Елена, Виктория: другие произведения.

Малоросский прованс.Заговор по душам.

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Обновлено 05-01
    Текст переехал на основную страничку автора Valery Frost, переезжайте и вы туда))
    Россия 1912 года. Выходит первый выпуск газеты "Правда", учреждены высшие начальные училища, основан Батумский ботанический сад и главная героиня повествования покидает родной город, чтобы оказаться в малоросской провинции версии лета 1912 года. Отличница и баловня судьбы - Вера - становится жертвой кораблекрушения и оказывается в госпитале, где ее опознают, как опальную дочь генерала Епанчина. Очнувшись, девушка решает, что не просто так забросило ее во время предшествующее первой мировой... Еще не понимая, каким образом она сможет предотвратить трагедию, Вера идет по линии жизни своей тезки: поступает на работу в женскую гимназию, знакомится с модисткой и предлагает ей сделку, патентует изобретение - маленькое, исключительно женское, но довольно популярное, участвует в благотворительных музыкальных вечерах, танцует на балах... И знакомится с бароном Александром Фальц-Фейном. И все бы ничего, да только одно важное событие сведет главных героев и в очередной раз, и уже дальше будет трудно расстаться. Став свидетелем ограбления банка, Вера начнет помогать барону вести расследование. Куда приведет кривая дорожка? И так ли важна судьба государства, когда на кону жизнь любимого человека?
    Две Веры - одна судьба. Одна любовь. Одна страна...

    Концовки данного произведения в свободном доступе не будет. Только на ЮМе или на почту по просьбе.


Малоросский прованс. Заговор по душам.

Громова Елена и Валери Фрост.

  
   Пролог.
  
   Несколько часов назад жизнь Веры в очередной раз сделала шаг. Вверх и только прямо. Диплом специалиста гуманитарных и исторических наук аккуратно лег в стопочку личных достижений. Дальше только тишь да гладь. Радостные лица родителей, полноценный рабочий график и обязательное, даже - неизбежное признание в вечной любви и бархатная коробочка с обручальным кольцом.
   Девушку передернуло. И вовсе не от ветра. Июльская ночь по-летнему тепла и звёздна, река спокойна и темна. Тишина и покой, как все в жизни бывшей студентки Классического ВУЗа.
   - Замерзла?
   Вера обернулась на звук знакомого голоса и, мягко улыбаясь, покачала головой.
   - Нет.
   Но вышедший на палубу в поисках сбежавшей невесты молодой человек не услышал или не захотел слышать ответ. Просто сделал по-своему и набросил льняной пиджак любимой на плечи.
   Девушка стояла, облокотившись на борт прогулочного катера, и держала в руках бокал давным-давно выдохшегося и нагретого игристого вина. Ее собеседник, выказав максимальное количество заботы, поспешил укрыть тонкий девичий стан от несуществующих свирепых ветров собственным телом. Встал позади любимой, уперся руками в поручень и зарылся носом в пушистые волосы.
   - Ты такая красивая, - выдохнул прямо в затылок.
   Вера горько усмехнулась, но никто этого не заметил.
   - У меня для тебя есть подарок, - парень перешел на новое место и теперь, стоя рядом с дипломированной выпускницей, влюбленно глядел на курносый профиль.
   Девушка повернула голову, растягивая губы во все той же учтивой улыбке. Молодой человек запустил руку в карман и достал бархатную коробочку.
   Сердце забилось часто-часто. Но совсем не от восторга. Любая другая уже прыгала бы от счастья. Вера же паниковала.
   Тем временем бонбоньерка блеснула бантиком застежки и отворила свою бархатную пасть.
   - Я подумал, что в такой знаменательный день было бы неплохо подарить тебе такой подарок, - молодой человек подцепил тонкую цепочку, которая тут же вытянулась по струнке, утяжеленная винтажным кулоном.
   Через минуту Вера почувствовала на груди холод украшения и машинально поднесла руку, чтобы поправить подвеску.
   - Здесь написано твое имя, - даритель презента вновь оказался в поле зрения, легко прикоснулся к подарку, перевернул и показал гравировку.
   - Это очень красиво, - прошептала девушка, пряча глаза. - Спасибо.
   Кавалер потянулся за поцелуем. Лишь на миг Вере показалось, что она сгорает под жаром софитов, и крайне надеялась, что уставший от дублей режиссер крикнет "Стоп!", а эхо разнесет такое важное слово по студии и, наконец, прекратит этот глупый фарс.
   - А, вот они! - голоса раздались со стороны ступеней. - А они скрылись от всей честной компании!
   Крайне буйные экс-студенты спешили гурьбой на верхнюю палубу. Защита диплома - это цветочки. Вот бы пережить пьянку по поводу завершения учебы!
   Вера улыбнулась. На этот раз по-настоящему. Ребята, ее ребята - ее спасители. Еще бы чуть-чуть и она не выдержала бы постности наигранной ситуации и сбежала. А потом долго жалела и, в конце концов, снова приняла бы Глеба назад.
   - Верка! Айда купаться?!
   Девушка вовсе не горела желанием прыгать в темную воду, хотя мало чего боялась в этой жизни. Кроме самой жизни.
   - Нет, спасибо, я лучше тут подожду.
   Музыка взорвала густую тишину, когда запоздалый ди-джей переключился на новый танц-пол. Толпа загудела, воздев руки к звездному небу. Праздник продолжался.
   Решив, что самое время отвлечься от повседневности, Вера ринулась в гущу танцующих. Ровно четверть часа понадобилось девушке, чтобы состряпать в собственном желудке коктейль из ядерного состава алкогольных напитков. А когда качка усилилась, броситься к перилам.
   - Первый пошел! - провозгласил голос над головой, ударив по ушам, - Солнцева готова!
   Вера перегнулась через борт - в голове тут же прояснилось. Очередная волна качнула пароходик, отбрасывая девушку на палубу. Вдохнув побольше воздуха, Солнцева развернулась лицом к танцующим. Но единственное, что смогла увидеть - осуждающе-хмурое лицо будущего мужа ровно у противоположного борта.
   - А ты молодец! Держишься! - кто-то крайне дружелюбный толкнул Веру в плечо.
   Качнулось судно, качнулось тело. Голова запрокинулась назад и девушка, не удержавшись, полетела в воду.
   Оцепенение и безразличие завладели сознанием. Глаза фиксировали уплывающие вдаль огни, распущенные и намокшие волосы хвостами русалок колыхались перед лицом. Вера закрыла глаза и вздохнула.
   И в следующий же миг желание жить ослепило вспышкой - девушка дернулась и ринулась обратно к огням. Вода держала. Не желала отпускать. Вера боролась и победила. Горло обожгло холодом, а из груди вырвался хрип.
   Активно работая руками, недавняя баловница судьбы, зацепившись взглядом за горизонтальную линию берега, боролась за жизнь. Каким-то непостижимым образом сознание избавилось от алкогольного дурмана, голова стала ясной, мозг организованно отдавал приказы телу.
   Только теперь Вера заметила вокруг себя беспорядок: вещи, обломки, бочки, тряпки, книги и люди. Люди, точно так же, как сама студентка, неистово боролись за собственную жизнь, хватаясь за песчинки материального существования. Вокруг стоял адский шум: ругань перемешивалась с криками о помощи, треск взрывов заглушал вой сирены.
   Совсем рядом кто-то безуспешно пытался освободиться от плена воды. Выросшая на море девушка без раздумий бросилась помогать. Некто молотил руками воду, взбивая ее в пену. Соблюдая все меры предосторожности по технике безопасности, Вера подплыла сзади, ухватила жертву кораблекрушения подмышки и, обнаружив лодку спасателей всего в нескольких метрах от себя, активно заработала руками. Спасенная женщина отказывалась помогать. В какой-то момент ухватив за руку Солнцеву и, не внимая уговорам, полезла на голову своей спасительнице. Вера в мгновение ока ушла под воду.
   Ни паники, ни истерик. Только нецензурные выражения и сумасшедшее желание избавиться от груза. Девушке удалось отцепить холодную руку и с максимальной силой оттолкнуть от себя пострадавшую. Спасенная женщина дотянулась до брошенной с лодки спасателей веревки и сделала гребок ногами. Голая пятка выбила из глаз недавней спасительницы сноп искр. Вера успела подумать, как неблагородно поступила незнакомая дама, отблагодарив своего ангела-хранителя ударом ноги в нос, и окунулась в темноту речного дна.
  
   Глава 1.
  
   Сегодня баронесса была не лучшем расположении духа. И причин сердиться было хоть отбавляй. Ночная катастрофа на реке принесла немало материальных убытков. Что уж говорить об уроне, нанесенном репутации фамилии!
   - Сколько погибших? - стальные нотки в голосе заставили воздух звенеть от напряжения.
   - Сто два человека...
   Софья Богдановна повела головой так, словно ей стала давить узкая горловина платья. Кабинет ушедшего, но от того не менее любимого мужа, показался женщине мал. Приподняв наполовину пустой стакан, тут же его поставила. Пальцы предательски дрожали. Еще не хватало выдать нервическое состояние стуком зубов о стекло. Мельком глянув на сына, баронесса вернулась к невеселой теме разговора.
   - Есть пропавшие без вести?
   Стоявший все это время у большого окна мужчина перекатился с пятки на носок, но четкого ответа так и не дал. Казалось, что пейзаж за стеклом его интересовал куда больше задаваемых баронессой вопросов.
   - Саша, ты выглядишь крайне усталым, - баронесса отложила в сторону бумаги и пристально посмотрела на сына.
   Уставший за ночь мужчина горько улыбнулся, прикрыв на минутку веки, а затем посмотрел на мать, слегка наклонив голову к плечу. Так обычно смотрят кошки, играющие в опасные игры с мышками.
   - Мама? - мужчина произнес родное слово так, словно пытался уточнить, та ли женщина сейчас сидит перед ним? - Два наших корабля столкнулись в водах одной из самых широких рек империи. Это ли не совпадение?
   Софья Богдановна в очередной раз провела пальцами руки по лбу, пытаясь разгладить морщинки. Шутка ли, выглядеть на двадцать лет моложе реального возраста? Ни единого седого волоска в густой шевелюре, гусиные лапки осмеливались появляться лишь тогда, когда баронесса улыбалась.
   Однако именно сейчас было совсем не до смеха - пассажирский пароход, гордо носивший имя хозяйки херсонских степей, был безвозвратно потерян. Протараненный своим же сухогрузом, собственностью фамилии фон Фальц-Фейнов.
   - Что тебе удалось выяснить? - баронесса тяжело вздохнула и снова взяла перо в руки.
   Сын железной леди решился, наконец, отойти от окна и, поправив манжеты рубашки, что выглядывали из-под рукавов сюртука на пару сантиметров по старой моде, присел в кресло напротив родительницы.
   - Капитаны обоих суден были трезвы на момент разговора с ними жандармов. Божатся в точном исполнении инструкций и члены команды. Рулевой механизм "элеватора" в полной исправности. Оба корабля держались своих курсов. Я ума не приложу, почему один перешел дорогу другому.
   Александр потер ладонью лоб, непроизвольно повторив жест матушки. Он, действительно, ужасно устал. Ночь выдалась бойкой...
   Тогда стрелки часов еще не успели обогнать полночь, когда лакей с перепуганными глазами сообщил веселящемуся на очередном светском приеме молодому барону о неутешительных новостях.
   Поначалу, когда старший в семье после почившего отца, Фальц-Фейн увидел округленные глаза слуги, грешным делом подумал, что беда приключилась с казавшейся вечной баронессой. Однако тревоги развеялись, а на их место пришли озабоченность и недовольство.
   Тихоходный Днепр преподнес неприятный сюрприз на праздник солнцестояния - крушение сразу двух суден, принадлежащих семье барона.
   И если груз плавучего элеватора не пострадал и даже был доставлен в порт в целости и сохранности, то гордость флота Фальц-Фейнов - пассажирский пароход "София", пошел ко дну. Из почти пяти сотен пассажиров и членов команды удалось спасти лишь половину. Остальных объявили погибшими либо пропавшими без вести.
   Страховка возмещала лишь стоимость потерянного корабля. А вот жизни потерянных пассажиров агенты выплат по рискам не оценили и в грош. И пока не будут выяснены все причины трагедии, имевшей место в мирных водах малоросской артерии, дом и пароходную контору Фальц-Фейнов будут осаждать как пострадавшие, так и вездесущие репортеры.
   Александр выпрямил спину, глубоко вздохнул и одарил баронессу твердым взглядом.
   - Я намерен довести расследование до конца, Софья Богдановна. Сейчас в лазаретах Тропиных и в Городской больнице находятся бывшие пассажиры "Софии". Я уже оповестил в письменных посланиях главенствующих врачей обоих госпиталей, что буду частым их гостем в ближайшие дни. Только не для лечения, а для разговоров с пострадавшими.
   Аристократка-помещица внимательно слушала, но, все еще не доверяя повзрослевшему сыну, погрозила пальцем:
   - Если кто-нибудь из них осмелится противостоять тебе, напомни, на чьи деньги содержатся лазареты.
   Александр качнул головой и зажмурился. То ли подтверждая, что внял услышанному, то ли прогонял сонливость.
   - И поспи немного, мальчик мой, - голос изобиловал нежностью и заботой, а глаза уже следили за бегущими по столбцам цифр пальцами. Баронесса не желала более задерживать сына.
   Ранее утро прованса пахло сдобой. Городской дом Фальц-Фейнов соседствовал с популярным на весь город кондитерским заведением - "Пряничная на Заречной". Ее хозяева - развеселые Иван да Марья Март - никогда не бывали в плохом настроении. Александра всегда удивляла одна особенность соседа. Надетый на большое пузо поварской передник отливал белизной пусть то в начале рабочего дня либо в самом его конце.
   Марья души не чаяла в муже. И каждый раз, когда тот открывал двери утреннему солнцу, стояла за спиной и протягивала шоколадную конфету. Сладость шустро перекочевывала из теплой ладони кондитера в крохотную ручонку бегущего вниз по улице ребенку. А двое обделенных божьим благословением супругов глядели вслед ребятне и добро улыбались.
   Вот и сегодня молодой Фальц-Фейн застал соседа в полусогнутой позе. Перед улыбающимся поваром стоял босоногий мальчуган с длинной удой и благодарно принимал гостинец.
   Выглянувшая вслед за мужем Марта широко улыбнулась помещику. Александр низко склонил голову в знак приветствия, спрятав за упавшей челкой уставшие глаза. А затем обернулся к подъехавшему извозчику.
   Спустя полчаса высокого гостя приветствовал главврач городского госпиталя.
   - По вашему приказанию, многоуважаемый Александр Эдуардович, мы никого не отпускаем, - пока главврач отчитывался перед бароном-меценатом, гость и управитель успели пройти по первому этажу. Однако состояние приемных покоев сейчас мало интересовало помещика. Все, что говорил управляющий не по теме, Александр пропускал мимо ушей. Если бы лекарь внимательно присмотрелся к походке барона, то сразу бы понял, что заложенные за спину руки, зажатые в замок, и опущенный к полу взгляд свидетельствовали о глубокой задумчивости мужчины.
   - Прошу вас.
   Тихий голос управляющего и распахнутая дверь сработали лучше пожарного набата. Александр вынырнул на поверхность раздумий и, наконец, осмотрелся. В этом месте гость был впервые.
   Высокий потолок украшала лепнина, яркое солнце заглядывало в десяток окон почти под самой крышей. Косые лучи скрещивались, словно шпаги заправских дуэлянтов, образуя ровную лестницу в небеса. Одноместные койки, разделенные невысокими тумбами и больничными ширмами, выкрашенными в белый цвет, стояли двумя ровными рядами, упираясь изголовьями в глухие. Почти все кровати были заняты, обслуживающий персонал медленно прохаживался меж строями.
   - Это все - пассажиры "Софии"? - барон прищурил глаза, пытаясь обнаружить сходство между больными.
   - Нет, ваше сиятельство, здесь находятся только пять пострадавших. Остальных еще не выписали из реанимации. Те, которые готовы к выписке, сидят в саду с родными.
   Только сейчас барон обнаружил еще нескольких человек, одетых не в форму больничного персонала и сидящих у коек.
   - Это родственники? - решил уточнить барон.
   - И родственники, и шпики, - крайне недобро отозвался главврач, но дальше мысль свою развивать не решился.
   - Тогда, я думаю, - сначала поговорю с теми, кто сидит в саду. Им, наверняка, хочется поскорее убраться подальше отсюда.
   Александр направился прямо по проходу, скользя взглядом по лежащим и сидящим на кроватях больным. Управляющий госпиталем еле поспевал за широко ступающим меценатом.
   В какой-то момент барон зацепился взглядом за очередную койку, и даже сбавил шаг. Следующий позади главврач чуть не врезался в затормозившего Фальц-Фейна. Проследив за взглядом гостя, хозяин обители поспешил на выручку:
   - Это тоже одна из пассажирок парохода. Барышня пережила крайне высокую степень шока. Ее выловила спасательная команда как раз после того, как она помогла выбраться из воды одной из благородных дам. Сама же получила травму. Видите? Отекла вся правая сторона лица. Однако кости не пострадали. Ей нужен только покой и забота родных, - и главврач тяжело вздохнул.
   Барон обернулся к собеседнику.
   - Уже выяснили, кто она?
   - Да, ваше сиятельство. Епанчина Вера Николаевна...
   - Епанчина? - переспросил Александр, проверяя собственный слух. - Не родственница генерала?
   - Еще не знаем точно, ваше сиятельство, но ищейки уже рыщут.
   Барон коротко кивнул и двинулся дальше. Следовало срочно отвлечься от хмурых мыслей. И пока не забивать голову опасениями. Не думать о том, какие неприятности сулит знакомство при столь неудачно сложившихся обстоятельствах с дочерью генерала, принимавшего не раз из рук царя награды за верную службу.
   Несмотря на довольно ранний час, аллеи небольшого скверика при госпитале кишмя кишели людьми. У большинства из них были крайне озабоченные лица.
   В одном из сидящих на скамье господ, Александр опознал своего коллегу по депутатскому креслу. Мужчина сидел в пол-оборота к барону, ссутулившись и пытаясь удержать равновесие, держась за спинку скамьи. Рядом сидела дама - супруга депутата, и смотрела исключительно в одну точку перед собой. Пара не разговаривала, но сосредоточенное молчание объясняло больше, чем слова.
   Александр замедлил шаг, не в состоянии принять решение - подойти или пройти мимо. Однако, воспитание и благородство духа твердой рукой задвинули нерешительность в темный угол, и барон, расправив плечи, снова двинулся вперед.
   - Егор Тимофеевич. Катерина Эдуардовна. Мое почтение. - Фальц-Фейн склонился в учтивом поклоне.
   Сидящий на скамье мужчина дернулся, медленно поднял голову и посмотрел на подошедшего абсолютно пустым взглядом. Затем глаза седовласого господина озарились, полыхнули на мгновенье огнем. Мещанин стал медленно подниматься, лицо его постепенно приобретало бордовый оттенок, что в сочетании с белоснежными усами создавало невообразимый контраст.
   Александр не испугался ни грозного взгляда, ни перекошенного в оскале рта. Не сделал ни шагу назад, когда толстые пальцы ослепленного горем депутата схватили барона за ворот.
   - Ты... Ты! - рычал помещик, но закончить угрозу никак не хватало сил. - Ты! Ты!
   Дворянин не теряя самообладания, перехватил запястья обезумевшего старика, и попытался достучаться до чужого сознания.
   - Егор Тимофеевич, - тихо и вкрадчиво произнес барон, - Егор Тимофеевич, что вы? Что вы? Это я. Да, я. Егор Тимофеевич? Прошу вас...
   Под напором душевных уговоров трясущийся, словно в лихорадке, депутат, все еще продолжая сверкать глазами и твердить одно единственное слово, отпустил, наконец, одежду Александра и сел на скамью. Дама в широкополой шляпе все так же продолжала смотреть в одну точку, не видела чуть было не начавшейся драки, ни взбешенного супруга, ни спешащего к скамье медицинского персонала.
   Подбежавшая сестра милосердия властно отодвинула Александра в сторону и заставила седовласого выпить пахнущую резким запахом настойку валерьяны. Егор Тимофеевич откинулся на спинку лавочки и прикрыл глаза. Барон молчал, следил, как крупная капля выглянула из-под побеленных инеем ресниц, ускорила бег к виску, по пути оставляя призрачную дорожку на глубоких морщинах. Знатный в депутатских кругах балагур постарел на сотню лет в мгновения ока.
   Александр, не желая больше тревожить покой супругов, так же властно, как сделала совсем недавно медсестра, завладел рукой и вниманием медработника.
   - Что произошло? - спросил барон, легко кивая в сторону депутатской четы.
   - Дочка их тут... после ночи... откачали, но потом... - медработник сбивалась, никак не могла собраться и толком объяснить. Помещик не злился, ждал, когда у женщины восстановится дыхание.
   - Дочка Егора Тимофеевича поступила вместе с другими пострадавшими с парохода?
   Медсестра коротко кивнула.
   Вот и встало все на свои места: та злоба, которой горели глаза депутата, и беспрестанно повторяемое слово, как проклятие на весь род... Потерять единственного ребенка и обвинить в трагедии того, кто в общем-то к катастрофе имеет крайне опосредованное отношение...
   Не зная, как помочь горю знакомого, Александр еще раз скорбно взглянул на чету, и молча двинулся дальше.
   Главный полицейский застал барона в задумчивости. Стараясь не напугать мещанина, госслужащий еще издалека подал голос:
   - Александр Эдуардович?
   Барон тут же повернул голову к собеседнику.
   - Как жаль встретить вас здесь и при столь нелицеприятных обстоятельствах, - продолжил становой пристав.
   - Здравы будьте, Дмитрий Дмитриевич, - совершенно нейтральным голосом откликнулся Фальц-Фейн. - Не стоит уничижать важности произошедшего. Для всех ночное происшествие - трагедия. Только писаки газетные попируют на останках да повеселятся вволю, мешая имя Софьи Богдановны с грязью.
   Александр вновь перевел взгляд на деревья, под листвой которых прятались обитатели лечебницы и пришедшие их проведать. Урядник, стараясь не нарушать покой особы дворянского происхождения, медленно сделал два шага вперед и остановился на почтенном расстоянии.
   - Нижайше прошу прощения за то, что отвлекаю вас, уважаемый Александр Эдуардович, - офицер заискивающе глянул на собеседника, - должен сообщить вам о довольно важной особе...
   - Епанчиной? - довольно невежливо перебил барон, но тем самым проявив особую заинтересованность. Служака тут же ухватился за ниточку, и как по канату, позволил себе продвинуться еще чуть ближе к почти вплотную каменному гостю.
   - Вера Николаевна Епанчина...
   Барон тяжело вздохнул и, наконец, одарил вниманием подошедшего, повернувшись в его сторону.
   - Дочь генерала? - решил еще раз уточнить Фальц-Фейн.
   - Мы уже телеграфировали его сиятельству, но... - госслужащий выжидающе замер. Похоже, что наслаждался моментом триумфа, когда заметил, как у собеседника свело скулы. - Но ее батюшка отписался, что волею отеческой более не озаботится, а посему Вера Николаевна в ответе сама за себя.
   - Отрекся от дочери? - Александр не верил ушам своим. Уж он бы точно никогда бы в жизни так не поступил. Матушка его - София Богдановна не бросила ни Александра, ни остальных семерых детей, когда отец и отчим преставился, а взвалила на свои плечи заботу и о семье, и о деле. И совесть Александра Эдуардовича не смогла бы позволить своему хозяину поступить иначе.
   С другой стороны, груз, лежащий камнем на душе, точно так же камнем пошел на дно, отпуская сердце. Это значило, что генерал не станет предъявлять претензий и требовать сатисфакции в связи с крушением и физическим страданием дочери. Одним иском меньше.
   Кивнув на прощание и поблагодарив за сотрудничество исправника, барон отправился и дальше расследовать невыясненные обстоятельства случившейся трагедии.
  
   Глава 2.
  
   Вера глубоко вздохнула и перевернулась на другой бок. Боль тут же пронзила виски. Девушка застонала.
   У кровати засуетились, послышались причитания и шепотки.
   Солнцева попыталась открыть глаза, однако ничего не вышло. Веки были настолько тяжелыми, что казалось, давили на глазные яблоки и грозились не открыться никогда.
   Тот, кто только что шелестел накрахмаленными одеяниями, подвинул воздух, разгоняя больничные запахи химии. Решив, что раз глаза отказываются служить своей хозяйке, Вера будет изучать окружающую обстановку другими органами восприятия.
   Итак, запахи. Характерные для аптек и лечебных заведений. Если вспомнить, чем закончился вечер, сам собой напрашивался единственный вывод - Солнцева попала в заботливые руки медработников. Однако то, что слышали уши, немного смущало. Больничная жизнь эхом отражалась от стен и потолка. И довольно высокого потолка. Палата явно не отдельная, а общая, потому что кроме мельтешения у собственной кровати, Вера выхватывала из общего фона голоса других людей, стук стальных предметов - так ножницы соприкасаются с железным лотком. Окна открыты. По палате гуляет ветер и слышен звонкий щебет, прилетающий с улицы.
   И еще одна странность. Кровать. Она пружинила.
   "Господи, в какую дыру ты меня определил?" - мысленно вопросила пациентка и все же разлепила веки.
   Поначалу Вере показалось, что она ослепла. Белое сплошное полотно вместо разноцветного мира занавешивало обзор. Однако уже через несколько мгновений пришло осознание - белая тряпичная ширма. А за ней проглядывается силуэт сидящего в кровати больного.
   Вера скосила глаза, на сколько смогла. Длинные доски пола, крашенного в темно-красный цвет, с проплешинами у кроватей и царапинами от регулярного ерзанья ширм. Все железные детали выкрашены в белый. Постельное белье, закрывающее прячущееся под лежанкой судно. Ни единой пластиковой вещи. Даже завялившегося в щель колпачка от шприца. Ни намека на бактерицидный лейкопластырь.
   - Дивчыно, жиночко? - кто-то тихо позвал, не в состоянии определиться с возрастом пациентки, и тронул плечо. - Вы вже нэ спытэ?
   Вере казалось, что спит. Бывает же такое - сон во сне?
   Перевернувшись на спину, девушка спросила у странно одетой медсестры:
   - Где я?
   Скорбно возведенные бровки молодки прибавили жалости Веры к себе.
   - А то як це? Нэ памьятаетэ? - уточнила сестра милосердия.
   Солнцева покачала головой.
   - Як же ж вам повэзло, що вы ничого нэ памьятаетэ. Стилькы страху було. Стылькы небижчыкив... стилькы...
   Медсестра продолжала что-то говорить, но Вера не слышала. Уши заложило ватой от поднявшегося откуда-то испуга, попытки сглотнуть ком в горле не увенчались успехом.
   Тем временем не прекращающая болтать сестра, помогла пациентке приподняться, подправила подушку и усадила Солнцеву, оперев спиной о быльце кровати. Железной кровати.
   - Пить, - очень тихо попросила Вера. Со вторым глотком меловой ком, застрявший в горле, пропал.
   Вместе со сменой положения тела, прояснилась и голова. Словоохотливая сестричка в белоснежном накрахмаленном переднике, больше похожем на сарафан, читая смятение в глазах жертвы кораблекрушения, спешила заполнить пробелы в памяти пострадавшей
   - Дивчыно, та нэ трэба хвылюватыся. Доктор зараз прыйде, подывыться на ваше состояние. Зблидла зовсим. Алэ це ничого. Организм поправыться. Та й лыце знову будэ гарнэ, як ранише.
   Руки Солнцевой сами взметнулись к глазам, принялись ощупывать кожу. Слишком сильно прижав пальцем скулу, Вера чуть не взвыла от боли. Резко вздохнула, но сдержать слез не смогла.
   Бред какой-то! Суржик этот противный в исполнении болтающей без умолку девушки. Неудобная кровать. Кораблекрушение... Допились одногруппнички, наверное, и капитана споили, раз две лодки на широкой реке столкнулись. Когда же приедут родители и заберут из этого ужасного места?
   - Вера Мыколаевна, та чого ж вы? Та нэ плачьтэ! - девушка в косынке бросилась подправлять стертую мазь. - Це звычайный шок. У вас коордынация, казав доктор, повинна бути нарушена. И, - девушка глянула на потолок, явно вспоминая чужие слова, - потеря пространственных ориентиров.
   Медсестра закатила глаза, замерла на мгновенье, пытаясь прочувствовать собственную важность в донесении информации, а затем снова принялась обхаживать больную. Вера продолжала сидеть с открытым ртом.
   - Почему Николаевна?
   - Шо? - сестричка уставилась на Солнцеву, пару раз моргнула, соображая о чем-то. - Мыколаевна? Так це цього... генерала Епанчина Миколаем, як царя нашого, клыкають. Вера Мыколаевна Епанчина.
   - Почему? - Солнцева никак не могла сложить кусочки воедино.
   - Чому шо? Та ни! То вы - Вера Мыкалаевна, а вашого батька Микола... Микола... - как по отчеству звали генерала, сестра, видать, запамятовала, поэтому просто решила сменить тему, продолжая мельтешить перед глазами. - Ото як дисталы вас из воды, майже голу, прости Господи, - девушка перекрестилась, вскинув взгляд к потолку, - так ото й привэзли до нас. Бэз докумэнтив. Без ничого. Токмо кулончик на цепочке. А там имья. А потим, как знайшлысь рэчи, тоди й впызнали вас. То зовсим нэ злэ, що батько вас видислав. Наша гимназия з пансионатом найкращи у губэрнии. Ну, то й що, шо провинция? Тв мы тут такэ вытворяемо, шо столичным и нэ снылося! Ой, выбачте. То вы ж и е зы столыци. А про рид Епанчиных мы знаемо. Слышали. Тилькы рэчей в вас тэпэр мало. Усе до сэбэ водянык забрав. Алэ ж вас видпустыв. Вера Мыколаевна, вы того, нэ плачьте. Вам понравыться тут. Вам же ж понравыться?
   Сосланная генеральская дочь ничего не понимала. Пыталась было ухватить суть тарабарщины, но смысл ускользал, уплывал сквозь пальцы.
   - Где я? - вновь попыталась выплыть из бурного потока Вера.
   Медсестра, стоящая сейчас напротив и ждущая совсем другого ответа на поставленный вопрос, сглотнула, словно у нее пересохло в горле.
   - Так цього, Херсонська губэрния. Вы ж сюды плывлы?
   Вера скорбно покачала головой, зажмуриваясь. Совсем не сюда. Все не так.
   - И тут память отшибло? Ой, - сестричка захлопнула рот рукой, испугавшись такого простого обращения с генеральской дочкой, - выбачтэ. Не памьятаетэ ничого?
   И не дожидаясь ответа, уселась поудобнее на кровать, подправив простыню.
   - Так цього, якщо вы й часу нэ знаетэ, то я вам разскажу. Зараз на двори - лито, тысяча девьятьсот дванадцятого року. Та прыпрлывлы вы до нас з Одесы, щоб працюваты в Мариинсько-Олександривци... ой, в Перший Жиночий Гимназии. Батька памьятаетэ свого? - Вера машинально качнула головой. - Эх, жаль! А то ж вин у царя по праву руку сыдыть. Алэ тэ, що вы выришилы сами соби дорогу справляты у життя - то похвально! Батько, мабуть, ругався. А вы свого слова нэ зминылы.
   Вера плохо воспринимала информацию. Похоже, медсестра сама придумывала детали переезда какой-то опальной генеральской дочки. Но Вера-то тут при чем? Никакая она не Николаевна. И тем более не Епанчина! И ни в какую Херсонскую губернию не ехала! И гимназия с пансионатами не нужны! Она диплом защитила уже! Она замуж собиралась...
   Новый виток мыслей заставил затаить дыхание. Тысяча девятьсот двенадцатый... Впереди первая мировая и Октябрьская революция. И Аврора...
   Почему вспомнился крейсер, Вера не поняла поначалу. А потом вспомнила про кораблекрушение, о котором упоминала сиделка. О воде и криках о помощи. О палубе и теплом ветре. О друзьях и о женихе, за которого Вера не желала выходить замуж, но боялась сказать вслух твердое "нет". И ей помогли сбежать.
   А может, не Солнцевой помогли? Может, это Епанчиной нужна была помощь? Со знаниями из века двадцать первого Вера смогла бы наломать дров. Или изменить ход истории...
   Кто такая Епанчина?
   Противный преподаватель, Петр Васильевич, читал скучнейшие лекции по истории дореволюционной России. Вера вечно спала на его лекциях, получала высокие оценки лишь за красивые глазки. И вот на тебе! Попала именно в то время, о котором ни сном ни духом. Эх, вы, Петр Васильевич...
   Генерал Николай Епанчин... знаком с государем. Близкая связь. Вера должна предотвратить войну? Надо вернуться к отцу? Или не надо? Сама сбежала? Или он сослал? Почему?
   Вера - дипломированный историк, а информации про значимые фигуры в государстве начала двадцатого столетия - как кот наплакал.
   Вера тяжело вздохнула. Слишком много вопросов.
   - Вам следует отдохнуть, Вера Николаевна.
   Обладатель глухого голоса, верно, прочитал ее мысли. Солнцева в девичестве, а теперь Епанчина, открыла глаза. У кровати стоял мужчина в больничном халате. То, каким взглядом смотрела на подошедшего медсестра, подсказывало, что больную посетил доктор. Многоуважаемый и глубоко почитаемый лекарь.
   Сорвавшись с места, словно гончая, сестра милосердия вновь уложила пациентку и заботливо расправила складки на простыне.
   Вера решила набраться сил перед тем, как решать непосильные задачи. Утро вечера, как говорят...
   Спустя пять дней Солнцеву выписали из больницы. К моменту выхода "в свет" Вера успела узнать о себе довольно много, однако пополнить знания воспоминаниями из будущего, не смогла. Епанчина была для нее не больше, чем упоминанием на полях.
   Родилась в Петербурге в семье потомственного генерала в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году. И сейчас в свои двадцать пять лет могла считаться старой девой. Видно, это и было одной из причин, по которым и отослали генеральскую дочь. На телеграммы орденоносный батюшка не отвечал, но был жив и здоров, как утверждали газеты. И даже награды получал. Значит, сердился за что-то на дочь. А может, там вообще какая-то история приключилась с любовником? Во времена дореволюционные с этим было еще строго.
   Просить докторов проверить, на месте ли невинность, глупо. Если в девятьсот двенадцатый год отправилось тело Солнцевой, то все атрибуты должны были сохраниться. У кого бы узнать подробности изгнания?
   Уцелевших документов оказалось не очень много: свидетельство о рождении, рекомендательное письмо к директрисе гимназии, банковский чек на имя Епанчиной. Свидетельства о браке не нашлось. Довольно большое количество писем было испорчено водой. Те бумаги, что сохранились, лежали со всеми, завернутые в кожаный конверт. И лишь благодаря защите из толстого слоя писем, более ценные ордера сохранили свое содержание.
   Крайне странно было смотреть на цифры, обозначающие даты. К "тысяча девятьсот" сознание было приучено. А вот с девятнадцатым веком совсем было трудно смириться. Вера паниковала, впадала в ступор, смеялась невпопад. Оттого и задержали ее выписку. Думали, не совладает с собой девушка. Но, в конце концов, доктора уверились во вменяемости пациентки и дали добро.
   Лето девятьсот двенадцатого года -- это вам не жаровня-душегубка периода парникового эффекта.
   Вера стояла на высоких ступенях приютившей ее на некоторое время больницы, крепко сжимая в руках деревянную ручку чемодана. Солнечный свет заставлял жмуриться, отчего кругляши бликов прыгали перед глазами. Свежесть июльского ветра удивляла, а перспектива не быть найденной замерзшей в подворотне радовала.
   Новоприбывшая гостья не узнавала города. Дома в два-три этажа максимум, которые совсем не закрывали вид на реку, мощеные дороги, простые деревянные скамьи на бульваре, раскидистые тонкоствольные деревья, бут вместо тротуарных бордюров. Брусчатка. Вот откуда столько шума! Катившиеся мимо конные экипажи издавали резкие звуки. Это не монотонный гул автомобилей мегаполиса. Это совсем другой шум. Деревенский. Рыночный. Босоногая малышня. Место чистильщика обуви на углу дома. Театральные афиши на круглой тумбе. Вместо привычных фонарей - телевизионные антенные рогатки на столбах. Барельефы и лепнина на фасадах домов. Гудок автомобиля на перпендикулярной улице. Звон колокольчиков на открывающихся дверях.
   Вера повела носом. Тонкой ленточкой в больничный фимиам вплелся аромат ванили. От прошедшей мимо женщины в пышной юбке потянуло сиренью.
   По улице чинно вышагивали пары. Дамы, одетые в длинные, но довольно узкие платья прятались в тени широких полей шляпок либо обходились зонтиками. Поголовно усатые кавалеры с блестящими и зачесанными волосами держали под руку своих спутниц и выстукивали тростями мостовые. Дети в коротких платьях и шортах с полосатыми "моряцкими" воротниками.
   Жизнь вокруг била ключом. Но это была свежая жизнь. Словно хлеб из печи. Никакого намека на искусственность. Никаких целлофановых упаковок.
   Вера никак не могла поверить, что теперь она - часть этого каравая.
   Сестры милосердия уже давно попрощались со своей подопечной, отпуская генеральскую дочь в свободное плаванье. Серо-белое бытие госпиталя сменилось многообразием красок. Епанчиной Вере Николаевне следовало сделать первый самостоятельный шаг.
   Узкий носок светлой туфли на невысоком каблуке выглянул из-под кружевного подола. Про костюм начала двадцатого века Вера много помнила из истории. Такими кружевами зарабатывали себе на жизнь деревенские мастерицы, продавая свои изделия модисткам, а те в свою очередь, шили модные наряды. Кстати, то небольшое богатство, которое сохранила дорожная сумка, было сплошь из натуральных материалов. Странная конструкция лифчика очень рассмешила Веру. Но когда пришлось натягивать этот образчик изысканности и вандализма, Епанчина сопротивлялась. Недолго, но все же. Чужой мир... чужой монастырь... А как известно, со своим уставом...
   Пришлось подчиниться и надеть эту многослойную майку-доспех.
   Первый самостоятельный шаг не принес облегчения, не внес драматизма в жизнь путешественницы.
   Следовало делать следующий шаг. А затем еще. И еще.
   Вера добралась до гимназии довольно быстро. Схема, которую нарисовали бывшей утопленнице сестры милосердия, помогла сориентироваться на улицах по-настоящему старого города.
   Здание учебного заведения пафосно форсировало большой пустырь с редкой порослью деревьев. Вера вспомнила: перед гимназией был разбит сад, но его запустили, и кто-то крайне умный в городской управе решил, что проще будет вырубить старые деревья и засадить сад по новой. Но процесс затянулся. Фасад гимназии смотрел теперь на Александровскую пустошь.
   Епанчина внимательно изучала строение. В двадцать первом веке двухэтажный приют институток затерялся в джунглях. Те деревья, которые едва достигали сейчас подоконников первого этажа, в Солнцевой современности затеняли фасад и не давали толком рассмотреть облупившуюся штукатурку. Но в девятьсот двенадцатом гимназия радовала глаз. А крыша! Такой короны был достоин и собор.
   Мощеная улица закончилась еще на повороте, и Вера стояла сейчас на обычной пыльной грунтовке. Еще ступая по главной улице города имени Говарда, Епанчина обратила внимание на активную работу мастеров-каменщиков. Еще и подумала - совсем ничего не изменилось. Дороги как чинились, так и будут чиниться.
   Летние каникулы. Благодатное время, когда тишину пустых коридоров нарушает размеренное тиканье напольных часов.
   Вера, наконец, набралась смелости, и вошла в дверь. Огромное мутное зеркало во всю стену никуда не делось. Три колонны-исполина, подпирающие потолок, стояли на месте.
   Внимание привлек звук приближающихся шагов. Вера повернула голову, чтобы встретиться с изучающим взглядом незнакомой женщины.
   - Я могу вам чем-то помочь? - спросила незнакомка, приблизившись на достаточное для разговора расстояние.
   Вместо ответа Епанчина протянула подготовленное заранее рекомендательное письмо. Еще в госпитале Вера решила избрать тактику серой мышки: меньше говоришь, больше слушаешь.
   Мадам в сером - и юбка, и блуза - внимательно прочитала бумагу и, склонив голову на бок, еще раз изучающее окинула взглядом гостью. А затем, не говоря ни слова, развернулась в направлении от входа и пошла по длинному темному коридору. Вера решила, что пора следовать за дамой.
   За высокой дверью, в которую собиралась постучать женщина-проводник, раздался телефонный звонок. Трель, которую ни с чем не спутаешь. Стук все же раздался, но скорее для проформы.
   Первой в просторную светлую комнату вошла провожатая. И остановилась на пороге. Если бы Вера была не столь внимательной, наверняка врезалась бы в спину впередиидущей женщине.
   Некто сидящий за столом и в данную минуту держащий телефонную трубку возле уха, зазывающе махнул рукой. Веру, наконец, пригласили войти и указали на стул перед огромным письменным столом.
   Пока сидящая в кресле женщина внимательно слушала противный писк в трубке, Епанчина успела украдкой оглядеться. Беленые стены, деревянные уголки, трюмо темного дерева, стулья или кресла вряд и у всех непомерно высокие спинки. И бумаги, бумаги, бумаги.
   - Дарья Тимофеевна, кого вы нам привели? - голос хозяйки кабинета скрипел не меньше, чем стул под Верой.
   Дама в сером чинно прошествовала к начальнице и выложила на стол рекомендательное письмо.
   - Епанчина Вера Николаевна, - прочитала единственное полное имя, указанное в бумаге, женщина-карга, - университет гуманитарных наук... Петербург...
   Вера заметила вздернутую бровь собеседницы, в то время как провожатая оставалась невозмутимой.
   - И что же привело в наши края дочь знаменитого генералиссимуса?
   Вера опустила глаза, продолжая придерживаться выбранной и утвержденной линии поведения. Тактика сработала.
   - Сбежала? Правильно! С таким отцом не сильно вольно-то и поживешь, - письмо легло поверх остальных документов на столе, а сама читательница поднялась из-за стола и подошла вплотную к гостье. Вера продолжала упорно молчать, лишь мельком глянула на собеседницу. И этого мгновенья хватило, чтобы увериться - девушку проверяют.
   Не дождавшись ответа, старшая дама прошла к трюмо, зашелестела бумагами. Дама в сером сверлила глазами молодую особу.
   - Смирение и терпение нужны как для мира, так и для войны, - заинтересованная визави вновь приблизилась к гостье и протянула письмо.
   Епанчина еле разобрала размашистый почерк и давно вышедшие из письменного обихода "ери" - твердые знаки в конце слов. Но общий смысл был понятен. Некая Вера Карповна настоятельно просила принять дочь генерала в ряды преподавателей гимназии, обещала, что в лице Епанчиной-младшей, школа обретет толкового и высокообразованного преподавателя. А заодно, возможно, сыщется старой деве женишок.
   - Бойся смирившегося врага, - процитировала мудрое изречение Вера и вернула послание. Глядеть на госпожу всея гимназия девушка не решалась и просто смотрела в окно. Пускай думает, что последнее изречение - просто первая пришедшая на ум мысль.
   Взмахом руки даму в сером отослали вон.
   - Я не знаю, барышня, чем вам не подошли столичные франты, но здесь, я надеюсь, вы в первую очередь будете думать не о себе, - бойкая мадам стояла, нависая над столом, изучала будущую преподавательницу. - Какое направление вам интересно?
   - История, - не задумываясь, выпалила Вера, но тут же осеклась.
   - История... - собеседница села, - Софья Игнатьевна была нашим светочем. Что ж, история, так история. Меня можете звать Елена Игнатьевна. Я теперь заведую гимназией. У нас много перемен и я желала бы, чтобы вы стали лучшей их частью. Вам есть, где жить?
   Вера отрицательно покачала головой.
   - Тогда будете жить в пансионате в крыле преподавателей.
  
   Глава 3.
  
   Комната, отведенная под нужды новой хозяйки, радовала простором и большим количеством света. К превеликому сожалению, удобства даже для преподавательского состава располагались в конце коридора и могли использоваться и учениками тоже. Огорчил момент с отоплением. Ни батарей, ни труб. Только небольшой камин. Значит, если Вера задержится в девятьсот двенадцатом надолго, зимой придется греться по-старинке - огнем и шерстяными изделиями. Наверное, еще и грелки тут не отменили.
   А еще в этом веке не существовало стиральных машин, микроволновок, фенов, шариковых ручек, мобильных телефонов, кондиционеров для волос...
   Вера раздосадовано застонала и повалилась на узкую кровать. Ну, почему ее не закинуло в какое-нибудь далекое будущее с максимальными условиями комфорта и прогрессивными взглядами на жизнь?
   Решив, что слезами делу не поможешь, Епанчина принялась приводить жилище в порядок.
   Письменный стол, несколько стульев, дверцы и полки шкафа, комод и подоконник были покрыты толстым слоем пыли. Потрепанная временем полосатая дорожка вела от порога к окну, еще одна циновка лежала у самой кровати.
   Только сейчас Вера заметила некое несоответствие в расцветке пола у противоположной ее спальному месту стены. Деревянные доски покрытия отличались по цвету.
   - У меня будет соседка? - просила у пустоты девушка. Ответа, естественно, не последовало.
   Решив, что паниковать еще рано, Епанчина принялась за уборку. До конца дня до блеска были вымыты все поверхности, вечерний ветер безуспешно пытался сдвинуть с места тяжелую ткань портьер.
   Шкаф немного разочаровал. Кроме полок и двух толстенных дверок гардероб не мог предложить ничего. Пришлось раскладывать свой небогатый скарб. Странное нижнее белье, некогда белоснежный сарафан, который стал свидетелем путешествия во времени, темное платье, вероятнее всего для выхода в свет, и тонкая шаль. Видимо, придется размораживать сбережения. И следует обязательно узнать уровень цен на одежду и обувь.
   От обеда новая преподавательница отказалась, но к ужину все же спустилась вниз, чтобы узнать, где можно перекусить.
   Еще одна дама в сером одеянии, в застегнутой под самый подбородок блузе, сообщила, что есть возможность поужинать в столовой при гимназии. Но если барышня желает "покутить", тогда это лучше сделать в городе.
   На "покутить" Вера почти обиделась, и, не зная, как себя вести - обидеться или смириться, предпочла сделать вид, что не услышала оскорбительного предложения, и вышла из дверей общежития.
   Высокие деревья, которые закрывали почти все пространство двора между двумя зданиями, скрывали теряющее яркость небо. Дорожки, разбегающиеся в разные стороны, еще не освещались, но высокие, почти в два человеческих роста, столбы, словно ночные стражи, охраняли каждые метры пути. Вере было очень интересно посмотреть на работу фонарщика.
   Помещение столовой пахло борщом. Ни с чем никогда не спутаешь запах вареного буряка. И еще гречки. Солдатской каши.
   Вера покопалась в голове, вспоминая, как было с продовольствием в предвоенные годы. Херсонская губерния довольно богатый район. Здесь было много промышленников, перевалочные пункты и корабельные порты на реке приносили хороший доход. Паровой лесопильный завод Когана, собственная электростанция, построенная на деньги благодетеля Соколова, консервный завод и незамерзающий порт Хорлы Фальц-Фейнов, табачные фабрики, свеклосахарный завод,
   Даже макаронные изделия местных заводов отправлялись за бугор. Так что, с голоду не пухли. Степи давали богатые урожаи зерновых. Пастбища рябили Скадовскими коровами и овцами. Богатый край.
   Богатый благодаря людям, которые смотрели на вещи под другим углом: Эрдели, Вадон, Валик, Люблин, Готрон, Гринзайд...
   В зале было пусто и довольно темно. Сгруженные в несколько этажей скамьи выстроились рядами вдоль стен, и лишь несколько обеденных столов соседствовали со закутком раздачи. Туда Вера и направилась.
   Грохот чугунной посуды выдавал присутствие работников кухни, еле различимая за шумом человеческая речь прерывалась взрывами смеха. Вера аккуратно прошла за резную ширму, отделяющую кухню от основной части столовой, провела рукой по ажурной стене, признавая всю целесообразность данной конструкции. При отсутствии централизованного отопления обогревалось пространство жаром от печей, и было бы глупо отгораживаться стеной с прорезанным окном для раздачи пищи.
   - Доброго вечера! - позвала гостья, перегибаясь через столешницу и пытаясь высмотреть хоть кого в глубине кухни.
   Электрические лампочки от силы в двадцать свечей заливали пространство теплым светом, отчего казалось, что вот-вот из-за большого котла выскочит босоногая Золушка и махнет рукой на испачкавшегося сметаной кота.
   - Кто там пожаловал? - донеслось из-за шкафа, и в освещенный проход вышла настоящая кухарка: без талии, но с улыбкой на лице.
   - Добрый вечер, - еще раз повторилась Вера, - а ужином уже кормили? Я новенькая.
   - А я вижу, барышня, что вы новенькая, - повариха, вытирая руки о фартук, медленно шла по направлению к Епанчиной, - была бы старенькой, платьишко твое сидело бы поплотнее.
   Удачная шутка вызвала смех, и несколько повязанных косынками голов выглянули в проходы. Вере бы смутиться, но вместо этого девушка улыбнулась:
   - Ну, хорошего человека должно быть много.
   Поварята довольно загомонили, а глава кухни засуетилась, предложила на выбор несколько блюд.
   - Странные барышни-институтки, кои думают, что им должно питаться воздухом, потайки запихают в себя печенье, а здоровая пища уходит беспризорникам. Али ты, девонька, не такая же?
   Вера улыбаясь, покачала головой, и для подтверждения собственных слов придвинула к себе обе тарелки. Повариха довольно заухала совой.
   - Баба Марья меня зовут, - представилась пышка.
   - Очень вкусно, - Епанчина уплетала за обе щеки блюда из экологически чистых продуктов, - а я вас буду звать тетя Маша. Можно?
   Такой простой вопрос заставил кухарку прослезиться. Она даже позволила себе погладить гостью по голове.
   - А меня Верой зовут. Я у вас буду историю вместо Софьи Игнатьевны преподавать.
   - Вон оно как, - выдохнула удивление тетя Маша, - молода горлица, а умом не слаба, коли взяли тебя вместо Софьюшки. Она-то умела сорванцов своих усмирять.
   - А что, трудно с детьми, да?
   Кухарка Марья пододвинула пышную булку на блюдечке поближе к Вере.
   - А с детями всегда трудно. Но коли хыст есть, то и Бог в помощь будет.
   На ужин больше никто не пришел. Оставшиеся в гимназии работники либо ушли трапезничать в город, либо, как Елена Игнатьевна, заказали принести ужин к себе в кабинеты. Зато никто тетю Машу не отвлекал, и Вере удалось выяснить много интересных деталей.
   Зарплата провинциального учителя женской гимназии составляла порядка восьмидесяти рублей в месяц. Это при условии полного содержания - еда, жилье. Довольно прилично для выпускницы бестужевских курсов. На эти деньги, как сказала новая подруга, можно было приобрести полрояля известной марки, или ломовую лошадь, или шесть длинных пальто, или мундир парадный офицерский и еще шапку гусарскую штабную в придачу. А уж как пировать-то можно! Бутылка "Красноголовки" объемом чуть больше поллитры стоила сорок копеек, а "Белоголовки" - шестьдесят. Вот уж сомнительное удовольствие - напиться казенки по рублю за литр!
   На рынке за две копейки - вот где раздолье - можно было набрать дюжину отборных соленых огурцов. А накушаться "от пуза" в хорошем ресторане - за полтора-два рубля.
   Вера слушала и качала головой. Про колбасу "Докторскую" за пятьдесят копеек килограмм она от мамы слышала. Но что б вот так...
   - А скажите, пожалуйста, тетя Маша...
   - Ты смотри, какая фифа столичная - "спасибо", "пожалуйста", - не выдержала кухарка и прокомментировала непривычное обращение благородной девицы к обслуживающему персоналу.
   - Тетя Маша, я должна вас огорчить, - Вера заметила, как ее собеседница напряглась, - я крайне вежливый человек и общаться по-другому не умею. И стоит ли переучиваться?
   На эти слова повариха только похихикала и впредь не перебивала учительницу. Зато еще больше прониклась и выложила на гора всю интересующую Епанчину информацию.
   Про людей именитых учебники истории и архивы государственных учреждений писали много, а вот про столяров и плотников - как кот наплакал.
   - Ремесленники у нас сидят в припортовом районе и районе Забалки. Там можно найти и кузнецов, и кожевников, и резчиков по дереву. Только одна туда не ходи. А хошь, я тебе в проводники Зайку нашего дам? Он хоть и нем, да много чего понимает. Все ловит на лету и соображает не хуже стряпчего управского.
   За совет Вера была благодарна и с удовольствием согласилась на помощь.
   - И в парк ты наш не ходи, милая. Там порою такое непотребство твориться. Город наш хоть и богат, и электростанцию свою имеет, да только до парков не дошли руки думцев городских. Один горбатый фонарь, который собирает люд простой, да не совсем.
   Епанчина заинтересованно уставилась на кухарку.
   - Такая картина. Десятка два-три молодых хулиганов стоят развязно кучкой и во всеуслышание сквернословят. Один из более остроумных читает громко газету и, разумеется, выкрикивает непечатные слова и выражения. Можете себе представить, Верочка, какого остроумия и каких словечек можно ожидать от такого субъекта, упражняющегося в них лет четырнадцать-пятнадцать где-нибудь на Забалке. Мало того, некоторые врываются в круг и позволяют себе хватать женщин в объятия. Некоторые из них благосклонно улыбаются. Вообще, публика чувствует себя вполне удовлетворенной и толчется, все толчется на одном месте. Где, Верочка, скромность, стыд, оскорбленный слух? (сноска: письмо неизвестного автора, опубликованное в газете "Родной край")
   - А почему меценатов своих не попросить обустроить близлежащую территорию? - предположила Вера. - Ведь есть у гимназии спонсоры?
   Тетя Маша нахмурила брови и уставилась на девушку - диковинное слово она слышала впервые.
   - Есть добродетели, которые благотворительностью занимаются? Выделяют средства на содержание гимназии?
   - Добродетели-то есть, однако ж с года девятьсот второго училище наше переехало сюдыть, а еще ранее перешло под начало городское, да и территория парка тоже не в частных руках. Вот и соседствуем с безбожниками рядом, приходится терпеть и загулы ночные, и словечки похабные.
   Повариха, наконец, решила убрать со стола. Поднялась, собрала посуду и направилась в обитель казанов и тарелок. Вера осталась сидеть в полумраке одна.
   - Завтречка приходь кушать пораньшее, - послышалось из-за резной ширмы, - я тебе Зайку покажу, он тебя и проведет по местам нужным.
   Это, наверное, было прощанием. И Вера, громко поблагодарив за ужин, направилась к себе.
   Фонари уже горели. Фонарщика нигде не было видно. Епанчина вздохнула и принялась считать шаги от корпуса гимназии до здания общежития.
   За мелькающим меж деревьев силуэтом следили две пары глаз.
   - Говоришь, другая она? - Елена Игнатьевна не поворачивая головы, спросила у своей подчиненной.
   - Одно дело, Елена Игнатьевна, кабы другая по-столичному была. Знали таких. А тут совсем не такая. И лицо...
   - Варвара, - директриса гимназии одернула гревшую старческие плечи шаль, - той карточке лет сколько?
   - Но ведь фамильные черты... - попыталась возразить заместительница.
   - Так неужто надо походить обязательно на именитого родителя? Ты ж токмо в газетах и видела бородатого генерала, а жену его первую узрела? Нет. Не думай плохо. Досталось ей, думаю, от мачехи молодой. Не захотела видеть рядышком на приемах падчерицу, старшую за себя. А мужчины, даже пускай и генералы, завсегда супругу будут слушать, коли умеючи подходить.
   Но слова директрисы не подарили успокоения душе Варвары Ефимовны. Женщина решила не оставлять свой самоназначенный пост и строго следить за подопечной.
   Спала Вера плохо. Неудобная узкая кровать, стенка, об которую так и норовил удариться то локоть, то лоб. Пастельное белье, хоть и чистое, но пахнущее совсем неуютно.
   Широкий сарафан служил теперь девушке ночной рубахой. Хотя и его придется перешивать, потому что слишком откровенно для времен царской России выглядел верх одеяния.
   Зубной порошок, забытый кем-то в ванной комнате, пришлось втирать жестом заправского потребителя героина - указательным пальцем по зубам и деснам. И сколько бы ни полоскала Вера рот, привкус мела так никуда и не делся. И вот еще одна статья расходов - средства личной гигиены. Думать о приближающихся критических днях Епанчина себе запретила.
   Зайкой оказался довольно худой и проворный мальчуган ярко выраженной цыганской наружности. Странно было видеть баловня кухарки вот таким тощим.
   - А энто он у нас дюже шибко бегает. Всю еду и вытрясает на свежем воздухе, - объяснила тетя Маша.
   По совету доброй женщины Вера взяла ажурный зонтик из кладовой забытых институтками вещей. Но открыв его и глянув в зеркало, предпочла ограничиться чужой шляпкой.
   - И не забыть купить себе зеркало в комнату, - напомнила сама себе Епанчина, выходя вслед за Зайкой в утренний зной уездного города.
   Довольно мягкая подошва единственных уцелевших в кораблекрушении туфель создавала эффект мягкого массажа ступней: камни брусчатки, мелкий растоптанный ракушечник, деревянные мостки - абсолютно все чувствовали привычные к ровным асфальтированным поверхностям ноги Епанчиной.
   Время от времени приходилось тормозить проводника. Зайка спешил, забегая далеко вперед. А Вера никак не могла поверить в столь разительные перемены во внешности родного города.
   Там, где в двадцать первом веке рассекали роллеры и скейт-бордисты, наклонной травяной горкой спускался вал. Многоуровневые автомобильные развязки будущего представали перед путешественницей обычными утоптанными площадями. Улицы казались более широкими, а деревья более высокими из-за одно- и двухэтажных построек. Церквушки, больше похожие на соборы, блистали красой и зазывали песнопениями.
   И вездесущая брусчатка. Именно она умиляла Епанчину больше всего. Пролетки, скользившие по улицам, нещадно терзали уши, но Вера радовалась звонкому перестуку копыт, веселому ржанию. Еще не смирившись с вынужденной прогулкой в прошлое, девушка радовалась каждому дню.
   Нужно совсем немного времени, чтобы подготовить учебный план, и можно будет смело отпрашиваться на несколько дней, чтобы съездить к морю. Настоящему чистому морю...
   Предвкушая поездку, Вера запрокинула голову, чтобы подарить улыбку солнца. В это же время расшалившийся южный ветер резко сдернул легкую шляпку с кучерявых волос, и покатил ее прочь от хозяйки. Епанчина звонко ойкнула и помчалась, забыв о приличиях. Несколько раз девушка нагоняла головной убор, но каждый раз, насмехаясь, он ускользал, подобно воришке. Обнаружив свою подопечную, бегущую в противоположную от себя сторону, Зайка ринулся на помощь.
   Проезжавший в это время по другой стороне улицы Фальц-Фейн, обратил внимание на заразительный смех, и, следуя примеру многих, обернулся на голос. Тот час узнал девушку и крикнул извозчику остановить. Преображение недавней жертвы кораблекрушения поразило мужчину.
   Тем временем ветер обнаглел до предела, а Вера махнула рукой на потерянный предмет летнего гардероба. Почему-то никто не спешил помогать Епанчиной. Всем было крайне весело наблюдать за погоней.
   Зайка выскочил из-под руки, словно русак. Помчался за шляпкой с такой скоростью, что привел в восторг даже ветреного шалуна. Шляпка решила поддаться и застыла на пороге магазина. Одновременно с наклонившимся за беглянкой мальчишкой открылась входная дверь. Зайка успел увернуться от створки, но получил увесистый пинок под ребра от выходившего господина.
   - God damn cadger! Get off! - (сноска: Чертов попрошайка! Пшел прочь!) пышноусый франт, затянутый дорогой материей двубортного камзола, некрасиво сплюнул.
   Поведение мужчины возмутило Веру до невозможности. Она в мгновение ока оказалась у порога, присела возле Зайки и погладила мальчугана по голове. Затем, удостоверившись, что с проводником все в порядке, поднялась и демонстративно нахлобучила пойманную шляпку.
   - Вы оскорбили моего рыцаря, сэр, - сообщила Вера англичанину на его родном языке, взяла за руку цыганенка и, развернувшись, зашагала прочь от удивленного покупателя табачной лавки.
   Следивший за сценой издалека барон, тронул коляску, и был единственным, кто обнаружил за углом дома смеющуюся девушку и чумазого мальчугана. Они держались за руки и, пока никто не видит, вприпрыжку продолжали свой путь.
   До района мастеровых добрались лишь через час ходьбы. Планируя заказать у простого рабочего-столяра несколько вариантов плечиков для одежды, Вера смело шагала за черноволосым Зайкой. Теперь никто не посмеет обидеть девушку, ведь с ней рядом - благородный рыцарь.
   Чем ближе подходили путешественники к центру ремесленничества, тем меньше встречалось умытых лиц и чистой одежды, тем чаще натыкался взгляд на обнаженные торсы рабочих. Вера начала нервничать и подозревать тетю Машу в преднамеренном умалчивании деталей похода к мастеру по дереву.
   Район Забалки - промышленный район - не место для одинокой девушки, но надежду на благополучный исход вселяли яркий день и деловитый вид Зайки. Вслед перешагивающей через лужи и грязь девушке неслись зазывные предложения скоротать денек, прокатить на лодочке, помочь с выбором направления...
   Вера стойко переносила повышенное внимание береговых работников и не очень приятное соседство с "портовыми кошками". А когда Зайка завернул в одну из дверей складского помещения, возрадовалась. А еще больше удивилась неожиданно уютному мирку деревянных изделий царившему за стенами обычного ангара. В этом маленьком деревянном мирке пахло свежей стружкой и русскими былинами.
   - Здравствуйте! - Вера улыбнулась бородатому мужчине, сидящему за станком.
   - Добрыдень, - совсем неуверенно промычал хозяин и уставился на гостью.
   - Я хотела бы, если это возможно, заказать у вас пару изделий... вот... я тут нарисовала...
   Все так же недоверчиво глядя, мастеровой поднялся, медленно отложил в сторону поделку, бочком стал подбираться к Вере. Не опуская глаз, забрал листок бумаги, протянув его по столешнице, и дернул щекой.
   - Шо це? - по-простому уточнил работник.
   - Это плечики, - Вера улыбалась. Ей нравился родной язык, но в оформлении жителей царской России он становился крайне колоритным.
   - Навищо? - не унимался столяр.
   - Одежку вешать. Удобно.
   Недоверие в глазах мужика сменилось подозрением о невменяемости заказчицы. Вера поспешила достать звонкую монету, одолженную на время у тети Маши.
   - Будэ готово за тиждень. Токмо, барышня, краще не ходь сюда. Я в лавку отнесу. В город. Тама и розплатысся.
   Вера кивнула и, оставив задаток, покинула дядюшку Дросельмейера. В карман платья легла записка с адресом лавки в городе.
   Путь обратно к мощеным мостовым занял намного меньше времени. Сказывался опыт общения с местным населением.
   Поход в банк стал еще одним радостным моментом для Епанчиной в череде приключений одного дня. Оказалось, вексель давал возможность хоть на немного, но все же разбогатеть. То ли батюшка расщедрился, то ли еще кто, но ровно год, то есть двенадцать месяцев, Вера могла жить припеваючи, даже оставаясь безработной. Тысяча двести рублей аккуратно легли на открытый девушкой счет, а три деревянных и почти девяносто копеек - в карман.
   Целую неделю Епанчина коптела над планами занятий. Советоваться было особо не с кем, да и не о чем. В уроках истории нуждались все - от младших до старших классов, и Елена Игнатьевна решила, что лучше бросит молодую преподавательницу на амбразуру, дабы проверить стойкость, чем будет помогать и растягивать ее мучения. Есть талант - будет учить, нет предрасположенности - будет искать новую работу.
   Каждый день Вера постигала новый старый мир. Активно изучала местные газеты, узнавала о планах царедворцев, решала, как вернуть былое расположение отца и вернуться в Петербург. Ведь именно там вся жизнь, именно оттуда и началась Первая Мировая. Но батюшка не спешил отвечать на короткие телеграммы. И Епанчиной оставалось только ждать.
   Вторник выдался прохладным. Прятаться от солнца за полями шляпки не было необходимости, посему Вера отправилась в город простоволосая.
   Лавка, адрес которой сообщил мастеровой, располагалась в десяти минутах ходьбы от места проживания учительницы. Предвкушая победу над измятыми вещами, Вера заглянула в банк, отщипнула маленький кусочек от своего счета, и поспешила на улицу магазинов.
   Одноэтажные дома, двускатные крыши, огромные вывески с фамилиями владельцев: Золотарев, Пинчук, Погуляйло, Март, Книжко... Вера шла с открытым ртом и с устремленным к названиям взглядом.
   Большинство дверей были распахнуты, и молодой ветер радостно приветствовал хозяев и покупателей лавок. Даже ювелирные магазины позволяли себе в полуденный зной не запираться. Наверное, надеялись, что и грабителей разморит лето.
   В магазине, который искала Вера, стоял дым коромыслом.
   - Дас ист не есть Гамбс! - покупатель стукнул ладонью по столешнице и тут же скривился от боли, затряс рукой. - Ай! Гамбс мебель не строгать! Они искусство делать! А ты шабаш продавать! Фальшунх! Подделька! Вас ист дас?
   - Помилуйте, батенька, - пробасил взволнованный продавец, - Вася не даст и зуба паршивого за таку красоту! Он своими поделками всю округу затарил, алэ тилькы стулочки да трапезные столы клепает. И полон уверенности, шо таке сокровище ему не конь-курент.
   Вера еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться в голос. Иностранец потерял всякую надежду на нормальное изъяснение с продавцом и устало осел в кресло. Мужика аж перекосило. Видать, дорогое кресло под иностранное седалище попало.
   - Доброго дня, любезнейший, - Вера поспешила встать между двумя мужчинами, - у вас должен ждать меня выполненный заказ.
   Смерив новую покупательницу недовольным взглядом, хозяин лавки шевельнул седым усом и ушел в раскрытую дверь подсобного помещения. Ничего не спросил, видно, резчик по дереву очень красочно описал заказчицу.
   Иностранец исподлобья разглядывал девушку. Сидел, упершись лбом в ладонь, и бросал заинтересованные взгляды.
   Епанчина же была увлечена внутренним убранством. Настоящая деревянная мебель, сдобренная латунью, пахнущая лаком и любовью. Полки резные и расписные, раздавшийся в боках шкаф, ставший причиной раздора хозяина и покупателя.
   - Вот ваше! - громкий стук дерева прервал экскурсию Епанчиной. - Пъятьдесят копеек.
   Вера мельком глянула на поделки и достала из кармана мелочь, чем немало удивила продавца. Учительница специально заказала широкую юбку для "покупок" с потайными карманами. Не всегда удобно, да и опасно ходить по улицам с сумочкой, полной мелочи.
   - Чито ето? - очнулся немецкий господин, поднимаясь с кресла и примеряясь к чужому приобретению. - Как ето?
   Вера поспешила на помощь.
   - Это плечики. Если вы позволите...
   Господин, единственный в магазине одетый более прилично, чем простой люд, не выпуская из рук небывальщину, выполнил просьбу Веры и снял с себя жилетку.
   - Вот так это вешается, а затем, если позволяет конструкция шкафа, - Епанчина открыла дверцу гардероба, но обнаружила там лишь полки, - вот сюда вместо полок вставляется палка, а уже на нее вешаются плечики. И тогда не нужны гардеробные и манекены.
   Двое мужчин медленно заглянули в нутро шкафа, долго мочалили взглядом конструкцию.
   - Прогресс! - первым заявил бородач.
   - Я покупать! - сообщил немец, забирая у Веры жилетку и один экземпляр вешалки. - Мадамь, позвольте представиться. Тремпель Модест. Сколько вы хотеть?
   Вера, не будь дурой, возьми да и ляпни:
   - Червонец!
   Продавец мебели громко крякнул.
   Господин в жилетке не понял и переспросил:
   - Червьоньец?
   - Десять рублей. - Вера улыбнулась.
   На червонец можно квартиру на месяц снять, с видом на реку и выходом в сад.
   - Годицца! - иностранец махнул рукой. - Я брать!
   И достал из кармана брюк несколько скомканных бумажек, развернул, выискал нужные и протянул Вере. За сделкой следил большой сопящий бородач.
   - Всего гут абенд, - по-своему попрощался господин Тремпель, и, разговаривая, как с живой, вешалкой для одежды, вышел на улицу.
   Хозяин мебельного еще долго таращился в дверной проем, не веря, что молодая особы только что купившая четыре изделия в виде треугольников за полрубля, наварила в десятки раз больше. Тут же! Под носом у специалиста по "подделькам"!
   А Вера все прокручивала воспоминания. Тремпель... Тремпель... Неужели это тот самый Тремпель, который дал имя нарицательное этим самым вешалкам? Неужели только что Вера создала эффект бабочки, подарив идею "плечиков" харьковскому фабриканту, открывшему в северной столице свои мануфактуры по пошиву одежды? Тогда получается, это эффект бабочки наоборот - Вера из будущего подала или продала идею "тремпеля" господину Тремпелю!
   И вот тут Епанчина испугалась. За себя, за будущее, которое, возможно, уже будет не ее будущим. Сбитая с толку, озабоченная и напуганная, Вера помчалась к себе в пансионат.
  
   Глава 4.
  
   - Сын мой, вы плохо выглядите.
   Престарелая баронесса нюхом чуяла состояние Александра. Материнское сердце и многолетний опыт позволяли делать выводы, не поднимая глаз и не отрываясь от работы с бумагами.
   Младший Фальц-Фейн осунулся, постоянно разглаживал волосинки усов - дань моде, и подолгу смотрел на линию горизонта.
   - Все еще ждешь подначки от судьбы? - Софья Богдановна положила перьевую ручку и откинулась на высокую спинку кресла. - Отпусти, ясноокий мой, на все воля божья.
   Александр потер подбородок, но матери так ничего и не ответил. Его мысли, действительно, занимало кораблекрушение и последствия оного, но все переживания сводились к одной особе - Епанчиной.
   Беспокойство за состояние девушки полностью вытеснило дрожь перед могущественным батюшкой с генеральскими эполетами. Необъяснимую радость вселила и случайная встреча на улице. И боязнь за дальнейшую судьбу генеральской дочери усилилась с момента ее разговора с вице-консулом Британии. Каким гневным взглядом одарила этого франта Епанчина! Браво! Заступиться за чумазого мальчугана! Интересно, что она там ему сказала такого? Мистер Каруана никогда не позволял кому-либо затыкать рот. А тут...
   Барон готов был отдать свой мобиль за еще одну возможность увидеть ошалелую рожу Эдвина.
   - Александр? - голос матери заставил барона всплыть на поверхность. - Ты готов влиться в работу Фридриха?
   Старший брат бредил "Асканией", болел за нее всем сердцем. На почве, смешно - на степной почве разведения редких животных сошелся с Николаем Вторым и вел активную переписку. Его императорское высочество обещались даже заглянуть в гости.
   Может, сплетня, а может, уже давно запланированный визит. И к этому визиту, почему-то, не очень готовятся. Софья Богдановна мало верила, но уважительно качала головой, когда любимый сын читал вслух выдержки из царственных писем.
   Зато простой люд обговаривал идею появления монарха на всех базарах и сутолоках.
   - Андрей, вроде обещал прилететь, - очень аккуратно, совсем по-мальчишечьи проговорил Александр, глядя на мать из-под длинных ресниц.
   - Туполев твой? - баронесса зло прищурилась и сложила руки на груди. - Прилетит, говоришь? Крылья отрастил?
   Софья Богдановна одобряла любые начинания сыновей, если те оставляли хоть малую толику надежды, что новое увлечение не повлечет за собой свернутые шеи. Кони, парусники и самолеты были не в чести ( почете). Туполев заряжал энергией даже периодически зарывающегося в книги Эдуарда. Но эти его выкрутасы в небе над степью...
   Гул мотора и пикирование с высоты разгоняли стада антилоп. Зебры начинали нервничать, стоило на горизонте появиться точке планера.
   - Да, мама, он обещал прилететь на новом самолете. И, - Александр опередил вспыхнувшую было баронессу, - обещал без выкрутасов.
   Софья Богдановна тяжело вздохнула и перевела взгляд на уткнувшегося в книгу Фридриха.
   - Иди уже, - махнула рукой на младшего, - и отпусти "Софию".
   Сама того не зная, старшая Фальц-Фейн снова заставила сына вернуться мыслями к русоволосой защитнице цыганенка.
   Тем временем Вера судорожно сжимала в руках перо и ставила кляксы на расчерченную линейками бумагу. Цифры и даты никак не желали выстраиваться в ряд. Столь значимые детали истории ускользали от сознания, незаметно стирались, рассеиваясь утренним туманом. Епанчина паниковала.
   Отсутствие привычных современному человеку вещей повергало в уныние. Глаз цеплялся за круглый набалдашник шпингалета, за торчащий в двери комнаты ключ, за римские шторы на окнах, за склад самоваров во дворе - их кто-то активно начищал до блеска, но листва мешала рассмотреть, кто.
   Удивительно, но такие обычные для новомодных шкафов-купе плечики радовали Веру больше, чем горячая вода в ванной. С которой, кстати, тоже приходилось осторожничать. Пить воду из кранов не рекомендовали. Системы очистки водопроводных жидкостей, как зачастую бывало и в двадцать первом веке, существовали на дотации, и могли гарантировать лишь прозрачность, но никак не чистоту в смысле гигиеническом.
   Следовало срочно отвлечься. Заняться полезным делом. Или наоборот, сбежать. Туда, где нет непривычных глазу столбов телеграфа, брусчатки, и кони, запряженные в телеги, не вызывают чувства безысходности. Следовало срочно съездить к морю. Благо, до Железного Порта на пассажирских фургонах было рукой подать. А тетя Маша обещала подсказать, к кому обратиться с вопросом о ночлеге. Ведь, как оказалось, до звания курорта местности еще расти и расти.
   С самого утра девушка собралась посетить местный центральный рынок, что располагался на месте бывшего Рыбного рынка, рядом с Потемкинской улицей.
   В очередной раз взглянув на упрямо грубеющую кожу подмышек и отметив, что совсем неплохо было бы найти аналог дезодоранта, Вера заплела косу от виска и через всю голову и отправилась за покупками. На пороге общежития Епанчину подловила тетя Маша.
   - А куда, дивчино, собралася? - повариха завязывала цветастый платок, укрывая голову от южного солнца, и лукаво поглядывая из-под ресниц.
   - На рынок, тетя Маша. Мне бы надо найти что-то, чтобы... - и показала, как бы пользовалась дезодорантом.
   В ответ на признание кухарка ринулась вынюхивать Веру.
   - Так тебе ж и не треба поди. Пахнешь як квитка.
   Девушка улыбнулась.
   - Это временно, тетя Маша. А на будущее?
   - Ну, тоди годи стоять. Гайда до рынку!
   По дороге тетя Маша объяснила, что лучше всего пользоваться настойкой коры дуба и вездесущей ромашкой. Вера и сама прекрасно понимала, что мало убить запах. Желательно уменьшить потоотделение, как одну из причин казуса. Про бритвенные станки учительница решила не заикаться. Уж больно резко реагировала на любые предложения повариха.
   Рынок оказался не рынком, а самым настоящим базаром. С телегами и конями, с орущими зазывалами и невозможным разнообразием запахов. Привыкшая к довольно чистому произношению, сейчас Вера попала в постановку Нечуй-Левицкого, где все актеры поголовно "глушили" звук "г".
   - Та шоб тоби повылазило, если ты рыбу мою нэ бачиш! - разрывалась худющая, как жердь, баба, размахивающая руками и осыпающая прохожих рыбьей чешуей. - Впэрлась, як брычка до конякы. Ще б всилася!
   - Та я тоби шо, мишаю? Я твою рыбу и нэ трогала! А то шо вона вся грязна и помята, то яка ты, то така и твоя таранька!
   Продавщица-оглобля аж задохнулась от возмущения.
   - Я тоби щось за гусэй твойих замызганных казала?! - не унималась жердь. - Не! Я як до людыны до нейи, а вона свынюка свынюкою! Прыйихала из свого Залупэнька й нормальным людям жить мишае!
   - Та хто тут нормальна? Ты? Сама откуда вылизла? Як выскочила замиж за вэлэтнэвського, так и дама? Так шо ли, га?
   - А хоть и так!
   - Та ты свою пыку бачила? Колы останний раз в калюжи вмывалась? Шо рыба твоя шо ты завонялась!
   - Ты тут мени на рыбу не гавкай, Ганьзю!
   - А, так з тым шо ты воняеш согласылась! От добри люды, я понимаю! Нормальна людына, чэсна женщина! Людям николы не брэше!
   - Та я тоби щас рогы поодбываю! Корова нэдоена! Та колы в мене рыба, тьху! ... та колы я нэмыта ходыла? Люды! Вы подывиться, шо вона мэле?
   - Млын муку мэле! А я тоби правду кажу! Хивря ты Любко! Хивря и е!
   - То шо вы тут розийшлысь? Чого розоралысь? Вы тут шо, одни? - не удержалась от соблазна и еще одна торговка.
   - А ты чого лизэш? Тэбэ хто пытае?
   - Во - во! Ты стий и свойи тухли крашанкы продавай! Можэ якыйсь опэцьок и купэ! - две задиристые бабы нашли общего врага - птичницу.
   - Та шо вы орэтэ? Нормальни в мэнэ крашанкы! І ничого не тухли!
   - Ага, ага...
   На последнем "га" Вера прыснула и потянула тетю Машу прочь. А то распереживалась кухарка не на шутку. Но еще довольно долго перебранка преследовала беглянок.
   - Та шоб ото у ваших мужикив ото таки булы, як вы мэни кажэтэ! - сплюнула торгашка.
   - Шо? Шо ты нам сказала? Та ты вообще чотырьох звэла в могылу! Можэ йих свойими крашанкамы кормыла, га? Дзузькы тэпэр хто пъятый визьме! А наших не трож! - наперебой голосили бабы.
   - Та вы... Та я вас..
   - И шо? Шо ты нас, га? Яйцямы накормиш, да?
   - Тьху, на вас! Та шоб я хоть ще раз з вами рядом стала!
   - Во! От и чкурай давай Параська в свою Дмытровку! И воспитаным людям на очи нэ вылазь!
   - Та щоб такым воспитаным як вы людям, очи оти та повылазылы!
   - Та шоб тоби язик отсох! Швыгалка стара!
   - Да ну вас! Звъяжись з такымы, и сама такой станэш!
   - От и давай звидсиля! А мы з Ганькой будэм працюваты, а то таки, як ты, мишають!
   - Ото Любко и правда! Ходють тут всяки! І гавкають!
   С тетей Машей ходить по базару было утомительно, хоть и экономно. Торговалась она, как говорят, с запалом. И обычный "шопинг" затянулся до полудня.
   Весь оставшийся день Вера посвятила модернизации собственного наряда: купленные на рынке тонкие кружева, аккуратно легли на воротник и манжеты платьев. А за бритвенным станком пришлось посылать Зайку.
   Как же обрадовалась Епанчина, когда выяснила, что опасными бритвами сейчас пользуются лишь по старинке. И что новомодное приспособление, привезенное из самой Америки, уже во всю используется местным бомондом. Да здравствует мыло душистое и полотенце пушистое. Спасибо мистеру Жилетту, что выбрал такое удачное время для изобретения своего первого шедевра!
   На следующий день Верой была запланирована прогулка за нижним бельем и за купальным костюмом.
   Утро началось с переполоха - во внутреннем дворе гимназии голосили дамы. Как бы не хотелось еще немного понежиться в постели, но новой учительнице истории все же пришлось вставать. Хотя бы для того, чтобы закрыть окно, оградив себя от бабской склоки.
   Подняв послушную римскую штору, Вера выглянула в окно. Тетя Маша с абсолютно несвойственной толстушке прытью гонялась за цыганенком и вопила что-то про преступление и наказание. Варвара, оказавшись эпицентром скандального забега, пыталась на повышенных тонах вразумить разбуянившуюся повариху. Звуковую картину добавляли хлопки мокрого полотенца и хихиканье подмастерьев всего кухонного цеха.
   А Зайка оправдывал прозвище. Держа в руках красиво упакованную коробочку, юрким зверьком наматывал круги вокруг столба, одетого в серое рабочее платье - и как только Варваре не жарко?
   Епанчина решила помочь мальчишке и громогласно заявила:
   - Ой, а у вас молоко сбежало!
   Двор вымер в мгновение ока. Сначала замер, только пение птиц выбивалось из общей картины, а затем взорвался трескотней и проклятиями. Затопали ноги и вскоре под сенью деревьев остались Зайка и Варвара. А после и вовсе опустел.
   Цыганенок стучал в дверь.
   - За что это на тебя тетя Маша взъелась? - с порога спросила Вера, принимая в дар светло-зеленое яблоко. - В чужом саду хозяйничал?
   Пузо нестиранной рубахи подозрительно отвисало, а смуглое лицо сияло ярче медного таза. Но вместо ответа Зайка протянул Вере ту самую красивую коробку, что бережно прижимал к груди, когда попрыгунчиком скакал и убегал от грозного врага - поварихи.
   - Что это? - нахмурилась Епанчина.
   Чумазый разбойник мигами показал, что надо поскорее открыть и посмотреть. Вера не стала испытывать терпение. Внутри лежал набор для бритья.
   - Ты мой хороший! - обрадовалась девушка не то заказу, не то мальчишке-посыльному, но Зайку все же обняла. - Это из-за нее тебе досталось?
   Мальчик кивнул, блеснул зубами и выскочил в коридор. Вера же, сидя на стуле и держа на коленях коробку, счастливо вздохнула. Цивилизация уже давно постучала в дверь, но только первые шаги ее были похожи на осторожный ход по скользкому льду. В то время как в двадцать первом веке прогресс шел семимильными шагами. Даже на двенадцатисантиметровых шпильках.
   Сегодня Епанчина выгуливала обновку. По сему поводу заплела сложно-сочинимую прическу - греческую косу и украсила кончик вплетенной лентой. Игнорируя моду начала двадцатого века, Вера оставила летний вариант чулок дома, и обула легкие туфельки на босу ногу. Как говорится, кожа к коже...
   Зайка ждал под воротами. Сегодня путь лежал в противоположную от Забалки сторону, поэтому Епанчиной не пришлось "светиться" в вестибюле гимназии. Вышли через боковую калитку. Вслед удаляющейся парочке местный садовник-фонарщик завистливо хмыкнул, но тут же забыл про невзгоды, вернувшись к любимым клумбам.
   За прошедшее время жизнь в городе ни капельки не ускорилась. Вера никогда бы не стала так много ходить. До учебы ее либо подвозили, либо общественным транспортом добиралась. В магазины - раз в неделю и тоже на машине, чтобы забить холодильник под завязку. А тут... до всего - рукой подать. Два раза тапком кинуть.
   Девушка улыбнулась сравнениям и махнула корзинкой, взятой вместо сумочки. Сегодня она - студентка-гимназистка, а не степенная дама-преподаватель.
   - О! Мон дьё!!! - раздалось над самым ухом и под ноги полетели цветастые коробки. - Как же вы неуклюжи, Серж!
   Вера остановилась, как вкопанная, не решаясь прийти на помощь суетящемуся на тротуаре мужчине в форме пингвина. Кто ж в такую жару надевает черный пиджак?
   - Жамэ мэфье-ву дэзом! Никогда не довьэряйте мужчйинам, - продолжала иностранка, наблюдая за кавалером сверху вниз. - Всйё самое ценное храньйите при себе.
   Только сейчас Вера сообразила, что мадам в розовой шляпе обращается к стоящей столбом Епанчиной. Лицо "Барби" изображало скуку, озабоченность и недовольство одновременно. Холеные пальчики теребили оборку сложенного зонтика, а нижняя губа вот-вот должна была пустить первую кровь.
   - Простите? - Вера хлопнула глазами, изображая недоумение.
   - О, мон дьё! Какая прелесть! - иностранка зацепилась взглядом за греческую косу и обошла Веру по кругу, слегка касаясь рукава. - Это очьень-очьень манифик!
   Завершив свой круговой вояж, мадам в розовом остановилась напротив Епанчиной в позе крайней заинтересованности. Взгляд рентгеном скользил от мочек ушей до носков туфель. Одна рука при этом, согнутая в локте, беспрестанно стучала по плечу.
   - Ето неверойатно! Се ля жениаль! Милочка, вы красавица!
   Вера вскинула брови. Даже для двадцать первого века подобное поведение было бы необычным. Что уж говорить про царскую Россию...
   - Спасибо вам огромное, - немного неуверенно отозвалась Епанчина, и попыталась обойти розовую преграду, кивнув на прощанье.
   Не тут-то было!
   - Милая моя, куда вы так спешйите? - иностранка схватила девушку за руку, напрочь игнорируя попытки кавалера привлечь внимание пускай не к себе, но хотя бы к собранным коробкам.
   - Мне надо в магазин, - попыталась освободиться Вера.
   - Вам просто необходьйимо заглянуть ко мне, - милая манера смягчать согласные очень подходила даме в розовом. - Заходьйите всенепременно в салон Женевьеф...
   - Жанночка, - проблеял пингвин, осмелившись вновь обратить на себя внимание.
   - Серж! Же-не-вьеф! - зло процедила мадам, наконец, оборачиваясь к кавалеру.
   От сиюминутной экзекуции пингвина спасла Вера:
   - Мисс Женевьеф, а ведь именно в ваш салон мы и направлялись!
   Счастью модистки не было предела. Подхватив обескураженную девушку под руку, хозяйка салона потащила новую клиентку вниз по улице, по дороге исполняя дифирамбы тонкой работе мастериц-кружевниц.
   Однажды Вера громко смеялась над автором, который написал что-то крайне озорное про обои с рюшами. А вот теперь было не до смеха.
   Салон Женевьеф располагался на самой торговой улице города - на Суворовской, и занимал довольно приличную площадь. Салон красоты и магазин готового платья. Два в одном. И все внутреннее убранство состояло из всевозможных оттенков розового цвета и оборок. Епанчиной было крайне интересно, почему любительница фрезового цвета так активно восхищалась черно-белой гаммой кружав.
   Сама фея ножниц и помад прошла в открытую дверь, виляя филейной частью так, словно по старой моде надела тюрнюр. И как ей только удавалось сохранить равновесие? Словно моторчик у нее - туда-сюда, туда-сюда... У мужчин, должно быть, голова кругом шла от такой походочки...
   - Сйерж! Отнеситйе туда, голубчик, - аккуратная ручка в розовой, опять-таки, перчатке, неопределенно махнула куда-то вглубь помещения.
   Вера же вступала в царство румян крайне осторожно. Зайка, по обыкновению, остался дожидаться свою протеже под витринами, периодически стреляя глазками на зазевавшихся прохожих. Епанчина сделала два шага от порога и замерла. Такие привычные, словно выдернутые из далекого будущего, запахи химии набросились на девушку. Наперебой щелкали ножницы, в полголоса разговаривали сидящие рядом клиентки, за стойкой смеялись чему-то мастерицы с иголками в руках. А еще пахло вишней - крайне популярным парфумом на то время.
   - Мадам! - Раздалось над ухом. Вера от неожиданности отскочила в сторону. - Меняйте прическу. Это муветон...
   Попугая Епанчина сразу и не заметила...
   - Цербер, какой же вы невоспитанный! - Женевьеф уже уселась на диванчик и прикуривала тонкую сигарку. Длинный бледно-розовый мундштук пустил в потолок ароматную струйку дыма.
   - Мадам, - проникновенно отозвалась птица, - вам следует кушать меньше конфет...
   Салон прыснул от смеха, а хозяйка салона подалась вперед.
   - К нам приходили новий клиент?
   Вера не поняла, у кого спрашивала модистка: у Цербера или у девушек-мастериц.
   - Баба с возу - потехе час! - провозгласил попугай и выгнул грудь колесом.
   Под громкий хохот клиентов и работников Женевьеф кинулась к клетке и накрыла птицу балдахином.
   - Опйять виводили Цербера на прогульку? Хватит! Извоз глупий - птицу учит! Ох, это невозможно (фр.)!
   Мадам в розовом покрутилась вокруг себя, замерла и вдруг стала похожа на фарфоровую статуэтку из музыкальной шкатулки.
   - Милочка! - совсем неожиданно фея вспомнила про новую клиентку. - Вы же хотель в мой салонь! Что вас интересует?
   - Нижнее белье меня интересует, - очень грубо произнесла Вера. Даже сама себе испугалась.
   У Женевьеф округлились глаза. Первый раз видела девушку столь откровенно выражающую свои желания.
   - Пойдем-ка,милая...
   Отдел нижнего белья находился в дальнем от входа углу. И не было представлено для обозрения ни единой модели. Веру покрутили, осмотрели и выложили на прилавок несколько вариантов торшерных абажуров.
   - Это что? - взмолилась покупательница.
   - Это лучьший францюзський модель! - возмутилась чужим невежеством Женевьеф. - Удобный, практичный, элегантный...
   Вера заметила, как внезапно исчез акцент, как ласково гладит материал рука, внезапно избавившаяся от перчатки.
   - Они такие... длинные...
   - Ах, - Женевьеф прикрыла рот рукой, сдерживая возмущение, - это милочка не кальсон, а пань-та-лонь! Нансуковия, с шитьем и прошивкой, шертинговия. А это панталонь шертинговия, с шитьем и прошивкой, тоже нансуковия и полотняния. Се ля манифик - панталонь дамския, шертинговия, тоже нансуковия, тоже полотняния. И на конец, панталонь дамския нансуковия с шитьем и лентами.
   Вера смотрела, с какой нежностью и страстью обращалась модистка к вещам, выкладывая на прилавок все новые модели. Вот уж любовница из любовниц!
   - Но они же длинные... - вновь шепотом попыталась возразить Епанчина.
   Женевьеф с досады хлопнула рукой по прилавку и отвернулась, бурча себе под нос нечто непонятное. Вере стало стыдно.
   - Женевьеф, а скажите, пожалуйста, - попыталась ретироваться Епанчина, - а вот эти ваши "шертинговыя", "нансуковыя" - это что значит?
   Модистка резко обернулась, вперилась взглядом, смутив покупательницу, и стояла так долго. Щурилась, присматривалась, хмурилась.
   - Милочка...
   - Вера.
   - Вера, а вы откуда родомь будете?
   - Издалека, - Вера потупила взор, видимо, где-то прокололась со своим длинным языком.
   - И у вас тамь, в вашем Здалека не носять белье?
   Учительница не знала, что ответить, боялась еще больше запутаться. Поэтому просто повела плечом.
   - Короткий панталонь будет тереть. Трудно носить - больно.
   Это Вера уже и сама поняла. Переплетение нитей этих самых "шертингов" и "нансуков" оставляло желать лучшего. Далеко от шелка, но недалеко от дерюжки.
   - А, может, есть шелковые? - уточнила покупательница.
   Женевьеф вздернула носик:
   - Только под заказ!
   "Похоже, дорогое удовольствие - шелк", - подумалось Вере, но вслух она уж побоялась произносить.
   Дальше пришлось выбирать. И панатлоны, и нижнюю рубашку, и сорочку.
   - А купальный костюм? - повеселевшая и уставшая от количества оборочек Вера, решила не тянуть кота за хвост.
   Тут все было просто: шерстяной трикотаж, который не приветствовался при изготовлении нижнего белья, так как был крайне эластичен и подвергался довольно сильной деформации, шнуровка на спине и по внешней стороне ноги - от колена и до бедра, полосатый окрас - красно-белый либо сине-белый, и шапочка для купания.
   На последнем пункте Вера не сдержалась - закатила глаза:
   - Ладно, беру!
   Настал момент истины. Епанчина приготовилась услышать сумму. Но видя, как несмело переминается продавщица с ноги на ногу, заподозрила неладное.
   - Женевьеф, сколько я вам должна?
   Внезапно ожил попугай:
   - Не тяни резину за хвост в долгий ящик!
   - Какой умный попугай! - заметила Вера.
   - И постоянно бдящий! - оскалилась модистка, но к совету птицы прислушалась. - Я не возьму за это все денег, если ты научишь меня плести такие косы.
   И вот акцент пропал совсем. Вера была удивлена предложением. Столь щедрым предложением. Но ответила, как настоящая коммерсантка:
   - Провожу три мастер-класса для ваших подопечных и ко всему этому, - пальчик обвел кучу на прилавке, - получаю сшитые на заказ шелковые панталоны. Вот такой длины!
   - Согласна! А что такой мастерь-клась? - Женевьеф снова надела маску рассеянно-эксцентричной особы.
  
   Глава 5.
  
   Как девушка современная и опережающая чужое время, Вера готовилась к поездке к морю основательно. Билет на транспортный тарантас был куплен загодя. Дорожная кожаная сумка а-ля саквояж приобретена по случаю и облегчила карман учительницы аж на семьдесят копеек и два рубля. Шляпка модная - с широкими кружевными полями и парящими за плечами лентами. Сменная обувь, купальный костюм и льняное полотенце упакованы. Начальство и кухонные доброжелатели - осведомлены.
   Жалко было темные очки, оставшиеся на палубе прогулочного катера. Жалко было книги - с ерь-кириллическим алфавитом не сильно развлечешься. Или наоборот - развлечешься, если мозги поломать хочешь. Одни обороты в газетных сводках чего стоили: "Был найден детеныш женскага пола", "Общественная библиотека городского собрания проситъ ее членовъ не забывать вноситъ членский взносъ так как тогда они вынуждены будутъ исключены", "Шведкое бълье "Композиция" - не требует ни стирки, ни глажки", "Мужикомъ былъ подан искъ о том что другой мужикъ обвинилъ его в томъ что он професийоналъ... и что онъ не потерпитъ иже такие ругательства к себе".
   Процесс избавления от лишних волос заслуживал вообще отдельной истории. Вооружившись знаниями и станком с помазком, Вера посетила ванную комнату. Промучившись с вспениванием, намыливанием, определенным наклоном станка, Епанчина плюнула и отправилась за советом. И насоветовали ей много. И все способы были похожи на пытку. Избрав самый изящный - хамам, Епанчина отправилась в мусульманский квартал.
   Разительно отличались улицы православного Херсона от исламского. В противовес широким мощеным рекам Суворовской или Говарда, магометанские закоулки были сжаты с двух сторон глухими стенами ракушечника. Еще в первые дни пребывания в дореволюционном городе, Епанчина обратила внимание на чистоту улиц. Нет, правило "Чисто не там, где убирают, а там, где не сорят" работало. Однако и регулярные рейды дворников не исключались. Херсон был вылизан. И не важно было, чей район - православный или иноверный.
   Зайка, вновь вызвавшийся сопровождать даму своего маленького сердца, шел быстро, бросая по сторонам сосредоточенные взгляды, и старался не притрагиваться к шершавым бокам домов.
   Вера была благодарна судьбе за подарок - маленького ангела-хранителя. Мало того, что сопровождал, охранял и показывал дорогу, так еще и посоветовал взять с собой книгу в кожаном переплете, и крепко прижать к груди. Свои пусть думают, что набожная, другие, что мирная.
   Бани нашлись довольно быстро. К сожалению, толком никто не смог объяснить гостье условия посещений и девушка искренне надеялась, что не будет разделения на женские и мужские дни. Надежды оправдались - хамам был разделен пополам.
   Почтенная дама на входе смерила недоверчивым взглядом новоприбывшую, зацепилась за прижатую к груди книгу, цокнула языком. Выразила уважение или удивление - не понятно. Но пройти пригласила. Кивком головы.
   Встречали, провожали и переодевали молча. Крайне удивились, когда Вера объяснила, чего хочет. Даже не поверили поначалу - стали переспрашивать, предлагать варианты. Но девушка настаивала на процедурах и уже через полчаса распаренная и подготовленная ждала первых прикосновений.
   - Что там? - спросила Епанчина у девушки, которая медленно вращала маленькой деревянной лопаткой, перемешивая что-то в миске.
   - Мед. Сначала он греет и не разрешает грязи и болезни зайти внутрь. Орех. Он сделает медленный рост, - "волос" поняла Вера, - живица от сосны. Смола. Основа.
   Епанчина приготовилась к боли. Однако ошиблась. Кожа от массажа разгорячилась, волшебные масла помогли справится с сопротивлением и уже через пару часов кривляний Вера вздохнула облегченно. Почувствовала себя заново родившейся. И голой.
   Но чувство дискомфорта быстро прошло, а искренняя благодарность мастерицам вернулась солнечными улыбками. Вера была довольна. И готова к новым свершениям.
   До импровизированного автовокзала опять же таки было рукой подать. Епанчина даже не успела почувствовать усталость. Вообще, иногда закрадывалось сомнение, а нужен ли транспорт в городе, где можно исходить всю площадь поселения вдоль и поперек за один день? Разве что - статус обязывал.
   На улице с Верой пока никто не здоровался, но некоторые встречающиеся на пути дамы, оборачивались, а потом раскатывали по небу сплетни о новой покупательнице скандального салона Женевьеф.
   Транспортную карету таковой назвать - язык не поворачивался. Огромные деревянные колеса, телега с деревянными же скамьями и пыльный тент, натянутый над головами пассажиров. Романтика...
   И попутчики Вере достались занимательные: две монашки, молодой мужчина в галстуке-бабочке, в жутком полосатом трико, и похожим на Верин саквояжем, мальчик, которого привела то ли мать, то ли тетка, и попросила отвезти до места назначения и базарная баба с собственной живностью. Ужаснувшись, что ей придется делить место с поросенком и господином Голохвастовым, Епанчина попыталась пойти на попятную, но затем собрала волю в кулак. Назвался гвоздем - полезай в шину! Привыкла к тусклому электричеству и резным ручкам на дверце шкафов - привыкай и к свиньям в транспорте.
   Как только расселись по местам, возница прикрикнул на лошадок и стегнул несчастных кнутом. Епанчина дернулась так, словно это ее только что ударили. Сидящая напротив старшая из послушниц сочувственно глянула на девушку.
   Вера несколько раз глубоко вдохнула, зажмурилась, и решила отвлечься, рассматривая соседей и дорогу.
   Шатало нещадно. Как в шторм. Несколько раз больно ударившись спиной о деревянную перекладину, Епанчина расправила плечи и съехала на самый краешек скамьи. Теперь коленки упирались в наваленные в проходе бабкой-торгашкой тюки и корзины. Дополняли картину визжащая на ухабах свинья и охающий в такт животине коммивояжер.
   В какой-то момент Вера перевела взгляд с одной сутаны на другую и уже не могла оторвать глаз. Совсем молодая, неимоверно красивая девушка, смиренно переносила тяготы дороги. Вера удивилась, как с такими внешними данными можно было позволить себе закрыться от мира? Похоронить себя заживо в застенках монастыря? Тонкие вздернутые брови, высокий лоб, чистая кожа, ясные глаза, полные четко очерченные губы, ямочки на щеках и потухший взгляд.
   А потом вспомнила себя - заложницу не красоты, но родительских укоров. Разве сама Вера не была пленницей? И взгляд был тоже вот таким потухшим. Смирение. Подчинение. Безразличие.
   Очередной ухаб прервал поток грустных мыслей, заставил чертыхнуться извозчика, завизжать свинью и развеселил мальчишку.
   - Та шо ж ты робыш, ирод клятый?! - бабка в расшитой крестиком сорочке спешно подгребла к себе поросенка.
   Ребенок продолжал противно смеяться. Теперь уже было не разобрать, кто звонче хрюкает - пацан или скотина.
   Вера перевела взгляд на причитающую торговку. И совсем зря. Спрятавшийся за вчерашней газетой франт выказал свое нежелание общаться с теткой, и она переключилась на Епанчину. Да так смело взяла в оборот, словно тысячу лет знакомы, и начали свой разговор еще в городе.
   - Та я вам, панночко, кажу, шо луче чым сьогодни в мэнэ нихто нэ скуплявся! Ото Варька завыдувала! Кому ж нада оти пырижкы, що вона не понятно з чого злипыла...
   Вера улыбнулась и попыталась отвести взгляд, да только именно в этот момент снова завизжала свинья, а пассажиры напряглись, как привыкли уже делать это на ухабах. Но карета не прыгнула. И отвлекшаяся было на мгновенье тетка, снова принялась орать через всю телегу:
   - Я й казала ций хвеське, шо луче так молоко продай, як ото я. А вона, эх, хывря, жде покы воно кысляком стане, и тоди токо кислючий сыр робэ и пырижкы квэцяе... а я ... я правильно делаю.. молоко так продаю. Воно в мэнэ и свиже, и укуснэ, тилькы-тилькы з пид коровы моей. От, и куплялы у мэнэ! А Варька стояла и зеленила як ота жаба, шо завыдуэ! Ото, хай и завыдуе, даже если и зробе, як я кажу, всьо равно люди в менэ куплять будуть!
   Очередной визг хрюши заставил напрячься седоков. Надо же было так выработать рефлекс за несколько часов ходу!
   - Та шо ж ты робыш, скотыняка така мала! - говорливая баба обнаружила диверсию - пацаненок мучил животину, заставляя поросенка выдавать противные звуки. - Тэбэ б за хвист дьоргануть! Не даэш людЯм побалакать! Я ото тоби вуха пообдыраю! А нэхай ото я мамке твойий скажу! Вона сама поотрывае! - орала тетка как резанная. - Казала я Гальци - нэ звъязуйся з цыганом! Так не! Не послухала! И от дывы. Шо оце щеня зинське творе, га?
   - Тьотю, та я ничого... воно саме... - пропищал разоблаченный проказник, держась за красное ухо.
   - Ага, самэ! Шо, само зад пидставыло та хвист в руку сунуло? Ты дывы яке порося вумне и нагле, га!
   Перепалка продолжалась долго. Усидчивые и наученные пассажиры не влезали. Вера, ставшая совсем недавно свидетелем похожей ссоры на рынке, благоразумно молчала. Прикрыла глаза и притворилась спящей.
   Спать помешала дурнота, подступившая очень не кстати. Затуманила голову, отогнала мысли.
   - Эй, извоз! Стой, барышне нехороше! - донеслось до Епанчиной, и телега резко стала, качнув расслабленное тело пассажирки так, что Вера чуть не выпала из телеги.
   В шестичасовой прогулке к морю остановок предусмотрено не было, но короткому перерыву были рады все. Вслед за буквально вывалившейся на дорогу Верой, первым "корабль степей" попытался покинуть розовобокий пассажир с пятачком.
   - Куды зибрався, хрюндель? - торгашка со сноровкой ковбоя забросила на толстую шею скотинки петлю и еще более ловко пригвоздила к месту нацелившегося на выход племянника. И к кому обращалась "хрюндель"?
   Постояв некоторое время и уверившись, что земля больше не уходит из-под ног, Вера потянулась за подаренной тетей Машей фляжкой. Кто-то из ухажеров оставил на память.
   Вода освежила. Но еще больше пришелся по вкусу соленый ветер. Море было совсем рядом.
   Это и придало сил. С загоревшимися глазами Епанчина вновь полезла в пассажирский тарантас.
   Остаток дороги провели в относительной тишине.
   На подъезде к Порту гужевых повозок, груженных мешками и ящиками, стало встречаться намного больше. К запаху моря стал примешиваться аромат разгоряченной степным солнцем смолы, к визгу поросенка - блеяние коз и овец. Все меньшие площади полей оставались свободными - стада крупного и мелкого рогатого скота заполняли пространства.
   В какой-то момент извозчик громко выругался и замедлил ход. Повозка накренилась, съезжая с дороги. Вера схватилась за поручни, нечаянно соприкоснувшись пальцами с сидящим рядом коммивояжером - тот резко отдернул руку и засыпал соседку извинениями. Монашки принялись истово освящать себя крестным знамением. Конечно же, именно махание перстами окрылит послушниц, аки ангелов, и вознесет над мирской суетой.
   К ругани возницы присоединилась и торгашка. В два голоса они давали советы пострадавшим на дороге. Оказывается, пассажирский омнибус не просто так уходил с дороги. Разбитые бочки и перевернутая грузовая телега перекрывали путь. Вокруг нее беспокойно сновали люди, распрягали лошадей, кричали друг на друга. Судя по характерному запаху - пострадал чей-то винный подвал.
   - Ты глянь, га! Та шо ж ты ту бочку тягаеш як дивку, га? Коняку сначала освободы, пентюх!
   - А чия ж гамула, га? Тхнэ так начэ з мух гналы и насмерть задыхнесся!
   - Та Скадовських. И ничого не тхне...
   - Ага, ага.. от тилькы нею заборы красить можна..
   - Та шо ж ты стыдаесся, як еврейська Соня в четвертый раз замужэм, га?
   Вера тихо смеялась, пряча улыбку в кулачок. Старшая из монахинь не прекращала креститься и злобно поглядывала в сторону нецензурно выражающегося ямщика.
   Со стороны невысоких построек, именуемых складами Железного Порта, раздался протяжный гудок.
   - Ох, и шо ота кукушка гудэ, га?
   - Это, тётю, новомодный паровоз гудит. Прогресс во плоти!
   - Та шо там модного? Якась зализяка чыесь барахло тягае туды-сюды, туды-сюды... А толку, як з козла молока?
   - Як це - толку нет? А на чьи деньги вы тут себе хату отгрохали? - возмутился мужчина, подаваясь вперед.
   - Та яки там гроши? ГрошЫ! И ничого нэ отгрохала! В мэнэ хата давно була!
   - Зато теперь поднимется народ - железная дорога много денег принесет. - Не унимался провокатор. - Сможете себе не одного, а десять поросят купить!
   - И шо, прям отак пиднимэця? Дэ? Дэ ти гроши, я в тебе пытаю? Уже скилькы тягае ця зализяка, а толку токо дыму повна хата!
   - Тётю, вы в будущее не смотрите. - "Голохвастов" заливался соловьем, пропагандируя светлое будущее. - Экономические отношения просто требуют оборота денёг! Нельзя грошы при себе держать. А то, как вы говорэтэ - в дым и обратятся!
    - Шо? Шо за отношэния? Да я зи своим дидом в отношениях, и гроши маю! И кому я должна йих отдавать? Тоби шо ли, га? Так если отдам, так воны тю-тю, и всьо, и ты з нымы на кукушци умотаеш дымом!
   - Да, зачем же вы, тётю, мне деньги отдавать будете? - задал вопрос молодой коммивояжер и вдруг осекся, вспомнил, зачем вообще в Железный Порт ехал. - А даже если и мне, то не задаром! Вы посмотрите только, тётю, какие кремы заграничные у меня для вас есть. Личико намажете и вымолодете на двадцать лет минимум!
   - Тю, та яки крэмА, я и так гарна.. Он як дид мий мэнэ бачить сразу лыбыця! Каже такойи, як ти вже ни в кого нэма и, слава Богу, нэ будэ.
   - Ну, тогда порадуйте своего супруга - купите ему одеколон...
    - Шо за дикалон? Цэ ликарство, чы шо? Так если по интэресному делу, то диду вже нэ надо. Бэз дикалона будэ. Оно, порося купыла, и диду радость... а то - дикалон...
   Вера потеряла интерес к болтающим про достоинства товаров еще при появлении первых домов - пассажирский тарантас громыхал вдоль торговых лавок. Невероятное количество вывесок и рекламных плакатов в витринах заставило девушку осмелеть. Епанчина попросила остановить и вышла, не доезжая до станции. Вместе с Верой с повозки сошли и монашки. Краем глаза генеральская дочь заметила, как старшая из послушниц, уходя, осенила ее крестом.
   Большими буквами на первом же попавшемся плакате было написано: "ПОПА". Вера от неожиданности крякнула и на всякий случай протерла глаза. Удостоверившись, что первое слово прочтено все же верно, девушка, прищурившись, стала разбирать мелкий текст: "ПОПА - дает в цель лишь тот, кто верно метит".
   - Бог ты мой, - прошептала девушка вслух, - это что, реклама унитазов?
   Кто-то проходящий мимо толкнул плечом, оторвав Веру от занимательного чтива. Прошел и не извинился.
   - Безкультурщина, - прокомментировала Епанчина чужое поведение и вернулась к чтению.
   "Нужны вам дрова - звоните на 20-40. Довольный покупатель для нас - все".
   Так и не поняв, в чем подвох, Вера перешла к созерцанию следующего шедевра.
   Большой цветной и явно отпечатанный плакат гласил: "Харьковский паровозостроительный и механический завод изготовляет нефтяные и газовые двигатели, сельскохозяйственныя машины". Текст вился змейкой, обтекая вставленные картинки этих самых двигателей и машин, а на заднем фоне скучали впряженные в тяжелый плуг лошадки.
   Мимо прошли двое в простых рубахах и с чумазыми лицами. Шли они медленно и направлялись явно в магазин-представительство харьковского завода. Мужчины были столь увлечены беседой, что Веру просто не заметили.
   - А то ты думал, Вадон дурный зовсим? Он ентих харьковских терпит, тому шо какчество в ных гирше за наше. И хто купыв в ных, зараз же бижыть до нашого магазыну...
   Вот ведь странность. Будь Вера у себя на родине в свое родное время, от подобного суржика ее бы передернуло. А вот сейчас все как-то забавно смотрится, словно наиграно, словно не по-настоящему.
   Дальше пошли объявления про продажу техники и других полезных вещей - швейные машинки "Зингер", велосипеды "Свифт", машинки "Ремингтон", переносные печи "Метеор", фотоаппараты "Кодак" и, о боги, стиральные машины!
   Глубоко нырнув в изучение продвижения товаров, Вера не замечала происходящего за спиной: ни шума проезжающих телег, ни ржания коней, ни ругани грязных рабочих, ни свистков полицейских. А очнулась, когда уже было поздно - над ухом зазвенела гитара и басистый голосок сообщил:
   - Позолоти ручку, красавица.
   Цыган Вера боялась, как огня. Вжавшись в стену со всех сил, Епанчина беспомощно таращилась на разодетого в яркий кафтан мишку и судорожно пыталась нащупать карман с мелочью. Ноги двигались сами по себе, рот перекосился в подобии улыбки, а взгляд скакал с одного смуглого лица на другое. Бубны, гитарные струны, шлейфы ароматов, черные волосы, жгучие взгляды - все перемешалось.
   Вера сглатывала ком в горле, но тот все никак не желал уползать ниже трахеи. Испуганно моргая, Епанчина передвигалась вдоль нагретой солнцем стены, пока та не закончилась, и девушка не ввалилась в дверной проем.
   Цыгане разом засмеялись, а та самая, которая и предлагала "позолотить ручку", махнула размалеванным цветами подолом, и удалилась, гордо задрав голову.
   Первой реакцией оказалось вбитое бабушкой правило - проверить вещи, проверить карманы, проверить деньги. За сим необычным занятием и в еще более необычной позе и застал гостью хозяин лавки.
   - Панночко, не зашиблись?
   Веру аккуратно, но настойчиво попросили сменить положение. Мужчина потянул девушку вверх, ухватив за предплечье.
   - Спасибо, все на месте, - сообщила Епанчина, но тут же сообразила - не то хотела сказать. - Простите, все в порядке. Цыгане напугали.
   - Oni s? nie straszne, lecz jestem wdzi?czny im za to, ?e takim oryginalnym sposobem zmusi?y was odwiedzi? mСj skromny muzyczny klasztor... (они соу не страшнэ, леч естэм вджеучны им за то, же таким орыгинальным способэм змыШИлы вас одведЖИч муй скромны музычны кляштор)
   - Что, простите?
   - Я кажу, що воны зовсим нэ страшни, та я сам превэлыко благодарен, за тэ, що змоглы вас сюды запросить.
   Вера улыбнулась комплименту и почувствовала, как страх и чувство неуверенности улетучилось мгновенно. Теперь можно было и оглядеться.
   - Вы продаете музыкальные инструменты? - невольная гостья боялась взглянуть на хозяина лавки - слишком проницательным был у него взгляд, слишком волшебно звучал голос поляка. Поэтому просто рассматривала убранство полок.
   - Не только инструменты. Есть по последней моде - граммофоны.
   Вера аккуратно провела пальчиком по блестящему краю рупора.
   Молчание поляка вызывало беспокойство. Сердце отчего-то забилось часто-часто. Епанчина даже закусила губу, чтобы не выдать себя шумным дыханием. Что послужило причиной столь странного поведения - Вера сказать не могла. Может, страх, может, адреналин, может, неповторимый запах лакированной древесины...
   Девушка обернулась, чтобы высказать благодарность за спасение, и пропала. Заглянула в глаза мужчины и застыла, успев только набрать воздуха полную грудь.
   - Зарэк, коханый, а ты вже зробыв?..
   Речь оборвалась так же, как и обжигающий все нутро взгляд черных глаз.
   Со второго этажа магазинчика медленно спускалась молодая женщина. Тихо спустилась. Медленно. Потому что по-другому не могла - мешало огромное пузо.
   Так и стояли две дамы, замерев. Смотрели друг на друга и молчали. А хозяин лавки наоборот - сорвался с места, и закружил вокруг любимой, укутывая заботой.
   - Спасибо вам, - почти шепотом произнесла Вера и пулей вылетела в открытую дверь.
   Внутри все клокотало. Гнев и страх ватой затыкали уши, предательские слезы вот-вот готовы были сорваться с ресниц. Казалось бы, что значит одна встреча? Случайный взгляд, случайные слова... А зацепило за душу и протащило по бездорожью...
   Быстрый шаг и сжатые до боли зубы помогали отогнать отчаяние. Вера неслась, не разбирая дороги. Мелькали витрины, каменные кладки, деревянные настилы. В конце концов девушка выскочила к рельсам. И тут только остановилась.
   Вокруг - промышленный район: краны, крюки, склады, амбары. И почти полное отсутствие мусора.
   Епанчина ошалело оглядывалась по сторонам. И не менее удивленными взглядами одаривали девушку стоящие недалеко рабочие. Босые, раздетые до пояса, и наверняка дурно пахнущие. Пот и сигаретный дым - плохое сочетание.
   Не дожидаясь подвижек со стороны простого люда - а в том, что работяг заинтересует красивая, одинокая и аккуратная девушка, Вера не сомневалась - путешественница бросилась обратно на улицы городка. Следовало срочно найти границу промзоны и отправляться в жилые кварталы. Ну, да, громко сказано - кварталы. Следовало отправляться туда, где торговый городок терял свою озабоченность и суетливость. Туда, где начиналось село. Парное молоко... Хлеб из печи... Перепелиные яйца... И густо просоленная брынза...
   Зря, ой, зря Вера выскочила из омнибуса раньше времени. Любопытство кошку сгубило...
   Все еще испытывая яростный трепет, Вера вывернула на новую улочку в поисках особы женского пола, чтобы узнать дорогу, как внезапно на нее налетела толпа галдящих и размахивающих руками рабочих в одинаковых серых рубахах и закатанных до колен штанах.
   - Братья! - разнеслось над толпой, толкая людей, словно ударной волной. - Николай Кровавый готовится к празднованию третьего столетия правления Романовых! Праздник в честь гнета и рабовладельцев-буржуев! Мы не потерпим! И мы отпразднуем его по-своему! Разве не достойны памяти те, кто пролил невинно кровь свою за наше с вами светлое будущее?! - слушатели взревели. - Мы почтим братьев своих, которые пошли просить улучшения условий работы для рабочих, а их бесчестно расстреляли...
   Вера попятилась назад, наступила кому-то на ногу. Девушку грубо оттолкнули, одарили непечатным словцом и глянули так, словно это она - грязная и вонючая - посмела осквернить своим присутствием высокое собрание. Стало страшно. Мелькнула мысль, что следовало бы сменить ажурную пляжную шляпку на рабоче-крестьянскую косынку. Но таковой под рукой не оказалось. Поэтому, попросту оголив голову и опустив взгляд, Вера стала пробираться через людей к спасительной череде домов.
   Пропаганда лилась сладкими речами, ударяла в спину, сбивая дыхание.
   "Глупые... глупые людишки, - мелькали мысли, - обрекаете себя и свою страну на погибель. Уничтожаете самобытность, экономику... стремитесь к светлому будущему... а оно от вас убегает... Светлое... такое светлое, что смотреть больно..."
   Веру душили слезы. Истерика сжимала грудь тисками. Обреченность и беспомощность наступали на пятки. Вера уже ничего не могла сделать - революционный паровоз несся на всех парах. Кровопролития не избежать...
   В панике девушка выскочила из очередного переулка, запыхавшись, прислонилась к стене. Железный Порт разительно отличался от неспешного Херсона. Воздух тут раскалился не от солнца, а от пламенных речей. Недовольство правлением Николая Второго переносилось и на помещиков. Рабочие требовали лучших условий, сравнивая их с условиями работы на других предприятиях или, как здесь говорили - экономиях. Но ведь не может быть везде одинаково плохо или хорошо! Даже природой заложено равновесие, но ведь это разнообразное равновесие: где-то убыло, где-то прибыло. Не бывает в природе параллельно-перпендикулярных направлений!
   Отдышавшись, Вера, наконец, смогла осмотреться. И возрадовалась. От места, где стояла девушка, до жилых сельских домов было рукой подать. Вокруг больше не было босых и замурзанных людей. Появились шумные дети, гоняющиеся друг за другом. Бабки с корзинами, телеги с арбузами, монашки в черных рясах, полноватые дамы в широкополых шляпах.
   Епанчина вспомнила и про свою, зажатую в руке. Косынку больше надевать не хотелось.
   - Бабцю Ядвыгу? Знаемо! - закивали хором торговки, когда Вера попыталась уточнить дорогу.
   От предложения купить нечто крайне аппетитное и необходимое генеральская дочка отказалась, и направилась прямиком к хатам под соломенными либо жестяными крышами. Черепица - дорогое удовольствие для местного населения.
   Хозяйка радушно приняла гостью, еще больше обрадовалась передаваемым приветам от тети Маши и гостинцам из большого города. Хоть и жили недалеко по меркам двадцать первого века, родственники мало встречались. Лишь по большим праздникам позволили себе наведываться.
   Устроили Веру довольно удобно. Хотя, на большее гостья и не рассчитывала: деревянный флигель под жестяной крышей, деревянная кровать, застеленная периной и кучей одеял. Передергиваясь от вида внутреннего убранства, Вера решила, что будет все время проводить на море, а в домик заходить уже затемно, чтобы не видеть, на чем спишь.
   Переодевшись в купальный костюм, укрывшись от солнца под тенью широкополой шляпы, Вера направилась к бабе Яге сообщить, что отправляется к морю.
   - Та ты шо! Дитонько! Сама нэ ходы! Настьку бэры! Воны с дивчатамы тоби й дорогу вкажуть, й охороною стануть!
   Сомнительная помощь в лицах босоногих девчонок - охрана. Но видя, с каким восхищением глядят на диковинно разодетую мадам чумазые галчата, Епанчина согласилась взять всех с собой.
   Пляжа как такового не было - просто пустырь, поросший сухими травами, выходил прямиком к морю. Лазурный берег. Чистейшая вода.
   Кинув вещи прямо на песок, сбросив простую рубаху, гостья прибрежья с разбегу нырнула в воду, чем немало удивила провожатых. А то! Девчонки не раз бегали к ближайшему пансионату, дабы поглазеть на приезжий бомонд. Чинные дамы редко заходили глубже, чем по пояс. А плавать и шумно разбрасывать вокруг себя соленые брызги осмеливались лишь мужчины. Смешные купальные костюмы в разноцветную полоску со шнуровками на спине веселили малявок. Они яро обсуждали последние веяния моды, копируя жеманные жесты горожанок.
   А тут! Сама приехала! Сама деньги заплатила! И даже сама была готова идти на пустынный берег подальше от людей и сама же нырнула с головой! Невиданно! Неслыханно! Самостоятельная женщина! Вот - пример для подражания!
   Малышки, побросав и свои рубахи в кучу, бросились к воде и громким визгом разогнали чаек.
   Веру больше не трясло. Прошел шок от встречи со странным поляком. Ушел страх, поселившийся внутри после услышанных на улице речей. Испарилась паника, затопившая голову при появлении цыган. Столько переживаний за один день!
   Оставив заплыв на дальнюю от берега песчаную отмель, Епанчина выбралась на берег и уселась прямо на песок. Потяжелевший от впитанной воды купальный костюм раздражал неимоверно. Хотелось сбросить его и отдаться водной стихии со всей страстью. Но приличия должны соблюдаться. Пускай, Вере и казалось, что она одна на пляже, но чувство безопасности могло быть крайне обманчивым.
   Малявки расположились невдалеке, перемигивались и перешептывались, изредка поглядывая на странную подопечную. Вере очень захотелось, чтобы сейчас мимо нее прошел какой-нибудь продавец сладостей - "Пахлава! Сладкая пахлава!" - и девушка смогла бы угостить свою охрану вкуснятиной.
   Но пляж оставался девственно чистым и единственное, что могла предложить Вера - интересную историю.
   Девчонки слушали с раскрытым ртом и старались не моргать, чтобы не пропустить ни момента из интересного рассказа. Вера умела рассказывать. Расставляла ударения, делала многозначительные паузы, сверкала глазами, понижала голос и взрывалась эмоциями.
   После первой истории последовала вторая, затем еще, растапливая лед и вот уже подсевшие поближе малышки смело начали задавать вопросы.
   - А чому у вас очи чорни? - спросила рыженькая конопатая, словно из мультика про Антошку, малышка.
   - Черные? - удивилась Вера, мгновенно поднося руку к глазам. И тут же догадалась о причине, по которой был задан вопрос - по кончикам пальцев растекались остатки совсем неводостойкой туши. Впопыхах и на эмоциях Вера совсем забыла про макияж!
   Зеркал с собой, конечно же, никто не брал. Поэтому пришлось воспользоваться услугами моря и помощниц-провожатых. Получалось плохо. Зато весело.
   Намучившись с несмываемой и таки водостойкой тушью, девушки вернулись на теплый песок. Стараясь не подавать виду, что расстроена, Вера села лицом к морю, по-турецки сложив ноги, опять развеселив честную компанию, и уставилась на линию горизонта. Мысли никак не хотели выстраиваться, суматошно носились по пустой голове - так часто бывает после многократного погружения в воду с головой. Надеясь, что нужное решение придет само собой, Вера перестала цепляться за ниточки и поплыла по течению.
   Солнечные лучи пытались добраться до кожи лица, пробиваясь тоненькими струйками сквозь кружево шляпных полей, пальцы медленно чертили линии на песке, время неслышно утекало в страну былин.
   В какой-то момент пальцы нащупали среди крохотных песчинок холодный рельефный кругляш, а шустрые мысли, как по команде выстроились в шеренгу. Словно озорная первоклашка с косичками, Вера стала перепрыгивать с одной ментальной ступени на другую: тушь размазывается - чтобы не текла, нужен закрепитель - чтобы закрепить, нужна основа или клей - клей есть у Женевьеф - клей для шпанских мушек - на этот же клей можно сажать накладные ресницы - ресницы могут заменить тушь - ресницы сделать просто - шерсть норки, лисицы и даже перышки!
   Пальцы непроизвольно сжались, захватывая гость песка с холодным кругляшом. Вера поднесла руку к лицу, стряхнула песчинки. На ладони лежал медальон. Самый простой, медно-оранжевый, поцарапанный временем и песком. Повозившись с жетончиком, Вера смогла рассмотреть буквы, но полностью прочитать начертанное не смогла.
   И все же осталась довольна. Не терпелось поскорее вернуться в город и поговорить про первый пробный продукт с Женевьеф. А еще провести мастер-класс. У Веры есть еще почти полгода, чтобы добиться успехов и вернуться домой к отцу. К генералу. А уже через него - к императору. И пускай девушку посчитают сумасшедшей, но она поможет избежать пускай не Первой Мировой, но хотя бы убийства венценосной семьи.
  
   Глава 6.
  
   В доме бабы Яги стоял дым коромыслом. Подумать только! Знак свыше! Да еще какой!
   Вера затравлено смотрела по сторонам и молчала, сжимая губы. Вот кто-кто, а она в никакой знак свыше не верила. Обычный... самый простой жетончик с единственной дырочкой найденный на пляже произвел эффект взорванной бомбы. Большая часть женского населения пригорода Железного Порта собралась у ворот хозяйства теть-Машиных родственников, и истово крестились на купола недавно отстроенной церкви.
   - Це ж Олександр Ивановыч!
   - Колы вже знайшовся...
   - Усюды воны!
   - Цыц, Гадя, тоби усэ нэ гаразд!
   От количества мнений относительно бывшего хозяина медальона начала раскалываться голова. Одно Вера уяснила точно. Тот, кто потерял украшение и носил имя Александра Ивановича Фальц-Фейна, мог быть как вознесен до небес и прославлен в веках, так и освистан. Меценат и помещик. Рабовладелец и прогрессор. Лучший из работодателей и монарший лизоблюд.
   Часом раньше медный жетон отчистили обычным помидором и он засиял неверным светом чужой славы.
   Сам хохол с немецкими корнями скончался совсем недавно, но дело, начатое им, продолжала семья. Большая и дружная семья. Хозяева заводов, газет, пароходов... Говорили, что и Железный Порт получил название за то, что у деревянного причала стоял единственный склад под железной крышей. И принадлежал он именно Фальц-Фейнам.
   Одни пророчили нашедшему медальон счастье, другие пугали проклятьем. Мол, найти вещь мертвеца - это ой, ой...
   - Но ведь потерял он этот медальон, когда был еще жив? - попыталась откреститься от пророчеств Вера.
   Балаган на мгновенье смолк, чтобы уже через секунду взорваться новыми спорами.
   Долго задерживаться в Порту Вера не собиралась. Два дня на отдых мозгам, два дня для смены обстановки, два дня для большей убежденности - Епанчина должна вернуться в Петербург и предотвратить гибель тысячи людей. И в первую очередь - монаршей семьи.
   Поблагодарив хозяйку Ягу за радушие, раздав по копейке девчушкам, и запрятав найденное на пляже сокровище, Вера отправилась на почтовую станцию покупать билет на пассажирский омнибус. А по дороге молила Бога, чтобы дал ей крайне воспитанных и молчаливых попутчиков.
   Когда купленный билет лежал уже в кармане, а в тарантас запрягались свежие лошадки, Вера уплыла в своих мечтах далеко за пределы Херсонской губернии. Она представляла будущее империи. Никаких коммунистов, никаких потуг в дороге к светлому будущему, никаких "лихих 90-х". Железная рука - вот, что надо ленивому православному народу.
   Епанчина не могла четко определиться с развитием событий, но точно знала: лучше может и не быть, но будет по-другому. А это уже хорошо. От созидательных мечтаний оторвал возникший за спиной шум мотора. Простой народ заволновался, завертел головами, заахал и заохал.
   Генеральская дочь обернулась на звук, мазнула безразличным взглядом по остановившейся у обочине машине, и снова отвернулась. Подумаешь - машина. Вот если бы здесь появилась "Лада Калина" выпуска две тысячи десятого года - вот тогда было бы на что посмотреть. А тут - обычный четырехдверный экипаж на колесах. Громкий и блестящий.
   И Вера отвернулась. Ей было интереснее наблюдать за гарцеванием молодой лошадки.
   И вот ведь как бывает в жизни. То, что тебе абсолютно неинтересно, то, на что ты в принципе и внимания обращать не станешь, влезет в твою жизнь противным комариным писком или приклеится жвачкой к подошве. Так же случилось и с Верой.
   - Хеллоу, - раздалось за плечом.
   На сей раз подпрыгивать от неожиданности девушка не стала. Просто слегка повернула голову на звук мягкого женского голоса с ярковыраженным акцентом.
   На Епанчину смотрела пара внимательных глаз густо накрашенных черной тушью. Сама же мадам относилась к породе натуральных блондинов.
   - Здравствуйте, - неуверенно отозвалась Вера, непроизвольно сутулясь.
   - Меня зовут Мэдди Кинг, - представилась златовласка, протягивая руку для пожатия.
   "Прогрессивная леди", - промелькнуло в голове Епанчиной.
   - А вон там мой муж - Дэвид Кинг. И мы с ним заключили пари!
   Вере показалось, что теперь все взгляды обращены не к удивительному четырехколесному зверю, а к парочке мило беседующих леди.
   - Мои искренние пожелания выигрыша, мадам, - учительница истории улыбнулась. - Или вы уже и так выиграли?
   - Еще нет, но вы должны мне в этом помочь!
   Епанчина опешила.
   - Как?
   - Вы должны поехать c нами!
   Очень часто люди энергичные и творчески развитые видят намного дальше, чем люди обычные. Вера не поняла ни причин, подтолкнувших чету принять решение и пригласить девушку к себе в машину, ни условий заключения пари. Поэтому продолжала удивленно хлопать глазами.
   Видя столь неординарную реакцию собеседницы, иностранная мадам решила взять быка за рога, а Веру под локоток.
   - Мы... я приглашаю вас составить нам компанию. Вы же в Херсон ждете омнибус? - деловая леди ставила ударение на каждое слово и все сильнее тянула Епанчину за собой. - Вас муж заметил. Сказал, какая странная девушка - стоит спиной. Как будто ей интереснее коней рассматривать, а не наш мобиль.
   Дальнейшие разъяснения иностранки развеяли сомнения Епанчиной.
   - Дэвид говорит: это какая-то деревенщина, которая не разбирается в технике и ей интереснее доить коров. А я ему отвечаю, что это не деревенщина, а княжна, которая таких мобилей не то, что просто насмотрелась, а еще и накаталась. А он мне отвечает: княжна или баронесса - не важно, у них тут и дворянки коров доить ходят. А я ему говорю, что одень княжну, как простолюдинку и посади за прялку, так у нее все равно руно золотое выйдет. А он мне снова: не стала бы княжна делить место в повозке с коровами. А я ему говорю - чего ты привязался со своими коровами?!
   Учительница истории больше не сопротивлялась и прибавила ходу. Смешной рассказ энергичной леди увлекал, и хотелось поскорее узнать, чем же он закончился. Да еще и пари... В чем пари-то заключалось?
   - Так вот, - продолжала свой рассказ попутчица, - я ему снова говорю, что не простолюдинка это, а знатная дама. А он мне - пари! Если знатная дама - захочет ехать с нами, если простолюдинка - не поедет. Я говорю - пари! И знаете, на что мы поспорили?
   Вера остановилась, последовав примеру собеседницы. Миссис Кинг выжидающе уставилась на девушку. Епанчина пожала плечами - откуда ж ей знать про пари?
   - Мы решили, что если я выиграю, мой муж будет целый день говорить, что я во всем права! - торжественно махнув рукой над головой, Мэдди Кинг завершила речь.
   "Какая умная женщина, - подумалось Вере, - даже если бы я оказалась простолюдинкой, услышав, на что поспорили супруги, притворилась бы княжной. Исключительно из женской солидарности."
   - Дорогая миссис Кинг, - улыбнулась генеральская дочь, удивив иностранку особым произношением английских слов, - я с удовольствием составлю вам компанию. И с еще большим удовольствием буду слушать, как ваш муж будет говорить вам целый день, что вы абсолютно и безоговорочно во всем правы.
   И еще Вера думала, что ехать в машине, пускай и не самой комфортной модели, лучше, чем ехать в омнибусе, абсолютно лишенном комфорта.
   Мистер Кинг, похоже, был совсем не огорчен проигрышем в заявленном пари. И причина вскоре раскрылась Вере в полной мере.
   Пока шофер занимался машиной, мистер Дэвид Кинг, внешне производя впечатление сумасшедшего... или лучше не так - энтузиаста, откровенно рассматривал новоприбывшую гостью, так, словно Вера была сделана из мрамора, а покупатель тщательно обследовал материал на предмет мельчайших дефектов. Мэдди Кинг покровительственно поглядывала на будущую попутчицу.
   Скромные пожитки Епанчиной были определены в багажное отделение, пассажиры расселись по местам, причем мистер Кинг предпочел усадить гостью к себе поближе, а миссис Кинг только облегченно вздыхала и периодически обмахивалась веером.
   - Вы понимаете, мисс Епанчина, какая это непостижимая загадка?! - начал свою речь мужчина, "присев" на ухо Вере. - Почти семь сотен лет городу, сотни археологов на раскопках, а прийти к общему мнению не могут. Но я... я ведь доказал почти! Ольвия не просто рабовладельческая греческая колония. Ольвия - это еще и культурный центр! Ведь продавали не только силу или красоту! Там продавали и таланты! Умения... навыки... Такие имена как, Геродот, Плиний, Страбон ничего вам не говорят?
   Вера попыталась ответить, но не прекращающийся поток слов, искрящийся взгляд и умиление на лице миссис Кинг, убедили девушку в бесполезности ответов. Похоже, все вопросы будут риторическими.
   - В период своего расцвета Ольвия, на то время город-государство, занимала чуть более полусотни гектаров. И скажите мне, пожалуйста, Вера, если сейчас археологи насчитывают лишь половину от общего количества квадратных метров, то не говорите мне, что среди развалин на оставшихся двадцати пяти гектарах не мог размещаться театр!
   Миссис Кинг изобразила поддельный ужас, а Вера интенсивно закивала головой.
   - Но я нырял! Я видел! Ах, если бы была возможность делать фотографические снимки под водой! Это были бы неоспоримые доказательства!
   Как бы Вере хотелось сказать, что даже изобретение подводной съемки не гарантирует сто процентной доказательности, что компьютерные программы могут нарисовать не только развалины театра под водой, но и расселить цивилизацию разумных существ на "оставшихся двадцати пяти гектарах".
   Дорога домой протекала не в пример лучше дороги из дома. За шумным авто тянулся пыльный след, перепуганные ревом мотора лошади шарахались в стороны, бесили извозчиков, сыпавших проклятиями вслед удаляющейся ступени прогресса.
   - Все же очень жаль, что вода отбирает у нас порою то, что так дорого. Закрывает нам глаза, загадывает загадки, а потом забывает раскрыть карты, - вновь вздохнул любитель-археолог, и замолчал.
   - Но ведь вода зачастую и возвращает, - решила поддержать беседу Вера.
   - Да-да, естественно, - встрепенулся энтузиаст песчаных карьеров, - иногда выбрасывает такие штучки.
   Кладоискатель рассмеялся нехорошим смехом, а его супруга нахмурила брови.
   - Вот послушайте, какая недавно со мной история приключилась. - Мисси Кинг демонстративно отвернулась и принялась рассматривать монотонный степной пейзаж. - попался мне на раскопках старинный глобус. Вот такого размера, - археолог сложил пальцы бутончиком, - не больше куриного яйца. Такой находке цены не было бы, если бы не мое единоличное участие. Меня освистали! Хотя некоторые анализы показали возраст находки - не меньше полумиллиона лет, и изображение европейского континента в столь ярких цветах и тонкостях... четкостях... - мужчина никак не мог подобрать подходящее слово, - в таких деталях были переданы и рельеф, и объекты на местности. И изображена часть суши подле Марселя, которая в наше с вами время уже находится под водой... Ах, какая это была находка!
   Вера слышала в голосе археолога все: любовь и страсть к своему делу, сожаление от непризнания, разбитые мечты и чаяния. Даже стало жалко горе-ученого. Ведь явно не за славой гнался человек. А совсем за другим.
   - И где же сейчас находится ваш клад?
   - Ах, - совсем уж горестно вздохнул мистер Кинг, - как вы и говорили, мисс Епанчина, море дает, море и забирает.
   - Утопил, - подсказала наклонившаяся к собеседниками миссис, и сверкнула глазами.
   - А мне вот море подарило, - Вера неизвестно почему решила похвастаться своей находкой, и вытащила из кармана медный кругляш.
   Ученый тут же схватился за предложенный к рассмотрению жетон, и с азартом исследователя принялся рассматривать его под разными углами.
   - Фальц-Фейн... Фальц... Фейн... Дорогая, а не те ли это люди, что бывали в гостях у мистера Гошкевича? - не отрываясь от девичьей находки, спросил ученый.
   На сей раз Мэдди Кинг решила присоединиться к разговору. Она даже пересела на сидение к супругу, потеснив мужа к краю.
   - Господин Виктор Гошкевич - хранитель Херсонского музея, крайне приятный и начитанный человек. Познакомил нас с Софьей Багдановной. Мой Бог, какая женщина! Сильная, властная, умная, сильная!
   Миссис Кинг явно была в восхищении от знакомства с царицей Херсонских степей, потому как повторялась, рассказывая взахлеб о меценатке.
   И снова Вера обратила внимание на фамилию, которая, как черно-белые полосы зебры, появлялась в жизни Епанчиной изо дня в день.
   - Эти наши пароходные прогулки просто чудесны, - продолжала щебетать Мэдди, - утром на работу по реке, а вечером... вечером нас развлекали. Даже представления с танцами устраивали. А ваши цыгане! Это же просто прелесть, какие мишки!
   От упоминания черноглазой национальности Веру передернуло. Но ни один из супругов не обратил внимания.
   - А вы знали, мисс Епанчина, что Фальц-Фейны одними из первых ввели свои денежные единицы? - мистер Кинг наклонился к Вере, ненароком зацепил рукой пышную грудь супруги, воззрился на нее, словно видел в первый раз, и снова перевел взгляд на гостью. - Они называли их "боннами" и раздавали своим же работникам сверх оговоренной зарплаты. Бо-ну-сы! - в очередной раз восхитился чужим предпринимательским чутьем Кинг, и захихикал. - Ох, как были недовольны управляющие на мануфактурах! Зато воровство прекратилось. На рубли покупали то, что не производилось у Фальц-Фейнов, а на боны - производимые же собой товары, но со скидками и в фирменных магазинах.
   Про металлические боны, про подделки и особую ценность этих "бляшек" Вера знала, но не смогла отказать в удовольствии мистеру Кингу похвастаться и своими знаниями.
   - Жаль, конечно, что пришлось царю запретить подобную практику. А то вернулись бы снова в степи города-государства.
   По мнению мистера Кинга, эта шутка стала самой удачной за все время поездки, потому что его хохот еще долго не замолкал, перекрывая шум ветра и мотора.
   В Херсон въехали более триумфально, чем выезжали из Железного Порта.
   Прокатившись с ветерком и с относительным комфортом, Вера душевно поблагодарила за подвоз и вышла из машины прямиком в главные двери гимназии. Ох, и достанут же после с расспросами!
   Но все допросы и выведывания Епанчина отложила на потом. Сейчас самая главная, а затем и второстепенная забота - встретиться с Женевьеф. Не откладывая дела в долгий ящик, генеральская дочь помчалась в салон к француженке.
   Волосы норовили выбиться из-под крупной сетки, обволакивающей полголовы и заменяющей современные Вере ободки. Широкая юбка летнего платья норовила запутать шаг. Девушка и не заметила, как за нею хвостиком увязался цыганенок.
   - Здрааасьте-пожалста! - поприветствовал Веру хозяйский белокрылый сторож, за что получил крупную тыквенную семечку, прихваченную по дороге из общежития.
   - И вам не хворать, - Епанчина присела в наигранном реверансе.
   Странным образом сказывалась обретенная свобода. Здесь не было родительского контроля, навязанных отношений. Вера намного чаще улыбалась и теперь уже побаивалась больше внезапного возвращения домой, чем подступающего полчища красной саранчи.
   Одна из мастериц, кажется, была многократно рада покинуть душный салон причесок, дабы разыскать и призвать на вотчину загулявшую в дебрях витрин хозяйку салона.
   Женевьеф - яркий образчик непостижимости женской души - розовым облаком влетела в открытые двери.
   - Вера Николаевна! - раскинув руки, модистка пошла на таран генеральской дочери.
   Вера не смогла увернуться, да и не преследовала такой цели, только успела удивиться, откуда и когда француженка узнала полное имя гостьи?
   Не прекращая клясть проклятую степную жару и восхвалять предпочтения генеральской дочери, Женевьеф провела посетительницу вглубь салона.
   Решив, что более не в состоянии выносить образ ветреной и словоохотливой модистки, Вера кратким жестом руки привлекла внимание собеседницы.
   - Женевьеф, мне нужен клей, который используют при накладывании шпанских мушек.
   - Милочка! - Женевьеф взмахнула кукольными ресницами. - Это не есть совсем нужно! Это не мода!
   - Стоп, Женевьеф, мне не мушки нужны, а клей. И еще нужны пинцет и шерсть норки.
   Модистка прищурилась, сморщила носик и осталась недвижима. Вера тяжело вздохнула:
   - Мастер-класс по плетению кос бесплатно и десять процентов вашему салону от прибыли с продаж накладных ресниц!
   Глаза француженки забегали. Не продешевить бы...
   - А что такое накладные ресницы? - акцент снова пропал.
   Вера усмехнулась. Хороша Женевьеф! Актриса! Звезда прованса.
   Сговорившись на пятнадцати процентах после непродолжительного торга, в результате которого Епанчина еще раз убедилась в крепчайших местных корнях иностранки, девушка получила на руки требуемый материал. Женевьеф осталась довольна еще и тем, что ее дорогостоящее боа осталось девственно чистым после стрижки - волосков для изделия потребовалась самая малость.
   Через несколько дней в салон-магазин вошла Медуза. И если бы местные обитатели не признали в посетительнице бывшую здесь и ранее генеральскую дочь, то, наверное, так бы и остались стоять замерши, словно от магического взгляда мифического существа. Вера сразила всех наповал одним-единственным взглядом из-под длинных пушистых ресниц.
   - Жё нэ рьен вю дё парэй. Жамэ. Авэк дэзьё комса он пё алюмэ лё фё. (Un nИant pareil non aperГut. Jamais. Avec des yeux comme Гa on peut allumer le feu.) - произнесла пораженная хозяйка розового царства, из чего Вера поняла - Женевьеф по-настоящему поражена. - Таким взглядом костер зажигать можно.
   Про мастер-класс все мгновенно забыли. Женевьеф попыталась было заикнуться про повышение отчислений по процентам для себя, но передумала, как только Вера выглянула в окно и переспросила, как правильно называется салон конкурентов.
   Затем было много бумажной волокиты, знакомство Епанчиной с бумагомарательством и закостенелостью земских нотариальных контор. Зато результат обещал быть и более того, сделать компаньонок чуть-чуть богаче и знаменитее.
   Вера не боялась истоптать карьерную лестницу Макса Фактора, который и стал основоположником моды на удлиненные ресницы и изобретателем в ее мире. Епанчина была уверена, что надвигающаяся Первая Мировая и последующая изоляция России не дадут ход столь женскому изобретению, и голливудский гример все же воплотит в жизнь идею выразительного взгляда в недалеком двадцать седьмом.
  
   Глава 7.
  
   До начала учебного года оставалось совсем ничего. Дачники с детьми стали возвращаться в город. Газеты наперебой обсасывали тему переездов и первых осенних балов.
   "Во дворе содом, соседи переезжают с дачи. Вопли хозяйки разрывают душу: "Разбойники, где же ножка? Ваня, взгляни, ради Бога, взгляни же, грузчики у ломберного столика ногу сломали". Из окон квартиры несутся вопли, малолетние преступники, то бишь дети переехавших, забавляются резонансом пустой квартиры. Как же хорошо было все-таки в городе, когда вас не было!" - гласило короткое сочинение, напечатанное на страницах херсонской газеты "Копейка".
   Баронесса Софья Богдановна поспешила сменить провинциальный улей на еще более провинциальную резиденцию. Замок Фальц-Фейнов - никак иначе. Дом в архитектурных формах нео-ренессанса компактного прямоугольного плана, с крытыми галереями и зимним садом, с разлапистыми пальмами в деревянных кадушках, со сложной системой каналов и важными павлинами, гуляющими по дендропарку.
   Александр Фальц-Фейн делился своей любовью к земле с родными, с душой подходил к любому делу. В теплое время года гости замка прохаживались по райскому саду, а зимой любовались невозможно огромным аквариумом, установленном на втором этаже дома - вот ведь небывальщина.
   На момент переезда баронессы из города в Гавриловку, Александр пребывал в отличном расположении духа. Совместная работа с братом над восточной частью Аскании-Новы вылилась в очередную волну энтузиазма: близко пообщавшись с местным населением, барон решил выстроить в селе школу и больницу. Уж больно толковые ребята проживали в его землях, а заботы со стороны промышленников не чувствовали. И как радели за животных, привезенных из заморских стран, как ухаживали за жителями питомников - загляденье просто!
   От созерцания радужного будущего Александра отвлекла мать, шумно прошествовавшая вдоль оранжерейных окон.
   - Александр, вы еще не переодеты?
   По простому вопросу и наигранно спокойному тону барон определил крайнюю степень раздражительности родительницы.
   - Нам есть куда спешить? - мужчина галантно поклонился и завладел женской рукой.
   - Опять эти твои фокусы, Саша, - баронесса уже не сердилась, рассматривала крохотный раскрывающийся прямо на ладони бутон нежно сиреневого цвета. - У нас вечером гости, Александр, - вновь вернулся командный тон, - будьте любезны, соответствуйте моменту.
   - С удовольствием, мадам, а кто приглашен?
   Сын и мать направились к выходу в жилые помещения, продолжая разговор на ходу.
   - Это не семейный ужин. Я жду Николая Ивановича, Елизавету Николаевну и Маргариту.
   Александр остановился и закатил глаза.
   - И снова Блажковы?
   - А что? - Софья Богдановна тоже остановилась. - Чем тебе не угодил наш голова? Или градоначальник слишком малая для тебя фигура, чтобы садиться с ним за один стол?
   - Вы Софья Богдановна, скажите мне, какие вопросы собираетесь обсуждать на сим званом вечере?
   - А то вы не знаете, сын мой разлюбезнейший! - руки баронессы сами собой уперлись в бока, но тут же опустились, зажав пальцы в замок. Видимо, царица херсонских степей вспомнила, что она не базарная баба, а дама с положением, птица высокого полета.
   - Вы же обещали мне не поднимать эту тему снова, - понизив голос до шепота, переспросил Александр. Но ни вздернутые в мольбе брови, ни театрально заломленные руки не помогли.
   - Я устала, Саша, - у Софьи Богдановны опустились плечи, - у меня все пристроены. Лидия, Карл, Вальдемар, Николай, Фридрих - все счастливы, все семейны. Один ты у меня...
   Александр нахмурил брови: вот кого-кого, а его обвинять в "неустройстве" грешно - двое внуков подарены Софье Богдановне одними из первых в семье.
   - Зачем ты позволил ей такое?
   Барон отвел глаза. Давно это было. Когда-то страстно влюбленный в свою жену Александр теперь был счастлив один. "Отпусти чужое счастье" - говаривал один из пастухов. Анна попросила подарить ей это счастье - и Александр подарил. Отпустил на волю.
   - Пускай о своей чести не заботишься, но о семейной! - продолжала упрекать Софья Богдановна и не заметила, как потемнело лицо барона.
   - Вы, мамо, мабуть, запамъятовалы собственную историю кохання... - барон прищурил глаза. Он всегда переходил на народное наречие, дабы позлить родительницу.
   Баронесса в долгу не осталась:
   - Я четырнадцать лет жила с навязанным мне отцом мужчиной, - шипела дворянка, словно змея, - меня никто не спрашивал, чего хочу я. Я подарила Эдуарду, этому скряге и собственнику, семерых детей. Мне пришлось забыть о высшем обществе, о балах и праздниках. Нам с вами приходилось считать гроши, а твоим младшим братьям донашивать твои вещи. Разве не помнишь? Не помнишь, как мы сидели при свечах, потому что твой отец экономил на электричестве? Не помнишь, как вы ели черствый хлеб, в то время, как любимые овцы твоего батюшки жевали отборные жита?! Так неужели я не была достойна счастья после стольких лет испытаний?
   Окрепший к концу тирады голос разлетелся эхом по длинному коридору, отражаясь от стен и запутываясь в портьерах. Барону даже показалось, что птицы замолкли. Глаза баронессы сверкали гневом, а потом она враз сникла, упала в кресло, и опустила голову на руку.
   - Густав..., - еле слышно прошептала дважды вдова, - Густав... совсем чуть-чуть... так мало для счастья... так мало времени...
   История любви, как и история жизни Софьи Богдановны, была горька и печальна. Так сложилось, что на юге имперской России жило много переселенцев. Немецкие колонии год за годом разрастались, колонисты становились все богаче. Однако, переезжая под крыло Николая Второго, изучая язык и культуру, русские немцы не спешили становиться великороссами. Они продолжали придерживаться своих обычаев, культуры, протестантизма и даже кухни. Почитая традиции и соблюдая обычаи, немцы предпочитали заключать браки в своем кругу. Правда, с этим была определенная проблема - мужчин в немецких колониях всегда было больше чем женщин, поскольку в большинстве своем рисковали переселяться одинокие молодые холостяки, которым нечего было терять на родине. Потом многие из них возвращались в Германию, для того чтобы заключить брак и везли супругу в Россию. 
   Не составит труда догадаться, что спрос на германских нареченных был велик. Никто из фрау не засиживался в девках. Екатеринослав стал столицей невест. О приезде сватов знали загодя и готовились со всей тщательностью, присущей немцам.
   Когда в город засобирался наследник огромного состояния дома Фальц-Фейнов, Екатеринослав поднялся на уши. И надо было такому случиться: с практичным и холодным Эдуардом в город невест прибыл его младший брат Густав - весельчак и балагур. Презрев все традиции и условности, Софья сообщила отцу и обоим братьям о своем выборе. Густав был на седьмом небе от счастья. Не осмелившись разрушить личное счастье брата, Эдуард взял слово с влюбленных, что те погодят со свадьбой, пока старший брат не найдет себе жену. Но вмешалась расчетливость и экономическая политика: глава рода Фальц-Фейнов, не обращая внимания на уговоры и просьбы сыновей, заключил сделку - Софья Богдановна, в девичестве Кнауф, стала женой старшего брата.
   Четырнадцать лет играла Софья роль прилежной жены и внимательной домохозяйки, рожала и воспитывала детей, терпела замкнутого и неразговорчивого мужа. Ни намека на любовь, ни минуты счастья.
   А потом однажды сорвалась. Оставила детей и уехала в Австрию к Густаву. Воспоминания о первой любви пронесли в своих сердцах оба. Младший из братьев был верен обещанной невесте и оставался холост. Приезд Софьи всколыхнул чувства - наплевав на все условности, на позор, обещанный семье в общественных и деловых кругах, влюбленные отправились в путешествие по Европе. И что самое интересное, Эдуард - законный супруг Софьи - был абсолютно не против. Он с головой ушел в работу, появлялся дома крайне редко, и его место вскоре занял любовник жены. Сколько было пересудов! Сплетен и домыслов! Софье было наплевать.
   Вскоре старший брат скончался, и жизнь в Преображенском изменилась. Выдержав траур, влюбленные обвенчались. Выстроили замок, устраивали балы и празднества.
   Да только злой рок висел над всеми наследниками рода Фальц-Фейнов. Прожив семь лет в счастливом браке, Густав оставил Софью одну, последовав за братом. Больше Софья Богдановна замуж не выходила и всю себя отдавала детям и бизнесу. Еще больше пересудов стало возникать вокруг видной персоны. И в конце концов все затихло. Софью Богдановну стали величать Золотой Рыбкой. Только личного счастья от этого не прибавилось...
   Александр продолжал стоять над матерью, сопя носом. Дипломатично молчал - знал, что за истерикой всегда наступает затишье и слезы украдкой.
   Когда всхлипы прекратились, два жестких взгляда скрестились в неравном бою.
   - Вы желаете, мама, навязать мне собственную судьбу... - не спросил, но привел довод Фальц-Фейн.
   - Я хочу, чтобы ты был счастлив! Счастливее меня! Маргарита умна, красива, богата... Она влюблена!
   - В себя, матушка, она влюблена в себя! Не понимаю! - Александр развернулся на каблуках, отошел к окну. Баронесса продолжала внимательно следить за передвижениями сына. - Я счастлив, мама, я совершенно счастлив. И если вы хотите для меня самого лучшего, почему не оставить меня счастливым с тем, что у меня есть сейчас?
   Барон говорил вслух об одиночестве, но мысли его давно уже занимала одна особа, и в мечтах своих он проводил время отнюдь не с книжками или овцами...
   К ужину вышли почти все отпрыски баронессы. По праву мужского старшинства, Александр приветствовал гостей на входе.
   Блажковы прибыли в замок Фальц-Фейнов почему-то в закрытом экипаже.
   Позволив лакею проявить прыть, Александр ждал, пока пыхтящий от недовольства Николай Иванович Блажков - многоуважаемый голова города - выберется из повозки, поможет сойти улыбающейся и не замечающей никого кроме баронессы Елизавете Николаевне. А затем, пожав ладонь главы семьи Блажковых, сам подал руку выходящей из транспортно средства дочери градоначальника. И вот теперь понял наличие столь неуместной в летней жаре крытой кареты.
   Маргарита была убрана, как на прием к самому императору: платье цвета топленого молока крайне непонятного кроя и высокая прическа. В каскаде ниспадающих волос каждый локон занимал строго отведенное место и, казалось, лучше бы девушке вообще не двигаться с такой прической, а замереть на стуле перед живописцем и не шевелиться. Именно эта хрупкая красота заставила дочь настаивать на крытом экипаже. А уж приказать родителям для Марго - раз плюнуть.
   Коварный план, сложившийся в мгновение ока в голове барона, был строго задвинут за чувство такта:
   - Вы выглядите великолепно, - произнес Александр, а сам снова вернулся мыслями к срочному поиску художника, чтобы избавиться от Маргариты на весь вечер, передав в цепкие руки служителя искусства.
   На удивление, Блажкова-младшая не открыла рот, а лишь немного склонила голову и одарила благосклонным взглядом. Мол, комплимент неказистый, но приятный.
   Стол накрыли в малой столовой. Как и большинство комнат в доме, зал был заполнен растениями: широколиственные пальмы, вьющиеся до потолка плющи, цветы экзотических окрасов.
   - Никогда не смогу налюбоваться красотами вашего дома, Софья, - жена градоначальника переводила восхищенный взгляд от одной кадушки к другой, - и как они выживают в наших условиях - ума не приложу.
   - Цветы, как дети, - ответствовала Софья Богдановна, - их любить надо. Знаете, недавно Фридрих привозил к нам очередного ботаника - светлейшего ума человек, так он рассказал, что проводимые исследования доказали, что у цветов тоже есть душа. И что они любят классические произведения.
   Елизавета Николаевна прыснула со смеху.
   - Вы зря смеетесь, Елизавета. Или вы думали, я им книжки читаю? - баронесса поддержала гостью в ее веселье, искренне улыбнулась. - Мы проводим музыкальные вечера в разных комнатах. И при случае стали следить, как реагируют растения на музыку. И вы знаете, Елизавета Николаевна, все-таки правы ученые. Есть у них душа, и музыку они любят.
   - Ученые? - вновь захихикала гостья. - Или все же цветы?
   Софья Богдановна оценила шутку новой улыбкой.
   - А что Маргарита Николаевна сегодня так молчалива? Или у нее если ноги связаны, так и язык тоже?
   - Ах, если бы! - Елизавета Николаевна всплеснула руками и закатила глаза. - Это новая французская мода... именно из-за нее нам пришлось брать закрытый экипаж. Ведь платье, на чертовы рога, светлое! Пылью в дороге могло припасть! - пыталась перекривлять собственную дочь женщина. - И ветер прическу новомодную мог растрепать. Три часа! Три часа, Софья, я терпела издевательства над ее головушкой. Дворцов понастраивала на голове - и косынкой не прикрыть, и корону не надеть. А платье! Матери наши нам животы корсетами затягивали, а эти - ноги в коленках стягивают. Да и цвет, Софья, цвет! Я понимаю, об чем мы тут с вами разговаривать будем. Но это ж не значит, что сразу под венец поведем ее!
   И глянула на баронессу такими глазами, что сомнений не оставалось - именно под венец и сразу желала отправить родную дочь Блажкова Елизавета Николаевна.
   Софья Богдановна же, вспомнив дневной разговор с сыном, тяжело вздохнула, но так ничего и не ответила.
   Вниманием градоначальника с первых же шагов завладел Фридрих Фальц-Фейн, и увел гостя подальше от женской трескотни.
   Александра оставили на растерзание Маргариты. Однако, порою молчание тяготит еще более бессмысленных разговоров. И, наверное, сегодня дочь головы городского совета решила взять барона измором. Памятуя о приличиях и кляня моральные устои, Фальц-Фейн заговорил первым.
   - Слыхал я, что в Александровском парке с началом учебного семестра собираются открывать площадку для развлечения публики. Правда ль это?
   Марго сдалась быстро:
   - Парком, конечно, это назвать трудно. Я сколько ни говорила отцу, что туда даже днем порою опасно выйти, гимназистки, что посмелее, выходят на сторону парка. А остальные - сидят во дворе. И такой, я вам скажу, гвалт иногда устраивают... И да, на Александровском пустыре, - девушка выделила последнее слово, - собираются устраивать балаган. Особо много цыган там ходит. Не знаю, как дальше уроки учить. Как начнут песни свои горланить под окнами, так все институтки шеи себе сворачивают. Вместо учителя на улицу глядят.
   - Ох, да, это же совсем скоро новые классы будут открывать. И как только здоровья у Елены Игнатьевны хватает. Столько лет уже и все на себе тянет...
   - Варвара ей очень помогает. И папА. Где надо слово вставит, где надо, работников построит, - отмахнулась Маргарита, эгоистично принижая значимость заслуг самой директрисы. - Новые классы да новые учители. У нас, кстати, теперь новый учитель истории. И не кто-нибудь, а генеральская дочь! Епанчина! Говорят, генерал жениться решил на молодой и красивой, а мачеха невзлюбила падчерицу, наговорила ее отцу гадостей, тот и отправил дочь родную подальше от себя. А все потому, что Вера Николаевна во сто крат красивее новой жены оказалась, как говорят. Вот так вот... я бы своему отцу ни в жизни не позволила бы с собой так обращаться!
   Простые на первый взгляд слова про нововведения в гимназии заставили сердце барона пуститься в бега. И он совсем не обратил внимания на подчеркнуто пренебрежительное отношение к родителям. Была бы Маргарита дочерью Софьи Богдановны, или хотя бы Софьи Игнатьевны - директрисы женской гимназии - ангелом порхала бы. И не позволила бы себе ни подобных изречений, ни столь вызывающих нарядов.
   Александр невольно покосился на пышное декольте собеседницы, скорее, по зову природы, чем от личного желания. И снова словил себя на мысли, что предпочел бы видеть в подобном наряде девушку с утонувшего парохода, чем обладательницу дворцовой постройки на голове.
   За ужином, как и ожидалось, принялись обсуждать будущий визит его императорского величества в обновленную Асканию-Нову.
   Александр слушал в пол-уха, катал по тарелке кусочки мяса, и все больше пил, не замечая, как услужливый лакей подливал в бокал вина.
   - Софья Богдановна! - громогласно произнес глава городской управы, выдернув из задумчивости Александра нечаянно напугав его. - Вино ваших виноградников чудеснее заморских. Пускай не высыхают в вашем роду талантливые лозы! Пускай Херсонское солнце сияет над вашим домом и небо никогда не омрачит грозовая туча! И да прибудет в вашем роду орлов!
   Не поддержать тост не смогли: гости дружно зазвенели фужерами, хоть и услышали в последней фразе прикрытое пожелание поскорее обзавестись настоящим титулом баронов. То, что Фридрих водил дружбу с царем, да еще и планирующийся приезд монарха подливали масла в огонь сплетен. Теперь уж точно Фальц-Фейны получат титулы. А породниться с дворянским сословием - мечта каждого карьериста.
   - Софья Богдановна, - отвлекла от трапезы собравшихся Елизавета Николаевна, - а что это за чудесное стекло?
   Сидящие за столом были столь увлечены беседой и друг другом, что не обратили внимания на особую разновидность посуды. Изящные бокалы для вина на, казалось, бесконечно длинных ножках, были оформлены цветным хрусталем и имели двойные стенки, оттого и звучали тоньше и мелодичнее обычного стакана.
   Царица Херсонских степей хитро прищурилась и перевела взгляд на сына. Фридрих расправил плечи и прикоснулся к рельефному боку бокала, улыбаясь, произнес:
   - Это подарок его императорского величества...
   - А я думал, подарок его императорского величества пасется в степи, - пробасил Блажков.
   В зале грохнул смех. Про двух зубров знали все. Царь, увлекшись идеей Фальц-Фейна, переправил из Беловежской пущи пару рогатых, которые с непривычки разогнали всех лам и пытались проломить ограду заповедника.
   Когда гости отсмеялись, Фридрих продолжил:
   - "Баккара" - особый завод. Да вы и сами можете убедиться в мастерстве производителя. Эти бокалы принадлежат к представителям семейства "Царский сервиз". Знаете, сейчас российская знать заказывает подобные наборы в таком количестве, что французы диву даются. Они же не знают, что по старой русской традиции выпившие бьют бокалы, бросая их через плечо.
   Сидящие за столом вновь разразились смехом.
   К концу ужина Александр захмелел. И дабы выветрить алкогольные пары, решил выбраться на свежий воздух. Так как дамы удалились в оранжерею, не желая вдыхать душный дым табака, а мужчины вновь возвратились к обсуждению монаршего визита, барон решил, что никто без него скучать не станет.
   Южное ночное небо искрилось звездами, словно стеклодув, рассердившийся на недостойное изделие, разбил заготовку на тысячи осколков и забыл прибраться. Пройдя несколько шагов вглубь сада, Александр присел на скамью. К нему тут же плавно подплыла гордая птица, но к превеликому сожалению, барон не имел привычки носить в карманах корм для птиц. Павлин громко и по-птичьему некрасиво обругал хозяина дома и удалился в темноту.
   Со стороны дома послышались спешные шаги, и женский голос тоненько запищал:
   - Кис-кис-кис, где ты, киса?
   Александр поморщился - к нему приближалась Маргарита Николаевна Блажкова. Подслеповато щурясь в слабом свете фонаря, девушка продолжала звать кошку.
   Для того, чтобы его заметили, барону пришлось кашлянуть.
   - Маргарита Николаевна, здесь котов нет, - мужчина поднялся со скамьи, а незваная гостья мигом выпрямила спину и удивленно захлопала глазами. - Здесь только павлины.
   - А кто же тогда только что мяукал так жалобно?
   Фальц-Фейн скорбно вздохнул.
   - Жалобно мяукал как раз павлин.
   Маргарита смутилась на мгновенье, а затем всплеснула руками, и громко хохоча, стала продвигаться к скамье. Достигнув цели, она медленно опустилась, и, не давая собеседнику ни шанса на отход, жестом пригласила занять место подле нее. Александру оставалось лишь поблагодарить кивком головы и сесть в опасной близости - лавочка была рассчитана на скромную компанию. И еще, подозревал барон, на помощь ему никто не придет, спасать девичью честь никто не поспешит. Опасная ситуация.
   - Маргарита Николаевна...
   - Просто Марго, - девушка бросила томный взгляд и накрыла ладошкой руку Фальц-Фейна.
   Ничего, кроме глухого раздражения и паники Александр не почувствовал. Скрипнув зубами, попытался отнять руку. Но не тут-то было - Блажкова цепко держала мужскую ладонь.
   В голове вихрем пронеслись образы: свадьба, бал, дети и покой на смертном одре, заплаканная мать и брат со словами "а он был еще так молод". И щепотка земли, брошенная тестем в могилу. И прощальная улыбка жены, опирающейся на чужое крепкое плечо.
   А затем все образу потускнели и на передний план выбежала смеющаяся девушка в светлом летнем платье, пытающаяся догнать улетевшую по ветру шляпку. Видение было настолько ярким, что Александр невольно улыбнулся, и нашел все-таки силы встать.
   - Маргарита Николаевна, нас наверняка уж обыскались, - барон направился к дому, невежливо повернувшись спиной к собеседнице.
   - Ах, как жаль, - вздохнула соблазнительница, - а я думала, мы обсудим с вами поездку во Францию.
   - Какую поездку? - Фальц-Фейн обернулся, удивленный, - откуда девушке знать про планы на поездку? Неужели кто-то проболтался? Неужели его мечта проехаться на гоночной машине по трассе в Монако стала достоянием общества?
   - Ваша матушка предположила, что наилучшим вариантом для свадебного путешествия станет Париж! - глаза Марго изливали печаль, а уголки губ скорбно опустились.
   Дальнейший ход мыслей самопровозглашенной невесты Александр уже просчитал. Решив подыграть, барон легкой походкой обернулся к девушке, подхватил ее под руку и стал азартно излагать предложения, стараясь как можно быстрее добраться до освещенного крыльца:
   - А я предлагаю поехать в Прагу!
   Удивленная Марго не сопротивлялась и бойко переставляла ножки, семеня в узком платье.
   - В Прагу?
   - Да-да! Именно в Прагу. Весной там, говорят, чудесно! И как раз морская выставка открывается. Мы смогли бы приобрести много чего полезного для дома!
   Уже не замечая ничего вокруг, Маргарита плыла по течению собственных мечтаний. Она услышала главное - дату и обещание совместного проживания на общей жилплощади!
   - Мы бы с вами купили бы осетра! - продолжал Александр.
   - Осетра? - переспросила девушка, видящая перед собой только яркий свет окон общего с бароном дома.
   - Да, именно осетра. Говорят, они лучшие охранники! Посадим его на цепь - будет дом стеречь!
   И только сейчас Марго сообразила, что над ней откровенно потешаются. Очнувшись в залитой искусственным светом гостиной, Блажкова хлопала ресницами, недоумевая, как ее, прожженную интриганку, так легко обвели вокруг пальца?
   Александр же отпустил, наконец, руку гостьи, и отправился к столу с напитками. Маргарита осталась стоять посреди комнаты, и только окрик матери заставил ее сбросить оцепенение:
   - Маргошечка, ты нашла барона? Как замечательно? И о чем вы говорили?
   - Об осетрах, - на автомате выдала девушка, принимая бокал из рук улыбающегося Александра.
   - Прошу всех поднять бокалы! - громогласно заявил барон, обращая на себя внимание. - Я благодарю прибывших гостей за приятную компанию и за прекрасный вечер. А еще я бы хотел произнести слова благодарности в адрес Софьи Богдановны. Ведь именно благодаря ее уговорам я собираюсь изменить свой социальный статус в ближайшем будущем и обрести свое новое счастье. Салют!
   Со всех сторон к потолку вознеслись удивленные, радостные и просто шумные возгласы. К сожалению, каждый из присутствующих вложил собственный смысл в произнесенные бароном слова. Только пройдет еще немало времени прежде, чем гости поймут истинную причину, побудившую Александра произнести подобную речь.
   Салют!
  
   Глава 8.
  
   Ложкой меда в дегтевой бочке жизни Херсонской губернии стали несколько заведений отдыха и развлечений разношерстной публики прованса. Городской театр близ Потемкинского сквера, городской клуб, принимающий приезжих артистов и устраивающий балы, городская аудитория, театр-общество "Опора", городское собрание, выступающее по вечерам в роли джентльменского клуба, многочисленные иллюзионы - стационарные и плавучие, библиотека и цирк Генри Эрдтмана среди прочих.
   Население Херсона - без малого семьдесят тысяч душ - развлекалось игрой в карты, музицированием, любительскими театральными постановками, походами в картинные галереи, в музеи Естествознаний и Древностей, созерцанием живых картинок в иллюзионе Зайлера.
   Растлевали тело и душу в заведениях культурных и не очень. Ресторан при гостинице "Лондонская" посещался людьми обеспеченными, так как обед стоимостью в шестьдесят-восемьдесят копеек мог позволить себе гражданин, зарабатывающий от шестидесяти до ста рублей в месяц. А вот в "Европейский" любили хаживать молодые люди на свидания. Директор ресторана имел малую хитрость - для кавалеров и их дам были распечатаны различные меню: обычные для мужчин и завышенные в три раза цены для женщин. И когда дама дивилась щедрости пригласившего, юноша со спокойной душой мог рассчитывать на свои материальные силы.
   На широкую ногу были поставлены и промыслы древнейшей профессии. Херсонские извозчики в любое время суток готовы были доставить жаждущих продажной любви к любому из известных притонов: на Колодезную улицу к домам терпимости Фарфель, к "дому кошек", к "заведению Анны Леонтьевны". Всего за двадцать копеек.
   И в то время, как херсонский полицмейстер боролся в проституцией, предписывая "приставам озаботиться о правильной и полной регистрации женщин, подлежащих периодическому освидетельствованию, а также производить осмотр гостиниц, а публичных женщин, виновных в неприличном поведении и нахальном обращении в публичных местах, отправлять в участковые управления и строго следить за недопущением этими женщинами беспорядков и неблагопристойности на улицах", народ попроще предпочитал дразнить газетчиков поведением, подобным такому: "...поздно вечером появляются мужчины и женщины и весело проводят время до утра. Способ выхода и входа посетители избирают довольно странный - через окно...". Что еще больше поражало - жена того самого полицмейстера являлась постоянной посетительницей городского клуба и засиживалась там за карточным столом порою до пяти утра. Так что, хорошо играть при плохой мине умели во все времена.
   Зимние увеселительные мероприятия, конечно же, отличались разнообразием от летних. До конца осенних погожих деньков во всех малочисленных парках города играли оркестры, давали представления заезжие артисты.
   Вот и сейчас, почему-то под самый конец сезона, в Херсон пожаловала новая труппа циркачей. И решили они выбрать себе за место стоянки - Александровский сад и прилегающую к нему пустошь.
   Вера слышала довольно много нелестных отзывов о циркачах и иллюзионистах от работников кухни и гимназии, однако совсем не спешила проверить или опровергнуть слухи. Программы обучения для выделенных ей классов институток были написаны еще в первые дни присутствия, сейчас же будущая учительница исторической науки прорабатывала детали. Судя по изучаемым еще в университете материалам, процесс обучения в начале двадцатого века в гимназиях и корпусах не отличались творческим подходом. Посему Вера считала себя в праве, а то и более - обязанной, внести поправки и добавить больше игровых форм преподавания: игры, кроссворды, мозговой штурм, постановки, творческие работы...
   Памятуя о самой главной заповеди историков - народ, не знающий своей истории, не может называться народом, поставила перед собой задачу, что ее третьи классы, изучающие историю Киевской Руси, будут самыми знающими, самыми заинтересованными, самыми любопытными.
   Еще Вера выпросила для своих уроков такое время, чтобы выпадала возможность ходить вместе со старшими классами на уроки танцев. Директрису гимназии сия просьба немного удивила и смутила, но предположение Епанчиной, что подобный ход поможет сблизиться с ученицами, сыграло новой учительнице на руку.
   За несколько дней до начала учебы состоялось официальное знакомство с преподавательским составом.
   Самыми выдающимися в серой массе оказались учители этики и танцев.
   Маргарита Николаевна просто была создана для своего предмета: высокомерная, тонкостанная, идеально причесанная, хрупкая, словно питалась одним воздухом, и невозможно красивая. Царственно кивнув головой в знак приветствия, она холодно, почти презрительно оглядела Веру с ног до головы, и перевела взгляд на директрису.
   Эдуарда Артуровича можно было описать одним словом - холерик. Энергичный, яркий, эмоциональный, улыбчивый. Сухопарый и невысокий он был еще более ярким пятном в этой серо-белой компании, чем Маргарита Блажкова. Узкое лицо украшали тоненькие усики и длинный нос. Вере почудилось, что чем-то Янский похож на мультипликационного барона-путешественника, и уверилась в схожести, когда чудо в яркой жилетке в полоску ринулось лобызать руку новенькой: тоненькие ножки и куцый хвостик, перехваченный бархатной ленточкой, - точно такие же, как у выдумщика Мюнхгаузена.
   Мандраж по поводу начала учебного года Епанчина отправилась унимать к модистке. Новая партия изготовленных накладных ресниц, упакованные в специально и заранее заказанные бархатные коробочки, глухо постукивали в сумочке.
   Женевьеф была несказанно ради видеть новообретенную компаньонку. Раскланявшись и поблагодарив за записку, доставленную неугомонным рыцарем сердца, француженка облегчила ношу Веры и потащила подругу в ресторан.
   - Верочка, милая, вы не представлять, сколько у нас заказать! - щебетало неизменно сиреневое облако.
   Вера же морщилась и чихала. Морщилась - от наигранного акцента, а чихала - от непостижимо яростного напора вишневого аромата. Новая мода. Все должны пахнуть вишней. Дамы - духами, кавалеры - вишневым табаком.
   - Верочка, а может, нам стоит подыскать вам помощников? - закинула удочку модистка.
   Епанчина вновь сморщила носик.
   - Я считаю, Женевьеф, что еще слишком рано. Стоит нам запустить серийное производство, как мы мгновенно потеряем в качестве. Плюс, насытив рынок Херсона большим количеством изделий, мы тем самым их обесценим. Нет, дорогая моя компаньонка, давайте остановимся на уровне штучного производства. Эксклюзив.
   Цену последнему произнесенному слову Женевьеф знала, посему согласилась относительно быстро.
   Летняя площадка ресторана открывала прекраснейший вид на реку. Заказав себе по чашечке кофе, бизнес-леди принялись активно обсуждать последние новости: Женевьеф без умолку говорила, а Вера - слушала.
   - Слыхали ли вы, Верочка, одно из последних произведений Йосифа Барского? - Епанчина отрицательно качнула головой. - Жаль его талант. Пропил совсем. Теперь живет лишь с продаж похоронных памфлетов.
   "Под камнем сим погребена
   Моя законная жена.
   Я прожил с нею двадцать лет.
   Она готовила обед,
   Любила оперу, балет,
   Не знала толку в деньгах, нет.
   И выходя всегда из смет,
   Она отправилась в тот свет.
   За это шлю моей Аннет
   И благодарность, и привет!" - процитировала Женевьеф и звонко рассмеялась.
   Вера незамедлительно последовала ее примеру. Хоть и грустно было: жаль и усопшую, и поэта. Вот уж профессия на зависть. И генеральская дочь вздохнула.
   - Что ж вы так убиваетесь, Вера Николаевна? - тут же спохватилась модистка. - Хотите, я вас развеселить сумею? Пойдемте-ка на циркачей посмотрим. Говорят, там и женщины-силачи приехали. Вот бы посмотреть на мадам, которая не силой ума, но силой руки мужика в бараний рог скрутить сможет!
   Вот не стремилась Вера к увеселению, да еще к тому, о котором нелестно отзывались работники гимназии, но все же с энергичной француженкой и неотступной тенью Зайки, решилась пойти.
   Крыша учебного заведения выглядывала из-за жиденьких крон молодого Александровского сада, и это придавало сил и необъяснимого чувства защищенности. Словно якорь, не позволяющий крохотному плотику уплыть по течению. Вокруг гудела толпа. Бегали дети, перекрикивали друг друга зазывалы, громко торговались продавцы с покупателями. Бурное море и темно-коричневая черепица гимназистского острова на горизонте.
   - О, шарман! - вскричала Женевьеф, хлопая в ладоши. - Собачки!
   Вера повернула голову, проследив за взглядом восторженной модистки, и обнаружила пляшущих вокруг дрессировщика белоснежных пудельков. Мимо прошествовала упряжка из двух осликов, тянущих за собою ярко-голубую тележку, заполненную детьми. У каждого ребетенка в руке была зажата длинная палочка с насаженными на них прозрачными фигурками сладких зверей.
   Невольно сглотнув слюну, Вера подалась вперед и чуть не вступила в свежую кучу навоза.
   - Фи, - взвизгнула Женевьеф, - уборщик! Уборщик!
   На гневные окрики тут же прибежали дворники и, немного не вступая в драку за конское гуано, принялись поднимать пыль.
   Француженка, ни разу не улыбнувшись, схватила Веру за руку, и потащила прочь.
   Чем ближе подходили девушки к размалеванным шатрам, тем плотнее становилась толпа, тем четче и чаще примешивался к ярмарочным ароматам запах перегара, тем больше попадалось "подогретых".
   - Ох, вэсилля! Вэсилля! - совсем по-украински залепетала модистка, и принялась активно шуршать в своей крохотной сумочке.
   И уже буквально через минуту на свет из скромного нутра появилась на свет мелочевка. Идущая навстречу празднично разодетая армада во главе с парами шаферов и кумушек, получили от Женевьеф по копейке и взамен протянули девушке бутыль с полупрозрачной жидкостью. Не стесняясь и не кривясь, модистка хлебнула прямо из горла и по-простому ругнулась на крепость напитка.
   Вера не удержалась - прыснула со смеху вместе со всеми. В миг круг празднующих разорвался и на передний план выскочили музыканты. Украшенные розами фуражки соревновались в яркости с лентами в толстых косах селянок, небольшой, но безумно громкий оркестр из дудки, скрипки и гармошки зашелся в ухабистом ритме польки. Веселящаяся толпа подхватила водоворотом Веру, закружила в венгерке.
   Епанчина смеялась, кружилась под руку с высоченным подпоясанным красным кушаком парнем, на какой-то миг потеряла из виду Женевьеф, но тут же четко определила ее местоположению, благодаря заливистому смеху и французскому акценту.
   Точно так же внезапно, как подхватил было херсонский карнавал Веру, отпустил, выбросив на свободное пространство. Подпрыгивающая, словно поп-корн на сковородке, Женевьеф, вновь потянулась к сумочке, достала целый рубль и, показав его удаляющимся спинам, пошелестела бумажкой.
   - Примета такая, - объяснила модистка, оборачиваясь к Вере, - надо свадьбе любой показывать деньги. На прирост. - И лучезарно улыбнулась.
   Про примету Епанчина знала, но и про воришек не забывала. А особенно в такой толпе.
   - Ну и шо, гарно погулялы? - раздалось над ухом.
   Учительница, подпрыгнув от неожиданности, обернулась на мужской басовитый голос. И поняла, что совсем не к ней был обращен вопрос.
   Мимо шествовали явно отщепившиеся от главного гуляния кумовья: бородатые, краснолицые, пузатые и разодетые в вышиванки. А в руке - неизменный пузатый бутыль сивухи.
   - Ну, як сказать? Сначала харашо, ну, а потим - хуже. Як увсигда.
   - Так ы чым гирше?
   - Та драка була. Дядькови Сэмэну пыку натопталы.
   - Та ну?
   - Спочатку-то все було, як у людэй - пылы, закусювалы. А потом случылося так, шо дядька Сэмэн хылым на гамулу здався, та и сповз пид лавку. А тут, як на грих, Гришка Косый на гармоници грать став. Васька Кудряш плясаты пишов, тоди й случайно дядьку Сэмэну на пику став, а той - як заорэ!
   - Ай, гов! - хлопнул себя по боку слушатель.
   - А Маруська ж зла стала, шо чоловика йийи зобыдылы, хапанула кочэргу та и хотила Кудряшу зйиздыть. Та тоди нэнароком попала по лампе и жениху по кумполу.
   - Ой-йо! - закачал головой бородатый, да только ни капельки пострадавшего за ни за что жениха жалко не было.
   - Лампи зразу жаба цыцьку дала, - продолжал рассказчик, - а жэных и нэ поняв, шо трапылось, и думав, шо це його Гришка Косый ззади довбанув. И як розвэрнэця йому по башке! Косий хотив здачу вэрнуть, та тикы саданув свекора по носяри. Ну и пишла потиха - хто кого.
   Выпивающий во время рассказа кум, булькнул сивухой и глухо заухал, хватаясь за сердце.
   - Аж тоди Матрьона напялыла кожуха навыворит и хотила в хату верхом вйихать, шоб у молодих було скикы добра, скикы волос у кожуха. Ну, и застряла у двэрях - ни туды, ни сюды.
   Тут уж и Вера не сдержалась от смеха, представив подобную картину: толстозадая баба, въезжающая в хату верхом на муже, застревает в дверном проеме и начинает голосить, вместо того, чтобы желать молодым счастья и богатства.
   - В хати - перехрестысь и тикай! Драка, Матрьона оре, як дурна. Прыпэрлись филеры. Тройих в погриб кынули, а там опять все чин-чинарьом.
   Закончился рассказ и удаляющиеся в обнимку смеющиеся кумовья, в очередной раз приложившись к бутылю, громко пожелали потерявшимся в толпе молодым всех благ в жизни земной.
   Подобревшая от пары глотков Женевьеф жаждала приключений, и они не заставили себя долго ждать. Те, кого так желала лицезреть модистка, внезапно образовались на пути. Две огромные бабы в трико ворочали деревья перед входом в раскинувшийся на пустыре балаган.
   - Варварство! - прозвучало совсем рядом, и Вера готова была согласиться.
   - Шарман! - прошептала Женевьеф и ринулась посмотреть поближе.
   Рядом с великаншей француженка выглядела как чайник против самовара. Восхищенно хлопая глазами, кукла в сиреневом платье протянула руку, чтобы попробовать на ощупь чудо природы. За нее же и была схвачена и подброшена на небывалую высоту. Толпа взревела. Женевьеф визжала и требовала еще, каждый раз приземляясь на руки силачки. Со стороны казалось, что большая мама подбрасывает в воздух свою разодетую в пух и прах крошку.
   Слева от себя Вера заметила молодого человека, что-то активно чиркающего в блокноте. Присмотревшись, обнаружила рисунок-карикатуру. В главной роли - Женевьеф.
   - Простите, - обратилась Вера к художнику. - А вы из какой-то газеты?
   Карикатурист тут же приосанился, мазнул сальным взглядом по достаточно откровенному вырезу платья, смутив Епанчину, и сделал шаг вперед, облизнувшись, словно кот на сметану.
   - Газета "Югъ", - успел произнести молодой человек, прежде чем путь ему преградил Зайка.
   Выскочил, словно чертенок из табакерки, встал между своей дамой сердца и змием. Журналист только хмыкнул и резким движением оттолкнул пацаненка, уронив под ноги стоящих рядом людей. Вера вскрикнула от ужаса: схлынувшая толпа заволновалась и готова была вернуться, затоптав ребенка.
   - Что вы себе позволяете?! - крикнула Епанчина и кинулась спасать Зайку, успев при этом обжечь гневным взглядом.
   Но цыганенок отказался от помощи. Вскочил, словно Ванька-Встанька, отряхнулся, строго поглядел на Веру, а затем нехорошо улыбнулся журналисту и запрятал руки в карманы.
   Учительница не поняла, что такое задумал Зайка, зато вспомнила, что ее по-настоящему оскорбили. Окунувшись с головой в эмоции, Вера обернулась к представителю газеты "Югъ" и отвесила звонкую пощечину. Со всего размаху.
   Толпа зевак охнула, журналист схватился за щеку.
   - Так ты драться решила? - совсем уж непотребно обратился карикатурист к Вере - на "ты". - Ах ты ж...
   Выругаться мужчина не успел - кто-то больно пнул его по ноге, заставляя взвыть, и отправить нецензурные выражения по другому адресу. Покрутившись вокруг себя несколько раз в поисках виновного, но так и не найдя оного, журналист вновь обернулся к Епанчиной, на секунду прищурил глаза, а затем схватился за блокнот, намереваясь запечатлеть лицо обидчицы.
   Вера была готова к любым выпадам, посему гордо вздернула подбородок, и отвернулась, намереваясь уйти.
   - А! - раздалось позади. - Воры! Воры! Шайка... это шайка!
   Епанчина, вспомнив об осторожности и предупреждениях Женевьеф, прихлопнула свой карман - послышался звон монет, заглушенный криками обворованного журналиста и охами толпы. Девушка успокоилась. Зато карикатурист не унимался: тыкал пальцем в Веру и стоящего рядом Зайку, продолжая обвинять их во всех грехах.
   Не зная, как поступить, но уж точно не бежать, а то решат, что виновна, генеральская дочь приняла решение. Лучшая защита - это наступление. И Вера ринулась к обвинителю и снова съездила по орущей морде. Такого народ не ожидал: все хором ахнули и принялись возмущаться. Кто-то требовал сатисфакции, кто-то звал полицаев, кто-то аплодировал, кто-то поносил. Все смешалось.
   - А ну, разошлись! - мужской голос перекрыл разом весь гул толпы, заставляя расступиться. - Чего у вас тут?
   - Вот! Вот они... тут... - пытался вновь предъявить обвинения журналист, тыча пальцем в лицо Епанчиной, а второй рукой все еще держал оборону лица. - Шайка! Воровством промышляют!
   Полицейский окинул взглядом Веру, затем сделал полшага назад, склонил голову к молодому человеку в нервическом припадке:
   - Так вроде приличная барышня-то... - не отрывая взгляда от обвиняемой, в полголоса произнес хранитель правопорядка.
   Народ продолжал гомонить.
   - Что... что... какая приличная? Какая приличная?! - стал возмущаться карикатурист.
   Вера сверкнула глазами и сделал маленький шажок навстречу. Такой скромный жест поверг журналиста в панику, он отскочил назад, наткнулся на чье-то объемное пузо, хозяин этого же препятствия толкнул обидчика и карикатурист, споткнувшись, грохнулся в дорожную пыль.
   Люди вокруг захохотали. Даже пристав не удержался.
   - Ладненько, - скомандовал полицай, когда все отсмеялись, - пойдемте-ка.
   Журналюгу подняли с земли, а Вера, кивнув, согласилась идти самостоятельно, без помощи.
   Женевьеф продолжала висеть на руке женщины-силача, пропустив мизансцену.
   Далеко уводить плененных не стали. Однако всю дорогу обокраденный писака не замолкал: рассказывал, как ловко его окрутили, обобрали, оскорбили, избили на глазах у почтеннейшей публики. Усатый полицейский молча кивал, иногда оборачивался на Веру, крякал и качал головой. Судя по тому, как просто и вольно позволял девушке передвигаться, в вину ее не верил.
   Зайка неотступно следовал в шаге от своей дамы. И вот кто кого защищать должен?
   - Ну, так я ж и говорю, - продолжал настаивать на своем горе-художник, - она меня отвлекла, а этот гаденыш кармашек мне и подрезал.
   Вера покачала головой - врет и не краснеет.
   В небольшой будочке было тесно и жарко. Сквозь настежь открытое окно влетал аромат уходящего лета, странствующий по степям ветер приносил только духоту. Грозный полицейский чин царапал бумагу, записывая показания пострадавшего. Вере, как единственной даме, досталось место на хлипкой табуретке. Девушка предпочла бы постоять, во избежание эксцессов, но чиновник настоял.
   - И много у вас украли? - поинтересовался усач.
   - Ой, много! Много, господин полицейский!
   Вера приготовилась выслушивать: "три портсигара отечественных, три магнитофона заграничных, куртка замшевая... три куртки"... (цитата из х\ф "Иван Васильевич меняет профессию")
   Однако излияния прервались.
   - Что тут у тебя, Матвей Алексеевич? - услышала Вера за спиной голос и гулкий стук сапог по деревянному покрытию. - Вера Николаевна?
   Вошедший был удивлен. Но еще больше была удивлена сама Вера.
   - Дмитрий Дмитриевич Залесский, - новый представитель власти, перед которым усач вытянулся по струнке, склонился к подозреваемой, но руку не поцеловал - легко сжал и обеспокоенно заглянул в глаза. Веру бросило в жар. - Уездный исправник.
   - Мы... - в горле пересохло, - мы знакомы?
   - К превеликому моему сожалению, - высокий чин отпустил руку генеральской дочери, - лично не знакомы. Но не придись наша первая встреча на столь печальный инцидент, я был бы счастлив быть представленным вам лично.
   Вера заскрипела мозгами, пытаясь сообразить, о чем только что сказал исправник.
   Попытки разъяснить ситуацию со знакомством прервал звук упавшего журнала. Все обернулись на "пострадавшего". Журналист жался к невысокой конторке, бешено вращая глазами, и хватаясь за сердце.
   - Что с вами? Вам плохо? - поинтересовался Дмитрий Дмитриевич, но с места не сдвинулся.
   - Нет, нет, все в порядке, - заблеял карикатурист, - все хорошо...
   Кивнув в знак одобрения, полицейский вновь обернулся к Вере, улыбнулся грустно - следовало возвращаться к прямым обязанностям.
   - Так что тут у вас, Матвей Алексеевич?
   - Так вот тут... - младший по званию вкратце описал ситуацию.
   Дмитрий Дмитриевич взял со стола исписанную каракулями бумагу, перевел взгляд на обвинителя.
   - Будете подписывать?
   Все еще пытающийся найти выход за спиной журналист быстро-быстро замотал головой.
   - Ну, тогда, можете быть свободны.
   Повинуясь рекомендациям, карикатурист бочком да вдоль стеночки покинул теплую компанию.
   - Вот ведь нравы! - тяжело вздохнул земский исправник. - Никакого уважения. Никакого воспитания.
   Вера тоже вздохнула, а за ней - и табуретка. Жалобно так, надрывно. Епанчина поспешила подняться.
   - Спасибо вам, Дмитрий Дмитриевич...
   - Да Бог с вами, Вера Николаевна, было бы за что благодарить. Но вы тут осторожнее. Пускай этот - просто нахал, но могут быть и с дурными намерениями. Вы одна здесь?
   Учительница обернулась к выходу - на улице ждал верный рыцарь.
   - Нет, я с друзьями, - вновь улыбнулась Вера полицейскому. - Еще раз благодарю вас.
   Через пять минут поисков обнаружилась Женевьеф.
   - Вера! Вы куда пропадать? Я уже решиль бежить за полицай! - причитала модистка, хлопая удлиненными ресницами. - Я уже договориться про новую партию для циркачей, - уже по секрету сообщила компаньонка, подхватывая Веру под локоток.
   Так и шли на выход из балагана. А позади щебечущей парочки шлепал босыми ногами цыганенок и пересчитывал монетки, доставшиеся ему после дележки с местными воришками.
  
   Глава 9.
  
   Некогда уютный и спокойный дворик гимназии исполосовали женский визг, детский смех и суровые выкрики Варвары. Вера с ужасом глядела на мелькающие туда-сюда серые и цветастые платья, на чемоданы и узелки, расставленные вдоль дорожек. Недовольный дворник-садовник стоял подле выхода и хватался за сердце каждый раз, как какая-то вертихвостка перепрыгивала через молодой росток садовой розы - Епанчина и его жалела.
   Новая учительница сбегала от "нервического срыва" к балагану, а он, балаган, догнал ее в родных пенатах. Крепость, спасительный островок, каким казался дворик за невысоким кованым заборчиком, беспощадно разодрали в клочки новоприбывшие институтки.
   Вера в очередной раз недовольно поморщила носик, когда под самым окном чья-то абсолютно несносная дочурка оскорбила собственную мать. Себе девушка в жизни не позволила бы подобного. Мама хоть и не была столь строга в воспитании и закалке характера Солнцевой, но отцу перечить не могла. Чаще кнут получала Вера, чем пряник. А сладость могли заменить чтением полезной и крайне интересной книги по основам психологии, или зубрежкой высоколетящей мысли, оформленную поэзией буддистского послушника.
   И внезапно сердце сжалось. Не от того, что вспомнились старые обиды, а оттого, что Вера в очередной раз прочувствовала свое одиночество. Придумывая себе задания, ставя себя на канонический пьедестал вершителя судеб целой страны, целой эпохи, Вера забывала, что она абсолютно одна. И не будет в ее жизни - теперешней жизни Епанчиной - друзей и единомышленников. Придется и дальше идти в одиночестве.
   Услышаны были твои мольбы, девочка. Ты стала самостоятельной. Избавилась от гнета. От родительской опеки. От навязанного чужой симпатией или расчетом жениха. Иди теперь. Лети. Свободна!
   А у любой медали имеются две стороны. У чрезмерной опеки - жажда свободы. У свободы - ответственность.
   Вера, не растеряв по жизни врожденного оптимизма, отмахнулась от набежавших мрачных мыслей, расправила плечи и решила - раз вручили ей почетную медаль, не важно, что на оборотной стороне, Солнцева-Епанчина будет гордо нести ее на груди.
   Кстати, о медалях!
   План по возвращению опять же таки в родительское лоно, пускай и генеральское, все еще оставался в силе. Женевьеф сказала, что уже заключила договор на новую партию товара, значит, будут новые денежные поступления. При чем в таких количествах, что держать их в хоть и запертом, но все же ящике письменного стола - небезопасно. Следовало в срочном порядке посетить банк. Благо таковой располагался аккурат за углом.
   Вера присела на стул, провернула крохотный ключик в скважине и выдвинула ящик. Следовало срочно менять отношение к деньгам. Та мелочь, которую принято у нас бросать в соломенную или стеклянную посудину на тумбочке у входа в квартиру, во времена царствования Николая Второго могла спасти кому-нибудь жизнь, не дать умереть от голода и холода. Вера же, по привычке, бросала мелочевку в ящик стола, не заботясь о порядке.
   Вот и сейчас, дернувшаяся коробка с письменными принадлежностями загремела медной чешуей. Копейки копейками, а деньги все же любят счет. Ах, как же не хватает кредитных карт!
   Выбирая из ящика стола монетки, Епанчина загребла и найденный ею на пляже медальон.
   А ведь с него-то все и началось. И бабки наперебой говорили - к счастью!
   Суеверной бывшая студентка не была, но раз нашла, значит что-то это да значит? Медаль, говорите? А пускай!
   Вера поднялась из-за стола, шагнула к висящему над прикроватной тумбой зеркалу, и взглянула на отражение, приложив медальон к груди. Медно-розовый кругляш приклеился к коже, заставив девушку улыбнуться: вот, что значит "как влитой"!
   Интересно, а на чем этот кулон носили раньше? На цепочке? И она порвалась, оставляя своего хозяина без опознавательного знака... Или на шнурке, похожем на те, что обвивают тоненькие шейки мальчишек и девчонок, скрепляя дружбу бога и человека?
   У кого бы спросить? У тети Маши? Так она опять же таки созовет консилиум. И пройдется по всем ступеням проклятий или благословений нашедшему кулон.
   У Зайки? Так он не разговаривает.
   У Женевьеф?
   Вера потерла подбородок в раздумьях. А потом решила - к Женевьеф!
   Модистка, кажется, поджидала Епанчину. Потому как сразу, как узрела гостью в дверях, подхватила под локоток и снова потащила в неизвестном направлении.
   - Что случилось? - Вера еле поспевала за спешащей француженкой.
   Прохожие провожали девушек удивленными взглядами, некоторые шарахались в сторону, а парочка смелых морячков даже позволили себе посмеяться, громогласно сообщив, что спешить больше не надо - вы нашли то, что искали.
   Женевьеф, обычно острая на язычок, в этот раз просто отмахнулась и затащила Веру в помещение непонятного предназначения.
   Кроме компаньонок в небольшом зальчике с огромным пыльным окном в пол пребывали еще пара рабочих, занимающихся побелкой стен.
   Модистка захлопнула за собой дверь. Стекла жалостливо запели.
   - Женевьеф, в чем дело? - возмутилась Вера, отряхивая уже успевшую осесть на рукав седую пыль.
   - Что случилось, что случилось... - перекривляла Веру француженка, - вот, что случилось! - и сунула под нос газетный листок.
   Один короткий взгляд на название и Епанчину качнуло. Две знакомые буквы и непостижимая "ер" заставили встрепенуться. Картинки недавнего происшествия на Александровском пустыре проскакали перед глазами табуном диких лошадей.
   Трясущимися руками Вера развернула пахнущую типографской краской бумагу.
   - Вот! - ткнула аккуратным ноготком модистка в искомую статью.
   Научившаяся уже не обращать внимания на "яти" учительница, пробежалась глазами по диагонали. Автор статьи изобличал нечистых на руку служителей закона. На примере инцидента с Епанчиной, журналист, позволивший себе обливать грязью ни в чем не повинную девушку, разглагольствовал на тему "все полицейские продажны", "все государственные чины заодно с криминальными элементами", "все хранители порядка если не кладут себе в карман копейку, то укладывают продажных особ к себе в койку".
   От прочитанного защипало глаза.
   - Это все неправда... - прошептала Вера, поднимая взгляд и беспомощно опуская руки. - Не было такого... я за Зайку... он его... Женевьеф, за что?
   Частое моргание не помогло - слезы перебороли сопротивление и градом посыпались из глаз. Модистка тут же бросилась обниматься и утешать генеральскую дочь.
   - Эти журналюги такие хамы, - сердилась на писаку француженка, - они никому покоя не дают. Говорят, что другие продажны! А сами?! Готовы написать восхваляющую поэму за деньги. Все продажны! Все!
   Вера мельком глянула на рабочих, безмятежно продолжающих работать на лесах. Заметив озабоченный взгляд подруги, Женевьеф махнула рукой:
   - Глухота! Ничего не слышать! - успокоила она Веру. - Главное, чтобы твоя Елена Игнатьевна тебя с места не попросила! А то, знаешь ведь, языки... они и злыми бывают...
   Предостережение модистки протрезвило Веру лучше ушата колодезной воды. Она вскинула голову, не задумываясь о последствиях, вытерла руками мокрые дорожки на щеках, платочком провела под ресницами, вытирая остатки расплывшейся туши, расправила плечи.
   - Где их редакция? - бормотала себе под нос Епанчина, выискивая заветные строчки.
   - Ты что, собралась в газету идти?! - Женевьеф отшатнулась от компаньонки.
   - Да! Ты со мной?
   Отказать было сложно. Столько решительности во взгляде! Женевьеф кивнула.
   - Только сначала переодеться надо, - модистка кинула короткий взгляд на сиреневое одеяние с широким подолом. - Что-то более строгое.
   Вера была абсолютно согласна. Посему решили, что сначала в салон, потом в гимназию.
   Умные люди говорят: у вас не будет второго шанса произвести первое впечатление. Вера в это искренне верила. Женевьеф, похоже, разделяла эту же точку зрения. И видно, небесам было угодно сделать из компаньонок - подруг. Настоящих.
  
   Завтраки в доме Фальц-Фейнов по обычаю проходили в зимнем саду. Но сегодня выдался настолько приятный во всех отношениях день, что баронесса попросила накрыть на веранде. Кроме спешащего поглотить утренний рацион витаминов Фридриха, за столом, накрытым белой скатертью, заседали Софья Богдановна и Александр.
   Втихомолку радуясь за сыновей, царица херсонских степей попивала из маленькой чашечки травяной отвар. Кофе доктор запретил, да и пускай. Степь сполна одаривала своих почитателей лечебными травами, из которых умелые руки и светлые души творили чудесные тонизирующие напитки. Да к тому же, радостью наполненное сердце билось, словно в молодости - баронесса все ждала объявления даты помолвки, а затем и свадьбы. Вот бы дожить до следующей осени...
   Александр листал прессу. Скорые телефонные послания ничего срочного не содержали, кроме как информации о первом потомстве лошадей Пржевальского, и те - важнее для Фридриха.
   Софья Богдановна потянулась за печеньем, Фридрих активно вытирал салфеткой губы, когда Александр дернулся, подбил стол ногой, да так сильно, что посуда задребезжала, а ложки попадали на пол.
   - Саша, что с вами? - забеспокоилась хозяйка заводов, газет, пароходов.
   Но сын не ответил. Закусив губу от напряжения, подавшись вперед, он прыгал взглядом со строки на строку, глаза его становились все больше, щеки вспыхнули багрянцем.
   - Александр! - баронесса повысила голос. - Потрудитесь объяснить...
   Договорить хозяйка дома не успела - молодой барон бросил газету на стол, накрыв добрую половину блюд, вскочил, опрокидывая стул, и понесся в дом, на ходу отдавая распоряжение подогнать автомобиль к парадному входу.
   Удивленная поначалу баронесса, сидела с открытым ртом. Такого неуважения к старшему поколению никто из семьи Фальц-Фейнов не проявлял с рождения первого ребенка. Затем удивление сменилось замешательством, и уж затем - злостью.
   - Фридрих, что там?! - нахмурила брови баронесса, глядя на второго сына.
   Животновод-любитель мысленно отблагодарил брата за "подарочек" - строгая мать теперь будет отыгрываться на Фридрихе, знающем не более ее самой.
   Однако Александра не смущали ни мысленные проклятия, адресованные братом, ни гнев строгой, но справедливой матери. Он на всех парах мчался в город. В редакцию провокационной газеты "Югъ". Александр был уверен: новый редактор, как и полдесятка предыдущих, долго не задержится на посту.
   Опубликовать подобный материал без доказательств, очернить незнакомого человека, тем более - девушку. И не побоялся назвать настоящее имя генеральской дочери! Не испугался отцовского гнева!
   А Залесский? Фальц-Фейн был уверен: по прибытию в редакцию он обязательно застанет доброго знакомого в гостях у редактора "Юга", а то может, и не застанет. Что будет еще лучше - успеет набить морду писаке до приезда полиции.
   Бурная фантазия и праведный гнев нарисовали перед глазами кровавую картину разборок. И так красочно нарисовали, что Александр сам себя испугался. Ударил по тормозам - машину занесло.
   Когда поднятая машиной дорожная пыль улеглась, а морщины на лбах нахмуренных людей в поле разгладились, барон смог взять себя в руки. Где ж это видано, чтобы достопочтенный господин опускался до уличной драки? Конечно, и в Александре живет дикарь, однако держать свою животную сущность в узде удавалось при любых обстоятельствах. Что же изменилось в этот раз? Женщина? Их было много, но ни одна не смогла бы стать достойной подобной жертвы. Честь превыше всего...
   - Дьявол! - Александр стукнул по рулю. Как же все-таки хотелось набить морду! И именно за Веру. За женщину, которая не достойна... или все же достойна?
   Поправив прическу и рассчитав до мелочей все свои дальнейшие шаги, барон тронул машину.
   Улица Греческая бурлила. Мало того, что довольно большое количество газетных редакций базировалось именно здесь - вблизи к издательским мощностям, а проще говоря, поближе к типографиям, так и еще подлитое в скандал масло оживило публику.
   Вход в дом номер четырнадцать уже сторожили полицейские. Александра не пустили и ему пришлось ждать на улице. Сидя в машине и дожидаясь появления исправника, барон, неожиданно даже для себя самого, закурил сигару. То ли пары никотина застили глаза, то ли гнев по дороге не вполне выветрился, но Фальц-Фейн не замечал вокруг себя ничего: ни усилившегося внимания репортеров, ни недовольного сопения одного из городовых, бурчащего себе под нос, что появление барона в непосредственной близости к скандальному учреждению делает только хуже, как ему - барону, так и исправнику.
   - Александр Эдуардович, - раздалось совсем близко, - что вы здесь делаете?
   Фальц-Фейн обернулся, чтобы узреть совершенно несвойственное полицейскому с большим опытом работы обеспокоенное выражение лица.
   - Дмитрий Дмитриевич, - начал Александр, открывая дверцу, заставляя Залесского посторониться, - я к вам приехал, чтобы...
   - Барон, прошу вас, - перебил собеседника полицейский чин, - вам не следовало тут появляться. Я понимаю ваш интерес и обеспокоенность. Но своим присутствием вы лишь делаете хуже.
   Александр замер, так и не отпустив дверцу машины.
   - Езжайте в городскую управу. Я буду там через четверть часа. Там и поговорим.
   Барон коротко кивнул, сел в машину и укатил в указанном направлении. Сам же исправник, как и обещал, последовал за фабрикантом ровно через четверть часа. Двое в форме так и остались немыми стражами у главного входа в редакцию.
   Женевьеф понадобилось полтора часа на переодевание. Сначала Вера дергалась, злилась. А потом успокоилась, расслабилась и посветила свободное время общению с гостеприимной и довольно говорливой птицей - белым попугаем - символом салонов Женевьеф.
   Удивив в очередной раз компаньонку, Вера переоделась в рекордно короткие сроки, и к обеденному времени обе девушки уже выходили из брички у главного входа дома номер четырнадцать по улице Греческой.
   - Ты понимаешь, Вера, это ведь реклама для меня, - оправдывалась Женевьеф.
   Сблизившись на почве решения общей проблемы и восстав против общего врага - несправедливости, компаньонки перешли в личном общении на "ты".
   - Я же планирую открывать фотографический салон - мы там уже были, - Вера вспомнила небольшое помещение с молчаливыми работниками на лесах, - и эта публикация с карикатурой на меня летающей - это замечательная реклама. Вот подумай: чтобы поймать момент вашей настоящей жизни, следует обратить свой взор на фотографический салон Женевьеф. И без всяких там "госпожа" или "мадмуазель".
   Похоже, чтобы скрыть свой собственный мандраж, француженка болтала без умолку. В отличие от Веры, которая поднималась на второй этаж молча, модистка заполняла собой все пустое пространство в голове Епанчиной, и последняя была подруге бескрайне благодарна.
   По лестнице, сбивая друг друга с ног, носились посыльные, журналисты, секретари, снова посыльные. Никто не обращал внимания на гостей, все были крайне озабочены и довольно крикливы. Уточнить направление движения не представлялось возможным, посему девушки шли вдоль распахнутых дверей, читая таблички.
   Замедляя шаг у очередной двери, и бредя дальше, подруги переглядывались и порою посмеивались украдкой над смешными фамилиями. А когда впереди появились два полицейских, заподозрили, что и им самим надо именно в тот кабинет.
   Двое в форме стояли у входа, не обращая внимания на окружающую их суету, презрительно посматривали на мелькающих в коридоре журналистов. Видимо, ни в грош не ценили чужой писательский труд.
   В самом же кабинете обнаружились двое. Один бегал и суетился, второй стоял соляным столбом и молча наблюдал за чужими метаниями.
   Мужчина помладше, бегающий от книжного стеллажа к письменному столу и обратно, постоянно тер нос, словно был простужен, и вполголоса отдавал приказы другому мужчине - постарше. Когда же стоящий в дверях полицейский громко кашлянул, подпрыгнули все: и Женевьеф, и Вера, и мечущийся в кабинете мужчина.
   - На выход! - скомандовал страж порядка и некрасиво повернулся, заслонив широкой спиной Женевьеф весь обзор.
   Модистка недовольно засопела, но тратить силы на возмущение поведением полицейского не стала - еще предстоял разговор с редактором газеты.
   Кабинет руководителя беспартийной, ежедневной, литературно-общественной газеты размерами напоминал теть-машину кладовую, а оставшийся в одиночестве седовласый мужчина - короля крыс.
   От подсунутого воображением сравнительного образа Епанчину передернуло. Одновременно с этим Женевьеф чихнула. Что и привлекло внимание мужчины.
   - Чем обязан? - длинный нос высунулся из светлого кабинета в темный коридор. Пригласить дам в комнатушку, наверное, не позволило воспитание.
   - Я хотела бы подать жалобу...
   - А вы собственно, кто? - нос снова зашевелился, как и тонкие усики над верхней губой обитателя кабинета.
   Вместо ответа Вера подсунула утренний номер газеты, раскрытую на странице со скандальной статьей.
   - И что? - вновь поинтересовался господин "нос".
   И Веру прорвало:
   - А то, достопочтенный, что этим заявлением и статьей вы нарушаете мои гражданские права, печатаете непроверенную информацию, бездоказательно очерняете человека, унижаете его достоинство. Я могу подать на вас в суд за нанесение морального вреда, душевных страданий, и потребовать материальной сатисфакции, связанной с упущенными возможностями.
   - Чего? - длинный нос обзавелся парой пятикопеечных глаз.
   - Вы поставили пятно на моей репутации, и теперь его можно будет смыть только кровью по закону гор! - ввернула Епанчина и только сообразила, что чрезмерное цитирование гайдаевских шедевров может сыграть плохую шутку. Однако отступать поздно. А тут еще и Женевьеф вынырнула на свет и поддакнула. Кто-кто, а француженка считать деньги умела. И очень ей приглянулась формулировка "возмещение материальных убытков, связанных с упущенными возможностями". Красиво звучит!
   - Госпожа Епанчина? - проблеял крысиный король и попятился в кабинет.
   Вера, почуяв победу, ринулась на таран:
   - Кроме того, вы должны в следующем номере газеты напечатать опровержение.
   - Да-да, будет, будет опровержение, не стоит беспокоиться. И компенсацию вам выплатят. Только, прошу вас, не нужно в суд.
   Восходить на новую карьерную ступень крысиный король желал в незапятнанном мундире. То, что Силкина арестуют и задержат надолго - бывший замредактора Эпштейн не сомневался, а повесить на бывшего редактора затраты на выплату сатисфакции обиженной барышне - раз плюнуть. И волки сыты, и овцы целы, и чабану вечная память.
  
   Разговаривать с бароном в городской управе Дмитрий Дмитриевич Залесский отказался. Сославшись на вездесущие ушные раковины, предложил переговорить на глазах у всех, но в большей безопасности - на улице.
   - Такое поведение недопустимо! - возмущался Александр. - Непрофессионально, аморально... Они же испортили барышне репутацию. А ведь она - учитель! Чему может научить обвиняемый в краже? Елена Игнатьевна в шею погонит. И куда бедной деваться?
   В то время, как барон нервно шагал вдоль своей машины, измеряя расстояние тремя шагами - туда-обратно, туда-обратно - Залесский стоял молча и ждал, пока Фальц-Фейн выговорится.
   - Елена Игнатьевна никогда не жаловала писак. А тем более эту обновленную версию газеты. Если Гошкевич держал своих железной рукой, то эти новенькие, похоже, специально провоцируют публику.
   Виктора Ивановича барон знал. Частый гость на званых вечерах, интересный собеседник, археолог-исследователь, радеющий за историческое прошлое родного края, всесторонне образованный и энергичный человек. Такой в жизни бы не позволил себе напечатать подобный "обличительный" материал.
   Наконец, Александр спустил пар, и остановился, глядя на полицейского:
   - Надо срочно ехать в гимназию и спасать репутацию Веры Николаевны.
   Чиновник покачал головой.
   - Это будет новым витком скандала. Ведь вы даже не представлены друг другу.
   Фальц-Фейн не мог не согласиться: не представлены, не знакомы, общих друзей нет, в одном обществе не присутствовали. Бог что могут подумать про молодую особу. Да и еще одно "неудобство", работающее в том же учебном заведении - красавица Маргарита...
   - Одна надежда на вас, Дмитрий Дмитриевич, - тихо проговорил Александр, заискивающе глядя на губернского исправника.
   Залесский только понимающе кивнул и, попрощавшись, зашагал на противоположную сторону улицы - до женской гимназии от городской управы было рукой подать. Или как говорили одесситы - два раза сапогом кинуть.
  
   Глава 10.
  
   То, чего так опасалась Епанчина - не случилось. Каким-то непостижимым образом скандал обошел девушку стороной.
   Придя с покаянной головой к директрисе, Вера получила в наказание укоряющий взгляд Варвары, да еще Елена Игнатьевна погрозила пальцем, мол, попробуй только еще раз...
   Оставалось только благодарить небеса за чудесное избавление от позора. Пускай не как человек эпохи правления царя, но как историк Вера знала, что значило для девушки потерять честь, а для уважаемого человека - потерять репутацию.
   К первому дню преподавания новая учительница готовилась особенно тщательно, благо комната, в которую так и не подселили никого, оставалась в полном ее распоряжении. Было время и для расслабляющей медитации, и для прически, и для макияжа, и для одевания. В классную комнату Вера решила зайти вместе со звонком.
   Ученицы второго класса выглядели почти так же, какой помнила Вера свою мать на черно-белых фотографиях: одинаковые темные платья с кружевными воротничками, передники, чтобы не испачкать одежду чернилами, косички, заплетенные подругами с выбивающимися непослушными локонами, и удивленные глаза.
   Слава Богу, что именно удивление читалось на лицах подопечных. Увидеть страх было бы куда хуже.
   Традиционно поприветствовав учителя и получив разрешение присаживаться, девочки заняли свои места и затихли. Улыбаясь уголком губ, Вера окинула взглядом аудиторию. Задержала внимание на каждой девочке на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы ученицы почувствовали свою значимость.
   - Кто у нас старшая класса? - спросила Вера, хитро прищурив глаза.
   На зов из-за парты вышла хрупкая курносая девчушка: кудрявые волосы были покрыты сеткой, но все равно выбивались из-под нее - уж слишком короткими были, платье застиранное и латанное, немного великовато, видно, от старшей сестры перешло.
   - Отлично! - констатировала Епанчина и поставила на рабочий стол разрисованную узконосую крынку, одолженную у работников кухни и запечатанную обычной смолой. - Вот это нам передал один очень важный человек. С просьбой.
   Вера понизила интонацию, перейдя на заговорщицкий тон, и многозначительно оглядела аудиторию.
   - Этим летом я встретилась с археологом - мистером Дэвидом Кингом. Он как раз возвращался со своей супругой с места раскопок. Он так увлеченно рассказывал про находки, что не заметил, как к нашей компании пристроились субъекты подозрительной наружности. А когда мы очнулись - было уже поздно. Нас окружили.
   Девчушки раскрыли рты, хватая каждое слово на лету. Еще никогда в жизни их учебный день не начинался так интересно.
   - Эти субъекты, угрожая нам ножами, потребовали отдать то, что им не принадлежит. - И Вера кивком головы обозначила предмет, стоящий на столе. - Но мистер Кинг был не из робкого десятка. Он ввязался в драку! А я схватила кувшин и побежала так быстро, как никогда раньше не бегала.
   Напряжение в аудитории все росло. Гимназистки затаили дыхание.
   - Драка продолжалась, а я все бежала и бежала. Я слышала крики - бандиты послали за мной погоню! А потом я забежала в тупик! - кто-то ахнул, послышался скрежет ножек стула, шепотки. - И я не знала, что делать. Я стояла у стены, прижимала к груди кувшин, и слышала, как приближаются шаги. И вдруг... кто-то подергал меня за рукав. Я посмотрела вниз и обнаружила мальчишку. Вот такого же, как вы - маленького и симпатичного. И он потянул меня за собой. В стене открылась маленькая дверца и мы нырнули в нее. Это была какая-то ниша, прохода дальше не было. И мы замерли, затаились, как мышки.
   Было хорошо видно, как ученицы переживают - они непроизвольно втянули головы в плечи и сжали руки в кулачки.
   - Мы слышали, как прибежали бандиты, искали меня, но не нашли, и убрались прочь, - аудитория облегченно выдохнула. - А потом я вышла, и мой спаситель довел меня до дома. А утром я нашла записку на столе. Мистер Кинг должен был срочно уезжать. И он просил спрятать древнюю посудину. А я подумала, где лучше всего спрятать то, что будут искать?
   Глянув вопросительно на учениц, Вера кивнула головой, подначивая искать ответ. Девчушки стали переглядываться, боялись высказать предположения...
   - Прятать надо на самом видном месте, - подсказала Вера, - поэтому мы поставим наше сокровище рядом с такими же!
   Первой сообразила староста - недаром ее назначили на ответственный пост. Девочка схватила псевдо-амфору, и отнесла в конец аудитории, поставила на полку рядом с похожими посудинами.
   Ученицы загалдели: столько всего интересного произошло с новой учительницей. И наверняка, у нее есть еще много чего интересного рассказать.
   - Меня зовут Вера Николаевна, - представилась Епанчина, когда волнения улеглись, - и мы будем с вами изучать историю Древнего мира.
   На последних словах Вера снова понизила голос и сверкнула глазами, повергнув слушательниц в новое состояние экстаза.
   Одновременно с этим в воздух взметнулась тонкая ручка старшей класса.
   - Вера Николаевна, - девочка встала и с позволения учителя задала вопрос, - а что внутри сосуда?
   - Ну, как же? - удивилась Епанчина. - В таких емкостях обычно хранят самое ценное - сердце фараона!
   Нарочито невинная интонация, которая, по сути, должна была сыграть роль успокоительного, произвела впечатляющий эффект - класс взорвался возгласами.
   И пока молодые барышни делились друг с другом только что полученной информацией, Вера внимательно рассматривала старосту класса: та прищурила глаза, еще раз повернулась к кувшину, и сделав собственные выводы, села на место.
   Интересно, думала Вера, столько времени пройдет прежде, чем кто-то из девочек задаст следующий вопрос: почему египетская посудина разукрашено довольно знакомыми росписями?
   Следующее занятие у новой учительницы было по расписанию через урок - окно по-простому. Вера знала, с девочками постарше будет труднее. Это вам не соплячки, готовые верить первому встречному. Этих интересной историей не купишь. Придется искать подход к каждой отдельно, потому как перепады настроение и играющие гормоны - это... это... Вера даже не могла найти объяснение. Научное не подходило в силу собственной сухости, а по-человечески...
   В открытую дверь постучали.
   - Варвара Николаевна, здравствуйте, - Вера встала со стула, приветствуя заместителя директора гимназии, по пути подумала, как хорошо, что родители так неразборчивы в именах: называй кого хочешь Николаевичем - и не ошибешься.
   - А что это у вас двери нараспашку? - вместо приветствия, произнесла Варвара, застряв на пороге.
   Вера нахмурила брови, пытаясь понять, где допустила ошибку.
   - Это же перерыв и вы должны проводить его в тишине, - продолжала напутствовать Варвара. - Чтобы ничто не отвлекало готовиться к следующему занятию.
   - А меня не отвлекает...
   - Так должно быть! - рыкнула замдиректора и, не выслушав оправданий, вышла вон.
   - Вот и прокол, - пробормотала Вера, вжимая голову в плечи, когда дверь с грохотом захлопнулась.
   А затем нутро заполнило возмущение, да настолько сильное, что Епанчина широким чеканным шагом подошла к двери, распахнула створку и еще стулом подперла.
   - Новая методика, - отчитывалась генеральская дочь перед невидимым контролером, - учитель должен вливаться не только в процесс учебы, но и сближаться в минуты перерывов. Разрешается даже играть в динамические игры во дворе, либо позволять гимназистам находиться в классе и в перерывах между занятиями.
   А с третьим классом, действительно было труднее. Это вам не общеобразовательная система образца "нерушимого". Тут в первый класс не шли исключительно в семь лет - разброс был куда более ощутимый.
   Заходя в аудиторию, девушки постарше окидывали оценивающим взглядом новую преподавательницу, и занимали последние ряды, чтобы с началом урока абсолютно не скрываясь, листать вестник моды.
   Те, что были явно помладше возрастом, старались не отставать от более взрослых одноклассниц, и с еще большим усердием старались не обращать внимания на учителя.
   Вера встала из-за стола, привлекая к себе внимание, подняла и вновь опустила книгу. А затем громко и не менее демонстративно захлопнула ее. На какой-то миг хлопок заставил замолчать студенток. Этим моментом и воспользовалась Вера.
   Выйдя из-за учительского стола и спустившись с кафедры, Епанчина стала медленно приближаться к окну. И даже начала говорить, но явно обращаясь не к аудитории.
   - Падение Римской империи началось с обычного отказа одному из воинов в повышении. Аларик, так звали командира гарнизона, который защищал северные римские границы, превосходно зная стратегию и тактику римских полководцев, собрал свою армию и двинулся на столицу мира.
   Дойдя до подоконника, Вера провела по нему рукой, отмечая, как тихо стало в классной комнате, и запрыгнула на окно, усевшись лицом к ученицам и, упершись спиной в откос.
   - Слишком высоки были римские стены, слишком прочны, - продолжала Вера, глядя на стену позади студенток, - и Аларик решил взять город измором. Он перехватывал все поставки зерна, он не пускал обозы и ждал, когда жители города сами откроют ему ворота. Так продолжалось два года.
   Преподавательница сделала паузу, перевела безразличный взгляд на шепчущихся на последних рядах модниц, и снова продолжила рассказ:
   - Измотанные голодом римляне стали убивать и есть своих же соседей, - кульминация пришлась по вкусу гимназисткам, они заерзали на стульях, отложили журналы, - и продолжали устраивать бои гладиаторов!
   Дальше все пошло, как по маслу. Необычное положение учителя, передвижения Веры по классу, рассказ совсем не по учебнику и обещание на следующем уроке обязательно рассмотреть историю римского платья, пускай не покорили третьеклассниц, но привлекли внимание.
   Епанчина была довольна.
   А вот консервативная и строгая Варвара все шпионила. Проходя мимо открытых дверей в перерывах между уроками, ненароком задевала створку, отрезая Веру от шума коридора. Затем, когда появился стул, стала аккуратно его двигать, и снова закрывать проход.
   Но в один из дней все же поплатилась. Вера, понимая, что словами делу не поможешь, а идти против завуча - неблагодарное и совсем неблагородное дело, попросила местного столяра выточить деревянный треугольник, который вставила в дверную щель. И в один из дней, когда конструкция заняла свое место, а стул предусмотрительно убран, Варвара - серый кардинал гимназии - в очередной раз патрулировала коридор. Проходя мимо исторического кабинета, заложив руки за спину, и не обнаружив привычно торчавшего у входа стула, радостно пнула дверь ногой. Створка проворно отлетела от Варвары, и еще проворнее поспешила назад. Прямо навстречу распахнувшимся от удивления глазам и выскочившим на высокий лоб бровям. Руки, естественно завуч выставить не успела.
   - И-и-и, - донеслось из коридора, и Вера поспешила на зов.
   Варвара сидела на полу, раскинув ноги в стороны и держась на расквашенный нос. Вокруг очень быстро собрались любопытствующие, кто-то протягивал платок, но завуч все никак не могла оторвать руки от лица и продолжала тоненько пищать.
   - Варвара Николаевна, как же вы так неаккуратно, - хлопотала вокруг завуча Епанчина, отправила девочек за водой и платками, других - за доктором. - А я тут двери закрепила, а то сквозняк, знаете ли, постоянно норовил закрыть их. Ай, как же нехорошо! Лед бы вам приложить. Есть на кухне лед?
   Кто за что боролся, на то и напоролся - гласит народная мудрость. Своевольный "сквозняк" больше не трогал двери исторического кабинета.
   Дни текли за днями. Про новенькую судачили, смотрели криво на совместные с институтками уроки танцев, приписывали роман с учителем хореографии, завидовали тому интересу, что проявляли ученицы к урокам истории.
   Однажды Епанчину вызвали на ковер. Елена Игнатьевна хотела узнать, отчего во время уроков ученицы позволяют себе шуметь, и почему при таком непорядке, успеваемость учениц Веры Николаевны неуклонно ползет вверх.
   - Они ведь дети, - стала оправдываться учительница истории, - им трудно сидеть на одном месте пятнадцать минут. Я уж не говорю про академический час. Их надо отвлекать от основной темы, тогда, поддерживая процесс обучения ассоциациями, материал будет усваиваться лучше.
   - А вот эти ваши... - директриса замялась, - "пальчики"... Это что?
   Вера нахмурила брови, пытаясь понять, о чем речь.
   - Мы писали, мы писали, наши пальчики устали? - предположила учительница и получила утвердительный кивок головой. - А это расслабление внимания. Небольшой перерыв, чтобы проветрить мозги.
   Теперь настала очередь директрисе хмурить брови. Вера тут же стушевалась.
   - Мне кажется, что это лишнее, - Елена Игнатьевна сжала губы.
   Генеральской дочери стало обидно: так старалась она не ради успеваемости, не ради себя, а ради детей. Так и учиться веселее, и желание учиться вообще не пропадает. И Вера пошла ва-банк:
   - Это новые методики. Нам преподавали их на курсах. И они работают. Да вы и сами видели результат.
   Вера гордо вскинула подбородок, а директриса нехотя кивнула. На этом аудиенция была закончена. Назревающая буря улеглась, но лишь для того, чтобы уже через неделю разбушеваться с новой силой.
   В директорский кабинет Вера шла, весело болтая с Эдуардом Артуровичем. Учитель танцев не шел - летел, поэтому в довольно тихое помещение преподаватели зашли просто-таки торжественно.
   - Очень хорошо, - директриса гимназии встала из-за стола, - теперь все в сборе.
   Стушевавшись под десятком взглядов, Епанчина присела на краешек стула, так же, как сидели и остальные дамы в комнате.
   А дальше началось неимоверное. Корившая неделю назад Епанчину за новые методы Елена Игнатьевна, сегодня ставила в пример новенькую. Более того, заставила провести образовательный инструктаж для старых учителей.
   Но совсем плохо стало, когда заведующая процессом обучения сообщила, что в Бестужевские курсы, на которых и училась Вера, был отправлен запрос на предоставление материалов для изучения новых методик.
   Епанчина спала с лица. Стоит ли объяснять, чем грозило разоблачение? А ведь никаких обучающих новой методике материалов в природе не существовало.
   Помощь пришла совсем с неожиданной стороны. Маргарита Блажкова, невзлюбившая Веру с первых дней знакомства, в очередной раз презрительно и хитро взглянула на Епанчину, и посоветовала:
   - Так, а зачем ждать материалов? Пускай Вера Николаевна сама их и напишет - небольшую методичку, а папа ее напечатает в том количестве, которое нужно будет для нашей гимназии и для остальных учебных заведений.
   Знала бы Маргарита, что своим желанием выслужиться перед директрисой, спасает репутацию новой учительницы, ни за что бы не произнесла эти слова.
   После непродолжительного мастер-класса с рассказом элементарных "разминок для проветривания мозгов", Елена Игнатьевна отпустила всех по домам. Институтские коридоры опустели и, казалось, было слышно, как паук плетет свою сеть под высоким побеленным потолком.
   Вера решила задержаться.
   - Елена Игнатьевна, за что? - жалобно пропищала Епанчина. - Они ведь теперь меня ненавидеть будут. И так смотрят свысока, в столовой едят за отдельным столом... Лучше бы вы сами рассказали про эти "уловки учителей".
   Директриса прервала жалобы:
   - Вы, Верочка, не замечаете очевидного. Да, они вам завидуют, и будут продолжать завидовать. Но от этого не станут учить наших девочек лучше. А вы свои достоинства и заслуги не принижайте. Не надо... вы думаете, почему на всю Херсонскую губернию гремело имя сестер Гозадиновых? Потому что мы были красавицами? Нет. Иностранками? Нет! Потому что мы были другими. И не побоялись пойти против течения. И у нас были недоброжелатели и завистники.
   Но сколько бы ни уговаривала Елена Игнатьевна Верочку, страхи и опасения так и не покинули новую учительницу.
   Каждый день цветная копия настоящей Веры Николаевны Епанчиной - Вера Солнцева - покоряла вершины: страх оказаться разоблаченной подгонял и путешественница во времени проводила много времени за изготовлением накладных ресниц, беспокойство за девочек заставляло придумывать новые и новые способы обучения, тревога за будущее, которое, вполне возможно, уже будет совсем не таким, как помнила Вера.
   Когда до осеннего бала оставалось несколько дней, а мандраж от классического "что надеть?!" вытеснил все другие боязни, к учительнице подошли студентки третьего класса. Зачем? Попросить сделать их такими же красивыми, как сама Епанчина.
   Оказывается, сама того не замечая, Вера покоряла не только умением проводить уроки, но и замысловатыми плетениями кос. Было оговорено, что все девушки, которые будут петь на благотворительном музыкальном вечере, предшествующем осеннему балу, заплетут косы-ободки, символично венчая себя коронами. А девочки помладше обойдутся косой-паутинкой.
   В день подготовки к балу и благотворительному вечеру нервировали все и всё. Вера еле сдерживалась, выслушивая детское наивное щебетание воспитанниц: процесс плетения кос небыстрый и нелегкий, даже при наличии помощниц из салона Женевьеф, которая специально ради благотворительного вечера закрыла цирюльню и магазин, посвятив все время своих подчиненных уходу за волосами студенток. Девчонки наперебой хвастались пополнениями гардеробов. Впервые за многие годы директриса позволила институткам переодеться в нарядное после выступления на вечере. Но еще больше умы гимназисток занимали мысли о встрече с воспитанниками мужской гимназии.
   Конечно, они - воспитанники - никогда не упускали случая и звали девочек с собой на гуляния в Александровском парке. Но бал - это совсем-совсем иное. Тут можно показать себя во всей красе и совершенно официально, без косых и строгих взглядов взрослых.
   У Веры голова шла кругом от выдаваемой информации о достоинствах и недостатках будущих мужчин. Разобравшись поскорее с прическами, она сбежала к себе.
   Закрывшаяся за спиной дверь отсекла шумы, но часть звуков все же пытались пробраться в щели. Вера еще раз кинула взглядом на приготовленный наряд, тяжело вздохнула и уселась на кровать, сцепив руки в замок.
   Вот она - жизнь. Бьёт ключом. Но ведь это не ее жизнь... почему тот, кто решил отправить девушку не самого аналитического склада ума в малоросский прованс, не озаботился выдать инструкции? Ну, или на худой конец, поставил цель.
   Вере очень не хотелось повторения истории с революцией, Первой, а тем более Второй Мировой. Но без полных данных, без схемы действий, как она - совсем не ключевая фигура - может повлиять на ход истории?
   - Ну, Петр Васильевич, припомню я вам скучные лекции, когда вернусь! - погрозила Вера кулачком пустоте комнаты, а затем снова сникла: - если вернусь... (внимание! Добавлено упоминание о лекторе во второй главе).
   Ближе к вечеру, когда одетые и причесанные гимназистки упорхнули в направлении Императорского русского музыкального общества и музыкальных классов, в комнату к учительнице истории постучалась Женевьеф.
   Вера, не вставая с места, дала разрешение на вход.
   - Что случилось? - Женевьеф влетела в комнату окрыленная, но увидев состояние подруги, тут же поспешила на помощь. - Что произошло?
   Епанчина все так же сидела на постели, сцепив руки в замок и смотрела точно перед собой. Лицо бледное, глаза потухшие. Модистка присела рядом, взяла руку подруги в свою.
   - Так что случилось?
   - Жизнь... - вяло, но все же отреагировала Вера.
   - Что жизнь?
   - Жизнь случилась, - все же объяснилась Епанчина. - Бурлит, цветет и пахнет. Но это не моя жизнь. Я здесь не должна быть. Все чужое. Такое... настоящее.
   Женевьеф тяжко вздохнула и тоже уставилась на стену.
   - Как ты права, Вера, все вокруг - чужое. Из другого мира. Не из нашего.
   Учительница встрепенулась, глянула на подругу с подозрением, но та продолжила и надежды рухнули:
   - Я ведь тоже сюда сбежала подальше от столичной жизни. Почувствовала себя свободной от условностей, бизнесом занялась. А оказалось - все шелуха. Чтобы не прогореть, пришлось снова играть роль ясноокой куклы. Глупышка, но такая миленькая. Понимаешь?
   Вера повела плечом. И понимай, как хочешь. Ей-то самой роль подсунули. Опальная дочь, страх разоблачения.
   - А еще чулки эти... - Вера не заметила, как произнесла вслух.
   - Какие чулки? - тут же откликнулась модистка.
   - Осень пришла, скоро придется чулки носить, пояс для них. Это же так неудобно! И штаны не наденешь...
   - Да-а, - с еще большей скорбью выдохнула француженка, - вон недавно совсем, как раз перед твоим приездом, две отдыхающие приехали, и решили вечерком продефилировать по проспекту в юбке-брюках. Ой, какой скандал был! Их даже помидорами забросали. И яйцами. Если бы еще хлебом кинули, была бы очень хорошая маска для лица - на пять лет молодеешь сразу.
   Вера хмыкнула и повернула голову к модистке - кто о чем, а немой о солнце.
   - Мон ами, - Женевьеф широко улыбнулась, - ты знаешь, что под юбкой не видно, что на тебе надето, и никто не увидит, только если ты не станешь танцевать "Кан-Кан".
   - А что, его в программу танцев не включили? - Вера наиграно схватилась за щеки и захлопала глазами.
   Хозяйка косметического салона бодро подскочила с кровати:
   - Одеваться! Быстро! И ресницы не забудь! Сегодня соберется высший свет этого захолустья - будешь моей ходячей рекламой!
  
   Глава 11.
  
   До здания музыкального общества добирались пешком. Небо хмурилось, но испугать спешащих на праздник горожан не смогло.
   За пару месяцев пребывания в старом Херсоне, Вера так и не привыкла к изобилию архитектурных форм и открытым пространствам уже довольно большого города. Почти семьдесят тысяч населения - это вам не хутор в десять хаток. Одна культурная жизнь чего стоила: музыкальные вечера, синематограф, клубы по интересам, гонки, скачки, театры...
   Наступающие сумерки бежали наперегонки с зажигающимися фонарями. Город уже дорос до электрического освещения центральных улиц, однако темные проулки все еще пугали одиноких путников.
   Не привлекать к себе внимание Женевьеф не умела: раскланивалась с каждым встречным, останавливалась, объясняла, куда держит путь, отмахивалась от пристойных и непристойных предложений, поступающих от приличных и не очень прилично одетых субъектов. Вера предпочитала молчать и не вертеть головой.
   Центральный вход был украшен живыми цветами, при чем не срезанными, а выращенными в горшках - реклама сообщества любителей комнатных растений.
   От изобилия ароматов щипало в носу. Сама Вера предпочла капельку давно знакомого (смешно звучит) запаха торговой марки "Герлен".
   Не успели гостьи войти в помещение общества, как навстречу им, поправ все законы приличия и двинувшись против течения, направился пузатый господин с пышнейшими бакенбардами, облаченный во все белое.
   - Женевьеф, ма шери! - пробасил он, раскинув руки в стороны, словно собирался сгрести француженку в кучу и тискать долго и страстно. Но вместо этого, большой и добрый снеговик извернулся и в галантном полупоклоне пожал руку модистке. - Моя благоверная в восторге от корсета, приобретенного у вас на прошлой неделе. Вы не представляете, ма шери, она целую неделю ходит довольная и ни разу не упрекнула меня ни в чем. Вы - волшебница, ма шери! Просто богиня.
   - Эдвин, как всегда, льстит, - Женевьеф обернулась к Вере и заговорщицки подмигнула, - это у него в крови. Позвольте вам представить. Вера Николаевна Епанчина, крайне скромная особа, хоть это и не умаляет ее талантов.
   - Еще одина нимфа в окружении богини, - расщедрился на комплимент пузатый снеговик, - Людвиг Эдвин Каруано, британский вице-консул и уполномоченный консул Турции.
   Вера качнула головой, отвечая на приветствие, и как можно незаметнее вытерла кружевную перчатку об юбку - уж слишком горячи были пальцы вице-консула.
   Лестница на второй этаж, выстланная ковровой дорожкой, показалась Епанчиной довольно крутой, но соизмерив высоту потолков и длину пролетов, согласилась с архитектором. В еле заметные узоры обоев вросли кованые латунные светильники, вездесущие римские шторы колыхались каждый раз, как мимо них проходили гости.
   Главный музыкальный зал не имел сцены. Ее заменял невысокий подиум, на котором размещался огромный черный лакированный крокодил. Рядом с роялем в два ряда выстроились ступени, на которые, по идее, должны были взбираться выступающие с номерами институтки.
   Вера насчитала восемь колонн с двух сторон зала. Ровно со второй по счету колонны от сцены, служители храма искусств расставили стулья. Полукругом относительно сцены и широко, относительно друг друга, так что любой, кто пожелает покинуть зал, не зацепит рядом сидящего, не осквернит мелодию диссонансом скрежета ножек стула о паркет.
   Кстати, о паркете. Такого Вера не видела даже в самых дорогих домах друзей родителей. Мастеру, который руководил работами, умельцам, которые укладывали доски, уборщикам, которые хранили целостность поверхности - слава!
   - А вот и мой помощник! - вновь пробасил вице-консул, протягивая руку в сторону высокого мужчины, затянутого в узкий и длинный сюртук. - Фредерик Дрэйзен...
   Дальнейшие разъяснения кто и зачем, Вера пропустила мимо ушей. Самым главным было то, что она уже встречалась с этим господином, и не при самых располагающих обстоятельствах. Вспомнился жаркий летний день, улетающая шляпка и нелицеприятное высказывание в адрес маленького рыцаря сердца.
   - О, Женевьеф, вы великолепны, как всегда, - помощник консула аккуратно разорвал круг обступивших его девушек, завладел ладонью модистки и, не отрывая взгляда от яркого румянца на щеках француженки, по старинке поцеловал пальчики.
   "Да, за такие глаза и подобные взгляды можно и на плаху пойти", - подумалось Вере, когда Фредерик Дрэйзен повернулся к ней.
   - Вера Николаевна Епанчина, учительница истории в женской гимназии, - меж тем продолжал представление вице-консул.
   Помощник Эдвина поначалу засветился, однако при упоминании должности спутницы Женевьеф, сник и, даже не сделав шаг навстречу, легко пожал руку генеральской дочери. Видимо, решил, что советник царя по военным кампаниям всего лишь однофамилец, и никак Епанчина не могла бы стать простым городским учителем, да еще и в провинции.
   - Первый же вальс - мой, - Фредерик вновь перевел взгляд на француженку, и получив кивок согласия, раскланялся.
   - Ринулся покорять новые вершины, - хмыкнул ему вслед вице-консул, ничуть не смущаясь перед дамами выдавать столь нелестную оценку своему помощнику.
   Первые ряды кресел были уже заняты, да и программу выступлений подруги знали наизусть, посему решили разместиться подальше от сцены, дабы потратить время на куда более интересное занятие: Женевьеф собиралась рассказать всю подноготную аристократической жизни малоросского прованса.
   - Маргариты Блажковой, как всегда нет, - язвила подруга, теребя кружево платья и нервно поглядывая на мистера Дрэйзена, - она приходит обычно ко второму танцу. Дурной тон, конечно, но что поделаешь - эффектность превыше всего.
   "Престиж ничто. Жажда - все!", - всплыло в памяти Епанчиной.
   - Вон там впереди, - модистка кивнула в сторону первых рядов, - Софья Богдановна и Фридрих Фальц-Фейны.
   Вера непроизвольно дернула рукой, проверила, висит ли на шее короткая цепочка с кулоном.
   - Рядом с баронами - чета Блажковых. Они всегда вместе сидят. Главный спонсор города и главный взяточник города.
   На сцену вышел конферансье, и Женевьеф пришлось прервать свою обличительную речь. Однако уже после первых аккордов, француженка вновь вернулась к так любимым ею сплетням.
   Благотворительный концерт решили не затягивать. Окрыленные почетным вниманием институтки пели не в пример лучше, чем на репетициях. И даже сидящие на балконах слушатели мужской гимназии не смогли отвлечь их кривляньями и воздушными поцелуями.
   Примерно на середине выступления задние двери зала открылись, вдоль стены, стараясь не шуметь, прошел человек. Вера мельком глянула на вошедшего, он как раз проходил мимо последних рядов: высокий, стройный, широкоплечий, темноволосый и мог бы стать первым красавцем в личном рейтинге Епанчиной, если бы не пышнейшие усы.
   Мужчина же, увидев любопытный взгляд девушки, остановился, на миг глаза его прищурились, затем он вежливо улыбнулся и, заложив одну руку за спину, поклонился. Настала очередь Веры смущаться, что она успешно и сделала - нахмурила брови на долю секунды, затем сотворила подобие улыбки и отвела взгляд, коря себя за любопытство. Женевьеф на такие мелочи не отвлеклась, продолжала судачить.
   Общий план выступления был рассчитан на час. Так и случилось. Институтки сорвали аплодисменты, преподаватели и директриса гимназии - комплименты, а работники музыкального сообщества - новые царапины на паркете.
   Пережидать антракт компаньонки решили подле буфета. На улице все же сорвался дождь, пускай и мелкий, но поддающийся порывам ветра, поэтому залетающий под навесы. Эдвин Каруано, оставив двух своих горячо любимых дам и Веру на диванчике в холле первого этажа, помчался за десертом в буфет.
   Миссис вице-консул болтала с Женевьеф, Вера делала вид, что ей крайне интересны темы швов для шитья нижнего белья, а в это же время рассматривала гостей.
   Сколько же элегантности в нарядах начала двадцатого века! Никаких пышных юбок, тюрнюров или глубоких декольте. Двубортные камзолы, так похожие на гусарские мундиры кроем, вытачивали фигуры мужчин так, словно это они носили корсеты, а не придворные модницы.
   Вон мелькнул светлый пиджак помощника консула... Надо же, даже не вспомнил!
   А вот и усатый господин, позволивший себе опоздать к началу выступления.
   - Вера? Ве-ра! - затрясла француженка подругу за руку, возвращая на землю. - Ваш десерт прибыл.
   В голове вмиг возникли непристойные картинки: тающий на животе кубик льда, испачканные в сливках пальцы, шоколадные следы от ладоней на широкой мужской груди...
   Вера сглотнула и заставила себя повернуть голову.
   - Спасибо, - просипела девушка, принимая вазочку с двуцветным мороженым.
   - Что с голосом? Хворь? - тут же отреагировала миссис Каруано.
   - Нет, нет, все в порядке. От волнения запершило. Первое выступление все-таки, - корявое объяснение уже совершенно твердым голосом убедили жену консула - она отстала.
   Вера больше не поворачивалась в сторону семейства Фальц-Фейнов и беседующего с ними мужчину в сером камзоле, однако желание еще раз встретиться взглядом с незнакомцем неприятно сверлило висок.
   Еще в самом начале антракта все до единой институтки сбежали в классы, чтобы сменить наряды, и на удивление быстро справились.
   Сквозь густой гул голосов были слышны нестройные звуки музыкальных инструментов - квартет настраивался на долгий вечер.
   Холодный десерт закончился быстрее, чем перерыв. Мелькающие то тут, то там лакеи собирали опустевшие бокалы, однако по какой-то нелепой причине, новые напитки не разносили. А может, это тонко продуманный ход - не следовало бы гостям много пить перед танцами. Как говорят в Одессе: мама, вы хочете рыбы - так встаньте и пожарьте! Буфет открыт, напитки и закуски ждут своих почитателей. Необходимо лишь пройтись.
   Гости не желали идти, они желали общаться.
   В какой-то момент чета британцев испросили прощения и покинули приятную компанию Веры и Женевьеф. Оставшись наедине с подругой, Епанчина, наконец, решила удовлетворить собственное любопытство:
   - Женевьеф, кто этот мужчина, что стоит возле баронессы? В сером...
   - О, а вот и Александр! - не дала договорить Вере модистка. - Опоздал... никак был занят более приятным занятием, чем пение ваших невинных птичек. И как я и говорила, Маргариты тоже нет. Вполне возможно, что они с Фальц-Фейном...
   Женевьеф принялась растягивать слова, а Вера, в очередной раз услышав знакомую уже фамилию, поднесла руку к яремной выемке. Холодные пальцы нащупали нагретый теплом тела кругляш. Намек француженки на глубоко личные отношения Епанчину не тронул. Наверное, в силу воспитания вседозволенностью двадцать первого века.
   Бал открывал легкий, словно тополиный пух, вальс. С первых же аккордов Женевьеф упорхнула на середину зала. Но здесь следовало бы уточнить: как и обещал, француженку "упорхнул" статный кавалер в белом мундире - Фредерик Дрэйзен. Вера осталась одна. Она предпочла уйти в тень высокой колонны и медленно перемещаться по периметру зала, дабы никто не подумал, что ей скучно, и не дай Бог, не потащил танцевать.
   Вальс сменялся полькой, Эдуард Артурович щеголял в новой жилетке и не стеснялся показывать молодцам из мужской гимназии, как надо танцевать институток. Спустя несколько зажигательных мелодий слушательницы первых классов женской гимназии устроили еще один сюрприз - исполнили настоящий цыганский романс, потрясая бубнами и размахивая широкими подолами цветастых юбок.
   Чем больше разрумянивались институтки, тем чаще Вера пряталась от заинтересованных мужских взглядов. Продолжая верить, что сейчас она - лишняя на чужом празднике, переходила с места на место и пыталась перехватить хоть на минуту веселящуюся во всю подругу.
   Как и обещала Женевьеф, Маргарита Блажкова явила себя народу аккурат в момент интерлюдии. Музыканты только закончили играть кадриль, переходя на легкую увертюру, давая передышку уставшим ногам танцоров. Как только поток спешащих за сладостями мальчишек и девчонок иссяк, в центральные двери зала вплыла богиня.
   Вера словила себя на том, что по-черному завидует красоте дочери городского управляющего. Головы абсолютно всех присутствующих повернулись в сторону черноволосой нимфы, оставшиеся в зале институтки, не скрывая восторга, громко зашуршали словами.
   Вопреки принятым в обществе приличиям, Маргарита не обременяла себя обязанностью ходить в сопровождении родственника или компаньонки. Затмив красотой всех в зале, раздавая фальшивые улыбки направо и налево, прошла зал по широкой дуге и присоединилась к родителям.
   Генеральская дочь успела заметить, какими холодными взглядами обменялись помощник вице-консула и дочь городского главы. А еще обратила внимание, с какой жадностью пожирает взглядом Маргарита Блажкова темноглазого барона, хотя тот на вошедшую совершенно не отреагировал.
   - Маргарита, ты опять себе позволила лишнего, - шипела на дочь Елизавета Николаевна, - что это за наряд? Половина спины напоказ!
   Блажкова-младшая медленно повернула голову, посмотрела на родительницу свысока, и вместо оправданий выставила собственные претензии:
   - Мама, а почему мы с вами до сих пор здесь стоим, а не танцуем с Фальц-Фейном? - удивления в вопросе не было ни капли, а вот приказного тона - хоть отбавляй.
   Недовольно постукивая старым растрепанным веером по запястью, Елизавета Николаевна направилась к баронессе и сыновьям.
   Подобострастно уточнив состояние настроя Софьи Богдановны, жена градоначальника сразу перешла в наступление:
   - А что, Александр Эдуардович, сегодня вы не танцуете?
   Барон, действительно, за весь вечер не подарил ни единого танца ни одной из присутствующих дам.
   - Я несомненный дурак, Елизавета Николаевна! Прошу вас, - и протянул руку, предлагая пройти на середину зала.
   - Бог с вами, голубчик, куда мне польку-то плясать! - жеманно повела плечом мадам Блажкова. - Это лучше вам, молодым да резвым...
   Договаривать Елизавета Николаевна не стала, просто коротко кивнула, указывая подбородком в направлении дочери.
   Александр тяжело вздохнул, а Фридрих чихнул.
   - Хватит, Александр, не паясничайте, прошу вас. И пригласите Маргариту на тур вальса...
   - А лучше - мазурку, - поддакнула супруга херсонского головы.
   Барону ничего не оставалось делать, как подчиниться воле матери. Нарочито медленно перебирая ногами и останавливаясь у каждого знакомого, Александр пошел по большому кругу в направлении ожидающей кавалера Маргариты. К сожалению, никто из господ не избавил Фальц-Фейна от незавидной участи - к Снежной Королеве боялись подойти, зная, что та откажет в любом случае.
   - Маргарита Николаевна... - барон остановился в шаге от земного воплощения Венеры, поклонился, заложив обе руки за спину.
   - Александр Эдуардович, - Маргарита слегка качнула головой, - приветствую.
   - Сегодня чудесный вечер, - попытался оттянуть момент танцевальной близости барон, - жаль, вы пропустили выступление своих воспитанниц. Они были неподражаемы.
   - О, вы заметили мое отсутствие?
   Этого вопроса Александр не ожидал и автоматически, заготовив ответ, выпалил:
   - Да, - сказал и замер.
   Слово не воробей, выпустишь - не поймаешь. А вот Маргарита, похоже, поймала того воробья, что выпорхнул у барона - тут же поставила галочку в свой список крохотных побед над Александром.
   Ни оправдываться, ни извиняться Фальц-Фейн не умел, поэтому просто сменил фальшивую улыбку на откровенную холодность и замолчал, пристально глядя на собеседницу.
   Оркестр доигрывал кадриль. Далее должен был следовать вальс, на который и должен был пригласить девушку барон. Стоя спиной к танцующим, лицом к колоннам, Александр наблюдал за прогуливающимися парами, за щебечущими гимназистками, за затевающими новую пакость воспитанниками мужской гимназии.
   Прислушиваясь к звукам квартета, барон молча протянул руку Маргарите, продолжая смотреть ей за спину. Сердце пропустило удар, когда в руку легла ладонь черноволосой красавицы, а из-за колонны выплыла Епанчина - та самая, что весело неслась по мощеной улице за украденной ветром шляпкой.
   Вера шла медленно, сцепив пальцы рук и глядя себе под ноги. Но в какой-то момент несостоявшаяся жертва газетного скандала подняла голову и встретилась взглядом с Александром. Глаза полыхнули пламенем, карамельные губы приоткрылись. Девушка замерла, наблюдая, как ровная полуобнаженная спина учительницы этики удаляется, заставляя барона оторвать взгляд и следовать за собой на середину зала. Рука генеральской дочери снова дернулась, прижимая к груди крохотный медальон с начертанной на нем двойной фамилией.
   - Вера! Мы нашли вас!
   От довольно громкого оклика, Епанчину передернуло - она отвела взгляд и уж больше не поворачивала головы. Женевьеф снова единолично завладела вниманием подруги.
   - Вера, я не видела вас ни на одном из туров! Так нехорошо! Вам следует станцевать! Фредерик, пригласите даму! - одной пулеметной очередью модистка сразила наповал сразу двоих.
   И никто не посмел отказаться - Вере пришлось принять навязанное Женевьеф приглашение.
   Объятия чужого да еще и неприятного мужчины заставляли нервничать. Однако отказать в мастерстве танцору было невозможно. Вера понемногу расслабилась и поплыла по волнам мелодии. Перемену в поведении партнерши заметил и помощник консула. Прищурил глаза, склонил немного голову и оценивающе поглядел на генеральскую дочь. По-другому посмотрел. А когда заметил явный интерес барона к девушке с медальоном, и вовсе расплылся от удовольствия. Даже позволил себе несколько приятных комплиментов.
   Несколько раз, кружась в танце, Вера ловила хмурый взгляд Маргариты - та была явно недовольна молчаливым Александром.
   Вальс казался бесконечным. Раззадорившись и найдя нечто интересное в партнерше, Фредерик сыпал остротами, и довольно удачными - Вера улыбалась. Всего один раз Епанчина пересеклась взглядами с бароном Фальц-Фейном, но этого было достаточно, чтобы понять, насколько веселый достался ей самой спутник: Александр танцевал, нахмурив брови и вытянув губы в тонкую линию. Казалось, глаза его потемнели, а черты лица приобрели угловатость - барон стал похож на каменное изваяние. Холодная, бездушная, готическая статуя.
   Уже отворачиваясь в очередном па от танцующих рядом Маргариты и Александра, Вера не задумываясь, ответила на шутку мистер Дрэйзена столь остроумно, что первый помощник вице-консула не удержался и громко рассмеялся. И такое поведение, конечно же, не осталось без внимания почтенной публики - все обернулись. И, как на зло, музыканты завершили финальный проигрыш - Вера оказалась в центре внимания.
   Фредерика же подобный казус нисколько не смутил. Более того, он продолжал играть на публику, упал перед Епанчиной на одно колено, и поцеловав руку своей дамы, продекламировал на весь зал:
   - Я преклоняюсь пред вашим остроумием, Вера Николаевна!
   Будь на месте генеральской дочери ее подруга-француженка, наверняка не растерялась бы и выдала очередную колкость, повеселила бы публику. Но Вера - не Женевьеф. От столь большого количества внимания девушка стушевалась, опустила глаза и попыталась выдавить улыбку.
   - Еще и скромна! - сообщил рыцарь в белом, подхватил Епанчину под ручку, и увел с глаз долой.
   Маргарита Блажкова на столь театральный выпад помощника консула просто хмыкнула, Александр закусил губу, Женевьеф широко заулыбалась, старшее поколение закачало головами, а младшее - открыто восхищалось поведением балагура. Вера же готова была провалиться сквозь землю.
   Привалившись спиной к колонне, спрятавшись за ее широким холодным боком, Вера прикрыла глаза, горящие не менее щек ладони, прижала к мрамору. Все-таки эмоционально организм привыкает к переменам быстрее, чем осознанно аналитически настроенные мозги. Например, стыд и страх перед толпой - старая привычка - выплыла мгновенно, стоило оказаться в центре внимания. А вот попытки распознать степень привлекательности мужчин всегда сопровождались механическим "сбриванием" усов и бакенбардов. Среди современников века вседозволенности и небывалого технического прогресса пышная растительность на лице не имела такой популярности. Оно и понятно... "Пять лезвий бреют мягко и чисто!"
   А тут и сейчас обязательно присутствие одного из атрибутов мужественности на фасаде, так сказать.
   Вера была готова думать о чем угодно, лишь бы избавиться от холода, который клубился маленьким смерчем в груди. За что барон одарил Епанчину таким ледяным взглядом? Чем заслужила такую немилость?
   Тем временем Женевьеф комментировала происходящее в зале:
   - Ну, все, Вера, сегодня вы - звезда, - подруга активно стреляла глазками в поисках сенсации, - Блажкова младшая рвет и мечет. Ты знала, что у них с Фредериком давняя и непримиримая вражда?
   Вера пожала плечами - откуда ж ей знать?
   - Они с первого взгляда невзлюбили друг друга. Каждый пытался перетянуть одеяло популярности на себя. Соревновались в выходках и нарядах. В остроумии не соревновались - Марго проиграла бы в раз. И сейчас вот опять ее переиграли. Ха-ха! Да она в бешенстве. Интересно, что больше ее зацепило: холодность Александра или выходка Фредерика? Кстати, барон проявил к тебе не ахти какой интерес, ты заметила?
   Епанчина рывком отклеилась от колонны и зверем глянула на подругу.
   - Как же не заметить такой колючей холодности? Словно мы давно знакомы и я его обидела сильно?
   И тут же прихлопнула рукой рот.
   - Что? Ты вспомнила что-то?! - забеспокоилась Женевьеф, подскакивая к застывшей генеральской дочери.
   "А что, если правда? - думала Вера. - Что если мы... они уже встречались? Что если именно из-за этих встреч Александр зверем смотрит на Епанчину... то есть на меня? А что если именно из-за этих встреч генерал и отослал собственную дочь?"
   Женевьеф тормошила компаньонку, пытаясь выяснить, что так переполошило Веру, и когда она вернется с небес на землю.
   - Мне нужен частный детектив, - сказала генеральская дочь, смотря в пустоту.
   - Кто? - переспросила француженка.
   - Сыщик, частный сыск, - пояснила Вера и, наконец, перевела взгляд на подругу.
   - Зачем?
   - Потом расскажу, - отмахнулась Солнцева-Епанчина, - приличия позволят уйти сейчас?
   - Ты словно не из этого мира! - возмутилась Женевьеф, и сама не поняла, насколько близко была к истине. - Конечно, можно!
   - Но ты еще остаешься?
   - Не ходи пешком, попроси лакея свистнуть тебе извоз! - на прощанье крикнула модистка, удаляясь в сторону танцевального пространства зала.
   Вера выбрала для бегства самые дальние двери. И путь ее пролегал сквозь толпу веселящихся подростков и не менее веселых гостей постарше. Стараясь не пересекаться ни с кем взглядом, Епанчина быстро перебирала ногами. В какой-то момент ее окликнул детский голосок, Вера обернулась, чтобы ответить, и сделала шаг, определивший дальнейшие события на музыкально-благотворительном вечере.
   Одна из слушательниц гимназии заметила спешащую на выход преподавательницу истории и, решив, что может похвастаться перед друзьями панибратским отношением со старшей, окликнула Епанчину:
   - Вера Николаевна, а вы что, уже уходите?
   Вера обернулась, продолжая движение, и тут же врезалась в преграду. Мягкую, высокую и пахнущую вишневым дымом преграду.
   - Ах, простите!
   - Прошу прощения.
   Оба извинения слились воедино. Вера подняла глаза на живую стену и обомлела. Как и должна была поступить судьба-злодейка - она подсунула Александра.
   - Вы не ушиблись? - поинтересовался барон, а Вера ошалело хлопала ресницами, не в силах совладать со страхом разоблачения.
   В голове мгновенно выстроились тысячи планов отхода и побега: с бала, из города, из страны.
   Фальц-Фейн терпеливо ждал ответа, и на этот раз на лице его читалась искренняя озабоченность и даже участливость. Вера растерялась еще больше. Коленные чашечки стало дергать, словно в припадке. Ноги окаменели, и с места не двигались. Вера даже забыла дышать.
   - Вы не откажете мне составить партию в туре?
   "Вот и все, - подумала Вера, - сейчас меня выведут на центр зала и еще выведут на чистую воду."
   Но вслух так и не смогла произнести ни слова - просто качнула головой.
   Как оказалось, Александр ни на секунду не отпускал девичьей руки, словив ее еще при столкновении. И теперь, даже если бы Вера отказала, борон вряд ли принял бы отказ. Все равно настоял бы на одном танце.
   Свет для Веры померк. Ей казалось, что ведут ее не к танцевальному пространству, а на плаху. Мозг требовал срочно применять русскую-народную - "ноги в руки", но конечности не слушались. Спина болела от напряжения, шею свело от боли.
   Мелодия уже звучала, когда Александр, наконец, остановился, выбирая место в кругу, и притянул девушку к себе одним властным жестом. Строгость, но никак не холодность подчеркивались каждым движением барона. Жесткость, отточенность в каждом шаге. Сила, уверенность в пожатии ладони.
   Веру все больше и больше придавливало грузом неизвестности. А барон молчал, словно специально испытывал выдержку. Кружил в танце, и не отводил глаз, все больше и больше уверяя партнршу в ее собственной правоте - что-то было...
   - Откуда у вас этот медальон?
   Вера молниеносно перевела взгляд на лицо Александра. Фальц-Фейн, нахмурившись, смотрел прямехонько в декольте партнерши.
   - Н-нашла, - еле проговорила Епанчина, готовая вот-вот упасть в обморок.
   - На нем написана наша фамилия. Почему?
   Короткие, отрывистые фразы копировали стиль движений барона. Епанчина стала трястись, как осиновый лист, и снова онемела.
   - Вам нехорошо? Вера Николаевна, вам плохо?
   А Вера ответить не могла. В голове стучало набатом "он знает мое имя, он знает мое имя". Не заметила, как аккуратно ее вывели из круга вальсирующих пар, не обратила внимание на новые лица в окружении, не почувствовала, как в руки всунули высокий стакан с холодной водой.
   - Эх, Александр Эдуардович! - наигранно сочувственно вздыхали рядом стоящие гости. - До какого состояния барышень доводит одним взглядом.
   Как ни странно, но шутка отрезвила. Вера залпом выпила воду, извинилась за причиненное неудобство, и встала со стула. Александр окинул взглядом публику и та моментально растворилась, оставив недавних партнеров по танцу почти в одиночестве.
   - Мадмуазель Женевьеф, - строго обратился Фальц-Фейн к модистке. - Думаю, вам следует проводить свою компаньонку до дома.
   Француженка активно закивала хорошенькой головкой и еще быстрее потащила Веру к выходу.
   - Боже, какой позор! Какой позор! И это на глазах у всех!
   Вера никак не могла понять, о чем трещит подруга.
   - Пригласить на танец... еще не представлены друг другу... так близко танцевать... Что он тебе говорил? Почему тебе стало плохо?
   - Он спросил, - Епанчина немного сбавила ход, сил едва хватало говорить, - он спросил, почему у меня на медальоне написана их фамилия?
   - Ну, хорошо, и что ты ответила?
   - Нашла... - почти шепотом произнесла обессиленная девушка.
   - Что нашла? Фамилию нашла? Вера! Говори по-русски, пожалуйста! Я тебя не понимаю!
   Услышав подобное от иностранки, Епанчина залилась истерическим смехом. Глядя искоса на компаньонку, Женевьеф решила схитрить: подозвала лакея, приказала найти извоз и отправила Веру домой в одиночестве. Сама же вернулась в зал.
   Сердце генеральской дочери выплясывало котильон. Кидалось из стороны в сторону, замирало, казалось, навеки. На ватных ногах девушка вышла из коляски, прошла по полутемному саду и уже через четверть часа спала крепким сном. Ни одно сновидение не решилось в ту ночь потревожить покой Епанчиной Веры Николаевны.
  
   Глава 12.
  
   - Мне нужно узнать все об вот этой особе. Особо, почему столичная барышня решила променять блеск придворных балов на южную окраину империи, и какая собака пробежала между генералом и его дочерью.
   Хмурый, и как показалось баронессе, крайне необщительный мужчина протянул руку, взял клочок бумаги с написанным на нем именем, прочитал, чиркнул спичкой и бросил догорающие остатки в пепельницу. Хотя, возможно, именно таким и должен быть сыщик. До сего момента Софье Богдановне не доводилось иметь с ними дело лично. Но на этот раз и дело было личным.
   Александр изменился. Раньше загорался делом и гнал лошадей. А сейчас затих, ходит задумчивый, подолгу пропадает в городе, разговаривать не желает. А еще слишком часто заглядывает в зеркала.
   Все встало на свои места, когда прибыли на бал. Софья Богдановна убедилась, что новое дело у сына все же есть. Жаль только, оно не входило в круг интересов самой царицы херсонских полей. А степень увлеченности барона росла с каждым днем. Про Блажкову младшую уже не говорили - бесполезно. Александр взял след. Теперь пока не дойдет до победного конца - не отступится.
   Но характерной чертой - упрямством и упорством - сын в полной мере пошел и в отца, и в мать. Силой его не перебодаешь. А вот убедительные аргументы подыскать и хотя бы пошатнуть веру...
   Поэтому-то и обратилась Софья Богдановна за помощью к сыскному агентству.
   Тем же вечером в неофициальной обстановке картежного клуба человек с колючим взглядом курил толстую сигару и ждал, пока уездный исправник отошлет официанта, принесшего бокал коньяка.
   - Я считаю это совпадение крайне странным, Дима, - невнятно проговорил курильщик. - Три довольно известных и высокопоставленных лица интересуются одновременно одной и той же особой.
   - Жаль, что ты не можешь сказать мне имена, - выдохнул полицейский, не обращая внимания на "тыканье".
   - Но я могу подсказать, в каком направлении глядеть, - продолжил мужчина, стряхивая пепел. - Впервые за всю историю царские визиты планируются так загодя. Обычные три месяца превратились в без малого год. Тут уж точно есть возможность заранее подготовиться...
   - К чему? - прищурившись, уточнил полицейский. Но вместо ответа получил выразительный взмах бровями. - Думаешь, осмелятся?
   - Думаю, что если трое заинтересовались одним, то имеют свои соображения.
   - Нет, так не пойдет, давай имена, - отмахнулся исправник, - а то буду гадать на кофейной гуще.
   - Не могу, ты знаешь, но ты вспомни все недавние значительные происшествия и возникшие в связи с ними вопросы, оставшиеся без ответов, и будешь знать, на кого обращать внимание. Начни с самых сильных мира сего.
   Курильщик поставил ударение на последнее слово и демонстративно обвел большой зал, заполненный херсонской элитой.
   - Порою, волк может быть скрыт пушистой овечьей шкурой...
   - Мне ли не знать, - хмыкнул Залесский.
   - Ну, вот и подумай про овечку, волею судьбы или по другой причине, заброшенную в наши края, - кинул последнюю подсказку сыщик и поднялся. - Не прощаюсь.
  
   Епанчина была поглощена работой. Она стремилась удивлять и заинтересовывать. Учила, играючи. Устраивала конкурсы среди учениц своих классов, организовывала семинары и экскурсии. Постепенно к нововведениям присоединились слушатели параллельных классов, а затем, и ученики мужской гимназии.
   С каждым днем все больше вызывала зависти у коллег по цеху.
   Инцидент с помощником посла на осеннем благотворительном балу не остался не замеченным и имел свои последствия. Фредерик Дрэйзен стал частым гостем в гимназии: то с поручением от главы города забежит, то разбираясь с очередной ситуацией на Александровской пустоши заскочит к Елене Игнатьевне, дабы поделиться новостью. И каждый раз совершенно "случайно" сталкивался с Епанчиной.
   Вера стала догадываться, что нехитрое ее расписание, британец уже выучил, и использовал себе во благо. К чести сказать, Фредерик не был навязчивым, вел себя крайне обходительно и весело, уделял внимание всем, но именно Епанчиной дарил долгие смущающие взгляды.
   И снова Вера оказалась меж двух огней: мистер Дрэйзен своим ненавязчивым вниманием вынуждал сменить тактику поведения на переменах, но дарить радость Варваре и закрывать двери классной комнаты Вера не собиралась, и стойко переносила "случайные" визиты помощника вице-консула.
   Еще одной неприятностью стала потеря кулона с именем Фальц-Фейна. Похоже, при очередном визите в банк, Вера неудачно сняла с себя шейный платок. И вроде ничего, мелочь, а неприятно, потому как Епанчина уже привыкла считать жетончик своим талисманом на удачу.
   Горевала девушка недолго. В один из дождливых дней, характерных для середины осени, кулон вернулся совершенно неожиданным способом.
   Ровно под конец последнего урока в классную комнату постучали. Полтора десятка заинтересованных лиц обернулись ко входу в аудиторию.
   - Вера Николаевна, вас просит к себе Елена Игнатьевна, - прошелестела Варвара "серый чулок", принесшая послание, и гордо удалилась.
   Подозревая очередное внеплановое обсуждение учительских материалов, Епанчина ходко перебирала ногами, спеша по ступеням на первый этаж.
   Двери кабинета директрисы были закрыты - опять эта Варвара со своими привычками, поэтому Вера подняла руку, чтобы постучать, но не успела. Дверь открылась сама.
   Как долго можно пробыть под водой, не дыша? Как долго можно простоять, не моргая? Вера могла бы с уверенностью сказать - вечность. Если дверь тебе открывает его сиятельство барон Александр Фальц-Фейн.
   Необъяснимая логически реакция организма на близость человека, в отношение которого испытываешь страх и уважение - паралич. Немота. Безвольность. Словно в оковы закована.
   - Здравствуйте, Вера Николаевна, - донеслось откуда-то из-за спины барона, разрывая невидимые цепи и возвращая миру объем.
   Вера шумно вдохнула и прошла, наконец, в кабинет, мимо отступившего в сторону Александра. Остановилась у коротконогого стола и замерла статуей, превратившись в слух. До боли сжимая пальцы, держалась из последних сил.
   "Вот и пробил час, - думала Вера, - как жаль, что не успел нанятый сыщик узнать всю подноготную последних дней жизни настоящей Епанчиной."
   Конечно, чего было ждать от воспитанного мужчины? Скандала в присутствии сотни человек? Нет! Он выдержал паузу, явился на работу и сейчас уже наверняка рассказал директрисе гимназии, что никакая Вера не генеральская дочь. Вот и пригодились долгие часы сидения над накладными ресницами. Сумма в банке - внушительная, на побег или подкуп хватит. Главное, держаться, и не испортить все истерикой.
   - Вера Николаевна, вы уже знакомы с Александром Эдуардовичем, - не спрашивала, а просто констатировала факт Елена Игнатьевна, - у него есть кое-что для вас. И он желал бы передать вам это лично в руки.
   Бесстрастный тон директрисы не обманул Епанчину, но новость про нечто материальное, что можно передать в руки, а не написать на бумаге, как объяснительную или повинную, разжал тиски, сковывающие грудь. Вера позволила себе улыбнуться и встать в пол-оборота к начальнице.
   - Я думаю, это ваше, - Александр протянул небольшую удлиненную коробочку, обтянутую бархатом.
   Первым порывом стало - "отказаться". Вера почти произнесла вслух "это не моя коробочка", но затем сообразила, что возможно, ей принадлежит то, что спрятано внутри.
   Ватными пальцами она приняла находку, открыла крышечку и тихонько ахнула - внутри лежала ее цепочка и "счастливый" медальон с чужой фамилией.
   - Как вы его нашли?! - Вера вскинула восхищенный взгляд на барона.
   Александр стоял молча, выжидая.
   Епанчина, поначалу не понимая, почему гость молчит, нахмурилась, а затем рассмеялась, догадавшись:
   - Ну, конечно, - качнула Вера головой, - тут же ваша фамилия...
   Барон был рад. И присутствию здесь, и сообразительности объекта обожания.
   - Ну, в таком случае, - учительница протянула коробочку назад, - это именно ваше.
   Александр демонстративно и довольно медленно заложил руки за спину и немного наклонился вперед.
   - Прошу простить меня, Вера Николаевна, но один раз случай одарил вас, подбросив жетон. Позвольте мне во второй раз сыграть роль случая. Подозреваю, для вас это не просто безделушка.
   "Какой проницательный", - читался сарказм на лице старушки, наблюдавшей за диалогом из своего директорского кресла.
   Вера же в поисках поддержки обернулась к директрисе, но не получила того, что искала: Елена Игнатьевна с первой минуты появления барона на пороге не сомневалась, что Фальц-Фейн появился неспроста, и теперь с удовольствием разглядывала живые картинки нового романа. Правда, не думала она, что объектом интереса мужчины станет новенькая. Скорее, Блажкову была готова увидеть в своем кабинете Елена Игнатьевна. Не Епанчину. Но так даже интереснее.
   - Еще раз благодарю вас, Александр Эдуардович, - звонко произнесла Вера. Гора с плеч. Никаких доносов, никаких разоблачений. Либо Фальц-Фейн не встречался ранее с Епанчиными, либо это игра. Следовало поторопить сыщика.
   - Совершенно напрасно, Вера Николаевна, благодарить меня не за что, - улыбнулся барон.
   Вера обратила внимание на то, как задорно подскочили кончики усов собеседника, и улыбнулась еще шире. Так и стояли бы двое взрослых людей, стараясь перещеголять друг друга в ширине улыбки, если бы тишину кабинета не разорвал в клочья раскат грома.
   - Ох, - Елена Игнатьевна схватилась за сердце, - ох.
   Вера и Александр засуетились, бросились к директрисе.
   - Все. Все. Ничего. Хорошо все, - пыталась отдышаться Елена Игнатьевна, отмахиваясь от вопросов и предложений помощи. - Варвару надо позвать. Надо...
   Вера кивнула и ринулась к дверям, в которых нос к носу столкнулась с "серым чулком".
   - Варвара Николаевна... - проблеяла Епанчина.
   - Вижу, - Варвара властно отодвинула девушку с дороги и направилась к директорскому столу. - Нужен свет и воздух.
   Приказы исполнились моментально: Вера щелкнула тумблером, включая верхний ряд светильников вдоль стен, Александр кинулся открывать окно, был сбит порывом ветра, бросившего в лицо пригоршню крупных дождевых капель, но все же справился и впустил в комнату свежий воздух.
   Тем временем Варвара принялась за лечение и, увидев, что пуговицы кофты и блузы директрисы стали расстегиваться, гости поспешили на выход.
   Длинный коридор был пуст. Зажигать электричество никто не спешил - за окном день, ученицы разбежались по домам и гулянкам.
   Вера и Александр стояли друг напротив друга и слушали, как дождь тарабанит в стекло. Епанчина перебирала пальцами ворсинки пушистой ткани, Фальц-Фейн, вытянувшись по струнке, сжимал и разжимал пальцы ног, только Вера этого не видела.
   Неловкость момента растаяла, уступив место заинтересованности. Вере не хватало смелости начать разговор, Александру не хотелось говорить вовсе. Его взгляд бродил по лицу девушки, изучал изгиб брови, цеплялся за родинку над верхней губой.
   Вера прятала глаза, но не смела сойти с места. И причиной тому был вовсе не страх. Она снова мысленно "побрила" барона и снова нашла его внешность более, чем интересной.
   Наконец, устав стоять, опираясь на одну ногу, Вера пошатнулась. Зашелестела ткань платья, Александр сделал выпад вперед, подхватил Веру под локоть - ему показалось, что девушка падает. И снова время застыло янтарной каплей, глаза заблестели от азарта.
   Одновременно с раздавшимися в конце коридора шагами включился свет. Стрелки часов скакнули и снова побежали по кругу.
   - Спасибо, - Вера освободилась от захвата, сделала шаг назад.
   Тем временем звук шагов приближался, а лицо Александра Эдуардовича становилось все серее.
   - Барон, какое почтение! - проговорила тишина голосом Маргариты Блажковой. - Вы к нам надолго?
   Насколько помнила Вера о принятых правилах поведения в обществе, кричать через весь коридор о радости неожиданной встречи - проявлять невоспитанность.
   - Уже удаляюсь, - улыбнулся Александр, и тут же переключился на Епанчину, - Вера Николаевна, вы меня не проводите?
   Вера была готова провалиться сквозь землю. У Маргариты поползли брови на лоб, затем перекосилось лицо, а из груди вырвался звук, похожий на карканье.
   - Вы запамятовали, где у нас выход, дорогой Александр Эдуардович?
   - Мы все порою о чем-то забываем, - парировал барон, не отводя взгляда от Епанчиной.
   Если бы Вера знала, что никакого подсмысла Фальц-Фейн в последние свои слова не вкладывал! Но мнительность и недостаток информации повергли новенькую в шок. Епанчина прочла между строк и затряслась, как осиновый лист.
   "Все же встречались..."
   - Выход там, - уже на ходу сообщила Вера.
   - Мое почтение, Маргарита Николаевна, - прошелестел голос за спиной и к спешному перестуку каблучков присоединился чуть менее спешный ритм чеканной поступи.
   У Веры горели уши и щеки. Кто злословил ее адрес, догадаться нетрудно.
   "Но, черт побери, что же имел в виду барон, когда говорил о проблемах памяти?!"
   Вера спешила поскорее избавиться от навязанного общества. А еще следовало бы подумать, чем и вообще, стоило бы благодарить в ответ за возвращенный кулон?
   - Вы так спешите, Вера Николаевна, - барон поравнялся с девушкой, - у вас, видимо, много дел еще?
   - Да, - слишком быстро ответила Епанчина, еще сильнее сжав в руках злополучную коробочку.
   - Тогда позвольте пригласить вас завтра на ужин.
   Вера помнила - одной идти на ужин нельзя. Не те времена.
   - Нет, завтра я тоже занята.
   Собеседники стояли уже возле дверей. На улице завывал ветер, усилился дождь.
   Фальц-Фейн пытался разглядеть девушку, однако света из длинного коридора было недостаточно, чтобы увидеть всю гамму переживаний, отразившихся на лице Веры. Епанчина прятала глаза.
   - Думаю, мадмуазель Женевьеф не откажется сходить в театр на премьеру "Садко"...
   Предположение Александра попало точно в цель. Во-первых, Вера обожала оперу, во-вторых, с компаньонкой будет не так страшно, и уже конечно, не позорно.
   Учительница истории подняла взгляд и улыбнулась. Не теряя ни минуты более, барон раскланялся. Глядя уходящему в дождь мужчине, Вера подумала, как странно, вроде и ушел, не попрощавшись, вроде и не договорили и не договорились, а обиды на Александра - ни капли.
   - Все же без усов вам было бы лучше, - проговорила одними губами Вера, посильнее захлопывая двери.
   Премьера была намечена на конец октября. Погода испортилась сразу после осеннего благотворительного бала и не желала радовать южную провинцию солнечными днями. Вере пришлось потратиться на одежду. Аккуратные приталенные пиджаки и юбки с высокой талией девушке очень нравились. А вот с чулками дружба не сложилась. Не в пример нейлоновым, шерстяные чулки сползали, перекручивались, щекотали и дико раздражали. Вера в который раз пожалела, что не пошла учиться на технолога в институт легкой промышленности. Сейчас бы изобрела искусственную нить и трикотажное плетение, или как там его...
   Очередной приступ депрессии завладел настроениями города. Ученицы не так охотно отвечали на уроках, задумки не воплощались. Даже всегда крайне оптимистично настроенная Женевьеф хандрила.
   Каждый день барон присылал цветы. Каждый день зависть Маргариты росла и выливалась в неприятные моменты. То букеты вяли прямо на глазах, то взявшийся из ниоткуда кот перебил все вазы, а однажды все белые розы в одночасье превратились в фиолетовые. Были "случайности" и не столь невинные: внезапно изменившееся расписание, пропавшая у Варвары Николаевны ценная книга нашлась в столе Епанчиной - в этом случае удалось доказать, что произошла откровенная "подстава".
   Но еще больше удивляло поведение мистера Дрэйзена. И удивляло довольно приятно. Хоть он и слыл дамским угодником, но отказаться от таких ухаживаний было крайне трудно.
   Вера не знала, сам помощник консула делал это, или просил кого, но почти каждый день на подоконнике с внешней стороны окна, Епанчина находила подарки: пару-тройку наливных яблок, букет хризантем, коробочку шоколадных конфет, размокших под дождем. И каждый раз, посещавший гимназию под видом инспекции помощник вице-консула, уверял, что это вовсе не его проделки, однако уверял таким образом, что никто ни разу не усомнился - именно Фредерик Дрэйзен автор посланий на подоконнике.
   Ошалевшая от напора внимания Вера начала внимательнее присматриваться к мужчинам и невольно сравнивать.
   Щеголю Фредерику пышные усы шли. Он лихо, по-гусарски подкручивал кончики усов пальцами и игриво подмигивал. Институтки всех возрастов пищали от восторга, когда подсчитывали, сколько знаков внимания досталось им от балагура. Вера ценила умение мистер Дрэйзена расположить к себе собеседника. И даже на шутки относительно холодного идолопоклонничества барона Фальц-Фейна не обижалась. А чего ж на правду обижаться?
   Александр, действительно, ухаживал за Верой, словно за могилой: цветы и поэтические послания каждый день. Не навязывался, как Фредерик, не маячил, но тем самым обезличивал знаки внимания.
   Благодаря помощнику консула тучи над головой Епанчиной расходились, улыбалось солнце. Но именно благодаря мистеру Дрэйзену Вера простудилась.
   В свой очередной визит британец принес сенсационное известие: уже собирающаяся покидать Херсон цирковая трупа готова дать представление исключительно для учениц женской гимназии.
   - Вы же жаловались, Вера Николаевна, что билеты слишком дороги, а программа захватывающа. Так вот... - оправдывался работник консульства, вызывая жалость скорбным выражением лица.
   Вера прекрасно понимала, что подобная роскошь позволительна не каждому, и откуда достал деньги Фредерик - из кармана своего или чужого - никогда не узнаешь, но жест широкий, и не оценить его будет верхом невоспитанности.
   Наскоро собрав всех учениц и отменив уроки на остаток дня, преподаватели, любящие халяву, как и простой люд, отправились на прогулку до Александровского пустыря.
   В тот день Фредерик был молчаливее обычного. Задорные игривые взгляды сменились задумчивыми и немного грустными. Мужчина часто вздыхал и смотрел на горизонт.
   Была бы Вера барышней воспитанной на поэзии девятнадцатого века, прониклась бы мужской печалью и обязательно выяснила причину столь тихого поведения. Однако, дитя века "ЛОЛов" и "смайлов" не впечатлилась. Продолжала прислушиваться к веселому щебетанию своих учениц, Епанчина шагала, кутаясь в широкий шарф, все больше и больше промокая под дождем. Зонт не спасал от резких порывов ветра - вода проскальзывала косыми струями под ненадежную защиту.
   Очередной выпад воздушной стихии - и зонт вырвался из рук Епанчиной. Неудачно развернувшись, Вера поскользнулась и поехала на грязи. И если бы британец не подхватил вовремя, валяться бы Вере в луже и хрюкать с досады.
   Оказавшись в классическо-романтическом положении, держа Веру над землей и склонившись над девушкой, Фредерик часто задышал, опустил взгляд на девичьи губы, но уже через мгновенье мотнул головой, отгоняя наваждение, и вернул Епанчину в вертикальное положение. Вера была покорена. Ах, если бы видела она, каким цепким взглядом мистер Дрэйзен выхватывал из столпотворения необходимую ему информацию, и даже думать забыл о "наваждении".
   Зонт был безвозвратно потерян, но это абсолютно не беспокоило Веру - она плыла, как в тумане. То самое чувство порхающих бабочек внизу живота, которое замусолили авторы бульварных романов, сейчас не позволяло соображать трезво. А зря. Уже через час Епанчина шмыгнула носом.
   Сама-то Вера думала, что шмыгнула от обиды - ее кавалера нигде не наблюдалось, однако организм решил по-своему. И чихать он хотел на исчезнувших ухажеров.
   - Пси! - чихнула Вера и зажала нос пальчиками. - Пси! - не послушался противный нос. - Пси!
   - Вера Николаевна! - зло зашипела возникшая из ниоткуда Варвара. - К лекарю! Срочно!
   И впервые за несколько месяцев, Епанчина согласилась выполнить приказ серого чулка беспрекословно.
   Ни в гимназии, ни в общежитии лекаря не оказалось. Зайку тоже никто не видел, но Вера подозревала, что на выступление в цирке ученицы пошли расширенным составом. Ну, и ладно, сами справимся.
   Вера сменила промокшую одежду, взяла новый зонт и вышла на улицу. Пешком идти не было ни малейшего желания, поэтому, увидев понурую лошадку в квартале от себя, Вера активно замахала рукой.
   А когда выходила из повозки, поняла, что в защите от дождя сегодня уже нуждаться не будет.
   - Мамочка, купи мне вон те розовые панталончики, - промяукал над головой белокрылый знакомый, когда генеральская дочь открыла дверь салона Женевьеф.
   - Опять новенькое в репертуаре? - улыбнулась Вера птице, угощая сухариком с изюмом.
   Работницы салона-цирюльни скучали без клиентов.
   - Ничего, - успокоила их гостья, - сейчас в очередь выстроятся. Дождь закончился, а необходимость в красоте - нет.
   Удивительно хмурое небо разломилось на горизонте: ярко-оранжевый солнечный свет вытекал из трещины, словно абрикосовый джем из творожного пирога.
   Из глубин подсобных помещений выплыла хозяйка кружевного царства. Поглощенная расчетами на бумаге, она не сразу заметила Епанчину.
   - Вера! Мон дьё! Кто смутил вас настолько, что ваши щеки пылают, словно новогодние елочные шары?
   Гостья тут же кинулась к зеркалу. И действительно, щеки пылали. Но не от стыда или смущения.
   - Это снова Фредерик со своими выходками?
   Как точно Женевьеф определила источник неприятностей, только знак поставила неверный. Следовало ставить "минус", а модистка выбрала "плюс".
   - По-моему, я простудилась, - просипела Вера и сама испугалась своего голоса. - Мне лекарь нужен. Или аптекарь...
   Настала очередь француженки хвататься за щеки.
   - Не нужен вам никакой лекарь. И без шарлатанов этих микстурных обойдемся. Садись. У меня есть прекрасная настойка. Травы, ягоды...
   Что еще входило в состав чудесного лекарства, Вера не расслышала. Женевьеф скрылась из виду раньше, чем закончила объяснение.
  
   Глава 13.
  
   В общем зале было накурено. Однако, никто не жаловался. Тепло, уютно, приятно...
   Александр провел взглядом проплывшую рядом аппетитную попку, прикрытую тонким кружевом нательного белья, хмыкнул в усы, но следовать за зазывно покачивающимися бедрами гетеры не стал. Вечер утех был в полном разгаре, но желания утешаться или развлекаться барон не испытывал. Он злился.
   На себя... за то, что так сдержан. На Фредерика Дрэйзена... за то, что тот столь напорист. На Маргариту... за то, что разносит сплетни. На мать... за то, что слушает и передает сплетни. И еще за то, что без видимых причин решила узнать про генеральскую дочь то, должно было оставаться в семье.
   Александр и сам, конечно, был виноват. Так открыто показывать собственную заинтересованность учительницей истории. Пускай и именитой учительницы. Не мог сразу догадаться, что настроенная женить сына на другой, царица херсонских степей проявит бдительность и наведет справки о новой кандидатуре?
   Все женщины одинаковые: подозрительные, мнительные интриганки!
   - О чем задумался, барон? - кто-то больно хлопнул по плечу, возвращая Фальц-Фейна в реальность.
   - О женщинах, - автоматически ответил барон.
   - Так чего ж о них думать? Их любить надо! - еще один сидящий за столом мужчина, произнесший пафосную, хоть и короткую речь, сжал крепкими ручищами филейную часть дамы, восседающей у него на коленях. Куртизанка взвизгнула и звонко расхохоталась.
   Словно по мановению волшебной палочки, к светящейся весельем компании слетелись полдесятка ночных бабочек. Обмахиваясь веерами, курсируя от одного барина к другому, она запутывали тонкие пальчики в волосах, прижимались округлыми бедрами к сидящим мужчинам, подмигивали и выпивали из высоких бокалов.
   Даже Александр не удержался - провел ладонью по тонкой талии, затянутой в атласную ткань корсета.
   - Ты же, в конце концов, не поэт, чтобы о них думать! - подхватил еще один гость борделя. - Это писакам противопоказаны любовные утехи, а то все творчество не туда выветривается.
   Новая шутка вызвала новый гром смеха.
   - А ты у нас живой человек. Тебе о семье думать надо, - натужно произнес молчавший доселе толстяк, потянувшись к столу, и схватив за хвостик засахаренную вишню, уложил ее на накрашенные коралловым перламутром губки куртизанки.
   - О какой семье? - не понял барон.
   - Как о какой! А разве ты не собираешься делать предложение Марго?
   - Да, не собираешься? - тут же заинтересовались друзья барона.
   - Не собирался и не собираюсь, - буркнул Фальц-Фейн, отмахиваясь от официанта и выхватывая у того из рук графин с водкой. - С чего вы вообще взяли, что я на семью нацелился?
   - Ха, - хрюкнул толстяк, - об это весь город судачит. Блажковых не раз в свадебных салонах видели.
   - Так, а может, она действительно замуж собралась? - с надеждой барон глянул на друзей.
   - Ага, собралась, - поддакнул один из гостей, запихивая кусок ветчины в рот, - за барона одного знакомого.
   Александр нахмурился, пытаясь вспомнить, кто еще носит сей достойный титул.
   - За тебя, осел, - друг снова хлопнул по плечу. Больно. - Уже всем растрепала.
   - Ну, женщины! - возмутился любитель пошутить. - Все должно по ихнему! Бегут впереди паровоза и не думают о последствиях. Глупые. Как пить дать, все абсолютно глупые.
   - Мало того, что глупые, так еще и гордые. То можем, это могём. И стихи лучше вас, мужиков, напишем, и одежду шить лучшую сумеем. И дайте нам право голоса. А потом еще и страной ринутся управлять.
   - Есть женщины в русских селеньях, их бабами нежно зовут, - начал декламировать толстяк, - слона на ходу остановят и хобот ему оторвут.
   На последних словах рассказчик давился смехом. Впрочем, как и остальные.
   Александр сидел хмурый.
   - А ведь могут быть и умнее, и ловчее, и сильнее нас, - задумчиво проговорил барон. Вроде и тихо, но соседи по столу услышали и приумолкли. - Екатерина Великая чем не пример? Управляла ведь страной? Железной хваткой держала!
   - Ну, ты, брат, сравнил. Она ж немкой была!
   - А чем немки отличаются от наших? - возмутился толстяк. - Разве что мягкостью тут да упругостью там.
   Руки шутника прошлись по выпуклым местам ночной бабочки, а зал наполнился очередным взрывом смеха.
   - В общем, все бабы - дуры, - подытожил один из друзей барона, - но есть исключения.
   - И как же мне хотелось бы, чтоб моя была таким исключением, - вздохнул толстяк. - Так нет же! Дура дурой! - И снова смех. - Знал бы, на ком женюсь, в жизни бы не сделал предложение. Нашел бы поумнее.
   - А как бы ты ее нашел? На них бирки не вешают, узорами не расписывают, - решил уточнить Александр.
   - А я бы задание какое-нибудь выдумал, - начал фантазировать весельчак, - посчитать в уме, например, перемножить трехзначные числа.
   - Или в лес вывел бы ночью да наказал бы к утру вернуться. Пришла бы - взял, не пришла бы - царство ей небесное. Одной дурой меньше!
   Компания покатилась со смеху. Толстяк от напряжения прослезился, Александр потянулся за бокалом.
   - И все же, как же определить, кому какое задание выдавать? А на какую и времени тратить жалко? А то, будешь свататься, в лес посылать, так всех красавиц волкам и скормишь!
   - А вот ты, барон, какое бы задание дал бы своей невесте, если бы выбирать пришлось?
   Александр возвел глаза, пошевелил усами, а затем выдал:
   - Я бы ее за руль мотора посадил бы, - собеседники одобрительно замычали, - даже моя мать не подходит к водительскому сиденью. Чертом рогатым обзывает и боится его.
   - То есть, думаешь, женщина, которая переплюнет твою мать, станет хорошей тебе женой?
   Фальц-Фейн хлопнул рукой по столу, заулыбался.
   - Могу биться об заклад, не найдется в нашем городе такой женщины!
   - А я говорю - легко! Найдется! Наши бабы они знаешь, какие? Ого-го-го! Только уж тогда тебе придется жениться, друг, - заискивающе заглянул в глаза барону его собутыльник.
   - Не, - отмахнулся барон, - жениться не стану. А то вдруг за рулем ездить умеет, а готовить - нет. Или будет уродлива?
   - А давайте пари! - предложил толстяк, даже девицу с колен прогнал. - Если среди первых десяти незамужних барышень окажется та, что сядет за руль мотора и проедет по площади или вокруг квартала, Фальц-Фейн признает, что есть достойные его дамы и сбреет усы. А ежели не найдем такую, все сбреем!
   - И год без усов ходить будем!
   - Да! Пари!
   - Пари!
   - Пари!
   Над столом скрестились руки и четыре азартных друга поспешили закрепить согласие звоном бокалов.
  
   Вера хлопала ресницами и тихо хрюкала, посмеиваясь над объявлениями, развешанными и приклеенными на тумбу. Настойка из трав и ягод оказалась не только чудодейственной, но и коварной. Пахла она изысканно, переливалась янтарными оттенками и выглядела как густой сироп из шиповника. И действие сразу почувствовалось: по телу разлилась жаркая волна, голова прояснилась, сердце учащенно забилось. Нос моментально отложило, а щеки перестали алеть.
   Хлебнув еще глоточек, Вера стала собираться домой. Однако, учтивая компаньонка решила не отпускать Епанчину одну, да и самой прогуляться хотелось. После недельного непрерывного дождя прогуляться под теплым осенним небом - одно удовольствие.
   А Вера и не заметила, как абсолютно травяная настойка подняла градус настроения. Появилось желание петь и танцевать. Списывая подобный настрой на улучшившуюся погоду и на недавно подаренные томные вздохи британца, генеральская дочь отправилась на прогулку.
   Путь подруг пролегал по длинной оживившейся улице. Мимо закрытых на ночь магазинов, мимо манящих огнями иллюзионов, мимо шумных ресторанов.
   Компании и одинокие пары перебегали улицу, то тут, то там раздавались свистки полицейских. Кто-то шумел, переругиваясь с возницей, из открывающихся дверей вырывались на улицу звуки музыки. Зажигающиеся в вечерних сумерках окна манили уютом.
   Женевьеф неспешно шуршала длинным подолом, подметая улицу, Вера рассматривала вывески.
   Вот ведь народ! Была строгость и подчинялись все! Запретили вешать вывеску перпендикулярно улице - все сняли, ни одного не пожалели. Приказали у каждого входа мусорную урну поставить - все постаили! Еще и в разнообразии соревновались - у кого позаковыристее вышло.
  
  
  
   Ищу читателей-почитателей Альтернативной истории :: женский взгляд и приглашаю дружить )) http://vk.com/public63246519

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"