось), приблизился к копошащейся возле одной лачуги груде людей.
   - Это ваши сделали, - сказал один из двух мужчин, укладывающих окровавленные тела на белые полотна ткани. - Вы нам за это заплатить должны.
   Игорь перевёл, и отряд возмущённо зашумел.
   - Зачем нам резать ножами? У нас другое оружие, - возразил Гурчинский по-русски, чтобы обозначить своё мнение для капитана, возглавлявшего переговорщиков, и когда капитан кивнул, повторил на родном языке убитых.
   Его мутило и шатало. Десяток изрубленных, истыканных кинжалом и истёкших кровью трупов выглядели ужасно. Боевые действия рядом с частью, где служил Игорь, не велись -- местность давно была зачищена, и Гурчинского миновала участь лицезрения искалеченных тел товарищей. То, что он видел, обычно уже было аккуратно уложено и запаяно в цинковой гроб. Кровь, кишки и злые глаза местных туземцев -- всё это он наблюдал впервые.
   Но не зрелище обезображенных тел с кружащимися над ними мухами обездвижило Игоря. В горле стоял ком не из-за пусть и мёртвых, но совершенно чужих людей -- по сути, инопланетян из глубин космоса. Чуть поодаль от всех, прямо на грязной земле лежала Нурджахан, и никто не старался прикрыть её саваном. Лицо девушки было чистым и спокойным, глаза -- открыты. Она была нагой, но нагота никого бы не могла взволновать, потому что ниже ключицы было сплошное грязное месиво. Рука её сжимала нож. Тот, кто говорил о выкупе, встал и плюнул на девушку.
   - Вы знаете, что это сделала она, - сказал, закипая, Игорь -- Зачем вы обвиняете нас? Вон у неё и нож в руке. И ты плюнул на неё, значит, знаешь.
   - Знаю, - согласился мужчина. - Эта дрянь убила моего брата и всю его семью. Но она бы не сделала этого, если бы не насмотрелась на вас.
   - Мы тут причём?
   - Вы светлые, как и эта шлюха. Поэтому она решила, что ей, как и вам, можно всё.
   - Мы ей не помогали. Она сама так решила.
   - Старик видел, как ночью она ходила к вам.
   - Старик слепой.
   - Он умеет смотреть по-своему.
   - Да что он мелет! - вспылил капитан, выслушав перевод. - У нас и мышь не проскользнёт! И мы с бабами не воюем.
   Игорь, едва сдерживая слёзы, транслировал, но брат убитого -- мужа Нурджахан, как понял Игорь, стоял на своём.
   - Вот уроды. Племя торгашей. У них смерть, а они торгуются, - презрительно скорчился командир. - Скажи им, дадим ящик сгущёнки.
   На том и сговорились. Четыре банки молока за каждый труп -- невелика цена жизни...
   Гурчинский потом день ломал голову, пытаясь придумать, как забрать тело Света Мира и похоронить по-человечески. Но забрать его значило признать связь, а на это было табу. В итоге Игорь лишь сорвал и засушил какой-то голубой цветок оттенка глаз ночной гостьи. Цветок бережно уложил меж страниц толстенной книги, чтобы осторожно порой гладить пальцем, вспоминая нежную кожу той, что перед смертью просила о любви. Он и сейчас лежал в книге, и Гурчинскому даже казалось, будто бы он увёз Нурджахан в другую страну -- прохладную родину её предков.
   Уже дома, демобилизовавшись, Игорь прочёл у Ибн`Араби, что созерцание Абсолюта наиболее совершенно в человеческой форме, и более в женщине, чем в мужчине. Созерцать Абсолют в женщине, писал древний мистик-философ, - значит видеть оба аспекта созерцания: агента и реципиента одновременно. Вот почему женщина созидательна, а не создана. В ней проявлены оба свойства Сущности Творца - активность и пассивность. Не все суфийские ордена были с этим согласны -- лишь некоторые. И в этих орденах (наверняка, Нурджахан родом была из одного такого ордена) женщина считалась проводником Божественной благодати. Женщина проводила зикр -- коллективное поминание имени Всевышнего, и женщина распространяла лучи Его на всех молящихся. Да и кому как не женщине надлежало это делать, если главная цель суфизма есть познание Бога через Любовь. Ведь Любовь -- это ипостась женщины.
   Рукавица, разумеется, не знала всей этой печальной истории. Украшения Нурджахан, бывшие для Гурчинского символом передачи вселенской любви и мудрости, виделись ей всего лишь дорогими и необычными безделушками. Арабская надпись на них немного тревожила, но не настолько, чтобы отказываться надевать. Игорь не мог подарить нечто злое. Игорь был любим, а, значит, любимо было всё, что он дарил. Тем не менее, приметив завистливые или недоумённые взгляды, она перестала выставлять их напоказ. Сапфирные серьги сменились простыми гвоздиками с фианитами, а подвеску она стала прятать под одеждой, так как любовь не следует выпячивать.
   Факультативные занятия Нина в преддверии олимпиады значительно усилила. Лосева, Башмаков и Алёшин грызли под руководством Нины не только математику, но и до кучи историю, русский язык и географию -- то, что Рукавица сама неплохо знала. С географией помогла Панина -- составила план подготовки, притащила ворох материалов. Сама Ольга возилась только со своей параллелью, так как анализы у неё были не очень, и значительную часть времени приходилось проводить в беготне по врачам. Верный оруженосец Степан помогал ей, но дать лишние часы в сутках не мог и он. Денис Жухевич от каких-либо дополнительных уроков отказался. Мальчишка ходил, напряжённый, натянутый, как тетива арбалета. Нина еле-еле упросила его нарисовать акварели к конкурсу блокадного рисунка. Он согласился, поставив условие, что помогать будет Фурменко. Та с вечной саркастической и порочной усмешечкой пошла навстречу. Было необычно видеть их странную компанию. Нина порой чуть ли не протирала глаза, наблюдая, как парочка плечом к плечу тихо что-то обсуждает, а вокруг них бегает двухлетняя малышка, которую Денис изредка ласково поглаживал. Свинку не пожалел, а младенца ласкает -- думала Нина и переставала что-либо понимать в этом мире.
   Она, вообще, вдруг перестала понимать, как ей обитать и лавировать между официальной программой и живыми и такими разными детьми. То, что годилось, скажем, умненькой Метёлкиной, никак не лезло в голову Вешняковой, а то, что неспешно пережёвывал Зелинский, успевало трижды наскучить Башмакову. Та же ерунда наблюдалась и в её девятых классах: половина скучала от очередного разжёвывания простенькой темы, а вторая половина плевала в потолок от отчаянья постигнуть эту самую простенькую тему.
   - Вот что, граждане, - заявила Нина серым метельным утром сладко похрапывающему шестому "В". - В ближайший месяц я вас учить не буду. Сами учитесь.
   - В смысле?! - проснулся Туманов. - А нам что, двойки поставят в четверти? Как же мы сами-то?
   - Как хотите. Есть учебник, есть товарищ по парте. Можете вставать и спрашивать кого угодно о чём угодно -- хоть меня, хоть Лосеву с Жухевич. Главное -- сделать все упражнения и потом написать самостоятельные и контрольные.
   - Ага! - закручинилась Юля Вешнякова. - Небось, всем разные варианты дадите.
   - Естественно.
   - Ну, это у всех двойбаны будут.
   - Пересдавайте, переписывайте, сколько влезет.
   Вика сдвинула брови и недоверчиво спросила:
   - А если я за один урок справлюсь, я что буду делать?
   - Что хочешь. Хоть книжку читай, хоть крестиком вышивай.
   - А другие уроки можно делать?
   - Можно.
   Лосева довольно хмыкнула, а двоечники-троечники недовольно загудели.
   - Фига ты будешь крестиком вышивать, - крикнул с завистью Почаев. - Будешь объяснять нам!
   - Ну, буду, - пожала плечами Лосева.
   Через неделю обнаружилось, что класс кое-как одолел сложение натуральных дробей и даже вполне прилично написал по ним проверочную работу. Первые пару дней Нина скучала, поскольку никто из детей не захотел к ней подсаживаться за разъяснениями -- все стояли в очередь к Лосевой, Метёлкиной и Логиновой. Марат Башмаков и Денис Жухевич по мрачности характеров помогать другим отказались, но неожиданно дроби покатили у забияки Лещинского и тихони Энгельберта. Пацаны шестого "В" обрели в их лице забавных учителей. Юра Лещинский -- гроза вредных училок, мастер доведения до кипения, драчун и грубиян -- знания сдабривал сочными эпитетами "Козёл", "Дебил" и "Говно на палочке" (последнее предназначалось для совсем непонятливых), а для верности порой отвешивал оплеуху. Нина удивлялась -- и эпитеты, и оплеухи изрядно помогали! Энгельберт же беседовал с обучаемыми степенно, с расстановкой, явно подражая профессиональным педагогам. Сашка был бесконечно терпелив и снисходителен. Мечтательный мальчик, окружённый в семье заботливыми мамочкой, бабулей и двумя старшими сёстрами, обожавший мастерить наряды для кукол и строчить на швейной машинке, он и c одноклассниками проводил ту же линию доброты и внимания, что наблюдал в тёплой своей семье. Отец у Энгельбертов имелся, но трудился в научном институте за границей -- кажется, в Германии -- и на Сашу почти не влиял. Энгельберт был столь безобиден и светел душой, что над ним в шестом "В", несмотря на кукол и женственный лик, никто не подсмеивался. И Сашка, и Юрка постоянно влюблялись в девочек, только Лещинский выражал симпатию тумаками, а Энгельберт томными вздохами и осыпанием предмета обожания кроткими взорами.
   И Башмаков, и Лосева за первую неделю одолели весь оставшийся учебник и на пятёрку написали годовую контрольную. Нина, проверив их работы, откинулась на спинку стула в совершеннейшем шоке. За неделю -- полугодовая программа! Она для острастки погоняла их по всем темам, убедилась в прочных знаниях ребят и крепко задумалась. По-хорошему, их надо было бы переводить в специализированную математическую школу -- в двести тридцать девятую или тридцатку. С другой стороны это был вызов ей -- научить двух юных гениев тому же, чему учат в прославленных школах. Для очистки совести Нина позвонила деду Башмакова и матери Лосевой, обрисовав перспективы. Башмаковы благоразумно отказались, мотивировав тем, что сейчас Марату главное -- спокойная доброжелательная обстановка, а мать Вики тяжко вздохнула и спросила:
   - Далеко школы-то? Это сколько на проезд денег уйдёт?... Может потом, как старшие выпустятся...
   На экспериментальных уроках Рукавицы было шумно. Ребята бегали по классу, то советуясь друг с другом, то консультируясь у Нины, то просто разминая конечности. Рукавица против беготни не возражала. Ей всегда казалось жестоким почти на час жёстко приковывать детей к партам. Вон древние -- пифагорейцы там всякие, или аристотелевцы -- обучались на ходу, прогуливаясь под ручку с мэтрами. И ничего -- обучились. Чем нынешнее поколение хуже? Но на шум постоянно заглядывали завучи, директриса и другие учителя. Маргарита Аркадьевна и Эльвира Альбертовна щурили глаза и пока что молчали, а Булкин неожиданно развозмущался.
   - Глупости, - заявил он. - Полная профанация. Для качественного закрепления требуется троекратное повторение, а тут -- сиюминутные знания, которые сразу же и забудутся.
   Говорил он эти слова на большой перемене, сидя со всеми в курилке -- в "опиумной". Михаил Иванович, как водится, не курил, но с удовольствием "вращался" среди коллег.
   - Откуда эти сведения о троекратном повторении? - возразила боевая старушка Александра Семёновна. - Из устаревших книжек по дидактике?
   - Из опыта, дорогая Александра свет Семёновна.
   - Опыты легко подогнать под желаемый результат!
   - Это только зятя любая тёща может подогнать под желаемое, а то, что остаётся в башке -- увы, увы...
   - Да вы хам, юноша, - спокойно сказала Шумихина, о проблемах которой с зятем знал весь коллектив. - Вы чертовски талантливый хам. Вы умеете виртуозно учить, но вам подавай перспективный податливый материал, а об простых и глупеньких детей вы, юноша, зубки пообломаете.
   Булкин демонически улыбнулся, но рта открыть не успел, потому что его опередила Бурцева. Затушив сигарету, Инна Андреевна визгливо заголосила:
   - Можно подумать, у Рукавицы получится! Вы посмотрите, чему Нина Витальевна учит мой седьмой "Г"! У них по программе формулы умножения, а они карточки для малышей складывают!
   Слова её были сущей правдой. Отчаявшись втолковать "коррекционникам" что-либо научное, Нина занялась с ними развивающими играми - теми, что некогда использовала с Васей. Правда, сын освоил их лет до трёх, а седьмой "Г" мучил кубики и мозаику в солидных подростковых годах - но как ещё было тренировать мозги не самых способных граждан? Рукавица разбирала с ними типовые ситуации типа подсчёта сдачи или процентов по вкладу или количества обоев для ремонта, а до кучи шлифовала неразвитую логику детскими забавами. А что толку с формулы разности квадратов, если она для местных туземцев всё равно что теория Эйнштейна?
   - Седьмому "Г" карточки полезнее программы, которую они не понимают и никогда не поймут, - огрызнулась Нина.
   - А как же они напишут контрольные РОНО? - ехидно вопросила Бурцева. - Или вместо задачек вы им предложите кубиками поиграть?
   - А как до сих пор они писали? Точно так же и напишут. С нашей божьей помощью.
   В курилке повисла гнетущая тишина. И лишь Александра Семёновна Шумихина рассмеялась:
   - Браво, Ниночка! Вы только что изрекли то, что все стыдливо замалчивают. Никто не желает признаться, что пишет за убогих детей проверочные работы, чтобы не испортить показатели. Вы, кажется, первая особа, дерзнувшая вслух упомянуть об этом в нашем цирке лицемерия.
   - Да вы, я гляжу, спелись, - зловеще произнесла Инна Андреевна, - смелые вы наши... Вы говорите, да не заговаривайтесь! За подобные слова и в суд можно подать. Лично я ни за кого параграфы не пересказываю и оговоры не потерплю.
   - А давайте мы к вам придём на урок и проверим, - предложила пожилая учительница. Только, чур, сами вызовем к доске и сами оценим. То-то интересно выйдет!
   - Вы не имеете права, у вас нет квалификации историка...
   - Свистулька вы обыкновенная, - оборвала Александра Семёновна. - И вы, и Булкин. И все, кто уверяет, что этих балбесов можно обучить.
   Бурцева, покраснев, вскочила, опрокинув стул, грудью пошла на коллегу, но Нина встала на пути и тут же огребла по голове. Бурцева, разумеется, ничуть не желала лезть в драку, и удар вышел случайный, но Александра Семёновна ринулась на неё с ответными тумаками, а Булкин ринулся на старуху, чтобы её оттащить от Бурцевой. В итоге завязалась небольшая заварушка, из которой победителями не вышел никто. Шумихиной порвали карман, Михаилу Ивановичу пребольно оттоптали ноги, Рукавица схлопотала шишку на лбу, а Бурцевой расцарапали руку. Возню оборвал звонок, вместе с которым Булкин патетически заявил, что готов проверить и шестой "В" с его самодеятельностью, и седьмой "Г" насчёт диктовки.
   - Буду неподкупным судиёй, - пафосно изрёк он и добавил хитроватым выражением лица. - Принимаю ставки, тотализатор считаю открытым. Лучший угадавший результаты от меня лично получит приз!
   Он картинно чмокнул Александру Семёновну в сморщенную ручку и лукаво пожурил:
   - Мадам, а вы забияка!
   Нина вернулась в класс и печально смотрела на тех, из-кого в курилке случилась драка. Пацаны шмыгали носом, пялились на доску с формулами и в глазах их плескалась тоска. Рукавица вдруг остро ощутила их настроение. Не так же ли она сама трепетала пред суровой наукой топологией - единственным предметом, не покорившимся в университете Нине Витальевне. Преподаватель топологии взирал поверх очков одновременно с презрением, брезгливостью и жалостью, наблюдая за жалкими потугами студентки, чиркающей что-то на листке. Он поставил ей "два", не преминув сказать, что в математике женщинам не место, и Нина почти согласилась с ним. Треклятую топологию она сдала с третьего раза, осилив лишь самые простые вещи и честно предупредив об этом на экзамене. На погружение в дебри науки, в которой даже не было формул, а были только одни абстрактные рассуждения, и которую невозможно было бы взять зубрёжкой, силёнок не хватало. Наверное, так же ощущали себя наедине с формулами сокращённого умножения и нынешние школяры в грязных ботинках.
   Профессор, сообщивший Рукавице о роли женщины в науке, никогда никого не хвалил, зато критиковал щедро. Нина с содроганием вспомнила, как он шёл между рядами столов и, выхватывая очередную глупость студента, громко и едко высказывался по этому поводу. Нина вспомнила, как по спине пробегали холодные мурашки, а тело словно костенело под градом критики. И разве помогало это понять предмет? Ни капли не помогало.
   - Молодец, Петя, - похвалила Рукавица Талалайкина, поставившего знак минус при переносе икса через знак равенства. - Не всякий помнит про минус, а ты запомнил.
   Талалайкин вспыхнул и покраснел от удовольствия. Тотчас вверх взметнулись две руки.
   - Мы тоже хотим к доске, - пробасили мальчишки.
   Нина вызвала всех желающих и похвалила каждого за какую-то ерунду. От неё не убудет, а парней обязательно надо поощрять, иначе вырастут затюканными и ни на что не способными.
   В школьных перипетиях Нина подзабыла о пропавшей книжке с динозаврами, но тётка напомнила. Она зашла как-то на огонёк с корзиночкой пирожков и, наблюдая, как Овсянников с Васей уминают гостинец, поинтересовалась, не знает ли Нина, куда делась дядюшкина энциклопедия. Вася мигом прекратил жевать, насупился и стал ковырять пластик стола. По его позе и сосредоточенности Рукавица поняла, что сын определённо что-то знает. Вопрос застал его врасплох. Если раньше он, по-видимому, готовился к нему и смог принять невинный вид, то сейчас злосчастная книжка всплыла вновь и всплыла неожиданно.
   - Она в школе. В моём кабинете, заперта в столе. Мы готовили по ней классный час, - солгала Нина.
   - Ты принеси её, пожалуйста, - сказала тётка. - Ребятишки просят выслать. В Иркутске такого добра не достать.
   - Не надо высылать, - подал голос Славка, интуитивно почувствовавший, что дело нечисто. Славка заглянул к Рукавицам по старой памяти и приволок огромную кастрюлю квашеной капусты. - Сейчас посылки воруют. Мне папка посылал - одна труха пришла вместо джинсов.
   - Может, ты и прав, - забеспокоилась родственница. - Но всё равно принеси. В школе тоже небезопасно.
   - Хорошо, - кивнула Нина. По сердцу её пробежал холодок - врать она не любила, врать было ужасно противно, но беспокоить пожилого человека признанием о потере книги было невыносимо. Тётушка с дядюшкой - знатные книгочеи - могли и в больницу загреметь от такого известия.
   Весь вечер она пытала Васю о книге и так, и этак, но сын, сжав зубы, молчал аки партизан.
   - Ты её куда-то положила, а она потом найдётся, - сказал, наконец, перед сном Вася.
   - Найдётся ли? - вздохнула Нина. - Придётся нам, Васька, выплачивать за книгу огромный штраф... Велосипед, конечно, мы тебе купим, но я снова останусь без пальто. Или переедем в Псков, потому что платить за квартиру будет нечем.
   - Не хочу в Псков.
   - Почему же? Там бабушка с дедом.
   - Там без Валентиныча, - пробормотал мальчик и уснул.
   Нина прикрыла дверь его чудесной спортивной комнаты с динозаврами и шведской стенкой, уныло поковырялась в квашеной капусте. Куда же сын спрятал книгу? И, главное, зачем?...
   Капуста вдруг пришлась ей по вкусу. Тонкие хрусткие ломтики отлично пошли с тёмным хлебом. Накапав в капусту пахучего подсолнечного масла, Нина с удовольствием съела добрую треть угощения, отметив, что сегодня не потратила на еду ни копейки. Перловая каша из старых хозяйских запасов, капуста от Бугая, пироги от тётушки, бесплатный обед в школе - вот и продержались ещё один день. Зарплату обещали дать лишь в конце месяца, а то и в начале февраля. Нина на всякий случай разделила на порции прокаленные в духовке крупы и овощи с базы "Софийская" - питания должно было хватить.
   Отсылать назад подарок Василия Валентиновича - кастрюлю с квашниной - она даже не и не пыталась. К посылке прилагалась строгая записка: "Обязательно кормите сына капустой! В ней много витаминов!! Если не будете кормить, будет авитаминоз!!!" Судя по стилю, эпистолярный жанр был не самой сильной стороной Бугая, но забота о малыше тронула её. Валентинычу жениться бы, завести своего пацана, подумала Нина. Папаша из него получился бы отменный - это нельзя не признать.
   Эх, почему нет в жизни возможности смешивать людей, как смешивают краски на палитре? Взять бы за основу изящество, ум, харизму и мужскую привлекательность Игоря. Да приправить заботой о мальчишках Бугая. Да поперчить ловкостью и умением решать все проблемы Сапрунова. Дивный вышел бы гражданин! Мечта любой дамы! Правда, коли в эксперименте пошло бы что-то не так и коли смешались бы кобелизм Сапрунова, отвращение к младенцам Гурчинского да туполобая упёртость Бугая - тут можно было бы сразу стреляться. Нина представила подобного монстра, сдобренного пухлыми формами Булкина, и прыснула со смеху. Не дай бог! Не дай бог!..
   Игорь, мысли о котором недолго занимали Нину в оставшуюся часть вечера, коротко отзвонился, предупредив, что нынче встретиться не может - дела. Нина, вымотанная после шести уроков, факультатива и двух репетиторских занятий (кроме Халилова к ней явился ещё один неуспевающий из одиннадцатого математического класса, подписавшийся на подтягивание по наущению Пеговой), вздохнула с облегчением. Ей хотелось лишь спать, а на амурные дела при всей любви к Игорю элементарно не хватило бы сил. Она кое-как проверила пачку тетрадей, а затем глаза сами собой смежились. На ощупь Нина доползла до кровати и, пренебрегая гигиеной, мигом отрубилась.
   Гурчинский же, напротив, страстно желал обнять тонкую фигурку, прижаться горячим телом, ощущая, как волна блаженства подкатывает до самого горла и начинает пульсировать в сердце вечная нежность - нежность к ясным голубым глазам, излучающим Благодать Творца и изливающим Силу Абсолюта. Но матери стало совсем плохо - она стонала, давя крик в подушке и стирая в пыль зубы, а бесплатная норма обезболивающего давно исчерпалась. Забрав деньги из сберкассы, куда капали поступления от его небольшого бизнеса, он вызвал надёжного пожилого врача, служившего нынче в управлении какого-то ведомства по поставкам медикаментов и имевшего доступ к лицензированным средствам паллиативной помощи. Как обычно, щедро умаслив его, Игорь спрятал в потайной карман пуховика ампулы с морфином и дефицитнейшие пластыри с фентанилом. Отдельно он уложил налоксон - антидот от избыточного воздействия наркотиков. Игорь купил его из сыновнего долга, хотя, наверное, предпочёл бы, чтобы матушка умерла без мучений от передозировки, нежели от иссущающей боли.
   Денег на счету почти не осталось - наркотики для матери и съём двух квартир для Нины опустошили его кошелёк. Почему-то не поступил очередной перевод по бизнесу, хотя свои обязательства Гурчинский выполнил безупречно. Для выяснения обстоятельств он позвонил доверенному лицу и предложил встретиться. Услышав, что у них небольшие проблемы, но лицо готово всё объяснить прямо сейчас, Игорь велел немедленно явиться в караоке-бар, где некогда он впервые увидел Нину. В баре грохотала музыка, толкались подвыпившие люди и отвязная молодежь извивалась под стробоскопическим мерцанием цветомузыки. В баре можно было как бы случайно завязать разговор, сидя за стойкой, и, выйдя покурить (сам он не курил, но с готовностью изображал вредную привычку во время подобных контактов), обсудить дела.
   Гурчинский почти достиг уже злачного заведения, когда его перехватила Анна Леонидовна, возвращавшаяся с вечернего дежурства. Она томно поздоровалась, отчего напомнила Гурчинскому кошечку в активной фазе поиска кота, и поинтересовалась, почему её сын нахватал сплошных четвёрок по английскому.
   - Разве оценочное суждение не субъективно? - удивился Игорь. - Некая отметка не должна ничего значить в сердце любящего. Ты же любишь сына?
   - Л... люблю, - запнулась Жухевич. - Поэтому желаю для него наилучшего развития. Пусть, оценка, как ты утверждаешь, и субъективна, но не мог бы ты подтянуть Дениса до более высокой субъективной оценки? Сын способен учиться лучше, я это твёрдо знаю. Ради этого я не намерена скупиться и ужиматься. Вознаграждение будет на твоё усмотрение.
   - Он на каникулах собирается за границу?
   - Нет. При чём тут это?
   - Он желает смотреть Джеймса Бонда в оригинале?
   - Игорь, не шути, при чём тут это? - Анна Леонидовна стала понемногу раздражаться.
   - Нет мотивации - нет успехов. Сообщи мне, когда он загорится идеей прочесть Шекспира в подлиннике, и я помогу ему бесплатно.
   Он вскинул в прощании руку, как-то чрезвычайно ловко обтёк Жухевич и скрылся за поворотом. Анна Леонидовна, закусив губу, недобро глянула вслед. В собственную квартиру она ступила с чувством жгучей обиды и затребовала с порога дневник. Она прекрасно отдавала себе отчёт, что злость её - это злость отвергнутой женщины, а если копать глубже, то это обида на неверный расчёт в жизни и появление ребёнка не от того человека и не в тот момент, но упорно отказывалась осознавать, что мир стоит на прощении и, в первую очередь, прощении себя. Поскольку ребёнка Анна Леонидовна по-прежнему продолжала считать собственной частью тела, наказание себя самой, отвержение прощения себя самой она проводила на сыне, чему, конечно, Денис вряд бы ли рад.
   Мальчик понуро протянул дневник. Анна Леонидовна, не разувшись и не скинув шубу, нервно пролистала до текущей недели. Она замерла, обнаружив новую четвёрку по иностранному и новый трояк по труду. Дрожащими руками вернула скорбного свидетеля сыновних неудач и молча разделась. Затем так же молча ворвалась в комнату Дениса и сгребла в кучу заготовки для новых жителей картонного замка - лучников, копейщиков, рыцарей в латах и рыцарей на лошадях, крестьян-прислужников и мастеровых. Фигурки были вырезаны, но не раскрашены. Смяв, изорвав и уничтожив их, Жухевич, не глядя на лицо Дениса, полное ужаса, взлетела на подоконник и развеяла по ветру несостоявшихся обитателей сказочного королевства.
   - Пока не исправишь, никаких тебе игр! - холодно произнесла она.
   Денис, тесня дыхание, бросился на кровать и сдавленно зарыдал в подушку. Мать осталась глуха к его горю. Она швырнула в кресло портфель и прямо в форме принялась громыхать кастрюлями на кухне.
   Встреча с Анной Леонидовной добила Гурчинского, подтолкнув его к крайней степени раздражения. Доверенный человек сообщил, в деле вышли накладки, что на них наехали и милиция, и бандиты, так что на деньги в ближайшее время рассчитывать не придётся. Проблема, конечно, решится, как решалось и раньше, но это время, а боль, что грызёт матушку - злейший враг времени. Времени может просто не хватить. Если бы он не ходил в школу, если бы занимался в одиночестве переводами, на душе не было бы столь гадко. Но и не ходить на службу, где каждый день преподносил невероятный подарок - встречу с гордой Скади, - он тоже не мог. Потому что ему до сих пор бесконечно чудилось, что в Скади он нашёл реинкарнацию Света Мира. Те же лунные волосы, те же морозные глаза, те же чуть лучистые изгибы. Та же свобода и то же уверенное чувство неслучайного предназначения. Даже первая буква имени - та же. Прекрасный цветок на суровых скалах. А Жухевич - всего лишь сорняк, обвивающий его стебель.
   На первой перемене Игорь рванул к Скади, перепрыгивая в коридоре через визжащую малышню. Нину он увидел стоящей на лестнице у входа и загораживающей собой проход двум здоровым лбам из одиннадцатого "театрального" класса. Она отчаянно сдерживала натиск и не пускала балбесов без сменной обуви. От парней к дверям школы, несмотря на минусовую температуру за бортом, тянулась грязная лыжня следов. Они наседали, ругались, яростно махали руками. Игорь заметил, как слюна одного из них, вылетев из поганого рта, коснулась щеки Скади. Он наступал и требовал пустить без сменки. Драный ублюдок в засаленом халате плюнул на тело Нурджахан. Он наступал и требовал ящик сгущёнки. Игорь подошёл к ублюдку сзади и точным злым ударом по коленям повалил на пол. Подросток упал, его приятель заорал, но Игорь не слышал слов. Он поднял за грудки упавшего и принялся тихо и методично бить его свободной рукой под дых. Нина повисла на этой руке, перехватила, прижала к своей груди - Игорь сдался. Его колотила крупная дрожь, лоб покрыла испарина. Потом он пришёл в себя, отстранил избитого парня и, прошептав извинения - не перед ним, а перед драгоценной Скади - бросился прочь.
   Свидетелем безобразной сцены были только дети.
   - Так тебе и надо, Ягупов, - звонко проговорил какой-то шкет. - Нарывался, нарывался, да и нарвался! Будешь знать, как других бить!
   Пострадавший Ягупов, сумевший наконец-то вздохнуть и разогнуться, страдальчески потёр шею и лоб.
   - Не ври! Тебя туда не били! - встрепенулся правдолюбивый шкет и на всякий случай спрятался за спину Нины Витальевны.
   Впрочем, хаму Ягупову явно было не до него.
   - Я это... За сменкой пойду, - прохрипел он. - Я это... В милицию буду жаловаться!
   - Имеешь право, - закипая, ответила Рукавица. - Только тогда и я пожалуюсь. За то, что ты меня толкал. А я в отличие от тебя не состою на учёте милиции.
   Ягупов вернулся через урок - живой и невредимый, к тому же в домашних тапочках. Он процедил, проходя мимо Нины, что они ещё встретятся после школы, но та твёрдо глянула ему в глаза и сказала, что не боится пустых угроз. Круглолицый, полноватый юноша с нависающими над маленькими глазками веками, с мелкими кривоватыми зубёнками, Ягупов вдруг спасовал перед ясным и очень решительным взором Нины. Пробормотав что-то для острастки, он потрусил в класс, прогуляв в итоге два первых урока.
   Ни в какую милицию, разумеется, он жаловаться не стал. Но не милиция страшила Рукавицу - страшил тот внезапный приступ гнева, что уложил здорового парня на пол буквально в одну секунду. Что такое с Игорем? Уж не болен ли он? И где-то в глубине души понимала - да, болен. Вернее, болен не он, а его таинственное прошлое, заставляющее то кидаться с головой в сугроб при звуке взрыва, то набрасываться с кулаками на грубияна и хама. И понимала с отчётливой тоской, что Игорь терпеть не может детей, что не имеет той естественной границы, за которую обычно не переступают взрослые люди в применении силы против мальчишек. Она и раньше замечала, что Гурчинский с холодком относится к пацанам, испытывая брезгливость к их извечной расхлябанности и наглости. Но то, насколько глубоко это чувство, она осознала впервые. Хорошо, что её Вася не такой, как Ягупов... А что если Вася вырастет и из него так же польются потоки упрямства и нахальства?... Что Игорь будет делать тогда?...
   Думать об этом долго не получилось. На переменке примчалась вожатая Люся и запричитала, что из РОНО спустили разнарядку на концертные номера от их школы, а выступать некому - все отказываются.
   - Когда концерт? - спросила Рукавица.
   - Завтра в 11. Концерт для ветеранов.
   -Завтра утром?!! Люся, где ж ты раньше была?!
   - На больничном! - важно ответила вожатая. - Я ж с аппендицитом уехала. Ну, успела же про концерт напомнить.
   - Придумаем что-нибудь..., - вздохнула Нина и пошла побираться по детям.
   Уговорить Свету Логинову и Катю Рыкову спеть классические романсы не составило труда. Девочки ходили в один класс музыкальной школы и как раз разучили "Белую акацию", "Колокольчик шумит" и "Отвори потихоньку калитку". Логинова чуть лучше бряцала по клавишам, её и подрядили аккомпанировать.
   - Я тоже хочу выступать! - завопил Болотников, когда Нина Витальевна закончила разговор с юными певицами.
   - Да ты ни фига не умеешь! - сказал Вальцов и бросил в него бумажку. - Сидел бы и не рыпался.
   - Я брейк-данс умею! - возразил Мишка. Он вытащил из портфеля крохотный магнитофон и врубил музыку. Шестой "В" ахнул от зависти, а Мишка затрясся, закружился, пустил по телу волну, расправив руки и вдруг, повалившись на спину на пол, стал крутиться волчок, перебирая ногами. Танец его выглядел просто космически.
   - Я тоже так могу, - заявил Сашка Энгельберт.
   - И я! - поддержал Юрка Лещинский.
   Три парня, словно долго репетировали вместе, встали рядком и синхронно задёргали конечностями. Кутейкина и Медведева от восторга захлопали руками, остальные невольно принялись отбивать такт ногами. Только Рома Вальцов скривился и пробормотал, что любой дурак научится, если у него есть куча денег на магнитофон, да Денис Жухевич отстранённо посмотрел сквозь плящущих.
   - Годится! - остановила их Рукавица. - Выключай шарманку, урок всё-таки.
   И пошло-поехало! Весть о предстоящем концерте пронеслась по всем знакомым шестого "В" и буквально через пару часов был составлен приличный список артистов. Иванцов с Глобой вызвались удивлять зрителей ловкостью рук при помощи нескольких колод карт, монеток, верёвочек и носовых платочков. Лосева пообещала трюки с дрессированной собачкой, весь коррекционный седьмой "Г" в полном составе анонсировал выступление девичьего коллектива "Берёзка", панинский седьмой "В" рвался в бой в виде хора с обширным репертуаром, и даже Аня Дымова с подружкой из восьмого класса, чьё имя Нине Витальевне ничего не говорило, захотели изобразить сценку из восточной жизни.
   - У нас есть костюмы, - заверил Рукавицу и мальчишки из седьмого "Г", и Дымова с подругой. Смотреть номера было некогда, поэтому Нина просто попросила быть всех на сцене пораньше и подготовить кассеты с нужной музыкой.
   Вечером следующего дня Нина лежала в постели чуть ли не в горячечном бреду и мысленно писала завещание, а Вася обмахивал её какой-то книжкой и советовал не переживать. Но как было не переживать, если торжественное мероприятие, посвящённое дню снятия блокады воспитанники незадачливой учительницы превратили в форменный балаган!
   Нет, Рыкова с Логиновой были ещё ничего, если только не считать, выходки Кати в конце выступления. Отпев про акацию и калитку и выжав радостные слёзы у старушек в зале, Рыкова вдруг объявила, что она исполнит арию Кармен "Хабанера" из оперы Верди. Логинова не знала нот, и Катя смело затянула про любовь и пташки крылья без музыкального сопровождения. Изображая жгучую испанку, она покачивала бёдрами и пощёлкивала пальцами, будто кастаньетами, а в финале швырнула розочку с платья в зал, засандалив ею дедушке с первого ряда прямо в глаз. Ветеран вскрикнул и выронил челюсть. Зал рассмеялся и проводил певиц оглушительными аплодисментами.
   И Болотников с приятелями, станцевавшие чумовой номер с акробатическими выкрутасами, тоже прокатил на ура - не без оторопи со стороны блокадников, ожидавших чего-то более классического. Не испортила концерта и собачонка Чара, присевшая пописать у занавеса между прыжками через обруч и трюком "Змейка". Но когда Иванцов прыгнул вниз и начал вытаскивать у старушек то из уха, то из парика карты, мячики для пинг-понга и живых хомяков, зал заволновался. Ветераны повскакивали со своих мест и понеслись к фокусникам, чтобы и у них тоже в кармане или в башмаке отыскали даму пик, а ещё лучше - сторублёвку. Столпотворение удалось прекратить, оттеснив иллюзионистов за кулисы и объявив о следующем номере - ансамбле "Берёзка".
   Берёзка подействовала на бабулек и дедков умиротворяюще, но ненадолго, так как в ярких сарафанах, напомаженные и накрашенные, под лирические напевы выплыли архаровцы из коррекционного класса. Парни, облачённые в высокие картонные кокошники, гуськом семенили по сцене, изображая хоровод красных девиц. Изредка они взмахивали платочками и шумно покрякивали. Номер их был идеально отработан с прошлого года, когда Ольге Паниной вдруг вздумалось на весенней юморине привлечь суровых парней к высокому искусству. Ни на что более седьмой "Г" не годился - слуха пацаны не имели, изящества движений - тоже, зато выучились строить зверские рожи и проноситься под смех зрителей в сарафанах и мужских ботинках с самым людоедским выражением лица. Ветераны, с изумлением поначалу взиравшие на тяжёлую поступь угловатых красавиц, спустя минуту тихонько хихикали, спустя две - дружно хохотали, спустя три - валялись на креслах с икотой и надорванными животиками. Одной старушке от смеха стало худо, и её с высоким давлением увезла неотложка.
   Когда же на сцену вышла Дымова и её партнёрша - обе тонкие и томные в шёлковых шароварах и тонких же шёлковых лифах, едва прикрывавших грудь, блокадники охнули. Аня кивнула парню за режиссёрским пультом, и тот щёлкнул кнопкой на стереосистемы. Полилась восточная музыка, под которую две роковые красотки неожиданно профессионально и по-взрослому завертели бёдрами и затрясли животом. Девочки играли в воздухе гибкими руками, волнительно изгибались и многообещающе улыбались из-под приопущенных ресниц. Столь откровенный вызов, столь внезапный эротизм мигом остановил все движения в зале. В звенящем протяжном мотиве девочки танцевали столь откровенно, что дедушка, которому Рыкова метнула розу, вновь потерял челюсть. По залу то там, то сям проносились смущённые хмыканья и что-то типа "Ы-ы-эх!".
   Нина перехватила взгляд Дымовой, продолжила его по прямой - и уткнулась в конечной точке в Артёма Петровича, восседающего в ложе подле председателя районного совета депутатов. И бандит, и председатель - оба были в тёмно-зелёных пиджаках и выглядели братьями-близнецами. Председатель в волнении поглаживал затылок, а бандит неотрывно смотрел на Аню. Очи его чуть затуманились, на чело легла тихая грусть - и любовь. Рукавица явственно ощущала мощный поток тепла, исходящий от Артёма Петровича, этого жёсткого и безжалостного человека, чья рука вряд ли могла дрогнуть при выяснении отношений. Он ласкал взором девочку и - кто знает? - может быть, искупал своей преступной любовью былые прегрешения.
   По правую руку от него Нина Витальевна нашла верного телохранителя - Соловьёва. Соловьёву изгибы юных прелестниц были глубоко безразличны. Он тянул шею, урывая на краткий миг лицезрение знойной женщины, мечты поэта - беременной Ольги Паниной. Когда она мельком являлась ему из-за кулис, Степан светлел лицом, когда исчезала - напускал на рожу грубоватое выражение. Какие превратности судьбы! - думала Нина, наблюдая двух громил, - какие неожиданные чувства у бандюганов! О, времена, о нравы...
   Дымова с подругой покинули сцену, и огорошенные ветераны с минуту сидели в полной тишине, пока, наконец, Артём Петрович не сделал несколько веских хлопков. За ним зааплодировали Соловьёв и председатель, за председателем - его подхалимная свита, а там уже рукоплескала и вся аудитория. Особенно старались немногочисленные старички. Представители РОНО, напротив, сидели с каменными лицами, время от времени переглядываясь меж собой. Хлопать танцу живота - этой возмутительной эротике - они не стали, и от этого у Нины всё внутри оборвалось. Она в полубессознательном состоянии послушала хор Паниной, который значительно сгладил неловкую ситуацию, и домой направилась в полной уверенности, что завтра её попросят с вещами на выход. Ну, Дымова, ну молодец...
   Пока Нину Витальевну заботливо обмахивал сын Вася, Эльвира Альбертовна, смакуя коньяк, смотрела на экран телевизора и от души смеялась. Кассету с видеозаписью концерта ей передала вожатая Люся. Протягивая запись, Люся соорудила круглые совиные глаза и скороговоркой сообщила, что там такое, там такое!... Какое такое, Пегова выяснить не смогла, так как вожатая по своему обыкновению фразы ляпала обтекаемые, пригодные для интерпретации как со знаком плюс, так и со знаком минус. Директрисе в этом отношении было куда как легче, поскольку с утра из РОНО поступила телефонограмма с восторженным откликом блокадников. Ветераны горячо благодарили коллектив школы и особо отмечали нестандартную программу праздника в противовес "привычной казёнщине, сопровождаемой подобные мероприятия". Наблюдая за томными извивами Дымовой, Эльвира Альбертовна искренне веселилась, когда камера наезжала на лицо руководителя клуба блокадников - благообразного старичка невообразимо интеллигентного вида. Старичок в минуты откровенных сцен вертел носом и собирал на лбу складочки. В глазах его читался восторг.
   "Надо будет выписать премию активистам концерта", - решила Пегова. В кои-то веки РОНО их отметило! Ещё парочка подобных концертов, и можно будет выбивать деньги на ремонт бывших мастерских. Станки нынче мало кому нужны, так что помещение с чистой совестью она отправит под хорошую физическую лабораторию. Или под кружок робототехники. То, что радость блокадников - чистая заслуга Рукавицы, директриса пока ещё не догадывалась.
   Нину Витальевну не уволили и даже не пропесочили. Прошло три дня, а реакции на сценические безобразия не последовало. Рукавица успокоилась, переключившись на последнее натаскивание перед олимпиадами. Игорь по-прежнему вечерами "решал кое-какие проблемы", что, в общем-то, весьма устраивало Нину. Она с изумлением вертела в голове внезапно настигшую мысль насчёт того, что если выкладываться на всю катушку на работе, никакой личной жизни уже не хочется. Нет сил. Нет огня на страсти и бешеную любовь. Есть лишь желание прижаться вечером перед сном к кому-нибудь уютному, домашнему, привычному, и в тихом объятии уснуть. За неимением такого человека Нина в качестве уютного и домашнего использовала подушку - шикарную пуховую субстанцию циклопических размеров, подаренную на Новый Год всё той же неугомонной Зелинской. Вернее, её сыном - Гришкой.
   Денег не было, запасы таяли. Она, ужасно стесняясь, таскала из столовой хлеб и жевала его на ужин с квашеной капустой от Бугая. Зато в копилочке после нескольких репетиторских уроков лежала половина велосипеда для Васи и ещё кусочек для оплаты квартиры на следующий месяц. Перейти на полноценное питание Нина решила лишь после сбора всех денег. Ну, или после зарплаты. Хотя, когда она там ещё будет...
   Первыми в списке соревнований значились олимпиады по русскому языку и по истории. Слава богу, начинались они с разностью в час и шли в соседних школах! Вика Лосева, быстро отстрочив задание по языку - не зря Нина гоняла её по сборнику занимательных лингвистических задач - и понеслась на историю. Бегала девочка не одна, а в компании с Алёшиным из "А" класса и Маратом Башмаковым. От школы были направлены и другие ребята, но именно с этими мальчишками более всего сдружилась Вика. Пацаны на историю опоздали - остались корпеть над русским, да подзадержались. Их с трудом пустили на состязание, но шустрая Лосева поспела вовремя, написав работу по русскому за рекордные 20 минут, и, подобно Фигару, услужила сразу двум господам. Да как услужила!
   Едва в среду утром на неделе после олимпиады Пегова ступила на порог школы, на неё обрушилась могучая масса ранее молчаливой Муниц. Маргарита Аркадьевна сжала в железных объятьях коллегу и неожиданно радостным голосом (если только танки и бронетранспортёры умеют радоваться) проскрипела, что впервые за всю историю школы ученик средних классов занял первое место по русскому языку!
   - А ещё два вторых по русскому, два вторых и одно третье по истории.
   - Кто? - взволнованно спросила Эльвира Альбертовна.
   - Лосева из класса Рукавицы - первая по языку. И третья по истории. Ещё один призёр - тоже от Рукавицы, а второй - от Тоцкой.
   - Фамилии мне в кабинет, - приказала директриса и почти вприпрыжку понеслась по коридору.
   Душа её ликовала! Ликовала сильнее, чем от любви, от рождения сына, от свалившегося достатка. Есть такие люди на свете, которым не важно то, что происходит с ними, а важно то, как они меняют мир. Эльвира Альбертовна была явно из их числа. Когда к концу января - морозного, жёсткого, залитого солнцем и сухим воздухом, - она держала в руках сводки с полей, то бишь, отчёты по олимпиадам и конкурсам, руки её ходили ходуном. Не от страха или гнева - от опьянения успехом. Сама Пегова чувствовала себя в тот момент огромным бьющимся сердцем, от которого волнами шли энергетические потоки. Волны, жаркие, огненные, расцвечивали по пути пробегания белёсо-серую завесу унылой рабочей окраины. Выжигали плесень и хмарь. Опаляли мхи депрессии. Озаряли тьму улиц.
   Даже фотография, подброшенная Эльвире Альбертовне в почтовый ящик - разумеется, анонимка, разумеется, пошлое трусливое потявкивание из-за угла, - не могла разрушить мощную эйфорию, пропитывающую всё естество Пеговой. На фотографии Коленька целовал Рукавицу, но как могла Эльвира Альбертовна поверить в искренность этого поцелуя со стороны Нины Витальевны, если на руках у директрисы было исчерпывающее алиби Нины, а именно:
   - первые два места в районной олимпиаде по математике среди 6 классов (Лосева, - золото, Башмаков и Алёшин - серебро);
   - серебро по математике среди 7 классов (мальчик, ходивший к Нине на кружок);
   - серебро по математике среди 9 классов (Иванцов! Тот самый Иванцов, что имел чуть ли не тройку по обычной программе);
   - бронза по математике среди 11 классов (между прочим, ученик Булкина, предпочёвший заниматься с Рукавицей, а не с Михаилом Ивановичем);
   - куча наград по русскому и истории среди 6 классов (Пегова не была уверена точно, но, зная кадры, предполагала, что готовила детей опять-таки Рукавица);
   - благодарность за концерт для блокадников;
   - первые два места в районном конкурсе рисунков (Денис Жухевич - первый, выпускник Садовников - второй);
   - четвёрка по алгебре и тройка по геометрии бывшего двоечника Халилова (безусловно, цену тройкам у самого Булкина Пегова знала хорошо);
   - чрезвычайное сплочение подопечного класса (бесконечные вечёрки и пока что второе место в годовом школьном состязании на лучший класс).
   С таким режимом только свихнуться. Как у Рукавицы ещё хватает запала на шуры-муры с Гурчинским? Нет, не верила Пегова в наличие прочного фундамента под этим поцелуем. Она показала снимок Сапрунову - тот удивился анонимке, поскольку скрывать, на его взгляд, было нечего. Он исполнил служебный долг - освободил Панину из заточения и спас от нападавшего преступника Рукавицу. У Нины Витальевны наблюдался нервный срыв, ей в тот момент всё равно было, в чью жилетку плакаться. Подвернулся Сапрунов, успокоил, поцеловав, как малое дитя, и дело с концом. Говорил небрежно, чуть равнодушно, и Пегову объяснение удовлетворило, тем более что после ссоры с женой Николай Александрович чуть ли не через день ночевал на одной кровати с котом Маркизом. Кот неожиданно признал его и частенько устраивался для отдыха в ногах Коленьки, выждав перед этим, пока тот не исполнит обязательный непонятный танец в постели с хозяйкой. Фотографию Эльвира Альбертовна скомкала и бросила в мусорное ведро, а Рукавице из директорского фонда выписала тройную премию за резкое продвижение школы вверх в районном рейтинге.
   Подписав приказ о премировании, Пегова улыбнулась. Она открыла заветный шкафчик-бар, но, подумав, закрыла его. Коньяк не шёл ни в какое сравнение с чувством полёта и триумфа. Мечты Эльвиры Альбертовны сбывались - зачем же отягощать крылья грузом?
   На летучке Пегова сообщила учителям, что долгожданную зарплату выдадут через пару дней, а за зарплатой последует поощрение тех педагогов, чьи воспитанники показали хорошие результаты в олимпиадах. Тоцкая и Бурцева от этой новости повеселели и приосанились. Их ученик Алёшин, ворвавшийся в кружок вундеркиндов района и занявший призовые места сразу по трём предметам, тащил на своём горбу премию. Очень нужную премию в тяжёлое для страны время. И это просто замечательно - иметь в классе талантливых детей! Нина же с благодарностью глянула на директрису, и та чуть заметно кивнула ей, как бы подтверждая уговор об олимпиадном кружке.
   Поправились дела и у Гурчинского. Игорь вынырнул, избавленный от непонятных дел по вечерам и заметно повеселевший. Он уволок даму своего сердца сразу после уроков, громко объявив, что сегодня у Нины Витальевны выходной.
   - Мы будем сибаритствовать, - сказал он Рукавице, крепко обнимая её на ходу к "немецкому" дому. На шее и на руках его красовался новогодний подарок с заветными буковками "ГРИН.". - У меня припасена бутылка французского вина, сыр, оливки и французский фильм. Как ты понимаешь, фильм пришлось выбирать под "Шато Грюйо Лароз" и это не примитивный боевик и не глупенькая мелодрама. Но и не мудрёная притча, равно как и не чернушный памфлет. К "Грюйо Лароз" подходит лишь путешествие - взгляд с высоты птичьего полёта или с борта белоснежной яхты...
   Полчаса спустя они сидели с бокалами в руках и любовались шедеврами BBC. Под их ногами текла стремительная Луара, спину грела древняя кладка замка, взгляд скользил по бескрайней долине с бирюзовым морем на горизонте. Они прыгали в геликоптер и парили над Большим Каньоном, удивляясь живописной графике горных изгибов. Он плескались в тайских водопадах и украшали друг друга ожерельями лиловых орхидей. Сыр, ноздреватый, плотный, благоухающий тонкими молочными нотами вперемешку с какими-то знакомыми травами, возносил на вершину гастрономического блаженства и ластиком стирал память перловки и лука. Вино, бархатистое, как очи любимого человека, как южное закатное небо над вздыхающим океаном, заставляло пульсировать всё тело целиком, разливая щедрый жар по магистральным артериям и отдалённым жилкам. Божественный Вагнер, преобразованный электроникой до неузнаваемого нью-эйджа, возносил душу к небесам, к ангелам и тем, кто когда-то назначен был ответственным за красоту и счастье на Земле...
   А потом Нине стало вдруг скучно.
   - Как это всё бездельно, - проговорила она. - И бесцельно. Странное ощущение. Не знаю, как его выразить.
   Игорь допил вино и спросил, немного помедлив:
   - Я правильно понял, что ты ждёшь от меня предложения? Что пустое времяпрепровождение, что бесцельная романтика тебя не прельщает?
   - Первое - не знаю, а второе - да, - честно ответила Рукавица. - Только зря ты так грубо насчёт романтики.
   - Милая моя Скади! - рассмеялся Гурчинский. - Ты настоящая дочь севера! Твоя романтика - это перелопачивание мира и победы в этом перелопачивании. Женщинам важны чувства, но только северянки черпают их в активном труде.
   - Это плохо?
   - Я не даю оценочных суждений. Кто я такой, чтобы выносить вердикты? И есть ли что в этом мире безусловно истинного?... Но мне однозначно нравятся энергичные люди. Мне нравятся свобода и гордость таких людей, нравится их тоска в минуты ничегонеделанья. Эти люди вершат судьбы мира, даже если всего лишь копаются в огородах или корпят над тетрадками. - Он щёлкнул пультом, оборвав купание в водопаде и любование радужными искрами. - Такие люди - творцы! Их мало, к ним летят, словно бабочки к огню, но опаляются об их напускное равнодушие, потому что путь к их сердцу надёжно закрыт вечным одиночеством.
   - Неправда, - возразила Нина дрогнувшим голосом, чувствуя в глубине души, что он прав. - Разве я одинока? У меня есть сын, есть ты, есть интересное дело...
   - Я не выношу оценок, - повторил Гурчинский. - Я лишь описываю, что вижу. Я старый акын, и моя стезя - облекать в слова невысказываемое.
   - И что же ты видишь?
   - Я вижу, что сердце твоё наполнится счастьем, если ты найдёшь того, кто вместе с тобой станет творить одно дело. Что желание любви не столь глубоко, как желание совместного творчества. Готов ли я к этому? Пожалуй, готов. Но пока моя мать... Ей сейчас тяжело, почти невозможно...
   - Пока твоя мать жива, ты не станешь ничего предпринимать, - закончила за него Нина. - Что ж, это разумно, и я была бы последней сволочью, если бы не понимала твоего горя.
   - Ты очень честная, Скади, - выдохнул Игорь. - И смелая. Давай отложим разговор о нас на нужное время. У матери совсем всё плохо. Я не знаю, сколько ей осталось - день или месяц или три месяца... Васе понравился мой подарок?
   - Арбалет? - Нина потёрла лоб, опустила, а затем вскинула твёрдые, цвета питерского неба глаза. - Ты спрашиваешь это затем, что не знаешь, как сложатся отношения с чужим ребёнком... Потому что ты не отвечаешь за себя в общении с детьми. Потому что ты травмирован. Потому что ты служил там, где шла война, где убивали, жгли и насиловали... Так?
   - Так, - спокойно сказал Гурчинский, закидывая оливку в рот цирковым трюком.
   - Васе не понравился подарок. Он не любит оружие. Даже историческое.
   - Тогда я подарю ему разборную модель гигантской стрекозы, а тебя назначу моим лечащим врачом. Медицина уверяет, что травмы лечатся. Как насчёт физиопроцедур? Трали-вали и всё такое прочее?
   - Идёт, - рассмеялась Нина, пряча горечь души в кованый сундучок иронии. - Раздевайтесь, больной. Посмотрим, чем вам можно помочь.
К оглавлению

Глава 22
Овсянников

   Учиться до десятого класса детдомовцам не полагалось, поэтому после окончания восьмилетки Лида и Вася Бугай перевелись в ПТУ. Училище готовило станочников - Лиду туда взяли не сразу, воспитателям детского дома пришлось побегать и поуговаривать, чтобы девочку приняли на "мужское" отделение. Сам Вася тоже принял деятельное участие в обработке директора путяги. Лиду зачислили, когда Бугай сказал ему сурово и буднично:
   - Пропадёт она без меня.. Она только мне доверяет, больше никому.
   Слова юного защитника тронули пожилого директора, и приказ был подписан.
   Их обоих поставили на полное обеспечение - дали форму, вручили талоны на питание. Лиде дали место в общежитии, а Васе общага не полагалась, потому что от матери осталась комната, ключи от которой ему вручила председательша ЖЭКа ровно 1 сентября - так предписывали правила. В первый же учебный день в училище Вася заметил припухшие глаза подруги и спросил:
   - Девчата обижают?
   - Нормально всё, не переживай, - ответила девочка. Она не стала говорить, что три второкурсницы с отделения контролёров станочных работ, к которым Лиду подселили, устроили ей не самую ласковую встречу, обозначив место оборванки-детдомовки как место низкое и поганое, место на посылках и прислуживании. Лида, научившаяся к тому времени показывать зубы, с их мнением не согласилась, причём самым матерным способом, за что вся нехитрая одежонка Лиды из тощенького фанерного чемоданчика была безжалостно затолкана в унитаз и обильно обмочена. Часть вещей сгинуло в фановой трубе, другую часть девочка полночи отстирывала под краном под градом едких насмешек. Хулиганки заткнулись только тогда, когда Лида отхлестала мокрыми чулками одну из них по роже, а потом громко разрыдалась. Дежурный воспитатель, не разбираясь в конфликте, отослал всех спать, и остаток ночи Лида тихо дрожала под колючим одеялом, прислушиваясь к шёпоту соседок, а затем к их посапыванию.
   Припухлость у глаз и бледный вид у девочки не проходил целый месяц, и Вася сказал ей в октябре:
   - Давай-ка, Лидуся, переселяйся ко мне. Общага тебя до добра не доведёт.
   - Меня воспитатель не пустит, - слабо возразила девочка.
   Они стояли под козырьком училища, глядя на дождь, мелкой сечкой полосущий серую улицу. Остатки золотой осени - яркие листья клёнов - лишь редкими пятнами алели на фоне бурой листвы и оголённых деревьев. Этот дождь и эти пятна в точности соответствовали настроению Лиды: жизнь казалась унылой и только Васина помощь пыталась осветить её.
   - Я разберусь с воспитателем.
   И разобрался. Потому что воспитательница оказалась адекватной средних лет женщиной, сразу отпустившая Лиду из общежития после того, как Бугай - решительный пятнадцатилетний подросток - показательно пнул ногой её сумочку и сунул под кран в туалете её модный жакет.
   - Это не преступление и не порча вещей, - сказал он, - да только очень неприятно. И как только с Лидой будут что-то делать, я буду то же самое делать с вами. А вы со мной ничего сделать не сможете, мне ещё нет шестнадцати.
   - Идите с богом, - помолчав над мокрым пиджаком, проговорила воспитательница. - Но в понедельник в восемь Лидия должна быть на перекличке.
   - Будет, - пообещал Вася.
   Когда он ушёл, воспитательница долго смотрела ему вслед в окно, и чувство острой горечи наполняло её душу. Она была одинока, и в её жизни не было никого, кто мог бы вот так встать на защиту, как этот сопляк и молокосос.
   Первый год они жили по образцу прежней жизни Васи с покойной матушкой. Лида спала на диване за ширмой, выставляемой на ночь, Вася ночь проводил на раскладном кресле. Всё как раньше... Лида хозяйничала - варила готовила простые ужины, варила воскресные обеды из небогатых припасов. Стипендии хватало едва-едва, но вдвоём жить легче, чем одному, к тому же в ПТУ выдали форму и, пусть она выглядело не модно, но зато не требовалось тратиться на дорогую верхнюю одежду. Нет, материальная сторона как-то двух детей устраивала.
   Хуже было то, что Лида вздрагивала и сжималась от случайного прикосновения Васи, да и любого другого мужчины, и первый, и второй, и третий год совместного проживания.
   - Ну, мать, так ты никогда замуж не выйдешь, - шутил Бугай. - Чего ты шарахаешься? Никто тебя не съест.
   - Меня уже съели, - мрачно отвечала Лида. - Тогда, в детдоме...
   - Это ты брось, - возражал Василий, - В жизни всяко бывает. Люди вон с войны без рук, без ног приходили. Видела на Сытном рынке такой "самовар" сидел, песни пел? И ничего. А ты с руками-ногами нюнишься.
   Лида понуро опускала глаза, обещала не нюниться, но после нового касания рук вздрагивала.
   После окончания ПТУ оба они поступили на один завод, где до того проходили практику. Лиде дали от завода комнату в рабочем общежитии и поставили в очередь на квартиру. Очередь должна была подойти примерно к 1988 году, срок казался запредельно далёким, ибо в молодости десять лет кажутся половиной земного срока, и лишь после полувекового юбилея человек обнаруживает, что срок этот подобен вдоху и выдоху.
   В комнатушке заводской малосемейки Лида появлялась нечасто, так как продолжала обитать у своего протеже. Сначала - по привычке, потом - ради присмотра за комнатой на Петроградке, пока Бугай отдавал воинский долг родине. После Васиной армии они встретились - повзрослевшие, соскучившиеся друг по другу, перешагнувшие какой-то незримый порог. Лида встречала его на вокзале с пакетиком пирожков и бутылкой тёплого чая. Вася умял выпечку прямо на платформе, Лида с нежностью смотрела на него, пуская дым сигареты. Она начала курить в отсутствие друга, но и начала вести себя женственно - из вечных штанов перебралась в платье, на голове накрутила причёску, на шею и запястье повесила украшения. Дешёвая бижутерия тронула Бугая. Он взял Лиду за руку - ту, на которой красовался пластиковый браслет, и прижал руку к губам.
   Девушка не отпрянула. Напротив - она неумело ткнулась Васе в грудь и замерла. По напряжённым плечам Бугай понял, что страх перед мужчинами в Лиде до сих пор не изжит, однако страх этот уже не настолько велик, что превращаться в соляной столб от капли мужского внимания. Время и разлука многое лечат.
   Лида так и не обрела привлекательность - она сохранила полноватую комплекцию и не слишком густые волосы. Однако вкус свободы, независимости и кое-какого достатка неуловимо изменили её. Эти вещи придают уверенность любому человеку. За ней даже стал ухаживать пожилой мастер, и Лида со смехом рассказала об этом Васе. Тот не почувствовал ни грамма ревности, поскольку не был влюблён в Лиду, но ворчливо заметил, что путаться со стариками - последнее дело, когда полно молодых.
   - Так ведь нет молодых, - сказала Лида.
   - А я на что?
   Девушка, воспринимавшая Васю как старшего брата, помотала головой:
   - Ты свой. Ты родственник.
   - Не по крови, - возразил Бугай.
   После пары дней, наполненных долгим сном и сытной кормёжкой, после блаженного ничегонеделанья и радости от нахлынувшей свободы, Вася вдруг ощутил позывы организма к естественным функциям. Он, разумеется, и раньше чувствовал всё, что положено чувствовать здоровому юноше, но благодушное настроение и щедрый отдых всколыхнули желания в полную силу. Ошалелый от близости женского тела, которое разгуливало по квартире в коротеньком халате с голыми ногами и открытой наполовину грудью, Василий начал то приобнимать, то шутливо пощипывать Лиду. Первая его попытка закончилась слезами, вторая - смачной оплеухой, третья - серьёзным разговором.
   - Ты со мной... Только из жалости. Или из одной физиологии. А я не хочу так.
   - Тогда давай поженимся, - пожал плечами Вася. - Всё равно семьёй живём.
   - Для женитьбы любовь нужна, а ты меня не любишь. Ну, как женщину.
   Лида была права, Бугай , обладая врождённой честностью, не стал возражать. Он лишь заметил:
   - Я никого не люблю. А из всех людей ты для меня самая родная. Не хочешь замуж, давай попробуем потренироваться вести семью. Как ты думаешь - оно нам пригодится?
   Лида подумала и согласилась. Тренировка ни к чему не обязывает.
   Они продолжили совместное существование и прожили год так, как не снилось и многим женатым. В комнате на Большой Пушкарской царил порядок и пахло домашней едой. Пусть не было задушевных разговоров и не звучали слова нежности, но не было и ссор с обидами. Никто не мешал другому жить. Вася серьёзно занялся спортом - сначала гирями и штангой, потом единоборствами. Лида без труда подстроилась под его новый режим, под исключительно полезную диету и культ здорового образа жизни. Сама она курить не бросила, но никогда не дымила дома. И вредные булочки, от которых её талия начала прилично увеличиваться, тоже ела не дома, а на работе. Вася был с подругой по-прежнему нежен, по-прежнему периодически закидывал удочки и не удивительно, что в какой-то момент Лида оттаяла.
   Их первый раз прошёл под её безмолвный плач и отчаянно зажатые мышцы. Первого раза, собственно, и не получилось. Получилось во второй раз. Затем в третий. А когда Лида впервые получила удовольствие, она собрала вещи и ушла к себе в общежитие.
   - Не хочу привыкать, - заявила она. - Я тебе, Васька, не пара. Тебе ребёнок нужен и кто-то весёлый. Можешь приходить в гости, пока не встретишь свою любовь. А как встретишь, я и сама замуж выйду. За пенсионера какого-нибудь.
   Лида ласково поцеловала друга и прибавила напоследок:
   - Спасибо тебе, Васенька. Ты вытащил меня из петли. Всю жизнь буду тебе благодарна.
   Огорошенный Бугай несколько вечеров подряд слонялся по опустевшей комнате, вслушиваясь в тишину, не выдерживал, срывался к Лиде в общежитие, но та после коротких актов любви быстро выпроваживала его, и он взял себя в руки.
   Чтобы занять голову и не позволить тоске вползти в свою душу, он записался на подготовительное отделение института, а затем сразу поступил на заочное его отделение. Учёба и спорт, не позволившие провести уму и телу время в праздности, довольно быстро излечили его от щемящего чувства одиночества. Лида учиться дальше не захотела. Она заводилала романчики то с пожилым мастером, то с несовершеннолетним практикантом на пять лет её моложе, почти сразу разочаровалась в глупых отношениях и нашла успокоение в общественной работе, книгах и театре. С Васей они встречались по выходным, если только тот не соревновался и не писал срочную курсовую работу. Лида с некоторой ревностью ожидала появления на горизонте потенциальной невесты названного брата, но Бугай не спешил обзаводиться новыми подругами. В конце концов, Лида отпустила ситуацию и даже в какой-то момент сама стала желать Бугаю встретить единственную и неповторимую. Уж больно ей жалко было родную душу.
   Василию уже стукнуло 33 года, а невестой он так и не обзавёлся. Зато обзавёлся новым жильцом его отдельной квартиры, приобретённой за счет комнаты в коммуналке с доплатой. Жилец по имени Славка сидел на табуретке, болтал ногами и уплетал овсяную кашу.
   - Геркулес очень полезен, - втолковывал ему Бугай. - Будешь есть геркулес, сам станешь как Геркулес. Знаешь, кто это?
   - Не-а.
   - Это герой из Древней Греции. Он, между прочим, на шее быка таскал, а тебя пока что соплёй перешибёшь.
   - Ага, - добродушно соглашался Овсянников.
   - У тебя и фамилия для геркулеса подходящая. Так что ешь его каждое утро, и наберёшься силы.
   - А вечером?
   - А вечером надо белок потреблять. Это строительный материал для мышц. Без белка не вырастешь.
   - А где белок?
   - Это мясо, молоко и яйца. Понял?
   - Понял. Только они дорогие. Хлеб дешевле.
   - Разберёмся, - пообещал Василий Валентинович. - Будет у тебя и мясо, и молоко. Отца твоего дождёмся и разберёмся. Собирайся, пора в школу.
   Славка доскрёб остатки с тарелки и рванул в прихожую.
   - Зубы! - грозно остановил его Бугай. - Зубы чистят не до, а после еды! И носки смени! А старые постирай, тут тебе прислуги нет!
   Овсянников со счастливой улыбкой побежал в ванную и старательно отполировал зубы. Затем стянул синие огромные носки, выданные им вчера утром Василием Валентиновичем, постирал на руках, повесил на батарею. Новые носки - на этот раз коричневые - такие же большие, с пяткой над щиколоткой, он надел, сияя от радости. В доме у физрука даже гигиенические процедуры казались ему истинным наслаждением. Однако, выходя в прихожую, улыбку спрятал, чтобы не выглядеть глупо.
   - Во сколько тренировка, Валентиныч? - деловито спросил мальчик.
   - Сегодня попозже. После уроков у меня шейпинг для дам, потом чирлидинг для девочек. Ты успеешь пообедать и за Васькой сбегать. В шесть приходите оба. Посмотри там, чтобы у Васьки кеды были, а то Нина Витальевна его в чешки как маленького обувает.
   - Женщины! - снисходительно вздохнул Овсянников. - Чего они понимают!
   Кеды для Васи Рукавицы лежали у Бугая в подсобке. Кеды для Овсянникова лежали у владельца в портфеле.
   Славка надел пальто, бывшее некогда старой курткой Василия Валентиновича, поправил подвёрнутые рукава, стараясь не жмуриться от удовольствия. Куртка, хоть и была штопаной на локте и возле кармана, надёжно сохраняла от мороза и ветра. Мечта, а не одёжка. Бугай затянул на его шее шарф, и молодые люди вместе зашагали в школу.
   Они протопали мимо парка и мимо детской площадки, на которой, кутаясь в толстый шарф и пряча руки в карманы, покачивался на качелях Рома Вальцов. Вальцов не стал приветствовать учителя и одноклассника, сделав вид, что вовсе их не заметил. Овсянников его действительно не увидел, а Бугай увидел, но здороваться не захотел из принципа, так как Ромку он презирал из-за лживости и какой-то трусливой задиристости. Один Ромка ни за что бы не полез в стычку, зато при поддержки приятелей - Жухевича или Лещинского или Антюхина - выкобенивался и задирал тех, кто послабее да победнее. Сам Вальцов был упакован что надо и явно не испытывал нужды. Бескомпромисный Бугай демонстративно не желал здороваться с подобными типчиками.
   По площадке прогуливался мужчина лет сорока в добротной дублёнке и мохнатой меховой шапке. Мужчина был румяным, мордатым и на лице хранил неуловимо нагловатое выражение.
   - Думай сын, - говорил он, прохаживаясь маятником мимо Ромки. Они так и качались двумя маятниками - Вальцов вперёд и назад на качелях, а мордатый - влево и вправо перпендикулярно ходу качелей. - Делать тебе с матерью нечего. Небось и бабка там заправляет с ней в пару. Две гадины. Загнобят они тебя.
   - Не, не гнобят, - не согласился Ромка. - Бабка мне всё разрешает.
   Назвать родственницу бабушкой перед напористостью отца он постеснялся, поэтому употребил грубое слово "бабка".
   - Потому что дура, - отрезал мордатый. - Разбалует тебя, а так нельзя. Парню твёрдая рука нужна. И нужна интересная жизнь. Погляди на меня: я пока с ними жил, пить от тоски начал, совсем скатился. А как съехал - и поправился, и дела в гору пошли, и не употребляю почти. Вот переедешь ко мне, мы с тобой то да сё, на рыбалочку там, на охоту. В баньку со мной станешь ходить, с красивыми девчонками познакомлю... Но и уважения потребую, поскольку сын да уважает отца... Ты девчонок любишь?
   - Не знаю.
   Ромка зарделся при упоминании о девчонках. Перед глазами его вспыхнула картина с пышным бюстом Гали Фурменко и длинными ногами Кати Рыковой.
   - А-а-а! Это мамаша тебя девчонками-хищницами стращает! Сама кадушка и тонких-звонких ненавидит! У меня-то жена как раз такая звонкая, не чета мамаше твоей. Знаешь, какая она красивая? Вот переедешь ко мне, каждый день любоваться станешь. И такую же потом подыщем тебе.
   - Не надо мне никого.
   - Это почему же?
   - Я... я ещё маленький. Мне рано про девочек думать.
   - Мамаша с бабкой сказали? Вот курицы! Идиотки! У самих мозгов нет, и другим запрещают мозгами пользоваться!... Короче, сын, берёшь шмотки, и айда ко мне. Мы квартиру поменяли, у нас комнат теперь четыре штуки. Одна наша с женой, одна ваша будет с Лёликом, одна гостиная и ещё мой кабинет. Там у меня ружья висят с кинжалами. Любой пацан обзавидуется!
   Ромка, которому совсем не казалась радужной перспективой оказаться в одной комнате со сводным братом Лёликом двух лет от роду, насупился и сжался. Кабинет с оружием был бы, конечно, интересным, но то, как отец хаял родительницу, ему очень не нравилось. И было обидно, что при каком-то Лёлике у отца появился достаток и интересная жизнь, а с ним батя бесконечно квасил, чуть ли не превращаясь в животное.
   - Мама не разрешит мне, - сказал он жалобно.
   Отец на это шагнул к качелям и рывком выдернул Ромку с сиденья.
   - Да наплевать на эту курицу! - заявил он. - Вон уже в нытика тебя превратила, корова! Просто пойдёшь со мной и всё. Можешь даже вещи не брать, новое всё купим! А с этой жирной дурой, с этой тупой бабой ты пропадёшь! Снова повторю: я при ней чуть не пропал - и пить начал, и уволили мня с завода, и без денег сидел. А как ушёл, сразу развернулся, потому что никто не зудел в уши! Мамаша твоя - свинья! Ей только в ящик пялиться да за шмотками гоняться!
   Вальцов, которого вдруг стали душить хлёсткие фразы насчёт матери, вывинтился из рук мордатого и сломя голову помчался в парк. Он бежал, чувствуя, как по щекам текут слёзы и застывают ледышками. Отец что-то кричал вслед, но Ромка и слышать его не хотел. Не хотел пускать в душу отвратительные вонючие помои, которыми поливали друг друга мамаша и папаша. И Ромка впервые позавидовал другу - Диньке Жухевичу, у которого мать была не сахар, но по крайней мере не грызлась с его отцом, и которого батя не подкарауливал то утром перед школой, то поздним вечером на прогулке. Не подкарауливал и не капал на мозги, не блевал в сердце гадкими словами. Ромка нёсся во весь опор, желая избавиться от ненависти, желая, чтобы бешеный темп его скачки выветрил из башки и самодовольного, пышащего злобой папашу, и презирающую всех и вся мамашу, а заодно и противного физрука, прикидывающегося добреньким и выпендривающегося за счёт нищеброда Овсянникова. Засеки в тот момент противный физрук время, потраченное Ромкой на дистанцию в пару километров, возможно, он несколько изменил бы своё отношение к Вальцову, ибо секундомер показал бы просто прекрасные цифры.
   Ромка бегал по парку до одури почти половину урока, путая следы и оттирая ледяные слёзы, а когда слёзы кончились, перешёл на шаг и двинулся в школу. Остаток урока он проторчал в библиотеке, механически листая журнал "Юный техник". Добрейшая Ираида Викентьевна угостила его чаем с сушками, Ромка выпил чашку, но, подчиняясь внутреннему зуду, тайком повыдирал из журналов страницы с танками и другими боевыми машинами. Он прекрасно понимал, что Ираида Викентьевна ужассно расстроится, но противостоять бесу, грызущему его душу, не смог. Выходя из библиотеки, Ромка налетел на Ольгу Олеговну. Та открыла рот, чтобы отчитать прогульщика, но, заметив яростный огнь в глазах мальчика, ругаться не стала.
   - У тебя всё в порядке? - спросила она.
   - Да, - буркнул тот, косясь на живот под просторным платьем. Беременность из Паниной уже выпирала вовсю, и учительница, кажется, даже гордилась этим. Ромке же пузо показалось отвратительным - оно напомнило о предложении папаши пожить вместе с сопляком Лёликом. Вальцов поспешил отвести взгляд и скатился вниз по лестнице в раздевалку.
   Ольга Олеговна, разумеется, уловила гримасу отвращения, вызванную её округлым животом, но как натура уравновешенная и плюющая на чужое мнение на это лишь усехнулась и выпятила будущего младенца ещё больше. "В такое время рожать!" - шептались коллеги за её спиной. "Одна, без мужа!" - качали головой другие. Панина шепотки слышала, однако не принимала их близко к сердцу. Её жизнь - это только её жизнь, а остальные пусть идут лесом. Правда так в последнее время не считал бандитский герой Степан Соловьёв, назойливо окружающий беременную красавицу заботой. Ольга близко его не подпускала, но и не гнала вовсе, чувствуя себя обязанной после случая с вызволением из плена. Она всё никак не могла решить, как относиться к странному гражданину, имеющему проблемы с законом и клюнувшему вдруг на даму в тягостях. Первое обстоятельство, причём, Ольгу тревожило меньше, а вот интерес к даме на сносях казался подозрительным. Серьги с рубином она пока не вернула, чему Степан явно был рад.
   - Осеменитель о ребёнке знает? - презрительно спросил он после спасения своей королевишны. Презрение адресовалось не Ольге - это она поняла без лишних пояснений.
   - Знает, - с вызовом ответила Панина.
   - И отказывается?
   - Говорит, что не готов к серьёзным отношениям.
   Соловьев расплылся в улыбке, достойной кота, доравшегося до молочного погреба.
   - А звать его как?
   - Аскольд.
   - Странное имя. Что, прямо в паспорте так написано?!
   - Я в паспорт его его не смотрела. На кой мне? Если человек приличный, то он и без паспорта поддержит, а подлеца и с паспортом не удержишь.
   - Ракетчик Аскольд.... И что - пацан родится, назовёшь Петей и будет Пётр Аскольдович?
   - Будет девочка, а насчёт отчества - не думала.
   - Пацан будет, - уверенно заявил Степан. - Это пацан тебя на подвиги всякие толкает. С девчонкой сидела бы дома, вязала бы шапочки.
   - А я говорю - девчонка!
   - Значит, боевая девчонка.
   Верный телохранитель, он выдал Ольге список магазинов, в которых, как он выразился, было всё схвачено и в которых дела вела свои люди.
   - И больше никуда не ходи, - потребовал он, - а то опять нарвёшься, а мне расхлёбывай. С этим-то идиотом еле-еле разгреблись. Сам-то он мелкая сошка без мозгов и понятий, но за ним о-о-очень уважаемые товарищи стоят...
   Вальцов, спустившись в раздевалку, сковырнул перочинным ножом защёлку в замке гардероба. Вешалки зарывались, чтобы не допустить воровства, но для Ромки символические запоры не являлись преградой. Он забился в дальний угол отделения для 6 "В" и минут десять терзал электронную игру, пока не заметил, что карман пальто, под которым он сидел, сильно оттопырен. Вальцов сунул руку в манящий карман и присвистнул. В руке его лежал изящный дорогой кошелёк, туго набитый деньгами. Выцепив сотню, мальчик застегнул кошелёк и повертел его в руках - он был женским, хотя лежал до того в пальто Гриши Зелинского. Ухмыльнувшись, Ромка прополз под вешалкой, остановившись у старой куртки Бугая. Именно в неё отправилась добыча Вальцова - во внутренний карман у самого сердца.
   - Ходит он, лыбится, понимаешь, - громко сказал Ромка. - Козёл драный.
   - Сам ты козёл, - прошептал под нос мелкий пацанчик, так же, как и Вальцов, освоивший мастерство прогуливания под ворохом шуб и курток. И добавил с ненавистью, вспомнив, как Вальцов с компанией однажды вытряхнули из карманов деньги, скопленные на моторчик для автомодели и сдобрили улов смачной затрещиной . - Чтоб ты провалился!
   Пока Вальцов прогуливал уже второй урок - урок физкультуры - Василий Валентинович рассеянно размышлял о шейпинге и о скопище нервных дам, посещавших его тренировки. Руководить шейпингом было сущим мучением. Прямо пред ясны очи физрука во главе женского коллектива стояла Нина Витальевна и бодро махала конечностями. Прочие дамы за ней и за темпом не поспевали, отчего начинали роптать и кричать насчёт помедленнее. Бугай замедлял темп, и Рукавица с парочкой молоденьких училок из соседней начальной школы принимались болтать и снова сбивать всех с толку. Бугай даже рявкнул на болтушек, те рассмеялись прошлись колесом, а Нина так и вовсе села на шпагат - растяжка со времён хореографической студии ещё не успела кончиться. Василий Валентинович, механически отдавая команды бегающему по залу с мячом шестому "В", мысленно перебирал всякие мелодии и песни. Бороться с непослушанием коллектива он решил при помощи музыки. Музыка - великая вещь! Хочешь, не хочешь, а тело само подстроится под упругие ритмы. Думы о предстоящей тренировке так заняли физрука, что он впервые забыл отметить отсутствующих, и Вальцова - в том числе.
   У Василия Валентиновича, вообще, после нового года много мыслей бродило в голове, и некоторые из них воплощались со страшной силой, несколько пугая даже такого выдержанного кадра как директриса. Бугай договрился насчёт сурового спортивного праздника - насчёт боёв без правил, куда без ведома Эльвиры Альбертовны пригласил бойцов из двух соседних училищ и одного техникума. Пеговой осталось лишь схватиться за голову и скрипя зубами согласиться, дабы не потерять лицо перед коллегами из дружественных учебных заведений. С одним из училищ у Пеговой была личная договорённость о приёме балбесов, портящих все мыслимые показатели в родной школе, не с восьмого, а с седьмого класса, и портить отношения очень не хотелось бы.
   Соревнования по единоборствам в стенах детского учреждения запрещались, но Эльвира Альбертовна ловко вывернулась, анонсировав их как состязания по силовым видам спорта. На эту дипломатию Бугай ответил, как всегда, дуболомно и жизнерадостно - к боям без правил во второй день соревнований он добавил реальные силовые поднятия штанги и выжимания пудовых гирь.
   - А девочек мы привлечём в качестве украшения, - сказал он, заметив кислое лицо директрисы. - У нас большая команда чирлидинга, вот пусть в промежутке и пляшут.
   Чирлидинг вёл тоже он, правда, недолго - с декабря. Девочки, коих к удивлению физрука записалось приличное количество, пока не приступали ни к поддержкам, ни к прочей акробатике, но прыгали и махали самодельными метёлками из фольги весьма лихо.
   Пегова платила ему. Бесконечные секции и кружки, которые Бугай затеял, не надеясь на поощрение, Эльвира Альбертовна поставила на довольствие. Это не мешало ей лишить Бугая премии за плохую успеваемость по его предмету и яростно пропесочить на педсовете. Бугай на это отреагировал флегматично, скрестив на груди могучие банки и напустив на лицо каменную маску. С точно такой же маской он, впрочем, расписывался в ведомости, получая долгожданную зарплату за два задержанных месяца и обнаруживая сумму, превосходящую его ожидания.
   - Это что? - безапелляционно вопросил он, ловя Пегову на бегу, когда та спешила в РОНО на совещание.
   - Это за ваши кружки. Я, пожалуй, подарю вам, Василий Валентинович, правила хорошего тона. Вам есть чему поучиться, - ответила директриса.
   Ни она, ни Бугай не принимали близко к сердцу возню по школьному уставу. Оба яростно творили великие дела, чисто формально разыгрывая пьесу с послушанием и субординацией. Гораздо больше Эльвиру Альбертовну волновали переговоры с Большим Университетом, непотраченные средства из директорского фонда и звонок, который раздался вчера вечером ближе к одиннадцати часам.
   - Это я, Володя, - сказал голос в трубке телефона. - Как дела? Как жизнь? По-прежнему в полёте?
   - Тебе что-то надо? - пресекла лирические излияния Пегова.
   - Обижа-а-аешь... Я, может, просто так, по старой памяти звоню. Видишь ли, друзей в наши годы становится всё меньше, родственники уходят за ту грань, откуда нет возврата, а сослуживцы всё реже интересуются кем либо, кроме себя.
   - Тебе деньги нужны, - догадалась Эльвира Альбертовна.
   - Какой ты стала... заземлённой, Эля. Раньше ты такой не была.
   - Раньше я была молодой и неопытной, но кое-кто помог мне снять розовые очки. Я права насчёт денег?
   В интонации Пеговой слышались нотки превосходства, сдобренного нескрываемым злорадством.
   - Так-то оно так, но только....
   - Сколько?
   - Сто тысяч.
   - Ты с ума сошёл! Это огромные деньги!
   - Не дороже нашей квартиры.
   - Нашей? Это моя квартира. Мамина, если выражаться точнее. Ты к ней с какого боку?
   - Я в ней наследник доли. Четвёртой части, между прочим. Смекаешь? И четвёртая доля стоит гораздо дороже жалких ста тысяч.
   Пегова помолчала.
   - Это шантаж, - спокойно констатировала она.
   - Это воззвание к справедливости и обещание не претендовать на законное имущество.
   - Ты в своих мечтах уже и Антона похоронил. Напомни-ка мне, Митричев, а что ты, наследник херов, сделал доброго для Антона? Или хотя бы для меня, когда мне было трудно с ним.
   - Это несерьёзный разговор, не имеющий отношения к предложению.
   - Я позвоню завтра, - по-прежнему спокойно ответила Эльвира Альбертовна.
   После коротких гудков, возвестивших о конце гнусной беседы, Пегова задумчиво погладила Маркиза. Кот, ощущая в голосе хозяйки тревогу, был на удивление ласков и даже позволил почесать брюшко. Три пузатеньких бокала коньяка видимое спокойствие превратили в спокойствие внутреннее. С этим спокойствием Эльвира Альбертовна подняла звонком сына:
   - Витя, ты можешь завтра со мной встретиться? Дело срочное.
   Сын отпираться не стал, и тогда Пегова сделала то, что никогда не позволяла себе - набрала номер Сапрунова. Выждав ровно два гудка - за этот краткий миг супруга Николая никогда не смогла бы добежать до телефона, но Сапрунов бы понял, кто звонит, - она положила трубку на рычаг и отправилась накладывать умело-незаметный макияж, чтобы встретить Коленьку во всеоружии. Он ступил за порог, и Эльвира Альбертовна огорошила его вопросом, может ли он посодействовать в фиктивной прописке нужного человечка.
   - Подмазать придётся, - сказал Коленька, - а так-то можно. О Митричеве я собрал сведения - турнули его отовсюду. Шатается без работы. В дворники идти их величество не желает, а в инженеры нигде не берут. Потому и шантажирует... В общем, тысяч за двадцать вполне реально. Бесплатно, к сожалению, уже не могу - не те времена.
   - Годится, - кивнула Пегова. - Человечек недееспособен, это ничего?
   - Это не двадцать, это тыщ тридцать, думаю.
   - Всё равно годится.
   Эльвира Альбертовна шла на совещание, в кожаной сумочке её покачивалась сберкнижка. Тридцать тысяч - небольшая плата за принципиальное решение проблемы, уговаривала себя Пегова. Денег ей было не жалко. Сомнения грызли лишь насчёт сына - как тот поведёт себя, когда станет единоличным владельцем ещё одной квартиры. Не выгонит ли мать на улицу?
   - Наплевать, - сказала себе Эльвира Альбертовна. - Кто не рискует, тот не пьёт шампанское. А Витька у меня - замечательный парень!
   Мысленно запретив себе рефлексировать и переживать, она сразу переключилась на рабочие проблемы. Обещанное выступление чирлидеров пришлось как нельзя кстати. Директорский фонд, который из-за двухмесячной задержки зарплаты категорически не успевал израсходоваться. Это означало, что на следующий квартал его могли урезать. Деньги можно было раздать в виде премии, но выше некоторого процента от жалования их выписывать запрещалось. Идиотские законы, думала директриса, ворочая мозгами, куда бы пристроить сумму не годную для серьёзных вложений. Спортивная форма для секции чирлидинга благополучно зарывала эту мелкую проблему, тем более, что танцы в коротких юбочках явно отвлекали ненадёжные натуры от всевозможных глупостей. Если даже Фурменко записалась дрыгать ногами, то, может, и прочие пташки с ранним созреваниям направят энергию в мирное русло?
   Дрыганье ногами стройных девчушек нравилось всем пацанам без исключения. На первых тренировках зрителей в зал набивалось больше, чем спортсменок. Бугаю пришлось закрывать зал и гонять желающих поглазеть на девичьи прелести. Но Славке путь не был заказан - он теперь считалcя вроде как своим, учительскими. Овсянников сидел в новенькой спортивной форме в обнимку с Васей Рукавицей и делал вид, что девочки его не интересуют. Вася, напротив, интереса не срывал, потому что вместе с ученицами прямо в первом ряду прыгала и его дорогая мамочка. Нина Витальевна под радостные визги девчат не убежала домой после шейпинга, а осталась разучивать танцы и гимнастические трюки наравне с подопечными. Такого вопиющего нарушения устоев школа до сих пор не видывала.
   Танцевала Рукавица просто замечательно. Бугай, покрикивая суровым голосом на девиц, пытался изображать равнодушие, но гибкость, пластичность и музыкальность Нины Витальевны непроизвольно приковывали его взор. Разве что форма на ней была какая-то дурацкая - неизменные оранжевые штаны с голубыми заплатками. Этого Бугай никак понять не мог, ведь несколькими часами ранее гражданка Рукавица рассекала по школьным коридорам в крокодиловых туфельках и драгоценном сапфировом гарнитуре. Если у дамочки водятся деньжата на подобные предметы роскоши, неужели она не в состоянии купить себе красивый спортивный костюм? Не найдя достойного объяснения, Василий Валентинович придумал, наконец, что Рукавица специально так вырядилась, чтобы вывести его из себя, и что это ей почти удалось. Мысль о том, что смущает его не злополучная голубая заплатка, а брызжущая сексапильность стройной молодой женщины, физруку почему-то не приходила в голову.
   - Красивая у тебя мама, - сказал Славка Васе, когда Нина Витальевна, раздухарившись, исполнила сольный номер перед расступившимися девочками.
   - Ага, - согласился малыш. - А знаешь, какие вкусные она печёт блины!
   В Васином представлении пока что наивысшей женской ценностью являлось умение вкусно готовить.
   - А твоя мама красивая?
   - У меня нет мамы, - проговорил Овсянников безо всякого надрыва. - Она спилась, стала из дома уходить, меня забросила, и папка её выгнал. А сейчас она в тюрьме.
   - В тю-у-урьме!... А тебя вместе с ней в тюрьму не посадили?
   - А меня-то за что? Я только один раз попробовал конфеты стащить из магазина, но меня поймали, и папка так излупил, что я сразу понял: воровать - плохо.
   - Тебя излупи-и-или?! А мама говорит, детей нельзя бить!
   - Можно! - с убеждением произнёс Овсянников. - Вот мне разочек папка вдарил, и я перевоспитался. А кого не лупили, тот так и безобразничает.
   - А Валентиныч тебя не лупит?
   - Нет, только воспитывает. Если бы он начал лупить, я бы, наверное, помер сразу. Видал, какие у него бицепсы? Такому пришлёпнуть - как не фиг делать.
   - Ага! Я вырасту, тоже таким же сильным буду! Как Валентиныч! Он меня как излупил, так я сразу понял, что жечь спички нельзя.
   - А ну, кончай там болтать! - цыкнул на мальчиков предмет их обсуждения и те умолкли.
   В перерыве между секциями, когда барышни упорхнули переодеваться, а на единоборства парни ещё не пришли, в спортзал заглянула Анна Леонидовна Жухевич. Заметив Овсянникова, она зловеще молвила:
   - Вот ты где. Ну-ну.
   - А где мне ещё быть? - вскинулся Славка. Динькина мать ему ужасно не нравилась - вся такая с иголочки, а в глазах ледышки. И голос страшный, ледяной.
   - Где? - прищурилась Анна Леонидовна. - Например, в парке или на детской площадке, чтобы заниматься любимым делом.
   - Каким ещё делом?
   - Ну, как же? Драться, бить товарищей, убивать и мучить животных. Или что там тебе по сердцу?...
   - Неправда! Я не мучаю животных! У меня животные дома живут!
   - Дома?... Интересно, где же у тебя дом?
   Овсянников смутился.
   - В смысле, у Василия Валентиновича. Он разрешил...
   - Ничего, скоро попрощаешься с Василием Валентиновичем, - пообещала Жухевич и вышла вон.
   Славка зашмыгал носом, и таким его застала Нина Витальевна, выходя из раздевалки.
   - А Славу белая тётенька захотела забрать от Валентиныча! - сварливо наябедничал младший Рукавица.
   - Ну, это мы ещё посмотрим, - успокоила мальчишек Нина, мигом понимая, о какой тётеньке идёт речь.
   Как ни противно было Нине Витальевне общаться с Бугаем, но печальная Славкина перспектива казалась более противной, а общение с Жухевич-старшей - в несколько степеней противнее, поэтому обстоятельства вынудили Рукавицу сесть с физруком за стол переговоров.
   - В нашем активе безвинная смерть Донечки и травмированный Калабухов, - деловито начала Рукавица. Она восседала в каморке со спортивным снаряжением на единственном стуле, предоставленном ей Василием Валентиновичем. Сам Бугай приземлился на драную грушу, до которой всё никак не доходили руки заштопать. Бугай широко и агрессивно раскинул конечности и зыркал исподлобья.
   - Ещё кошелёк, - сказал он. - Сегодня утром припёрлась бешеная мамаша вашего Болотникова и потребовала наказать вора. Якобы Вячеслав вытащил из кармана её сына кошелёк с деньгами.
   У Нины с утра не было уроков, отчего инцидент с кошельком благополучно проскочил мимо неё. Рукавица от изумления распахнула глаза.
   - Не может быть! Слава, когда у меня жил, даже к ложкам прикасался с позволения. Всё время спрашивал, можно ли то, можно ли сё. Я его еле отучила извиняться по любому поводу!
   - Это потому что вы слишком жеманная и церемонная. У меня дома он ведёт себя ка нормальный парень.
   - Вам бы прокурором, а не учителем работать, - обозлилась Нина. - Или на конвейере стоять -ярлычки шлёпать. Ох, не по своему призванию вы дело себе нашли!
   - Вы своё остроумие на ком-нибудь другом оттачивайте. У вас, кажется, есть близкие знакомые юмористы. Вот с ними и юморите. А со мной давайте по делу.
   - Я всегда предпочту юмориста обличителю вселенских пороков, - огрызнулась Нина. - А какого чёрта у Болотникова был кошелёк, набитый деньгами?
   - Мамаша его сказала, что перепутала карманы пальто и по ошибке сунула сыну. Я бы назвал её курицей, но, боюсь, вы снова наброситесь на меня. Поэтому удержусь.
   - Бедная вы овечка, как же я вас застращала!.. А кошелёк-то что? Нашли? Вернули?
   - Пацаны затеяли возню, и из кармана Вячеслава вывалился этот несчастный кошель. Естественно, все увидели.
   - О-о-ох! - простонала Нина. - Кошелька нам и не хватало!
   Они замолчали, чувствуя оба, что дело нечисто.
   - У меня дома весь его зоопарк, - первым подал голос Бугай. - Гадостные твари эти его грызуны. Особенно крыса. У нас в детдоме крысы по ночам по палатам ходили, одного мальчишку покусали - того пришлось от бешенства долго колоть. И, главное, как ночь, так не уснуть - крысы начинают шастать. Они из подвала по трубам поднимаются. Уж сколько я их перебил... Я этих тварей просто ненавижу, а Овсянников прямо целуется со своим паразитом. Лизка, вроде, её зовут.
   - Вы жили в детдоме? - спросила Нина, поднимая на него ясные очи и понимая вдруг, отчего у Василия Валентиновича столь жёсткий и неуступчивый характер.
   - Жил. Поэтому не хотел бы, чтобы Вячеслав загремел в интернат. И вот что. Крысы с мышками - наши адвокаты. Они и будут выгораживать Овсянникова. Не может человек, убивший свинку, возиться и сюсюкаться с хомяками. Если надо, весь класс ваш привлечём, они, кажется, станут дружно за Овсянникова свидетельствовать.
   - Не дружно и не все, - вздохнула Рукавица. Однако мысль о хомяках и о привлечении класса ей понравилась. К доказательству невиновности Славки в драке, добытые Сапруновым, и к свидетельству пятиклассника Бойчука прибавятся два пусть не железобетонных, но всё-таки аргумента. Ах, как не вовремя возник этот кошелёк, будь он неладен!
   Нина резво поднялась, и перед глазами её всё поплыло. Воздух затуманился, звуки заглохли. К горлу подкатила тошнота, ноги вдруг стали ватными. Она поднесла руку ко лбу, чтобы утереть проступивший вдруг холодный пот, и кто-то, злобно хохоча, выключил свет. В сумерках привиделся Бугай, прыгающий смешно - как молодой козлик на первой травке. От его забавных скачков Нине захотелось смеяться, но лицевые мышцы не послушались нахлынувших эмоций. Нина посмотрела на козлика и грохнулась на пол...
   Она очнулась от резкого запаха нашатыря. Над ней нависал Василий Валентинович, шевеля губами. Напрягая извилины, Рукавица принялась читать по этим губам, но выходило плохо. Лишь спустя несколько минут ей удалось разобрать трубный глас физрука:
   - ...небось, не обедали... и завтраком пренебрегли... довели себя до обморока...
   Он сунул ей в рот кусок сахара, и сладость показалась Нине божественной амброзией. За куском последовал второй и третий кубик рафинада - Рукавица жадно проглотила всё, что попало ей в рот.
   - Теперь запейте, - приказал Бугай, протягивая стакан с водой. И строго пояснил. - Это у вас гипогликемия. В драгоценностях фигуряете, а поесть взять и не думаете.
   Нина хотела было рассказать, что драгоценности - это подарок, что поесть приготовить было некогда - с утра Васин садик, потом поездка в Сосновый Бор за деньгами, потом быстрая горячая встреча с Игорем (тот взял больничный после случая с избиением наглого младенца), потом репетиторство, потом проверка дневников, потом две секции подряд - шейпинг и чирлидинг. Какая уж тут еда? Еда будет вечером, когда её крохотная семья усядется за столом под уютным самодельным абажуром и тихо поделится нежностями. Васю четыре раза кормят в садике, поэтому можно обойтись одним ужином. Но заметив суровые складки в уголках глаз Василия Валентиновича, она передумала делиться подробностями дичной жизни. К чему они? Поймёт ли этот суровый человек?
   Суровый человек между тем сунул в банку кипятильник и крикнул из-за двери:
   - Вячеслав! Сгоняй-ка за булочками! Купи четыре штуки! Нет, пять!
   И он был прав. Потому что когда спустя четверть часа к нему заглянула с инспекцией Эльвира Альбертовна и застала мирно жующих Нину, Василия-большого, Василия-маленького и Славку Овсянникова, ей также нашлось место, нашёлся стакан и нашлась лишняя слойка "Свердловская". В полной тишине, каждый погружённый в свои думы, они напились чаю, вслушиваясь, ка где-то далеко в трубах гудит и беснуется ветер. Вьюга, кружившаяся над городом напористо выдавливала мороз, заметая всё липким и мокрым снегом.
   - Февраль на носу, - сказала Пегова, выходя из задумчивости. - Стаканы из столовой? Не забудьте вернуть их на место. И готовьтесь - Жухевич комиссию собрала. Послезавтра к нам целая делегация явится... Надо же - сколько лет работаю в школе, никогда с такой помпой не обставляли дело по банальной драке. Слава, ты приоденься почище и постригись сходи. Ты должен выглядеть культурно.
   - Мы Вячеславу завтра костюм новый купим, - хрипло, с комом в горле, пообещал Бугай. - парень будет просто красавчик.
   Славка отвернулся и вытер слезу.
   Ни директор, ни завучи, ни тем более Рукавица с Бугаем так и не поняли, зачем Анна Леонидовна устроила настоящий спектакль, пригласив в школу двух представителей РОНО и опеки, своего начальника (отцова друга, полковника с круглым брюшком), инспектора по делам несовершеннолетних с соседнего участка и, главное, директора спецшколы, в которую по её замыслу должен был отправиться несчастный Овсянников. С директором заодно явился воспитатель - равнодушный мужчина в сером костюме. Чем-чем, а связями, доставшимися ей от властного родителя, Анна Леонидовна не была обделена. Маленький и тщедушный, Славка стоял у доски перед восседающей комиссией, робея и не смея поднять головы.
   - Это, товарищи, просто неэтично, - раздражённо заявила Эльвира Альбертовна, наблюдая, ка мальчик трусит и перетоптывается. - У нас здесь не суд. Слава, сядь за парту рядом с Ниной Витальевной. Нина Витальевна - классный руководитель Славы. Она осведомлена относительно обстановки в семье нашего ученика.
   Овсянников сел и стал кусать губы, стараясь не реветь. Бугай исподтишка показал ему кулак, мальчик сжал губы, преодолевая слабость, недостойную мужчины. Взгляду, устремлённому на директора спецшколы, он, как ему казалось, придал смелости, граничащей с нахадьством. Директор, впрочем, увидел лишь выжидание и тень испуга.
   В балагане, открывшемся пламенной обличительной речью Жухевич, Рукавица не участвовала. Она сидела молча, и звуки текли мимо неё подобно тому, как она ощущала их в обмороке. Анна Леонидовна, тётки из РОНО и упитанный полковник тыкали в Овсянникова пальцем и что-то гневно вещали. Эльвира Альбертовна яростно им сопротивлялась (конечно, не без умысла - публичный позор школе был ни к чему и портил множество отчётов), завуч по внеклассной работе крутила головой, Муниц каменела, надувая щёки и скрещивая на груди руки. Изредка вскакивал Василий Валентинович, яростно подбегая к Жухевич. Его осаживали, он полыхал пламенем, но усаживался на место, чтобы затем снова вскочить. В какой-то момент он не выдержал и выбежал из кабинета.
   - Эльвире Альбертовне, полагаю, надлежит более скрупулёзно рассматривать кадровые вопросы, - презрительно сообщила Жухевич. В маске Снежной Королевы она выглядела просто прекрасно. Директор спецшколы поглядывал на неё с интересом, явно выходящим за рамки трудовых отношений. - Педагог обязан иметь выдержку и спокойный характер.
   - Не беспокойтесь за мой характер, - парировал Бугай, втискиваясь в дверь с тремя огромными клетками. - Характер у меня что надо. Как говорится, твёрдый и нордический... Вячеслав, поясни уважаемому обществу, что это за звери.
   Славка буркнул:
   - Это мои животные. Лизка, Пончик, Батончик и Фигушка.
   - Кто из них Пончик? - разлепила бетонный рот Маргарита Аркадьевна.
   - Пончик и Батончик - это хомяки. Лизка - это крыска.
   - ...А Фига - это мышь, - закончила за него Муниц. - Можешь Лизку на руки взять?
   - Конечно!
   Славка оживился и, вытянув Лизавету из клетки, чмокнул её в нос, который она потянула к его щеке. Мальчик ласково погладил грызуна и посадил в нагрудный карман. От столь забавной картинки - чистенький, ухоженный, постриженный и надушенный мальчуган с ласковым зверьком - пузатый полковник, шеф Жухевич, заулыбался.
   - Ты их любишь? - спросил он.
   - Конечно! - повторил Славка. - Я животных всех люблю.
   - А теперь вопрос, - объявил Бугай. - Как мог человек, ухаживающий за таким количеством питомцев, убить другое животное? Поднялась ли бы рука на кровавое злодеяние у мальчика, который ночь напролёт возится с мохнатыми товарищами? А? Кто может ответить? Молчите? И правильно! Потому что Вячеслав тут не при чём! Кто угодно, но только не он!
   И Бугай благодарно посмотрел на Муниц, мигом сообразившую, в каком направлении надо двигать беседу. Та встала, вышла к доске, по-хозяйски, заложив руки за спину, прошлась туда-сюда.
   - Люся, пригласите Бойчука, - приказала она.
   Вожатая, охавшая от каждой релпики и рьяно кивавшая каждому из ораторов, бросилась вон из класса. Минуту спустя она вернулась с белобрысым пятиклассником, вихры котороо торчали словно после взрыва. Шнурки на новеньких кедах Бойчука волочились по полу, и мальчик на входе в кабинет чуть не упал. Он завязал шнурок на одной ноге, после чего громко произнёс:
   - Здрасссть...
   Нина оторопела. Её козырь - свидетельские показания о драке, добытые Сапруновым, она посчитала достаточным и не рискнула пригласить человечка, едва-едва переступившего порог средней школы. Маргарита Аркадьевна деликатностью натуры не отличалась, поэтому вверенным ей в подчинение рядовым составом распоряжалась как хотела, а про существование чувств, по-видимому, и вовсе не подозревала. Она властно развернула пятиклашку лицом к Жухевич и повелела:
   - Рассказывай. Про кошелёк в раздевалке рассказывай.
   - Ну, он это.... Это не он... - сказал мальчишка, краснея.
   - А кто? - подсказала напористо Муниц.
   - Это... Ну, это Вальцов из его класса. Он стырил кошелёк и ему подкинул. А он даже не заходил в раздевалку.
   - Ничего не понимаю, галиматья какая-то, - нервно проговорила Анна Леонидовна. - Кто он? Кто кому подкинул?
   - Вальцов украл кошелёк, положил в карман Овсянникову, а Бойчук это всё видел. - Фразы завуча звучали так, будто копровая баба забивала сваи.
   - И как, интересно, этот молодой человек мог видеть?
   - Он прогуливал уроки и прятался в раздевалке. Так, Бойчук?
   - Так. - Бойчук виновато опустил голову.
   - И мы все должны верить этому несознательному ученику? - взвилась Жухевич. - Этому завзятому прогульщику?!
   - Вы извините, но прогулы на комиссии не принято обсуждать. С прогулами мы разберёмся в частном порядке, - молвила с долей ехидства Пегова. - Как видите, обвинение ваше рассыпается. Кошелёк Вячеслав не воровал и свинку в библиотеке не убивал. Что касается драки...
   - Позвольте! - взвизгнула Жухевич. - Порочный человек может любить своих животных и ненавидеть чужих! Его, так сказать, любовь к этим тварям, не опровергает очевидного факта - он был единственным в библиотеке, когда убили свинку. А если сегодня свинка, то завтра, знаете ли, в ход пойдут люди! Если Овсянников сумел покалечить товарища и сломать ему руку, то разве не мог он расправиться перед этим с животным? Мы, разумеется, будем разбираться с причинами немотивированной агрессии, но...
   - А Славка был не один в библиотеке, - сказал вдруг Бойчук. Мальчишка вполне уже справился с волнением и даже стал получать удовольствие от шоу вокруг него. Ободряющий жест Бугая придал ему силы. С Бугаем не страшны никакие хулиганы! И никто не сможет запугать, если сам Валентиныч показывает выставленный большой палец. Поэтому пятиклассник, смело оглядев публику, звонко произнёс:
   - А Донечку убил тоже не Овсянников. Я тоже всё видел. Потому что тоже прогуливал! Потому что наша классная ругается, когда нет сменки, и я не пошёл к ней на урок! А Донечку убил другой мальчик. Я видел!
   Он кинул загадочный взгляд на Анну Леонидовну, и Рукавица вскочила с места.
   - Мы сейчас обсуждаем Славу, а не других мальчиков, - быстро заговорила она, выпроваживая Бойчука. - Ты иди, Андрюша, иди, мы, если надо позовём тебя. А насчёт драки - вот... У меня есть документы. Ответственные документы от ответственного человека. С доказательством того, что в драке Слава не участвовал. Слава взял на себя вину - за деньги, которые ему пообещали, но так и не выплатили. Так ведь, Слава?
   - Так, - выдавил тот, наливаясь густым цветом стыда.
   Пятиклассник Бойчук остановился на пороге, захлопал ресницами.
   - Что и драку ты видел, потому что прогуливал? - подмигнул ему полковник.
   - Ну... Я про драку ничего не знаю. - Бойчук пошёл на попятную, вспомнив, наверное, список угроз от драчунов.
   - А я знаю, - сказала Рукавица и хлопнула о стол тонкой картонной папкой с фотографиями подозреваемых и показаниями наблюдательной старушки, едва Бойчук прикрыл за собой дверь. - Можете ознакомиться сами. Материалы собраны настоящим сотрудником милиции, следователем нашего районного отделения. Расследование проведено по всем правилам - с записью протокола. Драку видели несколько человек из окон дома. При необходимости можем вызвать главного свидетеля в школу и устроить опознание.
   - Ну что вы, - поморщился полковник. - Делать нам нечего. Кто там дрался-то?
   - Вальцов, - вздохнула Нина Витальевна. - Всё тот же Рома Вальцов. А когда испугался того, что наделал, упросил Славу взять вину на себя. Сначала посулил деньги, зная, что Слава сейчас крайне нуждается, а потом решил перейти к запугиванию. Он и Бойчука тоже стращал и грозил убить.
   - Гм... Прямо исчадие ада - это ваш Вальцов. - Полковник полистал протокол, крякнул, потёр лысину и сердито посмотрел на Анну Леонидовну, стоявшую у окна - белую, как мел.
   - Этого не может быть, - слабо засопротивлялась та. - Рома - прекрасный товарищ. Он дружит с моим сыном. С детского сада дружит. Мальчик часто бывал у нас дома.... Это исключено. Это оговор...
   Полковник хмыкнул и, не прощаясь, вышел. Следом за ним - коллега Жухевич, инспектор по делам несовершеннолетних. Женщины из РОНО и опеки сгрудились над папкой, принялись листать и о чём-то шептаться. Пегова, до которой сразу дошло, кто именно помогал Рукавице собирать доказательства невиновности Славки, тяжело и устало откинулась на стул, вперив взор в потолок. Вместе с ней нахохлился и Василий Валентинович, считавший до того, что его трюк с привлечением Славкиных питомцев окажется решающим, и обнаруживший, что про грызунов все моментально забыли, переключившись на папочку с показаниями.
   - Могли бы предупредить об этой вашем кролике из рукава, - процедил он Нине Витальевне. - Выставили меня идиотом с крысой. А сами козырного туза припрятали.
   - Да бросьте вы, - отмахнулась Нина. - Это в вас сейчас самолюбие говорит. Вы сделали своё дело, а я - своё.
   Но Бугай на неё обиделся. Так же, как обиделась и Эльвира Альбертовна - за то, что за её спиной шло тесное общение с Коленькой. Один лишь Славка не обиделся, потому что сердце его упало в пятки, и было от чего. Одна из дам по части опеки сгребла документы в кучу и глазами подала знак директору спецшколы. Тот ухватил Овсянникова за руку, не давая возможности убежать, а потом передал его сопровождающему в сером костюме.
   - Мы разберёмся, - изрёкла РОНОшная дама. - Изучим обстоятельно и разберёмся. А пока Вячеслав у нас побудет.
   Она еле заметно усмехнулась, и усмешка её не прошла мимо Пеговой и Рукавицы. Не прошёл мимо и короткий ответный взгляд на неё директора спецшколы. Жухевич мигом воспряла духом.
   Славку потащили прочь, мальчик заплакал, Бугай, сжав кулаки, принялся постукивать ими по крышке парты. Что ощущала Муниц, осталось неизвестным. Выпроводив комиссию, Маргарита Аркадьевна, топая чугунными ногами, отправилась распекать Бойчука за прогулы, а завхоза Таню - за хлипкие замки в раздевалке.
   - Зачем им Славка? Не понимаю... - потрясённо выговорила Нина, когда они остались вдвоём с Эльвирой Альбертовной. Та отстранённо ответила:
   - Понять их несложно. За каждого ребёнка в спецшколе деньги выделяют. Вот они и гребут к себе всех без разбору. А опека в доле. И всё это из-за глупых амбиций одной стервы...
К оглавлению

Глава 23
Раздоры

   Всю ночь Рукавица вертелась в постели, словно в горячечном бреду. Несправедливость и явная продажность представителей власти (и это при явной симпатии полковника к Овсянникову!) словно надорвало что-то в душе. Она перебирала варианты вызволения бедного Славки и не находила их. Снова идти на поклон к Сапрунову? Но поможет ли он, если даже протокол с официальным штампом не сыграл своей роли? Поднять шумиху в прессе? Но вход туда стоит денег, а жалких накоплений на велосипед вряд ли хватит. Выкрасть Славку и спрятать до возвращения отца? Это уже статья... Осознав, что нет правды на земле, и правды нет и выше, Нина решилась на крайний шаг. Ей помогал мент в борьбе за Овсянникова, теперь настало время помогать бандитам.
   Спровадив наутро Васю в садик за час раньше обычного, Рукавица понеслась к Ане Дымовой. Вернее, не к ней, а к Артёму Петровичу. На входе в квартиру Нину Витальевну снова досконально осмотрели, чуть ли не ощупали, и Аня снова в ужасе забилась в угол.
   - Я не по поводу Ани, - сразу предупредила Нина. - У Ани дела идут хорошо. Я с личной просьбой.
   Бровь Артёма Петровича дёрнулась, и он знаком отослал свою гвардию прочь. Когда он провёл гостью в кабинет, на удивление скромный и не вычурный, Нина выложила на крепкий дубовый стол копии протокола, составленного Сапруновым. Она переписала его от руки - в школе был диковинный копировальный аппарат, но использовать его учителям запрещалось.
   Выслушав обстоятельный рассказ Рукавицы, криминальный авторитет несколько минут трепал её вопросами, потом поинтересовался фамилией инспектора РОНО, постановившего передать Овсянникова в спецучереждение. Услышав ответ, он сузил глаза и ровным голосом произнёс:
   - Я её знаю по Анечкиному делу. Она когда-то пыталась Анечку в американский религиозный приют сплавить. За ней сильные люди стоят. Ей на эти ваши бумажки с протоколами чихать, и полковники ментовские ей не указ. Только и мы не пальцем деланные. Справимся. - Он помолчал, затем спросил. - Про драку мне понятно. Протокол составлен добротно. Но вы уверены, что не ваш подзащитный свинку укокошил? Я не люблю живодёров.
   - Вам людей не жалко, а зверей жалеете? - удивилась Нина.
   - Звери беззащитны, у них нет выбора, а человек - такая сволочь, что может ответить за свои поступки, но не хочет этого делать. Я бы с удовольствием очистил этот мир от каждого второго.
   "А вы? - хотела спросить Рукавица. - Разве вы сами не заслуживаете предложенной вами участи? Разве ваша душа не отягощена множеством грехов?" Но вслух молвила:
   - У меня есть свидетельство, что в смерти свинки виноват другой мальчик. К тому же у Славы есть четыре питомца: крыса, два хомяка и мышка. Это не он.
   - И кто же он - этот другой мальчик?
   Нина Витальевна покраснела и твёрдо произнесла:
   - Извините, но я не могу вам сказать этого. Мальчик был в состоянии аффекта. Он вылил накопленное напряжение таким дурацким способом. Я даже матери его ничего не скажу, чтобы не усугублять ситуацию. Я сама разрулю этот вопрос, потому что виновник не безнадёжен.
   - Как хотите, - пожал плечами Артём Петрович. - Хотя, на мой взгляд, гадёныша надо давить, пока он в гнезде.
   Торжество Анны Леонидовны Жухевич длилось недолго. Спустя пару дней после отправки Овсянникова в интернат мальчика вернули. Поздней ночью к дому Рукавицы подъехал джип, на котором возили в школу загулявшую Аню, и из него выпрыгнули Соловьёв и Овсянников. Славка был бледен и напуган, он слегка заикался, тело его было усеяно синяками и ссадинами.
   - Тебя там побили? - тихо охнула Нина, когда мальчишка вышел из ванной комнаты. Славка промолчал, и более к этой теме Нина не возвращалась.
   Овсянников переночевал у Рукавиц, а затем вернулся к Василию Валентиновичу, так и не выдав тайну, кто его вызволил из спецшколы. Да он, собственно, и не знал, потому что его просто передали на руки Степану, а Степан доставил обратно. Нина же о своей челобитной Артёму Петровичу никому сообщать не стала. Ни Гурчинский, ни Сапрунов, ни Бугай не узнали о её хождении в логово бандюганов. Сапрунову это было бы обидно как представителю органов, Гурчинский, вообще, не одобрял возню с детьми за пределами школы, а Бугай не смог бы смириться со своим упёртым характером, что для решения проблемы были призваны люди нечестного и кровавого рода деятельности. Она поделилась только с Ольгой Паниной, и та её поддержала.
   - Правильно, что не сказала. Мужики - дураки в некоторых вопросах. Им принципы важнее человека. А наша бабья доля - спасать любой ценой. Ты особенно побереги чувства Коленьки - он-то с другой стороны баррикад.
   Пеговой Нина Витальевна сказала, что в спецшколе всё рассмотрели и разобрались, а та известила Коленьку. Коленька был весьма рад подобному исходу дела.
   В обязанности Сапрунова как следователя не входили прогулки под мокрым февральским снегом и проявление активного любопытства в отношении гражданки Куваевой Л. П. - он, всё-таки, не оперуполномоченный, а следователь. По данным милиции ничего предосудительного вышеозначенная гражданка не совершала. Но почему-то именно она оказывалась среди родственников или знакомых у пострадавших в самых банальных правонарушениях - форточных кражах, угонах велосипедов с лестничных пролётов (интересно, как на них ехалось зимой?!), вскрытия ларьков, торгующих мелкой снедью. По идее, бегать по тёмным улицам за Куваевой должен был бы кто-нибудь из оперативников, а Сапрунов - сопоставлять добытые ими материалы и вести всю бумажную волокиту. Однако живая натура Николая довольствоваться кабинетной рутиной отказывалась и гнала его на оперативные просторы.
   Куваева Л. П. трудилась в детской районной библиотеке и числилась отличным знатоком своего дела. Она пока что не попала в поле зрения оперов - ближний круг потерпевших Сапрунов изучал самостоятельно, по опыту зная, что в редком деле не замешаны ближние и родственные люди. Кто как не они лучше всего осведомлены о планах и времени отсутствия хозяев имущества? Поэтому, обнаружив Куваеву в третьем эпизоде подряд, Николай решил потратить недельку на оздоровительные мероприятия на свежем воздухе. Тем более, что он совсем перестал видеть Нину, а Эльвира приходила домой ближе к десяти вечера. Николай ночевал дома и даже отводил в детский сад дочку, но этим и заканчивалась его семейная жизнь. Он окончательно переселился в отдельную комнату в их с Ирой огромной квартире - в кабинет, любовно обставленный покойным тестем, - вставил в дверь комнаты замок и запретил жене заходить туда. Для кого-то, возможно, сей факт показался бы оскорбительным, но Ира, кажется, его попросту не заметила. Она и без приказания Сапунова не стремилась заглядывать в кабинет, а Николай Александрович подобным образом всего только отвоёвывал кусочек чистой территории в безбрежном океане хаоса.
   Сапрунова продолжали осаждать некогда удовлетворённые им фигуристые коллеги. Несколько раз он шёл им навстречу - прямо на рабочем месте, на столе с бумагами - и несколько же раз отказывал, вежливо ссылаясь на срочные отчёты. Отказанным дамам он дарил шоколад и дорогое вино, погашая обиды в зародыше. И с гораздо большим удовольствием он бы подарил эти приятные мелочи Ниночке! Он бы целовал девочку в ясный высокий лоб, а затем жестом фокусника извлекал бы из портфеля подарочек. А когда радостная и чистая улыбка озаряла бы лицо Ниночки, он бы целовал ещё раз - в нежно-розовые губы. Губы у Ниночки были неширокими, можно сказать, тонкими - Николай заметил, что такая ширина часто сопрягалась с непышной грудью, тонким же остреньким носом и ровным высоким лбом, чуть откинутым назад - но для Сапрунова эти две трогательные коралловые полоски были милее сочных надутых губищ его бесконечных партнёрш.
   И даже Эльвире он с радостью вручал бы плитки, колечки и бутылки - только не этим курицам. Эльвира, впрочем, сразу пресекла поползновения Коленьки насчёт презентов, откровенно объяснив, что украшения для увядающей дамы может подобрать лишь сама увядающая дама, что сладости она не любит, а алкоголь предпочитает крепкий и вполне им обеспечена силами родителей, умоляющих о приём чада в школу. Это Сапрунову не нравилось, потому что ставило его в несколько подчинённое положение. Иногда он отвоёвывал долю мужского превосходства, бронируя столик в престижном ресторане на Невском, или принося добычу в виде изысканных сыров и невиданных стейков. Эльвира принимала добычу с благосклонным достоинством, и от проявления этакой породистости Сапрунов набрасывался на неё почти сразу, чем доставлял Пеговой тщательно скрываемое душевное удовольствие. Она прекрасно понимала страсть Коленьки к породистым организованным женщинам и искусно перемежала сеансы холодности с сеансами трогательного признания мужской силы.
   Ниночке подобные ухищрения не понадобились бы. Она была молода - дюжина лет разницы! - была умна, увлечена сотворением собственной вселенной, добра и, безусловно, привлекательна. Обладая столь неоспоримыми достоинствами, можно не беспокоиться о психологических трюках. И каждый раз, покидая дом Эльвиры Альбертовны, Сапрунов принимался мечтать о том, как бы Ниночка могла обрадоваться этому злосчастному "Дор Блю" или "Камамберу", если бы на месте хлыща Гурчинского был он.
   О красоте Нины Витальевны с Сапруновым поспорили бы некоторые её товарищи. Например, Бугай ничего красивого в облике Рукавицы не находил. Тело - да. Фигура у Рукавицы спортивна, фигура что надо, хотя и чуть тощевата, без надлежащего объёма мышц, а лицо казалось Василию Валентиновичу надменным и презрительным. Не таким, конечно, как у, прости господи, Жухевич, но вполне себе отталкивающим. Черты, бесспорно, у Рукавицы были правильными, но чересчур сухими, без приятной мягкой миловидности. И откуда у неё только такой чудный пухлощёкий малыш? Неужели и он вырастет и превратится в сушёную воблу?
   Не в восторге от внешности Нины Витальевны был и математик Булкин. Что за женщинв с цыплячьей грудкой? Где мягкие и волнительные облака бюста? Где волнительный перепад между тончайшей талией и широкими бёдрами? Это же мальчишка, а не женщина в полном понимании этого слова! А её острый ум просто бесил Михаила Ивановича. Он не отказывал женщинам в уме - упаси боже! Но ум, по мнению Булкина, у женщины должен был бы быть каким-то иным, интуитивным, что ли, магически-ведьмовским. А Нина Витальевна рассуждала чётко и логику гнула совершенно мужскую. Он не завидовал этой логике и этим стальным конструкциям разума, каковые понаблюдал на открытых занятиях по подготовке к олимпиаде. Он искренне уважал умение Нины Витальевны обучить тех, от кого он сам отказался - хотя бы того же Халилова и Садовникова, но мужик в юбке Булкина раздражал. Мужик, хоть и в платьице с рюшечками, вызывал стремление к конкурентной борьбе, в которой он, Булкин, не факт, что вышел бы победителем.
   Если Игоря Гурчинского спросили - красива ли его любимая женщина, он бы задумался. Гурчинский стал бы сопоставлять черты Нины с неким идеалом красоты, сошедшим с картин Тициана или Рокотова, и честно бы ответил, что до идеала далеко. Он тут же забыл бы об этом сравнении и снова включил бы внутреннее зрение - именно им воспринимал он Нину. Внутренний диаскоп высвечивал независимость и служение высоким идеалом (на это сама Рукавица откровенно бы посмеялась - ну, какие там идеалы! Выжить бы самой и помочь выжить несчастным, которых приходилось воспитывать по долгу службы), высвечивал огонь в глазах и лёд в жестах. Разительный контраст пламени и снега манил и воодушевлял Гурчинского. Общаясь с Ниной, он словно черпал силы для своего мотора, вливал бензин в двигатель, вспахивающий тяжкую каменистую ниву - борьбу с материной болезнью, творчеством, преподаванием, бизнесом.
   Мастер, наставляющий Игоря Сергеевича со студенческих лет, подкинул ему несколько любопытных текстов. Поэмы позднего восточного средневековья, пятнадцатый век, эпоха Сасанидов. Открыв папку с распечатанными на специальной машинке древними строчками, Игорь почувствовал тепло, разливающееся по сердцу. Примерно так он чувствовал Нину, кода прижимал её к груди на пороге "немецкого" дома. Определённо, Нина, волшебная Скади, наполняла его этим теплом. Не все слова пока ему были понятны, придётся повозиться с переводом и с консультациями у гуру по древним вариантам персидского языка, но перевод обещал быть пламенным! Научная общественность и литературные круги ещё не видели этих текстов. Мастер сказал, что их открыли чуть ли не месяц назад, переправив по старым каналам из Пакистана через Афганистан и Таджикистан в Россию. Прямиком Мастеру. А от Мастера - прямиком Гурчинскому. Игорь уже составил четверть подстрочника и кабы не мать, кабы не вынужденный бизнес давно завершил бы разбор чудесных стихов о любви и ценностях этого мира. А Скади... Скади была прекрасна, как и древние строки, как и тот свет знаний, что некогда несла Нурджахан.
   Скади ничего не знала о бизнесе Гурчинского. Не знала, и слава богу, потому что ничего чистого в делишках с тёмным людом не было и не будет. Игоря самого воротило от этих закупок, от найма случайных людей на развозку и доставку товара по точкам, от поисков продавцов и контроля продаж, от выяснений отношений с бандитами, навязывающими крышу, с милицией, навязывающей то же самое, с конкурентами, мечтавшими оторвать свой паёк от сладкого пирога. "Терпи", - говорил Мастер, - "наука и творчество нынче в загоне, а действуя на два фронта, ты нащупываешь точный срединный путь. Благодари судьбу за то, что тебе выстраивают и обозначают коридор для твоей дороги. Как нельзя увлекаться одними бесплотными размышлениями, так нельзя и вращаться в области грубой материи. Ты идёшь между ними. Разве ты не должен сказать спасибо за это наставление?".
   Игорь терпел, но не желал делиться с тем, что было за его заборами: ни средневековой философской поэзией, ни мерзкой коммерцией. До встречи с Ниной он числился дворником в жилищном управлении и, кстати, дворником первостатейным! Для Игоря махание метлой в шесть утра или громыханием мусорными баками в десять вечера были натуральной медитацией, во время которой голову наполняли правильные слова и интересные рифмы. Но Скади перевернула душу, и он бросился сломя голову к её огню. Мастер долго смеялся, узнав, что Гурчинский выстроил себе третий забор - педагогический. "Что ж, поковыряйся в школе, - заявил он. - Школа и дети - это коан. Раздумывай над ним, пока голова не освободилась от наносного. После освобождения уходи". Игорь усмехнулся тогда и сказал, что долго он не выдержит. Дети - это не его. Дети - это хтонический мир, в то время как он строит лестницу в небо.
   Пока Гурчинский углублялся в персидские тексты, сидя на больничном, в школе устроили чествование победителей олимпиад и конкурсов. Актовый зал украшали надувные шары цвета новой российской символики - красные, синие, белые. На сцене стоял стол с вазами, в которых горделиво светились алые гвоздики. У стола рядом с микрофоном перетаптывались Эльвира Альбертовна, вожатая Люся и завуч Маргарита Аркадьевна. В ожидании настройки звукотехники Пегова шепнула Муниц:
   - Рита, тебе не в школе, тебе в милиции надо служить. Как ты вышла на этого, как его там... пятиклассника...
   - Бойчук. Брось подхалимничать, Эля, - отвечала невозмутимая Маргарита Аркадьевна, давняя приятельница Пеговой, пришедшая с ней в один год в нынешнюю школу. - Усадила булкинского ученика за журналы, велела отыскать точечных прогульщиков. Нашли троих. Поговорила с ними, и всё стало ясно.
   - Почему булкинского?
   - Они у него самые внимательные и ответственные. Выпускники же.
   - А говорить ты умеешь, знаем-знаем, - улыбнулась Эльвира Альбертовна. - Мамашу мальчика, у которого украли кошелёк, тоже ты обрабатывала?
   - Ну, а кто ж кроме? Не переживай, она вполне вменяемая. От претензий к Овсянникову сразу отказалась, едва девицы из шестого "В" напели о его бедственном положении. Она даже притащила Овсянникову в конце уроков кастрюлю борща. И очень удивилась, кода Бугай послал её матом.
   - Цирк с конями, - вздохнула Пегова в начавший вдруг работать микрофон.
   Зал засмеялся, Эльвира Альбертовна ловко отшутилась, и церемония началась.
   Больше всех наград заработали питомцы Михаила Ивановича. Все призовые места по математике прочно оккупировали старшеклассники из специализированного класса. Под гром оваций, улюлюканье и топот ног обожавшего его юношества Булкин вставал и кланялся добрый десяток раз: Пегова вызывала очередного победителя, вручала грамоту, объявляла учителя, подготовившего призёра, и Булкин церемонно привставал с кресла. Когда на сцену, спотыкаясь, неуверенно ступил один молодой человек из 9 "А" класса и получил грамоту за "бронзу" в математике, Булкин по традиции встал и поклонился. Парнишка растерянно глянул на Михаила Ивановича, затем на Нину Витальевну. Рукавица добродушно махнула рукой ему с места в зрительном зале. Она видела, что её ученик, числящийся в классе у Булкина, но ходивший на кружок именно к ней, выказал непонимание, почему чествовать из-за его победы принялись не Рукавицу, а формального руководителя. Но, совершенно чуждая мелочной зависти, она решила, что проблема и яйца выеденного стоит. После старшеклассников на сцену позвали самого Михаила Ивановича. Гению педагоики торжественно вручили цветы и премию в конверте. Цветы со смешным реверансом подала Люся, а Муниц сунула конверт и крепко пожала руку. От её рукопожатия Булкин едва заметно поморщился - хватке Муниц позавидовал бы любой мужчина.
   Настало время, вызвали и Нину. Ей припомнили не только олимпиадников, но и концерт, и конкурс рисунков. Вожатая Люся звонко объявила, что победу на художественном поприще школе принёс Денис Жухевич, и Бугай, следивший за награждением активистов, заскрежетал зубами. В его голове, упорно выстраивающей идеальную картину мира, никак не могло уложиться то, что у такой отвратительной особы как Анна Леонидовна мог быть отпрыск, где-то и что-то выигрывающий, тем более что отпрыск - весьма гадкого норова.
   Нина сбежала со сцены, довольная, плюхнулась в кресло и заглянула в конвертик. От пачки купюр приятной толщины у неё перехватило дыхание. Пачка убедительно доказывала, что Нина сможет позволить себе заплатить за два месяца съёмного жилья и купить Васе долгожданный велосипед. Чувствуя себя настоящим Рокфеллером, Рукавица приосанилась и гордо осмотрела зал. Быть богатой ей ужасно понравилось. Впрочем, гордость недолго играла румянцем на её щеках, потому что затем случился скандал.
   Вику Лосеву, Марата Башмакова и перебежчика Алёшина, уже поднимавшихся на сцену из-за математики, позвали снова - ребята до кучи ухватили призовые места по русскому и истории. Кроме них, никто более из средних классов не смог ничего завоевать. Орлятам Рукавицы вручили награды, после чего пригласили их наставников - Тоцкую и Бурцеву.
   - Наши уважаемые учителя, Алевтина Сергеевна и Инна Андреевна впервые за всю историю школы вывели её на передовые позиции в гуманитарных дисциплинах! - вещала в микрофон Эльвира Альбертовна. - Это огромное достижение, которое навеки будет вписано в книгу наших побед!... Вика, ты что-то хочешь сказать?
   Лосева, которая почти уже спустилась со ступенек, неожиданно вернулась на сцену и, насупившись, уставилась на директора.
   - Да, хочу, - произнесла она. - Извините, но Алевтина Сергеевна тут не при чём. Нас готовила Нина Витальевна. И по истории тоже готовила. Марат, скажи!
   - Ну, да, - немного неуверенно подтвердил Башмаков.
   - Ваня, и ты скажи!
   Алёшин затравленно глянул на Тоцкую, вжал шею в печи и еле слышно прошептал:
   - Ну, да...
   Мальчишки боялись. Боялись выпучившей глаза Тоцкой, побагровевшей от возмущения Бурцевой и всех прочих педагогов на всякий случай. В зале повисла напряжённая тишина, которую разорвал гневный восклик Алевтины Сергеевны:
   - Какая вопиющая невоспитанность! Какая дикая неблагодарность! Как можно забыть того, кто тебя учил! Нина Витальевна не имеет никакого отношения к русскому языку и истории! Как не стыдно нести подобную чушь при всём народе!
   - Не стыдно, - отрезала смелая девочка. - Потому что это правда. Мы на уроках только по параграфам учимся. От сих до сих. А с Ниной Витальевной всякие интересные вещи разбирали.
   - А на уроке, значит, не интересные? - ехидно вопросил Михаил Иванович.
   - Нет, - простодушно ответила Вика. - На уроке - уныло и посредственно. Ничего из олимпиадного материала.
   - Блестящее руководство Нины Витальевны! - прошипела Тоцкая. - Просто блестящее! До чего дело дошло - до замечаний педагогам! Того и гляди, выборы скоро будут устраивать для деточек - кто их будет учить. И выберут тех, кто конфетами кормит. Да только видишь ли, голубушка, для роста не конфеты, а хлебушек с молочком нужен. Скучный серый хлебушек.
   Алевтина Сергеевна силой выдрала из рук Люси конверт с премией и гордо отвернулась от девочки, показывая, что не намерена метать бисер перед малолетней свиньёй. Вика на этот жест фыркнула и звонко объявила, что раз так, то никакие грамоты по русскому ей не нужны. Она смяла наградной лист, бросила его на пол и побежала прочь.
   Андрей Иванцов, подпиравший стенку у входа, посторонился, пропуская Лосеву, и едва та выскочила из зала, вразвалочку подгрёб к злосчастной бумажке, поднял, разгладил и вручил Рукавице. В полном молчании он вернулся к своему косяку и равнодушно скрестил на груди руки.
   - Глупая девчонка, - сказал он верному оруженосцу Глобе. - Подставила Нину Витальевну. Теперь её сожрут.
   - Ага, - поддакнул тот. - Умная, а дурочка.
   С тех пор, как троечник Иванцов внезапно захватил районную бронзу по математике, авторитет его у Глобы вознёсся просто до небес. А заодно - и авторитет Нины Витальевны. В сущности, победу одержал не один, а сразу три человека: понятное дело, Иванцов, его друг Глоба (он вдруг осознал, что отметки в табеле - не приговор, а всего лишь фиксация уровня знаний конкретных формул, и что человек в силах возвыситься над формальным приговором), а также сама Рукавица (она ощутила мощь своего таланта извлекать из детей их скрытые способности, придавленные грузом формальных приговоров).
   Нина, красная от стыда, с мятой грамотой у сердца, вскочила с места и громко извинилась за выходку Лосевой. Нина заявила, что вовсе не приписывает только себе заслуги в победе юной бунтовщицы, и, вообще, не считает необходимым как-то делить эти заслуги.
   - Бросьте оправдываться, милочка, - осадила её Александра Семёновна. - Делить заслуги волей или неволей, но приходится. Премию-то дают не всем, а лишь наставникам призёров! Дитя лгать не может. Тем более, такое развитое дитя, которое и без наставников само до всего дойдёт. Надо достойно встречать правду. Не все, к сожалению, способны на это.
   Слова пожилой учительницы всколыхнули публику и породили бурю. Притихшие дети с изрядным удовольствием глазели и слушали, как два стана педагогов защищают и обвиняют Лосеву, а с ней Рукавицу и Александру Семёновну. Директору стоило больших трудов погасить конфликт и вернуть мероприятие в праздничное русло.
   Нина Витальевна с охапкой грамот кое-как добрела до кабинета и там позволила себе застонать. Мало ей битвы с несознательными родителями, бандитами, нищетой, оболтусами и вечной нехваткой времени! Мало ей было борьбы и напряжения! Мало беготни и обмороков. Конфликта с коллегами - вот чего ей до сих пор не хватало. И как же она жила без него? Трения с Бугаем - это были цветочки, можно сказать, тренировочка. Теперь на сцену выходит тяжёлая артиллерия: Тоцкая, Бурцева и примкнувшие к ним товарищи. А она, несчастная Рукавичка, никому не желающая зла, - в центре этого циклона. В тот момент до неё стало доходить, что порой просто не желать зла - этого мало. Есть на свете куча народа, которая будет беситься только от того, что ты чем-то горишь и чем-то увлечён, а они живут без такого огня. Живут и злятся, несчастные люди...
   В класс заглянули два охламона - Лебедякин и Дикой.
   - Это... Мы там двойбаны получили, - тихонько и подобострастно проговорил Лёша.
   - По алгебре, - добавил Дима. - Можно мы перепишем?
   - Господи!... Когда ж я запрещала-то! Переписывайте!
   Парни присели рядом и молча воззрились на учителя.
   - А правда, что вы с Алевтиной Сергеевной подрались? - не выдержал, наконец, Дикой.
   - Вот вы зачем пришли! Сплетники! Ни с кем я не дралась. Разве учителя дерутся?
   - Дерутся, - возразил Лебедякин. - Василий Валентинович с нашими чуваками дрался. Они на него наехали, он их поколотил. Только и сам получил будь здоров.
   - Это осенью? Когда он с синяком ходил? - улыбнулась Нина Витальевна.
   - Ага.
   - А за что дрались-то хоть?
   - За понятия, - напыщенно произнёс Дима Дикой. - За справедливость.
   - И кто победил?
   - Победила справедливость. Пацаны потом с Василием Валентиновичем скорешились... вы только с Алевтиной Сергеевной не корешитесь, она несправедливая.
   - А вам главное - это справедливость?
   - Ага, - хором согласились мальчишки, а Лебедякин пояснил. - Когда нам двойки по делу ставят, мы не обижаемся, потому что справедливо. А когда говорят, что мы дебилы и что наши папаши - пьянь, значит, и мы такие же будем, то это несправедливо.
   - Кто так про вас говорит?
   - Да всякие, - уклонился от ответа Дикой.
   - Может, повод на то есть? Шляетесь по вечерам гоп-компанией, не учитесь, на уроках беситесь.
   - Так скучно же, - вздохнул Лебедякин. - В путягу уйдём, будем интересно, а пока скучно.
   - На кого учиться думаете?
   - На автомехаников. Димон, вон, и машину умеет водить, и мотоциклы пацанам чинит. Я тоже научусь, - молвил Дикой без тени зависти. - Значит, драки не было?
   - Да кто вам про драку сказал?!
   - Это всё Иванцов... Ну, Иванцов, погоди! Напридумывал тут, а мы переживаем сидим. Планы строим, как подкараулить эту вредную Алевтину Сергеевну.
   Нина уронила голову на парту и затряслась от смеха. Воображение её нарисовало, как педагоги рвут друг на дружке волосы и дерут пуговицы с одежды, как по залу летают клочки и перья, а пол усеян обломками безвинно погибших стульев. Плечи её тряслись, и Дикой опасливо потыкал Нину пальцем.
   - Не бойся, - сказала та. - Это я смеюсь. И не вздумайте никого подкарауливать.
   Ни Дикой, ни Лебедякин двойки исправить не смогли, но Нина всё равно нарисовала им заветное "Удовлетворительно". Лебедякину - за красный подтёк под скулой, а Дикому за редкое для него старание - он осилил одну из формул и смог её применить. Выводя тройки в журнал, Рукавица сравнивала себя с самой образца полугодовой давности и понимала, что принципиальность давно выветрилась, как дым. И что огорчало, а, может, напротив, радовало - Нине не было стыдно. Гори она синим пламенем, эта принципиальность, когда пацана лупцует собственный отец, не стараясь даже скрыть следы воздействия, и когда другой пацан, полудикое животное, начал робко показывать человеческую сущность.
   Благодарный Лебедякин, выскочив из класса, тихо затем вернулся без приятеля и доверительно сообщил, что он дурью не мается и пусть Нина Витальевна не боится, но парни из его компании скорешились с тамбасовскими и накупили травы. А двое - чего покрепче. И Пузанчиков снова взялся за старое. От матери убежал, деньги из дома стащил и колется по подвалам. А деньги у него есть, потому что отец Пузанчикова - депутат.
   - Фрэнды говорят, что это Колпак вернулся и притаранил всяких новинок.
   - Колпак... - Нина задумалась. Вика Лосева, шпионившая вместе с собачкой Чарой за тамбасовскими, тоже упоминала о некоем Колпаке, фланировавшем по району с книгой Голсуорси в руках. И Ольга, помнится, что-то говорила про Голсуорси, найденного в коляске - там, где её задержал придурок, которому Нина чуть не раскроила черепушку. Какая странная связь!
   - Как фамилия того гада из магазина с коляской? - с порога закричала Рукавица, врываясь в кабинет подруги.
   - Колпаченко, - ответила Ольга, собирая брови в гневную складку. - Представляешь, его уже выпустили из милиции. Быстро он договорился с кем надо.
   - Думаю, не он сам договаривался. Думаю, кто-то стоит у него за спиной. Кому-то он нужен.
   - Ясное дело, - уверенно кивнула Панина. - Не удивлюсь, если магазин у него прикрытие, а сам он наркотой приторговывает.
   "Господи! Как же ты права! Ты даже не догадываешься, как права!" - подумала Нина, но вслух ничего не сказала. Беременным волноваться вредно.
   - Степан с командой его как следует отделали и запретили приближаться ко мне или к тебе, - продолжила Ольга. - Да ты и сама не промах. Он тебя навеки, наверное, запомнит.
   - Ага! Уж так запомнит, что не выдержит воспоминаний и тюкнет по башке тёмной ночкой. - Нине стало немного не по себе.
   - Не тюкнет. Ему шеф Степана, который сожитель этой твоей девочки, заявил, что в таком случае Колпаченко сам будет умолять о смерти, потому что его парни - просто виртуозы паяльника и утюга. Короче, мы с тобой под крышей у бандитов.
   - Вот он, счастье! - съязвила Нина. - Где я и где бандиты, а поди ж ты!
   - Когда работаешь с детьми, работаешь сразу со всем миром. С каждым слоем общества.
   - Что-то мне всё больше маргинальные слои попадаются. Где они - музыканты, конструкторы или художники? Где олигархи, в конце концов?
   - Погоди, встретишь и олигархов, - пообещала Панина. - После них и бандитам обрадуешься.
   За гигантский прорыв в олимпиадах шестому "В" начислили и гигантское количество баллов в школьном конкурсе. Дерзкий выпад Лосевой в конкурсе остался как бы незамеченным и на общекомандное место не повлиял. Беспокойные питомцы Нины Витальевны в результате заняли серебряный пьедестал, уступив только классу Булкина. Но торжество длилось недолго, так как шестой "В" опять отличился - на сей раз весьма нехорошим образом.
   Несмотря на публичные извинения за Лосеву, Тоцкая категорически перестала общаться с Рукавицей. Алевтина Сергеевна демонстративно отворачивалась и не замечала молодую коллегу. Тоцкую грызла обида и жажда мести за нанесённое оскорбление. В то, что девочка сама додумалась до обвинений, Тоцкая не верила, пребывая в убеждении, что они - дело рук Нины Витальевны. Та на бойкот взирала равнодушно, более озабоченная проблемами Овсянникова, Вешняковой, Лебедякина и прочими личностями, которых Тоцкая, а также Жухевич считали отбросами общества. Ещё её тревожил Игорь, не умеющий быть снисходительным к детям, и его таинственные пропажи на несколько вечеров. Любовь Нины переросла в какое-то напряжённое томительное чувство, от которого щемило сердце. Их встречи становились всё жарче, они словно не могли напиться друг другом, Игорь открыл не слишком искушённой возлюбленной немало способов утоления страсти, но почему-то от этих встреч всё чаще оставался на душе привкус горечи.
   Нина знала, что мать Игоря страдает, что Гурчинскому приходится подрабатывать где-то на стороне, чтобы оплачивать запрещённое болеутоляющее, и тешила себя мыслью, что с кончиной его матери (разумеется, после положенного острого переживания потери и после завершения траура) небо прояснится и ничто не помешает им быть вместе. В общем, русую головку Ниночки занимало всё что угодно, но только не Тоцкая с дурацкими претензиями. Поэтому когда в учительской Алевтина Сергеевна вдруг заговорила с ней первая, Рукавица, не вполне замечающая бойкот, даже не удивилась.
   - Ваши воспитанники абсолютно неуправляемы! - объявила русичка. - Я откажусь от вашего класса, если вы не наведёте в нём порядок! Это же форменный бардак! Как можно вести уроки, если половина времени тратится на глупые разборки!
   После взволнованных криков, угроз и обещаний пожаловаться во все мыслимые инстанции Тоцкая пояснила суть претензий. Пока она поясняла, громко возмущаясь в учительской, к претензиям присоединились и другие педагоги, преподающие в 6 "В". Класс, по их словам, поразила лихорадка социального расслоения. Юля Игнатова, которую Алевтина Сергеевна по своему разумению усадила за одну парту с Овсянниковым, громко и нахально объявила, что более не собирается сидеть с "этим лохом и нищебродом, который в столовке доедает надкусанные булки". Что правда, то правда: несмотря на усиленное питание, которое Бугай обеспечивал своему воспитаннику, Славка не мог побороть привычки высматривать и прихватывать объедки со столов. С оглядкой на раскрашенную, словно ночная бабочка, Игнатову отказалась сидеть с Тумановым высокомерная Регина Галеева - дочь бывшего директора магазина, нынче переквалифицировавшегося в бизнесмена, торгующего табаком. Далее бунт покатился быстрее гриппа - Вальцов фыркнул и ушёл от Кузьминовой, Антюхин - от Вешняковой. Алевтина Сергеевна всегда, следуя ветхозаветным традициям, рассаживала мальчиков с девочками, но то был не конфликт полов, то был конфликт бедности и достатка.
   - Это всё с вашего попустительства! - вещала Тоцкая. - Как началось с наглости Лосевой, так оно и понеслось! А рыба, как известно, гниёт с головы! Если наставник взращивает вольнодумство и потакает нахальству, то и ученики его поведут себя ровно так же!
   Кода это она потакала и взращивала, Рукавица припомнить не смогла, но перечить напору Тоцкой не стала, а только спросила:
   - Но как-то дети расселись?
   - Расселись, - сказала учительница пения, поправляя старомодные очки. - Детки, они в большинстве своём имеют добрые души. Ваша Сонечка Медведева - замечательный человечек. Она сразу же села с Овсянниковым, а Гришенька Зелинский - с Вешняковой. Я считаю, что дети могут в пару выбирать любого друга, и у меня ребята сидели мальчики с мальчиками, девочки с девочками. Но тут, знаете ли, демонстративно так уселись, как обычно не сидят. Теперь-то я понимаю, что это был жест. Нарочитый такой жест!... Но тенденция, Нина Витальевна, меня тоже не радует. Ведь раньше как было? Все равны, у всех форма, никто не выделяется. А нынче эти демократы и страну развалили, и за детей взялись! Это всё влияние кока-колы и жвачки...