Еналь Варя: другие произведения.

Не все дороги ведут в храм (часть 1)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс Наследница на ПродаМан
Получи деньги за своё произведение здесь
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Девушку-рабыню Нок, предназначенную для продажи в храм богини любви Набары, покупает странный господин, от одного взгляда которого стынет кровь в жилах. Но Нок успела перед этим сбегать к колдунье и погадать, и кости предсказали ей неслыханную удачу. Только вот в чем она заключается? Не лучше ли было все-таки стать жрицей богини любви Набары, чем уезжать в неизведанные земли со страшным черным Незнакомцем? Первая часть книги


   Птица. Каньон дождей
  
  
   И познаете истину, и истина сделает вас свободными...
   Евангелие от Иоанна
  
  
   Десять лет спустя после закрытия Двери...
  
   Он появился спустя одиннадцать лет. Ослепительно сияющий, неприступный и непонятный.
   Непонятный сейчас, для меня сегодняшнего. Он не изменился за это время. Хотя что такое одиннадцать лет для того, кто существует вне времени?
   Он все такой же спокойный и уверенный. Зато я стал другим. И с невероятной ясностью я вдруг увидел себя в его свете. Каждый уголок души, каждый скрытый мотив. Каждую, ведомую только мне, историю. Душа обнажалась, и я понимал, что ничего не могу скрыть, ничего утаить или спрятать. Рядом с ним я становлюсь самим собой, и вся сила, вся внешняя бравурность слетает, как слетают засохшие листья с деревьев.
   Видимо, я дрожал. Трепетал, точно абрикосовый лист под холодным дождем осени. Видимо, пытался что-то сказать, но язык застыл во рту. Стал слишком большим и неповоротливым. Да и что я мог ему сказать?
   Я слишком сильно изменился. И - боюсь - мне нечем похвастаться. Он знал обо мне все. Даже то, что я предпочитал бы скрыть. Спрятать стыдливо, как прячет волк остатки своей трапезы.
   Я не ждал его. Я думал, что обо мне забыли. Что все позади, все покрыто плотной пеленой времени. Для людей, разумеется. Время существует только для людей.
   Но не для Того, кто послал Натаниэля.
   Натаниэль передал сообщение. Он всегда только посланник, и не он вспомнил обо мне. Не он решил вдруг обратить внимание на такого неудачника, как я.
   Никаких претензий. Никаких упреков. И даже ни одного совета. Просто повеление. Я понял, что должен был сделать. Я сделаю.
   Я не понимаю, зачем это. Но когда я понимал? Я могу лишь доверять. И я доверяю.
   Значит, обо мне не забыли. И, возможно, я всегда был в планах. Насколько я знаю Того, Кто посылает Натаниэля. Еще один план. В котором и мне есть место.
   Я сказал, что все сделаю. Всего одно предложение. Я даже не осмелился назвать Натаниэля по имени. Не смог. Просто смотрел и слушал. А после согласился.
   Я слишком сильно изменился с той поры, когда видел Натаниэля в последний раз. Да и мир вокруг меня изменился, с этим ничего не поделать.
   Значит, новое повеление. Новая дорога. Что ж, видать так тому и быть.
  
  
  
  
  
  
   Часть 1
   Не все дороги ведут в храм.
   Глава 1
   Холодная вода брызнула на пальцы ног. Полное ведро чуть качнулось на краю колодца, но Нок уверенно подхватила гладкую железную ручку и опустила тяжелую ношу вниз.
   Едва рассвело, и солнце все еще путалось в нижних ветвях шелковицы. Той самой шелковицы, на которой обычно сидел Еж, собирая ягоды на компот для мамы Мабусы. И Нок сама столько раз забиралась на удобные развилки, чтобы полакомиться.
   Совсем скоро она будет далеко отсюда, и не сможет больше видеть это дерево. Еж, конечно, будет приходить к ней, и, может, даже приведет Травку. Но она сама на постоялый двор мамы Мабусы не вернется. Пришло новое время для нее. Шестнадцать лет - в этом возрасте Девочек покупают в Храме Набары - Богини Любви. Именно для этого растила ее мама Мабуса. Для храма Набары.
   Нок исполнилось шестнадцать два двойных полнолуния назад. И жрец Дим-Хаар из храма духов Днагао торжественно нанес новую татуировку на ее плечо. Маленький красный цветочек с желтой серединой. Шесть таких цветочков длинным рядком поднимались по плечу левой руки. Это значит, что Нок - девственница, никто еще не просил и не получал ее любви. Свою самую первую ночь любви Нок подарит богине Набаре, в ночь полнолуния Маниес на праздник Золотых Колокольчиков. Это будет совсем скоро.
   А пока... Пока нечего прохлаждаться и любоваться лучами взошедшего солнца. Впереди еще много работы, день только начался, и мама Мабуса не похвалит за то, что она слишком долго отмывала главный зал постоялого двора. За дело...
   Ведро весело скрипнуло, когда Нок быстрым жестом разлила воду на деревянный пол. Прозрачные струи побежали по темным доскам, захватывая грязь и мусор. Вчера тут было шумно и людно. Как, впрочем, и каждый вечер.
   По широким каменным ступеням крыльца поднялся Еж - десятилетний лохматый мальчик, худой и смуглый. В руках он нес две большие щетки с длинными деревянными ручками.
   - Да будут духи милостивы к тебе, Нок, - спокойно сказал он, - сделаем дело и смотаемся к морю. Страшно хочется искупаться. Видать по всему, день будет жаркий.
   - Видать по всему. Солнце побелело, даже еще не поднявшись над шелковицей. Мама Мабуса встала? Или еще спит? Не видел?
   - Она уехала. Сегодня же караван приходит, а она непременно желает высмотреть себе новую Нок.
   Нок - это прозвище для красивых девочек, которых покупают у синебородых торговцев, что приходят со стороны Одиноких Королевств. Этих девочек растят специально для Храмов Любви. После десяти лет их проверяют жрицы храма и разрешают нанести первую татуировку - цветок девственности. Каждый год по цветку. Шесть цветков до шестнадцати лет.
   И если в шестнадцать лет девочка Нок окажется годной, здоровой и красивой, ее за большие деньги купят в храме Набары. Это хорошее будущее, это гораздо лучше, чем работать на плантациях или на рынках чистить всю жизнь рыбу.
   При мысли о рыбе Нок передернула плечом. Откинула за спину длинные черные косы и схватилась за щетку. Серебряные и медные бубенцы на ее тонких ножных браслетах тихонько зазвенели в такт шагам. Влажные доски под босыми ногами ворчливо заскрипели. Где-то вдали, над пляжем разнеслись крики чаек, ссорящихся, как всегда, из-за рыбы.
   Еж вытирал столы и поднимал наверх деревянные табуретки. Ежа мама Мабуса тоже купила в одном из караванов. Ей нужен был помощник, и всегда лучше, если этого помощника вырастишь сама. Так говорила мама Мабуса.
   - Всему надо учить самой, чтобы после не переживать, если придется послать помощника за товаром на рынок. Я вот точно знаю, что Ежик наш не упьется "стылой" и мне не придется искать его под столами на рынке, - любила приговаривать мама Мабуса и широко улыбаться при этом.
   Постоялый двор мамы Мабусы назывался "Корабль". Просто и легко. Каждый вечер сюда приходили удачливые капитаны, рыбаки, имеющие не одну лодку и могущие позволить себе стаканчик другой рисовой "стылой" или пару кружек ячменного пива.
   Считалось, что деревянный корабль - маленькая статуэтка у входа в постоялый двор - приносит удачу. Потому каждый входивший норовил прикоснуться к вытянутому бушприту, провести рукой и бросить медную монету на борт кораблика. Монета на удачу. Каждый знает, как нужна удача моряку, отправляющемуся в путь.
   А "Корабль" умел приносить такую удачу - да хранят его духи Днагао.
   - Ладно, будет время - искупаемся. И Травку с собой возьмем. Сегодня отходит "Бриз", не забыл? Я бы посмотрела на это. Говорят, он отправляется к диким берегам Королевских островов за слоновыми бивнями.
   - Говорят? Он туда отправляется! - воскликнул, чуть усмехнувшись, Еж, - я сам вчера приносил кружки с пивом его капитану и все слышал. Большие деньги, должно быть, заработают. Говорят, он продают разные штучки из слоновых бивней даже в Меисхуттур.
   - Кто же там покупает? В Меисхуттуре живут только баймы, а они - как свиньи, и только и умеют - что убивать, - хмыкнула Нок и решительно задвигала щеткой под столами.
   - Это не наше дело. Кто бы там не покупал. Лишь бы удача всегда была на стороне торговцев, и лишь бы рыцари Ордена Всех Знающих не добрались до наших мест.
   - Да хранят нас духи от этого, - эхом отозвалась Нок.
   Тяжело ступая по каменным ступеням, в зал поднялась полная темноглазая женщина с коралловым ожерельем на груди. Лицо ее лоснилось от пота, убранные в толстую косу черные волосы, переплетенные бисером и серебряными лентами, доставали до пояса.
   - Что, бездельники, языками треплете? - добродушно спросила она.
   Голос ее, низкий, гулкий, казалось, заполнил зал. Нок встрепенулась, сложила ладони вместе и наклонила голову. Девочки, которых покупают, всегда склоняют голову перед теми, кто их покупает.
   - Глядите, кого я привела. Новая Нок теперь у нас будет. Ты понял, Еж? Тебе придется учить ее хозяйству. Дело стоять не должно, девочки и мальчики. Дело никогда не должно стоять.
   Из-за спины мамы Мабусы выглянуло невысокое, худенькое создание. Темноволосая, глазастая девочка лет десяти, босоногая, в холщовой, грязной робе. Щиколотки покрывала засохшая грязь, щеки - пыль и разводы от слез. Запястья такие худые, что, кажется, не выдержат ни одного браслета.
   - Да-да, - тут же заговорила снова мама Мабуса, - худющая и страшная, и не спрашивайте, почему купила. Удивительно, как ее не отобрали рыцари Ордена. Видать, глупою им показалась. Обычно, они отбирают самых страшненьких. Вот, мол, негоже людям гордиться своей красотой, мол, гордость - это страшный грех. А я вам так скажу, дети. И ты слушай, малявка, - Мабуса легонько щелкнула по голове только что купленную девочку, - Я вам скажу, что девушке только и гордиться, что своей красотой. Чем же еще ей гордиться? Если девушка страшна, как красная лихорадка - не про нас это сказано - это проклятие духов. Поверьте мне, дети. Видать, значит, прокляли девушку или родители, или недруги родителей. И надо идти к жрице, или к старой ведунье, вот как наша Хамуса. Чтобы снять проклятие. Мужчина гордиться своей силой, своей мощью, своим умом. Возможностью принести добычу в дом, и умением провести свой корабль к пристани. А женщина тем и хороша - своей красотой. И еще умением давать любовь мужчине. А как брать любовь у той, которой и в глаза-то посмотреть страшно? Разве что выпить побольше "стылой". И место такой девушке на рыбных рядах, и вонять от нее будет рыбьими потрохами и кровью. Помяните мое слово, дети.
   Мама Мабуса любила поучать. Голос ее гремел под деревянными балками зала, точно водопад на Песчаной косе. Новенькая девочка жалась к стене и дрожала. Еж проворно ворочал стулья, а Нок, не оглядываясь, работала щеткой.
   Когда мама Мабуса говорит - их дело слушать и не отвлекаться. И работу не забывать, а то можно схлопотать щелчок по голове. Дело всегда должно делаться - вот что еще любила говорить мама Мабуса.
  
   Глава 2
   У мамы Мабусы все было большим. Глаза, губы, грудь. Широкие плечи и крупные ладони. Она была крупной женщиной - мама Мабуса, и от звука ее низкого зычного голоса разбегались брехливые дворовые собаки и срывались ленивые голуби с крыши Корабельного двора (так еще называли Таверну "Корабль").
   Даже блестящие коралловые бусины в ожерелье отличались размером. Блеск этих кораллов казался Нок похожим на блеск опускающегося в воду солнца. Когда мама Мабуса говорила, Нок смотрела только на бусины. Выше поднять глаза не осмеливалась.
   - Поведешь новенькую девочку на Песчаную косу да искупаешь как следует. Волосы ей отмоешь, ноги, - наставляла мама Мабуса, пока Нок заканчивала уборку зала, - но сначала в храм Днагао. Прихвати с собой кружку пшеничных зерен. Козленка в жертву я сама принесу на полную Аниес. А ты возьми пшеничных зерен и еще венок сплети. Мальва, поди, уже вовсю цветет. Скажешь Дим-Хаару, что это наша новенькая Нок. Пусть он насыплет на алтарь зерен в честь нее и призовет духов. И пусть проведет белой глиной по ее лбу, чтобы запечатлеть, что это моя Нок. После уже на Песчаную косу.
   Нок кивнула. Сложила ладони вместе, наклонила голову. Сказала:
   - Хорошо, мама Мабуса. Все сделаю.
   - Вот и пошевеливайся. Только пусть сначала Еж натащит хвороста. Чтобы повар не ругался, как вчера, что печь ему топить нечем. Помогите Ежу обе, нечего тут глаза таращить.
   Нок кивнула и тут же кинулась за хворостом. Уже сбегая по выщербленным ступеням запасного выхода, ведущего в огороженный деревянным плетнем двор, услышала, как мама Мабуса строго велела новенькой:
   - Ступай следом. Поди, руки-ноги есть, хворост должна уметь таскать. Топай, топай. После старшая Нок даст тебе холодных лепешек и сухих вишен. Налопаешься еще, успеешь. Есть вы все горазды, и куда только лезет в вас...
   Большие вязанки хвороста вовсе не были тяжелыми. Неудобными - это да. Но таскать их - не работа. Так, беготня. Повар - лысый, щекастый Тинки-Мэ уже стоял на низеньком крыльце кухни, тоже выходившем во внутренний двор, и лениво почесывал большой живот.
   Круглая печь с черным зевом, обращенным к лазурному, яркому небу, жаждала начать новый день. Совсем скоро Тинки-Мэ хлопнет на ее внутренние бока круглые, ровные лепешки, и аромат свежего хлеба наполнит двор.
   Но они - Нок, Еж и новенькая девочка - подкрепятся холодными вчерашними лепешками. Некогда ждать, когда повар протопит печь и замесит тесто. Пока жара не накалила улицы города, пока песок на косе не стал обжигающе злым - надо торопиться. Чтобы успеть к полудню - в полдень общая молитва за процветание, и все домашние рабы просто обязаны быть на ней.
   Нок заскочила в круглую деревянную хижину с соломенной крышей, достала из-под застеленной цветастым покрывалом кровати сандалии с деревянной подошвой и нанизанными на кожаные ремешки деревянными крашенными бусинами.
   Травка, видимо, только что проснулась. Терла глаза и пыталась убрать со лба спутанные волосы. Ей едва сравнялось пять лет, но росточком она явно не задалась, и выглядела намного меньше.
   - Кто это? Еще одна Нок? - осторожно спросила за спиной новенькая.
   Голос у новенькой оказался звонким и нежным. Наверняка, умеет хорошо петь, мама Мабуса такие вещи сразу распознает. Девочка с хорошим голосом и слухом в Храме богини будет пользоваться особенным успехом. А потому и продать ее можно в Храм за большие деньги.
   - Нет, это Травка. Она все время молчит.
   Утренние лучи проникли через дверной проем в сумрачную хижину и упали на лицо пятилетнего ребенка. Суровое, неприятное лицо. Почти черные глаза, твердо сжатые тонкие губы и нервный небольшой нос с узкими ноздрями. В ноздре блеснуло медное колечко - знак принадлежности к Храму Днагао.
   Травка принадлежала храму. Всегда. Была рождена там, посвящена с младенчества. Но растить ее выпало Нок. Так легли пророческие кости в руках Главного жреца храма. И вот уже два года Травка жила в маленькой хижине. Была она молчаливой, медлительной и странной. Странной до противного, леденящего душу ужаса. Когда начинала хрипло кричать ночами и биться об пол, или когда смотрела вот так, серьезно и пронзительно, будто не глаза у нее, а черный камень, из которого сделан жертвенник в храме Днагао. Холодный, непроницаемый камень.
   Травка не говорила. Вообще. Ни одного слова. Кричать - да, кричала. Когда хватала ее падучая. Билась головой об пол, и помогало тогда одно - прижать ее изо всех сил к полу, руки прижать, ноги. И шептать на ухо древнее заклинание, которому научила Нок ведунья Хамуса.
   Мама Мабуса ругала Травку и называла проклятой девкой.
   - Чего это жрецы удумали? И что за напасть такая? А если она больна и передаст нам заразу? - ворчала она. Но выгнать Травку не решалась. Кто же осмелиться не слушать жрецов? Воля жрецов - это воля духов Днагао, никто не может ее ослушаться.
   Нок сунула Травке в руки кусок лепешки и кинула на колени деревянные бусы. Это займет ее надолго. Травка любит гладкие бусины, перебирает их и перебирает. В сумраке хижины. И медленно поедает кусок лепешки. Ест она совсем мало, потому ручки и ножки у нее тонкие, точно палочки. Зато глазищи на пол лица. Глянет - и душа застынет.
   - Вот теперь пойдем, - сказала Нок и перевязала концы своих кос тонким зеленым шнурком с бусинами на конце.
   Браслеты на ее руках при этом тихонько звенели.
   - Зачем тебе столько браслетов? - спросила новенькая девочка, когда они бодро шагали по тенистой улице, по гладким темными камням мостовой, поднимаясь на городской холм.
   - Ты ничего не знаешь о браслетах? - удивился Еж. - Ты же из Верхнего Королевства. Там тоже стоят храмы Духов Днагао. А в Храмах должны святить браслеты-обереги, от злых духов. Чтобы духи Днагао не убили тебя, и чтобы злые люди не сглазили. Браслеты у всех есть, и у меня тоже, - Еж вытянул руку и показал на кожаные ремешки, украшенные медными позеленевшими бляхами.
   - У меня был амулет, - тихо ответила новенькая.
   Провела рукой по груди, точно надеясь убедиться, что амулет все еще там и добавила:
   - Рыцари ордена сняли его у меня. Сказали, что все мы мерзкие идолопоклонники. Сестра моя осталась у них и два брата.
   - Сколько дождей сестре было? - спросила Нок.
   - Восемь. Она младше меня. Нас у отца десятеро. Шестеро девочек и четыре мальчика. Отец задолжал магу нашего удела, вот и продал нас рыцарям. Меня, сестру и двух братьев. У него еще остались старшие мальчики, которые обрабатывают поле и охотятся.
   - Так всегда делают. Хвала духам, что тебя не оставили у рыцарей. Иначе подстригли бы тебя, выбрили все волосы, одели в длинную темную юбку и заставили всю жизнь работать на рыцарей. И ты бы никогда не узнала, что значит отдавать свою любовь мужчинам. Потому что для рыцарей это страшная мерзость, как и наши Храмы.
   - Говорят, что у них в Храмах Всех Знающих холодно и страшно, - осторожно заметил Еж.
   - У них не страшно, - ответила новенькая, - но у них холодно. И много работы. Я видела, как люди трудятся на полях.
   - Ну, много работы и тут. Вот попала бы ты к торговцу рыбой, так узнала бы, что по чем. Целый день чистить рыбу - это тебе не хворост повару таскать, - пояснила Нок.
   - А куда мы сейчас идем?
   - В Храм Днагао, как мама Мабуса велела.
   - Вы хорошо знаете дорогу туда?
   - Тут все дороги ведут в Храм, так говорит жрец Дим-Хаар. Все дороги ведут в храм, потому ты никогда не заблудишься. Просто поднимайся наверх по любой улице, и непременно придешь.
   Узкая улочка с лепившимися друг ко другу домиками из глиняного разноцветного кирпича, внезапно повернула вправо и оборвалась. Перед детьми открылась просторная площадь, залитая ослепительными лучами солнца. Ларечки, лавки, палатки и многочисленные подводы с лошадьми заполняли ее так плотно, что рыжая, не мощеная земля, утоптанная копытами лошадей и ногами людей, едва проглядывала. Кричали женщины, нагло торгуясь и возмущаясь, зазывалы нахваливали товар, крепкие, толстые купцы оглядывали людей, невозмутимо щурясь и высоко задирая синие бороды.
   Нок знала, что купцы красят бороды семенами вохи - дикой степной травы. Это знак принадлежности к Торговой Гильдии, дающей возможность торговать не только в Одиноких Королевствах и на землях Прибрежного Братства, но и гораздо дальше, до самой Благословенной Земли Суэмы.
   Нок тихо пояснила новенькой:
   - Это рынок, сюда тебя будет посылать мама Мабуса. Еж покажет тебе все, что ты должна покупать и где. Основную провизию закупает повар Тинки-Мэ, но зелень, лук, чеснок и приправы иногда придется покупать и тебе. А еще сметану у Носи, у нее лучшая сметана на рынке, и она обязательно оставляет кувшин для мамы Мабусы.
   Людей здесь всегда была пропасть. И смуглые, загорелые до черноты моряки с большими круглыми сережками в ушах, заплетенными в тонкие косички бородами и цветастыми платками на шее. И жители Королевских островов с кучерявыми головами и широкими носами. На их бедрах висели загнутые сабли, украшенные золотом и нефритом. Попадались даже высокие светловолосые суэмцы в расшитых бисером рубахах и темных брюках. Говорили, что суэмцы не строят храмов и не признают власти ни духов Днагао ни Ордена Всех Знающих. Еще говорили, что у суэмцев есть повозки, которые умеют двигаться без лошадей, и есть свечи, которые горят и никогда не сгорают. Много чего чудесного рассказывали о суэмцах, но мало ли чего наболтают люди?
   Сразу за рынком начались стертые, осыпающиеся ступени, уводящие вверх на холм. По краям этой храмовой лестницы росли кипарисы и можжевельник, потому, не смотря на жару, тут пахло кипарисовыми шишками, можжевеловыми ягодами и - совсем немного - морем. Это легкий бриз приносил соленые запахи на вершину холма.
   - Мы пришли, - выдохнул Еж, вытирая рукой лоб, - вот он, Храм духов Днагао.
  
   Глава 3
   Остроконечные крыши храма и храмовых построек сияли на солнце ярким красным цветом. Черепицу обжигали и покрывали глазурью специально обученные жрецы, чтобы выходила она багровой и блестящей - это рассказывала мама Мабуса. Переплет окон, окрашенный в насыщенны синий цвет гармонировал с синими деревянными колоннами, увитыми цветочными гирляндами.
   У ворот грозно поднимали головы деревянные фигуры зменграхов. Вытянутые зубастые пасти, маленькие глазки, раскрашенные оранжевым. Зменграхи были мелкими драконами. Духи, которые им покровительствовали, считались злыми и опасными, потому этих духов задабривали специальными деревянными и медными браслетами.
   У Нок на правой руке был такой, медный, с длинной змейкой и двумя знаками, обозначающими слово "зменграх". И у Ежа был такой же браслет. Тонкие и дешевые, они стоили гроши, и за них платила мама Мабуса.
   Никто не осмелится принять в дом человека, если у него не будет на руках охранных браслетов. Кроме разве что людей с Королевских островов, чьи короли - а их было не мало - признавали только своих духов и своих вещателей. И еще загадочных суэмцев, которые вообще не поклонялись духам.
   Вот потому Нок и Еж привели новенькую в храм, чтобы жрец провел белой глиной по ее лбу, насыпал на алтарь зерен, произнося ее имя и надел на руку охранные браслеты. Хотя бы парочку браслетов - от зменграхов и от падучей лихорадки.
   Хотя - вот же странно - Травке ее обереги ни капли не помогали, и если уж начинала ее бить жуткая падучая, то остановить можно было, только изловчившись, прижав к полу и прошептав заклинание.
   И то, не всегда действовало, и тогда - прощай спокойная ночь. Приступы падучей у Травки случались только ночами.
   Поднявшись по деревянными, выкрашенным в ярко-желтый цвет ступеням, Нок шагнула в бок, пропуская огромную крысу. Еж торопливо поклонился. Крысы считались священными животными, потому что ими питались зменграхи. Священные животные вполне могли питаться другими священными животными - таков закон жизни.
   Круглый большой зал, куда они попали, не имел крыши и представлял из себя дворик с дощатым полом и множеством деревянных статуй по краям, под навесом низкой остроконечной крыши. Здесь, в этом дворике, могли находиться рабы. Внутрь, в комнаты храма попадали только свободные, когда совершали особые молитвы и покупали особые талисманы.
   Жертвенник находился под открытым небом - широкий круглый камень, черный и чуть влажный. Его каждый день три раза омывали водой. Правил и служений было много, Нок всех и не знала. Зато хорошо знала старого жреца Дим-Хаара. Тот появился из сумрака внутренних комнат храма, прошел через галерею, огибающую дворик и ступил на деревянный пол. Шагал он тихо и быстро, точно здоровенная мышь, да и сам немного походил на этого зверька - большие темные глаза блестели живым умом и хитростью, сложенные на груди сухие ручки с длинными потемневшими ногтями постоянно двигались.
   - Пришли к нам дети, вот и славно, вот и славно, - негромко заговорил он, и в его голосе послышались добрые, ласковые нотки, - как дела у мамы Мабусы, Нок? Как поживает наша Травка? Надеюсь, мама Мабуса хорошо соблюдает договор, и девочка в безопасности?
   Нок сложила ладони вместе, наклонила голову - один раз, другой, третий. Только после трех поклонов раб может отвечать на вопросы жреца. Но ни в к коем случае не поднимать голову и не смотреть в глаза, рабы не должны смотреть в лица свободных, чтобы не осквернить их своим взглядом.
   Договор, о котором заговорил жрец, заключался между мамой Мабусой и жрецами храма. Девочку Без Имени - и которую Нок впоследствии назвала Травкой - передали на попечение мамы Мабусы и ее рабыни Нок, и рабыня должна была заботиться о ней, оберегать и охранять. И никто во всем городе не должен был знать про эту девочку.
   И действительно, где еще можно спрятать странного больного ребенка, как не на огромном постоялом дворе, вокруг которого рос дикий сад с персиковыми, ореховыми и яблоневыми деревьями? Деревянная хижина рабов - Нок и Ежа - стояла в самом глухом углу сада, за зарослями ежевики и шиповника, там, где совсем рядом находился компостная куча, что выгребали из туалета Корабельного двора и щедро пересыпали опилками. В этом углу сада мало кто появлялся, и Девочке Без Имени там было удобно и хорошо.
   - Мама Мабуса соблюдает договор, - заверила Дим-Хаара Нок.
   - Ваше добро вам вернется. Духи никогда не забывают тех, кто делает добро. Еще великий Маг Моуг-Дган, освободивший Одинокие Королевства от полчищ страшных врагов - слова "страшных врагов" Дим-Хаар произнес, понизив голос и подняв верх указательный палец, - еще Моуг-Дган говорил, что надо делать добро, и оно обязательно вернется к тому, кто его делал. Таковы законы нашего мира, дети. А сейчас, - голос жреца снова изменился, стал более твердым и жестким, - сейчас пусть около меня останется новенькая девочка для обряда. А вы подождёте ее на ступенях.
   Новенькая задрожала всем телом, опустила совсем низко голову и две быстрые слезы сбежали по ее щекам.
   - Не бойся, - толкнул ее в бок Еж, - он всего лишь споет тебе песню посвящения, помажет лоб глиной и отпустит. Это не страшно.
   Девочка кивнула и торопливо вытерла грязным рукавом лицо.
   Нок и Еж вышли на улицу, спустились по ступенькам и сели на самую последнюю. За их спинами звенел прохладой и тишиной храм, а перед ними простирался приморский город Линн. Он растянулся, точно длинный морской змей, вокруг удобной широкой бухты и лениво улыбался своими такими разными крышами - и остроконечными, покрытыми оранжевой черепицей, и пологими, сделанными из широкой и твердой травы хаку, пожелтевшими на солнце и осевшими до самой земли. В районе бедняков крыши делали из соломы, потому что даже трава хаку была не по карману рыбакам, что не имели своей лодки и лишь нанимались на ловлю к собственникам.
   Гудел круглый, точно пшеничная лепешка, рынок, пестрел палатками, телегами и яркими нарядами женщин. Женщины в Линне считались самыми красивыми. Смуглые, черноволосые, с высокими скулами и полными губами, они казались такими же приветливыми и жаркими, как неутомимое белое солнце, что каждый день наполняло воздух жарой.
   От ступеней храма широким полукругом тянулся вишневый сад. На раскидистых деревьях трепетало множество лент из кожи и материи. На некоторых из них звенели крошечные бубенцы. За каждое служение, за каждую молитву жрецы привязывали на храмовые деревья по ленте. Если заказчик молитвы был состоятельным, то заказывал кожаную полоску и бубенчик на нее, чтобы тот своим звоном напоминал духам о просьбе.
   Бубенцы звенели тихо и печально, и Нок казалось, что это все молитвы людей Линна сейчас собрались в одну просьбу и звучат, звучат на самой верхушке храмовой горы. О чем просят все люди города? О чем просит духов она сама?
   За себя Нок много не просила. Кто услышит молитву девочки-рабыни? Да ей и так неслыханно повезло, духи были слишком милосердны к ней. Она ведь сирота, родители умерли, когда она была совсем еще крошкой. И ее передали в караван синебородых купцов даром, просто так. Даже не попросили никакой платы. Иначе в своей деревне она бы умерла от голода, холода и болезней. Кто бы за ней ухаживал? Кто бы заботился о ничейной девочке?
   - Пусть о ней заботятся рыцари Ордена, - велели старейшины деревни, - они ведь забирают себе детей для обучения. Вот, пусть и эту забирают.
   И тут Нок еще раз повезло. В замках Ордена ее не взяли. Высокие люди в длинных кольчугах и больших плащах осмотрели ее и сказали, что толку с такой малявки не будет, что она глупа, как пробка. Таким образом, Нок и попала вместе с караваном в Линн. И ее нашла мама Мабуса, которая как раз задумала выгодное дельце - вырастить девочку для храма Богини Любви.
   Вот оно, везение. Вот она, благосклонность Богини Судьбы. И чего еще гневить духов и просить у них? В ночь большого полнолуния, когда Маниес станет круглым, серебристым и повиснет над самой бухтой, а Аниес превратится в тонкий серп и спрячется где-то за городским холмом - в эту самую ночь будет праздник Золотых колокольчиков. Праздник, во время которого вспоминаются перед духами Днагао все просьбы людей и все их молитвы.
   Вот тогда мама Мабуса отведет Нок в храм богини Набары, получит мешочек золота - золота с далекой Суэмы. Монеты из этих земель самые тяжелые и самые ценные. Вот сколько платят за хорошую девочку, на плече которой есть шесть цветочков, нанесенных жрецом и символизирующих, что ее любовь еще не принадлежала никому.
   Ей, девочке-сироте из бедной деревни очень повезло. Просто неслыханно повезло. Судьба выдала ей один из самых добрых жребиев. И совсем скоро тоненькие жрицы храма Богини Любви, чьи ушки украшены крошечными золотыми сережками, а в носах поблескивают золотые колечки, символ принадлежности к храму - совсем скоро жрицы выкупают Нок в ароматной, розовой воде, расчешут длинные черные волосы и заплетут во множество тонких косичек. И на каждую косичку оденут по коралловой бусине. На ноги и на руки Нок получит новые золотые браслеты, а на тело, умащенное ароматными маслами - яркую тунику из прозрачной ткани, расшитую золотыми нитками и белым бисером. И ее девственность будет выставлена на городской торг, и самый богатый, самый состоятельный сможет купить первую ночь с новой жрицей Храма Богини Любви Набары. Только после первой ночи Нок получит новое имя - то имя, которым назовет ее мужчина, купивший первую ночь.
   После этого Нок никогда больше не сможет покинуть храма Богини. По-крайней мере, до тех пор, пока на ее любовь будут покупатели. Что станет после - Нок не задумывалась. Да и чего ломать голову над тем, что будет через много-много лет? Уже сейчас все складывалось как нельзя лучше, потому незачем гневить духов лишними просьбами. И так ей слишком много выпало удач.
   Оставалась непонятной судьба Травки - маленьких девочек, не достигших шестнадцати лет, не пускают на порог Храма. Вообще женщин-не-жриц не пускают. Это плохая примета, дурной знак - женщина около храма Богини. Набара ревнива и своевольна, она может прогневаться на город, если рядом с ее владениями появятся женщины, не служащие ей. Женщины-соперницы. Те, кто тоже дает свою любовь мужчинам, но не в ее храме.
   Возможно, жрец свяжет новенькую Нок с Травкой, и она должна будет заботиться о храмовой девочке Без Имени. Тогда Травка так и останется на Корабельном дворе мамы Мабусы.
   Бубенцы в храмовом саду все так же тихо названивали, словно напевали известную только им мелодию. Ветер приносил со склонов запахи можжевельника и - совсем немного - горькой полыни. Побелевшее солнце залезло почти в самый центр неба и стало маленьким и злым. Пора, пора возвращаться, чтобы успеть на общую молитву.
   Из храма, медленно ступая, появилась старая женщина в длинной черной юбке, по краям которой были нашиты мелкие ракушки. Такие же ракушки чуть отливали перламутром с длинного ситцевого шарфа, накинутого на плечи. Многочисленные бусы из раковин, сушеных ягод и дерева сухо пощелкивали от каждого шага женщины.
   Лицо ее, коричневое, выжженное солнцем, казалось вырезанным из темного дерева. Резкие складки у носа и пара вертикальных складок на лбу. Мелкие морщины у глаз - и все. Гладкая кожа, темная и безупречная. И все же с первого взгляда становилось понятно, что солнце поднималось слишком много раз над обладательницей гладкой кожи, и счет ее дням давно потерян, и никто не скажет, как давно она появилась в этих краях.
   Ведунья Хамуса давным-давно жила в лесу на соседнем холме. И давным-давно приходила в храм города Линна. Ее предсказания сбывались, и потому ей всегда верили. Правда, предсказывала она неохотно и не каждому. Долго вглядывалась в лицо просившего, словно читала на нем сокрытое в сердце человека, после качала головой и хриплым, каркающим голосом отказывала:
   - Что я тебе предскажу, добрый человек? Твоя судьба в твоих руках, а я старая стала и не подскажу, как ее удержать...
   Но если уж Хамуса бралась ворожить о будущем, то слова ее непременно сбывались. Всегда.
   Увидев ведунью, Нок и Еж торопливо вскочили, несколько раз поклонились и застыли с опущенными глазами.
   - А-а, деточки, - медленно спускаясь, проговорила Хамуса.
   Постучала несколько раз сучковатой палкой о деревянные ступени, перекинула за спину часть черных длинных кос, отчего бубенцы на их концах жалобно звякнули. Снова заговорила:
   - Жарко-то сегодня будет. Тут, наверху, еще ветер, да около моей хижины прохладно. А в городе жуть, что твориться. Купец Хонут много людей привел этой ночью в город, теперь на торг выставил. А кто в такую жару-то придет на площадь? Время сбивать цену с рабов, вот, что скажу я вам, деточки. А ты, Нок? Скоро, скоро эти голубые глазки подведут черным, в эти маленькие ушки проденут золотые сережки, и ты, деточка, станешь служить Набаре. Все мы зависим от этой Богини, все в жизни начинает свой путь от ночи любви. Даже земля на склонах холмов слишком любит небо, от того и рождаются ручьи в ее чреве.
   Хамуса подошла совсем близко, и Нок почувствовала резкий запах трав, исходящий от женщины. Горьких и терпких трав.
   - У тебя удивительные глаза, девочка. Мама Мабуса не прогадала, когда покупала тебя. Где еще найдешь такую темноголовую, смуглую девочку с глубокими синими глазами? Такую тоненькую, с такими черными бровями, разлетающимися точно крылья у бабочки? Не удивлюсь, если твой первый мужчина назовет тебя Бабочкой. Это имя как раз для тебя, дитя. Подними-ка глаза, посмотри на меня. Да не бойся, я не стану ругать. Ишь, какие глубокие глазищи, как вода в нашей бухте в ненастную погоду. Кто может устоять против таких глаз? Дорого, ох дорого достанется кому-то твоя первая ночь, Нок. Приходи ко мне завтра на рассвете, я кину для тебя кости и предскажу твое будущее. Да пошлют тебе духи Днагао удачи, милая девочка.
   Голос Хамусы тут же изменился, стал более хриплым и злым. Она стукнула палкой о босые ноги Ежа и крикнула:
   - А ты, раб, что глаза пялишь? Давно тумаков не получал? Так я тебе сейчас наподдаю, шкура паршивой овцы... Пошел вон отсюда. Терпеть не могу этих мальчишек бестолковых.
   Нок молчала. Еж действительно вытаращился на Хамусу, на ее ожерелья, на подведенные черным глаза. Пялился, как дурачок, а Хамуса страсть как этого не любит. Хорошо еще, что не заколдовала. А то могла наслать порчу - слабость живота или икоту на пару дней. Тогда уж точно не до смеху будет.
   Потому Нок не стала жалеть жалобно пыхтящего Ежа, держащегося за ногу и злобно сверкающего глазами в сторону уходящей ведуньи.
   Наконец в дверях храма появилась новенькая девочка. Белая полоса на ее лбу выделялась четко и ясно.
   - Пошли, - скомандовала Нок, - и так задержались. Сейчас забежим в Корабельный двор, постоим на молитве, это не долго. И на Песчаную косу, купаться. Это здорово, тебе понравится.
   На руках новенькой девочки темнели два кожаных браслета. Завязанные на простой узел, с продетыми крупными деревянными бусинами и небольшими медными бляхами, на которых изображались оскаленные головы зменграхов. Изображение грубое, дешевое. Но это ведь не важно. Важно, что браслеты защищали.
  
   Глава 4
   Тонкие струи водопада напоминали волосы девушки. Прозрачные длинные волосы, чуть кудрявые. Они разбивались о небольшую затоку, рождая множество искрящейся водяной пыли. Недаром этот водопад еще называли Прядями Набары. Здесь, в неглубокой затоке Нок и Еж всегда купались.
   Травку сюда редко приводили. Вдруг начнет кричать, вопить. Как они тогда с ней управятся? Нет, Травку лучше держать взаперти, так, чтобы никто ее не видел.
   Новенькую девочку теперь тоже звали Нок. Путаница самая настоящая, но мама Мабуса быстро нашла выход.
   - Ну-ка, Маленькая, снимай с себя эти лохмотья. Вот твоя новая одежда, - сказала она, принеся к хижине, где сидели дети, корзинку с новыми вещами.
   Сшитая из тонкого синего ситца туника, длинной до колен. По вороту вышита бисером, рукава собраны у локтей. И широкие шаровары из темного, немаркого ситца. Удобные, не очень длинные. В самый раз для девочки Нок.
   - Будешь ходить в этом. Волосы мы тебе первое время будем стричь, чтобы отросли эти куцые стрелки. Стричь на полную Аниес, только так. И каждую неделю я буду их смазывать у корней маслом розовых цветов, чтобы росли густыми и блестящими. Глянь на нашу большую Нок - правда, красавица?
   Мама Мабуса захватила широкой ладонью две длиннющие косы Нок и слегка дернула. После добавила:
   - И из тебя мы такую красавицу сделаем. Чтобы каждый мужчина, завидев тебя в храме Набары, принялся трясти свой кошелек, надеясь наскрести на твою ночь любви. Поверь мне, деточка, я уж знаю толк в женской красоте. Мотай на ус, Маленькая.
   Еж и Нок стали называть новенькую Малышкой. Так ведь гораздо удобнее.
   - Имена мы сами придумываем, - деловито начал пояснять Еж, когда выкупавшись, все трое устроились на плетеной из травы циновке у самой кромки беспокойного моря, - мы ведь рабы, а рабам имена не положены. Ну, настоящие имена, которые заносятся в городскую книгу у Старейшин города. Потому меня Нок назвала Ежом, потому что раньше я был злым и все время ругался. Она говорила, что я колючий, как еж. А мама Мабуса давала мне подзатыльники, - Еж усмехнулся, зачерпнул горсть теплого желтого песка и насыпал на свой смуглый живот.
   - А Травка? - несмело спросила Малышка.
   - А Травку назвала Нок. Надо же было как-то ее называть. Хотя, вообще-то, - Еж понизил голос и оглянулся, после продолжил, - вообще-то это девочка храма духов Днагао. Она страшная, и ей имена не положены. Она - Без Имени. Девочка Без Имени. Только молчи об этом. Иначе сама поймешь, что станется. Сама увидишь.
   Нок торопливо дотронулась до браслетов, после поднесла руку к губам, провела по ним, сжала в кулак и выпустила что-то невидимое в воздух перед собой. Проговорила:
   - Заберите, духи, все плохое. Пошлите все хорошее. Еж, не говори, а то - сам знаешь. Давайте лучше поедим. Мама Мабуса нам сложила в котомку лепешек, жареной рыбы, огурцов и немного перца. Ешь, небось, у себя на родине и не видала такого.
   Малышка дернула плечом. Схватилась за кусок еще теплой лепешки и широко раскрыла глаза, когда увидела три большие рыбины с хрустящей корочкой.
   - Это повар на обед нажарил рыбы. Сварил казан плова, но плов неудобно носить в котомке, сами знаете. Еды тут хватает, море всех кормит. Да и земля щедрая, хоть и оранжевого цвета, - пояснила Нок.
   Какое-то время жевали молча. Ласково плескался у ног неугомонный прибой, изредка кричали чайки, отбирая друг у друга рыбу. На противоположной стороне бухты качались огромные корабли, темнели их влажные бока и реяли разноцветные флаги на мачтах. Еж бы мог много рассказать об этих флагах, он хорошо знал карты и расположение островов. Знал, как удобно пройти в бухту, знал, где находятся мели и куда направляются течения. Он умел ловко и быстро ловить рыбу, и мама Мабуса нередко посылала его в ночь на мол, на рыбную ловлю.
   Да и почему бы Ежу не знать все о кораблях и островах, если он каждый вечер прислуживал морякам и капитанам в Корабельной таверне, впитывая, как губка, их рассказы, разглядывая карты, которые они стелили на столах и смеялся с их шуток, крепких и соленых, как морские волны.
   Нок точно так же хорошо разбиралась и в морских байках, и в картах. Но ее это мало интересовало. Негоже девочке Нок, которую растят для храма Набары, показывать свою грамотность. Не для того наносили ей на предплечья цветочки, чтобы она демонстрировала свой ум. Не ум ценен для девушки, а красота. Красота - вот то достоинство, которое придает ценность в глазах мужчины.
   Потому, развалившись на теплом песке, Нок щурила глаза от солнца и наслаждалась покоем, не обращая внимание на то, как Еж перечисляет название всех кораблей, что стояли на рейде в бухте Линна.
   - Вы никогда не думали о том, чтобы убежать? - вдруг спросила Малышка.
   Она уже управилась со своей рыбой и теперь хрустела огурцами, заедая их лепешкой.
   - А зачем? - удивился Еж. - Куда ты пойдешь? Тут у нас еда, работа и крыша над головой. Мы на своем месте. А если убежим - кому мы будем нужны? У нас даже нет имен. И дырка в носу всегда будет говорить о том, что мы - рабы.
   - Да, Малышка. Тебя поймают на первой же дороге, накажут плетьми и поставят клеймо. И вместо хорошего места хозяин продаст тебя на плантации или на галеры. Тогда света вообще не увидишь. Будешь махать веслами... Ну, галеры - это для мужчин, кончено. Женщин отправляют на плантации. Лучше и не думай о том, чтобы сбежать. Да и к чему это? Тебе тут понравится, это точно.
   Нок внимательно глянула на Малышку и вздохнула. Глупость какая - сбежать. Рабство - это навсегда. Раз однажды пробили ноздрю - все. Дырка будет всю жизнь напоминать о собственной несвободе. И можно только молиться духам, чтобы вместо медного колечка там оказалось серебро, вот как сейчас у Нок и Ежа. Серебро означает статус раба у своего хозяина. Это значит, что хозяин состоятельный, а раб - старательный и дорогой. И его - этого раба - ценят в доме хозяина. А еще лучше, когда у носу появится золотое колечко. Это будет значит принадлежность к храму. Только храмовые рабы обладают особым положением, и к ним относятся как к свободным. Им даже дают имена.
   Совсем скоро Нок получит и золотое кольцо в нос, и новое имя, которое занесут - нет, не в книгу Старейшин города - а в книгу Богини Любви Набары. Что может быть лучше для рабыни?
   Возвращались в Корабельный двор обходной дорогой. Хотели показать Малышке все городские улицы, которыми можно вернутся домой.
   - Смотри и запоминай, - велел Еж, - завтра обязательно свожу тебя на пристань, чтобы ты посмотрела на корабли.
   - Еж просто мечтает, чтобы его купил помощником какой-нибудь мореплаватель, - фыркнула Нок, - но поверь мне, Ежик, мама Мабуса не продаст тебя никогда. Такого хорошего рыбака ей уже не купить второй раз. Дорожит она тобой, вот что! Потому нечего на корабли и заглядываться.
   - А это не твое дело! - сердито крикнул Еж, - Сам разберусь, без тебя!
   - Конечно без меня. Меня скоро с вами уже не будет, - Нок победно улыбнулась.
   - А я накоплю денег и куплю одну твою ночь, - не унимался Еж
   - Начинай уже сейчас копить. Потому что долго придется. Небось, до самой старости. Я собираюсь стать самой первой и самой дорогой рабыней в Храме.
   - И потеснить Лунную Дорожку? Думаешь, она тебе это позволит?
   - Время Лунной Дорожки скоро закончиться. Молодость не вечна. Она будет стариться, а я все еще буду молодой. Вот и посмотрим.
   - Вот и посмотрим, - тут же согласился Еж.
   Все в городе знали о красоте самой дорогой рабыни Храма, которую звали Лунная Дорожка. Все знали, что стоила она очень дорого. Ее ночь первым делом покупали капитаны, едва вставали на якорь в бухте. Это стало обычаем - едва оказался на земле, тут же купил самую дорогую рабыню Храма Набары. Считалось, что такая ночь приносит удачу в денежных делах. Даже поговаривали, что сама Лунная Дорожка приносит удачу. Еж был прав, такую рабыню обойти не просто.
   Но ведь недаром Хамуса говорила о глазах Нок. У кого еще есть такие глубокие и красивые глаза? Кто может похвастаться смуглой кожей лица, на которой глаза - как ясные озера чистой воды? Нок сама много раз разглядывала себя в зеркало и любовалась своими глазами, своими полными, безупречно очерченными губами. Тонким носом и крохотной ямкой на подбородке. Ее лицо красиво, юно, свежо. Она вполне может затмить Лунную Дорожку. Ведь до сих пор духи Днагао посылали ей только удачу. Может, они и дальше не отвернутся от нее?
   Прошли через узкие, грязноватые улочки рыбаков, что спускались почти к самому морю. Глинобитные хижины, крытые соломой, покосившиеся ветхие заборчики и крохотные огородики в несколько грядок.
   - Тут живут те, у кого нет своей лодки. Нанимаются ловить рыбу к более состоятельным, к тем, у кого есть лодка. Но зато они - свободные, их никто не имеет право продавать, - пояснил Еж и задумчиво почесал голое смуглое брюхо.
   Он был в одних темных шароварах, и на тонкой длинной шее болтался деревянный простенький кулончик на шнурке. "Удача моряков" - плоская раковинка, маленькая, розовая, хрупкая. Стоил такой кулончик четвертину медного гроша, потому что раковин таких на берегу полным полно. Собирай сколько хочешь. Свой талисман Еж сделал сам - нашел раковину, аккуратно проделал в ней дырочку и продел шнурочек.
   Поднялись выше и вот, улицы стали шире, чище и наряднее. Деревянные дома с резными перилами и крашенными калитками. Повозки со смазанными колесами, сытые лошади. Смуглые крикливые дети, играющие в камушки и палочки прямо под ногами.
   На троих рабов не обращали внимания, весь город знал маму Мабусу. Потому и рабов ее тоже хорошо знали.
   Выбрались к рынку. Нок завернула в проулок, ведущий к Корабельному двору. И тут она первый раз увидела его - Незнакомца. Сначала просто почувствовала его взгляд. Повернула голову и встретилась с черными, непроницаемыми глазами. Черная борода, широкая черная шляпа, надвинутая на лоб. Длинный кафтан с широкими бортами - и это не смотря на жару. Черные высокие сапоги.
   Незнакомец стоял на перекрестке улицы, прямо перед детьми и пристально смотрел на Нок. Тяжелый, сильный взгляд, казалось, проникал в самое сердце. Таким взглядом можно сглазить, наслать порчу или даже смерть.
   Незнакомец не говорил ничего, просто смотрел, и непонятно было, что ему надо. Ни Еж, ни Малышка, видимо, не обратили на него внимания. Двигались дальше, Еж что-то выискивал на мощенной камнем дороге.
   Нок замерла. Она немного отстала от своих спутников. Беспокойство одолело ее с такой силой, что ладони вспотели, и над бровями выступили капельки пота. Что надо этому Незнакомцу? Почему он пялится на нее так, точно она разноцветная птица с далеких островов?
   Какой ужасный человек... Нок опустила глаза и кинулась догонять своих друзей. Подошвы ее деревянных сандалий сухо защелкали по камням, и эти звуки немного вернули в реальность. Вот глупая, испугалась приезжего человека... Мало ли, что это за человек? Может, пришел издалека, с тех мест, где правят Рыцари Ордена. А там женщины всегда ходят с покрывалом на голове, в длинной черной одежде. А тут - вот тебе. Красивая девочка, в шароварах, в тунике, без покрывал. С длинными косами. Вот и выставился...
   Только не поднимать глаза. Только не смотреть в лицо бородатому человеку. Все равно взгляд у него тяжелый и страшный.
   - Ты видел его? - тихо спросила Нок у Ежа, когда они почти пришли к Корабельному двору.
   - Кого? - удивился Еж.
   - Бородатого этого. Что стоял на перекрестке. Страшнючий такой, глазищами сверкает.
   - А... Да, видел. Странный человек. Должно быть, приезжий. Не обращай внимания.
   На Корабельный двор заходили со стороны черного входа. Там, где стоит печь, и повар Тинки-Мэ печет свои вкусные лепешки. Правда, Еж умудрился забежать к парадному входу и провести рукой по бушприту деревянной статуи корабля. Ведь все знают, что это приносит удачу.
  
   Глава 5
   - Вечером мы помогаем маме Мабусе с посетителями. Днем тоже помогаем, когда слишком много людей. Вытираем столы, носим воду. Ты сама увидишь. Так что, давай, ешь скорее и пошли. Мы нужны в главном зале. Будешь учиться, - велела Нок Малышке, когда они оказались в своей хижине.
   Мама Мабуса принесла большой кувшин молока, и Нок, напоив Травку, выпустила ее на двор. Достала новенькие сандалии, украшенные деревянными бусинами и ракушками и расшитую бисером тонкую тунику, присобранную у горловины. Тщательно расчесала и переплела длинные косы.
   - Мама Мабуса требует, чтобы мы выглядели красиво, когда прислуживаем в зале, - пояснила Нок, - хотя от Ежа такого и не требуют. Он мальчик, и не должен никому нравиться.
   Дальше все просто. Обслуживать людей за столиками, приносить полные кружки пива, и широкие тарелки с вяленной рыбой. Вареных крабов со специальными травами. Небольшие мисочки с рисом и мисочки с соусами. Не забывать улыбаться и быть внимательной, чтобы не перепутать, не разлить, не уронить. Если приспособиться, то вполне можно управляться.
   Многих посетителей Нок знала довольно хорошо. Например, вот этого моряка с густой черной бородой и красными щеками. В правом ухе у него качалась тяжелая золотая серьга, расшитый серебром пояс обтягивал огромный живот. Кошель, прикрепленный к этому поясу, никогда не оказывался пустым.
   Это был Нитман, владелец нескольких лодок. Один из самых состоятельных людей города. На Корабельный двор он заглядывал нечасто, но если уж заходил, то засиживался допоздна, пил много, а говорил еще больше.
   Вот и сейчас он шумно отхлебнул из кружки пива и продолжил начатый разговор:
   - Те времена недаром прозвали Горькими. Сколько народу полегло в той войне? Тысячи. Города сожгли, деревни - все, что было на границе. Верхние Маги тогда добрались до самой столицы Нижнего Королевства. И неизвестно что было бы, если бы не Маг Моуг-Дган. Вот кому мы обязаны тем, что Верхние Маги и орды проклятых не добрались до Свободных Побережий. И очень плохо, что у нас до сих пор нет храма Моуг-Дгана. Потому что это был могущественный Маг, и таких больше не будет. А я бы принес козленка на жертвенник в его храме.
   - Ну, так, может, и построят еще, - ответил ему собеседник, рыжеватый худощавый мужчина с подвижным длинным носом. Это был боцман всем известной "Бури", что только вчера стала на якорь в бухте Линна, - строить храмы - это хорошее дело.
   - Разленились вы, дери вас зменграхи, - из-за соседнего столика поднялся Нгац, старейший лоцман, давно уже списанный на землю и живущий в порту. Промышлял Нгац тем, что давал непрошенные, но дельные советы, да имел команду грузчиков, которые страшно ругались, но работали быстро и четко.
   - Ленитесь в храмы ходить, ленитесь. Когда были последний раз на горе, в храме Вакуха? Когда последний раз приносили ему хотя бы курицу, ленивые ваши брюхи? Вот к Набаре шастаете, золотишко ваше носите. И правильно, и это надо делать. Но Вакух - бог войны. И вы, значит, перебирая рыбьи вонючие потроха, совсем о нем забыли. А к кому вы ходили каждый день, во время Горьких времен? К кому ползли на брюхе, таща свои кошельки? Кого просили защитить от проклятых? От Верхних Магов? Мир тогда сошел с ума, но много ли времени прошло? Говорят, что Дверь Проклятых закрыта. Говорят, что суэмцы сняли свое проклятие и поднялись с колен. Говорят, что мир пришел на земли, и Великий Дракон Гзмарданум уже никогда не потревожит городов и деревень. И можно строить на пепелищах, и можно забыть старых богов и только и делать, что ходить к Набаре. А жрецам Вакуха и хлеба нынче себе купить не на что. И они, вместо того, значит, чтобы возносить молитвы Вакуху о мире - они, значит, на коленях грядки копают. Дери вас зменграхи! И матерей ваших бестолковых, за что, что не вколотили ума в ваши маленькие головы!
   - Ну, разошелся... - пробормотал рыжий боцман в "Бури".
   - Ну-ну, Нгац, нечего нас обвинять, - мама Мабуса подбоченилась, вышла из прилавка. Блеснули при свете масляных ламп ее крупные коралловые бусы. Длинная юбка задвигалась, зашелестела, ладно обтекая крутые бедра смуглой женщины, - сейчас мирные времена, и пусть боги войны не обижаются на людей. Когда солнце поднимается в мире каждый день, мужчины думают о любви и усладе, а не о войне. О хорошем улове, об удаче и о кружке доброго пива в хорошей компании. Это правильно, Нгац. А старые боги пусть начинают покровительствовать удаче. Тогда и им понесут золото.
   Нгац уже был изрядно пьян, потому слегка качнулся, прижал палец к губам и зашипел:
   - Ш-ш-ш-ш, глупая баба, ш-ш-ш. Не слышат вас пока Рыцари Ордена. И вы их не слышите, - при этих словах Нгац вытаращил глаза и понизил голос.
   В воцарилась тишина. Перестали стучать кружки, умолк смех и болтовня.
   - Вы их не слышите, а они за вас думают. Клятые вы идолопоклонники. Придут, придут сюда Рыцари Ордена и сожгут храм Набары, а всех девочек подстригут коротко, оденут в черное покрывало, в длинные черные юбки и заставят молиться Всем Знающим. Вот тогда, когда кони их, закованные в железо, пройдут по вашим полям и улицам - ш-ш-ш - снова зашипел Нгац, оглянулся на дверь, словно Рыцари в железе уже стояли на пороге, - Вот тогда вы вспомните о Вакухе. Но будет поздно, потому что и его храм сгорит в огне. Орден Всех Знающих - вот что ждет нас. Помните мое слово, помните. А Моуг-Дган больше не придет. Потому что вы даже храма ему не построили. Ни одной дрянной курицы не принесли в жертву, ни одного медного гроша, дери вас Зменграхи! Дери вас всех Зменграхи!
   Последние слова Нгац прокричал хриплым голосом. Рухнул на стул и поднес кружку с остатками пива ко рту.
   В зале все еще стояла тишина. Такая странная, что Нок, взяв в руки поднос, замерла и пугливо оглянулась на дверь. Вдруг и правда стоят во дворе рыцари в железе?
   - Вот что бывает, когда запиваешь "стылую" пивом, - проговорил кто-то в углу зала.
   Нгац только поднял руку с вытянутым указательным пальцем и потряс ею в воздухе.
   - Да хранят нас Духи Днагао, - громко сказал мама Мабуса, - уж им мы жертвы всегда приносим. О милости всегда просим. Так что, гневаться им не за что. А если уж нас духи Днагао не смогут защитить от Рыцарей Ордена, то и никто не защитит. И нечего зря кричать во время славного вечера, когда народ отдыхает от работы. Давай, Нок, не стой, неси поднос. Нечего глаза пялить на дверь. Ночь теплая и хорошая, море спокойное. Выпьем за тех, кто завтра поднимает якорь.
   - И то дело, - тут же согласился рыжий боцман, взял двумя пальцами кусочек рыбы с подноса, макнул его в соус и закинул в рот.
   - Принеси мне, Нок, еще пива, - попросил Нитман, - вот на кого любо глянуть, скажу я вам всем. Отличная выросла девчонка у тебя, Мабуса. Где такую еще найдешь?
   - Что, нравится моя девочка? - засмеялась мама Мабуса, и длинные кольца сережек в ее ушах бешено закачались в такт смеха.
   - Ох, и нравится. Боюсь, что денег у меня не только на ее первую ночь, но и на десятую не хватит. Клянусь рыбьим королем Гуссом, дорого будет стоить любовь нашей девочки. Ишь, какие глазищи у нее, точно звезды.
   Нок покраснела, опустила голову. Поставила перед боцманом пару кружек пива и вернулась к прилавку.
   - Подстригут ее Рыцари Ордена, - вдруг снова заговорил Нгац.
   Произносил слова медленно, ворчливо и глядел прямо перед собой:
   - Подстригут, натянут черное покрывало и заставят день и ночь молиться Знающим. Никто не познает ее любви, потому что для Рыцарей любовь жриц Ниабары - страшный грех. Черный грех. Черной грешницей назовут они Нок, помяните мое слово. И закончит она свои дни в каменном мешке, день и ночь вознося молитвы. А еще они заставят ее работать на поле. Поля у Рыцарей огромны. Собирать урожай, молотить, молоть. Вот что будет делать Нок. И замаливать, замаливать свои черные грехи. Смотрите, что ждет всех вас! - последнюю фразу Нгац выкрикнул, точно выплюнул в зал, - Дери вас зменграхи! Всех вас змнеграхи!
   - Вот же пьянчуга, - зло сказала мама Мабуса и перестала улыбаться, - Что это ты тут каркаешь? Ты что, ведунья Хамуса, что ли, что бы мы тебе верили?
   - Да-а-а, ведунья! - Нгац снова понизил голос и заскрипел, точно не смазанная телега, - а она предсказала... Помните? Помните, что она видела на празднике Золотых Колокольчиков четыре года назад? Коней, закованных в железо, видела она. Вот тут, на наших улицах, у наших храмов. Кони в железе! Бойтесь их, люди!
   Из дальнего угла поднялся молодой веселый моряк, обнял за плечи Нгаца и пробасил, весело и торопливо:
   - Пошли, почтенный, выйдем. Ночь теплая, звезды высокие. Пойдем, вознесем молитву духам. Я проведу тебя до дома, пошли.
   Нгац уперся, но моряк, не смотря на ласковый голос, обладал недюжинной силой. Сопротивляться ему было бесполезно.
   - Благодарность тебе, Дарик, - тут же спохватилась мама Мабуса, - забери ты этого болтуна, иначе того гляди - переругаются все тут.
   Малышка, жмущаяся в углу у прилавка, тихо спросила Нок:
   - Он всегда так?
   - Нет, напился. Что-то нашло на него. Не к добру это, видать, не к добру. Завтра на рассвете две галеры поднимают якоря. Капитаны галер сейчас в этом зале, и это плохой знак, что перед отплытием кто-то вспоминает о прошлом. О Моуг-Дгане, например. О нем не принято вспоминать на ночь глядя. Или о рыцарях. И ты молчи, не задавай вопросы, иначе получишь тумаков от мамы Мабусы. Не вздумай ее ни о чем спрашивать. Делай вид, что тебе все понятно.
   Малышка торопливо закивала и провела пальцами правой руки по браслетам.
  
   Глава 6
   Да, не к добру это - вспоминать на ночь глядя о Железных Рыцарях Ордена. Нок это хорошо знала.
   Дурные предчувствия одолели ее, едва она вернулась к себе в хижину. Вспомнился странный Незнакомец, что глазел на нее сегодня днем. Вернее, уже вчера, потому что ущербная, половинчатая Аниес опустилась за холм, и только Маниес, кособокий, набирающий полноту, висел над бухтой.
   Скоро утро, и надо отдохнуть хоть пару часиков. Обычно Нок и Еж спали в полуденное время, но вчера не удалось, потому что бегали в храм, после купали Малышку и задержались на пляже. Потому сейчас просто валило с ног от усталости. И вздумалось этому глупому Нгацу болтать ночью о страшном. Накаркал, проклятый, на ее судьбу. И все плохое. Нет, надо, надо непременно проснуться на рассвете и сходить к ведунье Хамусе, она обещала кинуть кости для нее. Кости, предсказывающие будущее. Чтобы знать наверняка, так ли будет благосклонна судьба к ней, девочке Нок, как была благосклонна всегда.
   Никто не познает ее любви... Вот что сказал глупый Нгац. Черная юбка, черное покрывало на голове. Это цвета смерти. Черными флагами покрывают моряки трупы врагов, когда скидывают их в море. Черное - знак рыбьего короля Гусса, что поднимает волны, опрокидывает корабли и требует от рыбаков живой дани. Что может быть ужаснее черного цвета? Ничего...
   Не к добру это все, ох, не к добру... Как же приманить добро в свою жизнь?
   Нок торопливо плескалась водой во дворе, около колодца, стирая еле заметную черную подводку с глаз. Вода брызгала на пальцы ног и от этого, почему-то, бежали мурашки по коже. Сад тонул в темноте. Большая шелковица заслоняла ветвями звезды и чуть слышно шелестела, точно листья ее переговаривались сами с собой. Что знают ветви шелковицы? Что они видели в своей жизни?
   А вдруг страшный Незнакомец притаился где-то тут, в темноте сада, и смотрит сейчас на Нок, ожидая, когда она скинет тунику, чтобы смыть с себя дневной пот и морскую соль? Вдруг он только и жаждет того, чтобы вытянуть из нее все жизненные соки и всю красоту? Недаром он так странно смотрел на нее сегодня вечером...
   Страх, точно миллионы черных муравьев, задвигался внутри, расползаясь по всем венкам и жилкам. Дрожащими руками Нок поливала себя водой, тряслась и все оглядывалась и оглядывалась. Прикасалась к браслетам и шептала:
   - Да сохранят духи... да сохранят духи...
   Наконец, вытерев тело грубой хлопковой тканью, она накинула тунику и кинулась к хижине напрямик, через редкие грядки с помидорами и смородиновые кусты. Споткнулась о выложенную камнем дорожку, зашипела от боли, но не остановилась.
   Уже на пороге услышала тихий голос Ежа, рассказывающий Малышке:
   - Одиноких Королевств всего два, ты знаешь. Верхнее, где правят Маги, и Нижнее, где правит Орден Всех Знающих. А когда-то было по-другому.
   Скрипнув дверью, Нок нагнулась, прошла через низкий проем и села на край деревянной, хлипкой кровати. Всего кроватей в хижине было две - для Ежа и для Нок. Травка спала в ногах у Нок. Малышка, видимо, будет спать с Ежом, больше-то негде. Это пока. Пока старшая Нок не уйдет в храм Набары.
   Еж продолжил свой рассказ:
   - Давным-давно в Нижнем Королевстве поклонялись тоже духам Днагао, и храмы у них стояли. Но случилась война, и Верхние Маги напали на королевство. Верхние Маги были когда-то сильными, и победить их никто не мог. Колдовство у них было сильное.
   Нок снова дотронулась до своих браслетов. И чего это Еж разболтался ночью? Не спится, что ли болвану? Скинула тунику, нисколько не смущаясь своего друга. Да и кто ее разглядит в кромешной тьме хижины? Окна, выходящие в сад, не закрытые ставнями, зияли темнотой, а Маниес и Аниес оставались где-то в небе, над крышей. Ни одного луча не проникало в дом.
   Грубая серая рубашка длинной до колен, в которой Нок ходила днем, когда помогала маме Мабусе, отлично подходит для сна. Натянув ее на себя, Нок села на кровать и, сузив глаза, всмотрелась. Травка уже спала, свернувшись в клубок на другом конце набитого травой тоненького матрасика.
   - И вот тогда разразилась страшная война. Верхние Маги умели убивать, не вытягивая мечи из ножен. Только одним колдовством высасывали они жизнь из людей. Там, где они проходили, оставались мертвые деревни. Все боялись Верхних Магов, и никто не мог им противостоять. И в этот момент появился Маг Моуг-Дган. Он пришел с северных земель, оттуда, где живут проклятые. Он победил всех Верхних Магов и всех проклятых. Он оказался таким сильным, что его колдовство поглотило и колдовство Верхних Магов и злобу проклятых. Он восстановил мир и сказал, чтобы все люди работали и делали добро. Тогда война не вернется. А уже после земли Нижнего Королевства захватили Рыцари Ордена Всех Знающих. Построили свои храмы, и до сих пор строят. И требуют, чтобы им подчинялись, и на них работали. И еще требуют, чтобы все поклонялись только их Знающим. И говорят, что остальные боги - это плохие боги.
   - Я знаю, - еле слышно шепнула Малышка.
   - Ты чего разболтался, Еж? Ума что ли не стало? Хватит того, что пьяный Нгац болтал сегодня вечером. Да хранят нас всех духи. А иначе сам знаешь... И так не спокойно мне что-то... Спите лучше, пока Травку не разбудили.
   Нок легла, но не смотря на усталость, сна не было. Только пекучая тревога жгла душу. Чудились в комнате какие-то шорохи и движения. Видать, скребли мыши, но воображение рисовало страшных животных. Или еще страшнее...
   Нок перевернулась пару раз на кровати. Вздохнула. Надо заснуть и не проспать рассвет. Ведунья Хамуса будет ждать ее нынче утром в своем доме.
   Вдруг в темноте Нок разглядела, как медленно поднялась с кровати Травка. Села, свесила ноги. Подняла лохматую голову и издала низкий, булькающий рык.
   Началось... Не зря, не зря ее терзали предчувствия...
   Нок кинулась к Травке, но та выскользнула, рухнула на пол и подняла гортанный, тяжелый вой. Звуки казались нечеловеческими, жуткими. Будто не девочка пяти лет издавала их, а выло какое-то злое, яростное животное. Руки Травки задергались, мелко задрожали и забили о деревянный пол хижины. Ноги точно пустились в дикую бессмысленную пляску. Голова замоталась из стороны в сторону с бешеной скоростью.
   Это припадок падучей...
   Нок попробовала поймать руки Травки. Не сразу, но это удалось.
   Прижать со всех сил. И ноги тоже.
   Где-то в темноте заплакала Малышка, испуганная воем. Торопливо прошептал Еж:
   - Ну, же, давай быстрее...
   Хорошо ему говорить там, у себя на кровати. А Травка эта уже умудрилась съездить ногой в подбородок Нок. Успевай только уворачиваться. Нок навалилась животом на девочку, прижала коленями ее ноги и зло зашептала слова заклинания. Только бы сработало...
   Дверь хижины резко распахнулась, и на пороге появилось странное существо. Черное, лохматое, с горящими глазами. Стояло существо на четырех лапах, но большая голова его вовсе не походила на голову пса. Вытянутая морда, маленькие ушки. Горящие желтым глаза. Тварь глухо рыкнула, и Нок поняла, что сейчас она войдет в хижину и тогда...
   Сбившись, Нок принялась заново читать заклинание. Торопливо проговаривая слова, она сильнее вдавливала Травку в пол. В то же время все силы ее души были направлены на дверь. Только бы животное не прошло. Только бы не прошло.
   Замолчала Малышка, перепуганная до полусмерти. Привычный к такому Еж тоже молчал.
   Животное на пороге не двигалось. Его ярость казалась горячей и страшной, но тем не менее ее, эту ярость, нельзя пускать в хижину. Удержать на пороге из-за всех сил. Стена между животным и детьми. Стоит прочная невидимая стена. Эту стену Нок представляла себе очень ясно. Выговаривая последние слова заклинания и чувствуя, как успокаиваются руки и ноги Травки, она думала только о невидимой стене. Это помогало.
   Представить стену. Произнести заклинания и думать о стене. Успокоиться самой. Унять волнение, тревогу и пожирающий страх. Стена прочная, животное не перейдет через нее. Травка замолчит. И наступит, наконец, тишина...
   Травка задышала ровно, с короткими промежутками между вдохами. Закрыла глаза, разомкнула кулаки. Обозначились ямочки на худых щеках и перестали лихорадочно блестеть черные глаза. Разошлись черные брови, лоб стал гладким и немного трогательным. И не скажешь, что эта девочка только что рычала не по-людски. Нок медленно выдохнула, села. Теперь можно спокойно дышать. Животное, только что стоявшее на пороге их хижины, пропало. Растворилось в ночи, точно его и не было.
   Вот и славно... Вот и хорошо...
   - Что... что это было? - тихо всхлипнув, пробормотала Малышка.
   -Это химай, - тут же пояснил Еж, словно торопился показать свои знания, - он приходит сюда, когда Травка так кричит. Не всегда, но в самые темные ночи, когда нет полнолуний. Только Нок может его остановить.
   - Когда ты уже прекратишь болтать? - устало спросила Нок.
   Подняла Травку, грубо кинула на кровать и села рядом. Травка даже не пошевелилась. После таких припадков она спала чуть ли не целый день, до самого вечера. Не ворочалась, не шевелилась вообще, точно мертвая.
   - Прости меня, Нок. Мне не следовало на ночь говорить, - тут же согласился Еж, - я просто хотел рассказать новенькой...
   - Все. Спите. Пока не пришел кто-нибудь еще.
   Усталость была такой сильной, что не хотелось ни говорить, ни ругать глупого Ежа. Меньше бы болтал - меньше было бы неприятностей. Хорошо еще, что удалось отвадить химая. А если бы он вошел и пережрал тут всех? Мало, что ли, таких случаев бывает в городе? С химаями никто не может справиться, их даже толком никто и не видел при дневном свете. Нок никому, ни одной живой душе не рассказывала, что эта тварь приходит к ним ночью. Иначе выгонят не то, что из Корабельного Двора - из Линна. В пустыню, подальше от людей. Чтобы не притягивала в город химаев. И Нок выгонят, и Ежа и Травку эту дурную.
   Вот на самом деле кто виноват во всех неприятностях. И за что Нок такое наказание? За что свалилась на нее эта противная девчонка?
   Иногда, в такие вот ночи Нок отчаянно желала Травке смерти. Правда, не выпускала это желание наружу, сжимала внутри, лелеяла. И думала, думала. Хорошо ли это - желать кому-то смерти? Моуг-Дган учил делать добро, но для Травки настоящим добром была бы возможность умереть. Потому что это не жизнь, а что-то страшное. Девочка эта ни говорит и не играет. Даже прямо в глаза не смотрит. Ни одного ясного желания, ни одного внятного слова.
   За два года Нок ни разу не слышала настоящий голос Травки. Только жуткий вой по ночам, во время приступов. Зачем, зачем такое страшилище нужно жрецам? А Травка была настоящим страшилищем. И если быть честной до конца, то Нок боялась больше не химаев, а ее, этой пятилетней девочки с темными неподвижными глазами.
   Скорее бы уже отправиться в храм Набары. Лучше отдавать свою любовь, чем делать такое добро, от которого всем страшно.
   Нок почувствовала, как дремота все-таки одолевает ее. Перевернулась на бок и сунула ладонь под щеку. Уже погружаясь в пучину сновидений, Нок на мгновение увидела странную картинку. То ли сном, то ли видением вспыхнул перед ней огненный круг, в середине которого желтым ярким песком были наведены странные фигуры. Сама она стояла в этом круге, выкрикивала заклинание, которое читала Травке. И чужой, незнакомый голос шептал: "должны набраться сил".
   Видение мелькнуло и пропало. Сон навалился, и сил думать о кругах из песка и заклинаниях не осталось совсем.
  
  
   Глава 7
   Дневное Светило еще не успело подняться из-за холмов, как проснулась Нок. Дорога ей предстояла неблизкая, потому мешкать не стоило. Медленно светлеющее небо убегало вверх, и на его фоне темнела шелковица и абрикосы. Стряхивали редкую росу кусты смородины и хрупкие листочки ежевики.
   Линн растянулся на четыре холма. На самом высоком холме цеплял крышами облака и поблескивал мелкими окошками храм духов Днагао. У подножия находился рынок, а чуть в стороне, на пути к бухте, лежал и Корабельный двор мамы Мабусы.
   Хижина ведуньи Хамусы пряталась за дубовым лесом Всех Предков, что темнел за городом на пологой, похожей на рыбий плавник, горке. Идти надо было на юг, за Песчаную косу, через побережье и ряды лодочных сараев. Старые люди говорили, что в древние времена в том лесу хоронили погибших от Первой Большой войны с проклятыми. Говорили, что духи погибших тоже были проклятыми и покоя так и не получили. Говорили, что духи бродят теперь по лесу, плачут и пугают неосторожных путников.
   У ведуньи Хамусы от проклятых было специальное ожерелье и старый посох с особым набалдашником, сделанным из крысиного черепа. Священное животное обладало особой способностью отпугивать духов, так считали даже жрецы храмов Днагао.
   У Нок не было ни специального ожерелья, ни особого посоха. Только грошовые браслеты на руках. Потому, встав еще до восхода - едва-едва позеленело небо на востоке - она нарвала полную корзинку красной, похожей на бусы из коралла, смородины. Невелика жертва, но все же дань уважения духам. И что-то останется для ведуньи Хамусы, к ней тоже не следует приходить с пустыми руками.
   В другой туесок Нок торопливо нарвала шелковицы, пачкая руки до запястий в липком черном соке. После так же торопливо сполоснула ладони, вернулась в хижину. Переоделась в длинную цветастую юбку с множеством ярких оборок и розовую рубашечку с короткими рукавами и шнуровкой у горловины.
   Пора, пока не проснулась мама Мабуса. Надо успеть обернуться, работа ждать не будет.
   Дело всегда должно делаться - именно так говорит мама Мабуса.
   Нок не шла - неслась, и яркая юбка развевалась вокруг ее ног, точно флаг на мачте корабля. Медленно светлело небо, тяжело вздыхало море, точно сбрасывая с себя остатки ночного морока, неровными горбами выступали из сумрака городские холмы. Тихо и безлюдно в это время на Песчаной косе. Рыбу тут не ловят, потому лишь песок шуршит под ногами, да плещут волны.
   И в дубовом лесу тихо и странно. Деревья замерли, строгие, молчаливые, таинственные. Небо теряется за их ветками, и непонятные шорохи наполняют пространство. Шепчется, шепчется кто-то...
   Ужас подобрался совсем близко, едва деревья смокнулись за спиной Нок. Но идти надо, раз ведунья сказала, что можно на рассвете ее навестить - значит, можно. Значит, лес сейчас не опасен.
   Нок боязливо оглянулась, подобрала одной рукой подол юбки, а другой стала выбрасывать из висящей на поясе корзинки ягоды.
   - Я не с пустыми руками... - заплетающимся языком пробормотала она. - У меня есть приношение. Скромное, но ведь и я простая рабыня. Посмотрите, нос у меня проколот и сережка в носу. Я к ведунье Хамусе иду, она меня сама пригласила... Она вас всегда почитает, и всегда помнит о вас... Не трогайте меня, пожалуйста...
   Шорохи усилились. На мгновение показалось, что дубы наклонились ниже, простерли могучие ветви и вот-вот вцепятся в волосы Нок. Сумерки сгущались за каждым стволом, клубились густым дымом и тянулись, тянулись к Нок, точно призрачные цепкие руки.
   Надо бы прочесть какое-нибудь заклинание, но в голове вдруг стало пусто и звонко. Точно в большом кувшине мамы Мабусы. Мысли исчезли, остался лишь огромный страх. Еще чуть-чуть, и Нок потеряет волю и здравый ум, закричит, забьется в судорогах, точно Травка.
   В этот самый момент послышались шаги, и из-за темных стволов вынырнула ведунья Хамуса. Махнула посохом, и клочья призрачного дыма исчезли.
   - Не побоялась, значит, девочка. Вот и молодец, вот и молодец. Хорошее утро наступило, ничего не скажешь. Ветер свежий, море беспокойное. Облака нагонит к вечеру, помяни мое слово. И будет дождь ночью, вот увидишь. А этих шепутнов не бойся, я вот им посохом стукну, коли не угомонятся.
   Ведунья кивнула головой, повернулась и вновь скрылась за стволами, продолжая приговаривать:
   - Дождь - это хорошо. Только вот кости мои ноют на непогоду. Ох, и ноют, косточки старые. Скрипят, что твои шпангоуты в бурю... Зменграхам ваши потроха... А смородина твоя будет кстати, очень кстати. Шептуны - они не едят ягод, что ты. Ты бы им дохлых мышей захватила - вот тогда они бы порадовались. Только кто ж тебе даст мышей-то убивать среди бела дня? Грех это и страшный - убивать священное животное... А шептуны мертвых священных животных любят, да... Им же тоже хочется иметь у себя священных животных, а они мертвые, и живое им не подходит... Такие вот дела... не подходят им живые священные животные... Им надо мертвых... Мертвых к мертвым, живых - к живым... Такие вот дела...
   Нок торопилась, стараясь не отстать от ведуньи. К тихому ее бормотанью она не прислушивалась, это не ее дело - слушать, что бормочет себе старая женщина. Они взбирались вверх, на еще один холм, туда, где лес становился густым и непролазным. Хижина ведуньи Хамусы в самой середине леса. И как она осмеливается жить в таком страшном месте? Как не умирает от страха каждую ночь, слушая проклятых шепутнов?
   Хижина ведуньи находилась на небольшой полянке. Окруженная со всех сторон огромными дубами, она опускала свою крышу чуть ли не до самой земли, и два небольших окошка темнели под этой крышей, точно два глаза из-под длинной шевелюры. Живой казалась хижина Хамусы. Живой и страшной. Как и сам лес, в котором она находилась.
   Нагнувшись, Нок прошла в темнеющий дверной проем - словно провалилась в жаркую, душную яму. Хамуса уже суетилась у очага, цепляла на крючок котелок с водой, разводила огонь. И все время что-то приговаривала. То ругала шептунов за то, что крепко напугали "ее девочку", то жаловалась на жару и желала поскорее дождя. То вообще начинала вещать что-то странное о мертвых костях, вопиющих о погребении, о химаях, караулящих у границ и о злобных драконах надхегах, что прилетели с севера и не дают покоя людям, работающим на плантациях.
   О надхегах Нок и сама немало слышала. Откуда такая напасть на соседние холмы - люди не знали. Но заказывали служения в храме Днагао и поговаривали, что пора вызывать Охотника на драконов. Только ему под силу прогнать тварей с облюбованных ими холмов. Надхеги - это не зменграхи, перекусят человека в один присест. Морды у них огромные, и владельцы рисовых плантаций уже не раз жаловались старейшинам Линна на свои потери. Рабы гибнут, а это деньги. Деньги, которые владельцы плантаций теряют.
   Наконец, когда весело затрещал огонь под котелком, а ягоды смородины оказались в кипящей воде, Хамуса установила на щербатом дубовом столе медную треногу. Каждая медная нога представляла из себя узкое тело змеи и заканчивалась змеиной головой с высунутым раздвоенным языком. Посередине треноги, в глубокой, испачканной золой чаще Хамуса развела небольшой огонь, подбрасывая на тонкие прутики мелкого серого порошка. Языки огня от порошка тихо вспыхивали и потрескивали, точно живые.
   - Ну-ка, девочка, закрой дверь, - велела Хамуса и добавила, - и не прячь от меня глаза. Сейчас можно, сейчас, когда буду бросать для тебя кости, мне надо видеть твои глаза. Твои славные, синие глазки... где такие еще увидишь? Таких глазок еще пойти и поискать в наших землях... да, пойти и поискать...
   Хамуса нагнулась над столом, сдвинула немного треногу с полыхающим на ней крошечным пламенем и развернула кожаный свиток. Расстелила его на столешнице, провела несколько раз смуглыми до темноты ладонями, разглаживая.
   Внутри свитка, в самом центре, желтел нарисованный круг солнца с расходящимися во все стороны лучами. Лучи делили свиток на восемь одинаковых частей. В каждой части, нарисованные тонкими штрихами, лежали города, леса, холмы и деревни. У самого солнца располагался Линн и еще три города Свободных Побережий, а от него расходились желтыми линиями дороги, разбегались ниточки-тропки. Леса, холмы, реки. Деревни, плантации, города. Кажется, весь мир развернулся на столе перед Нок.
   Хамуса пробормотала еще какое-то заклинание, что-то кинула в огонь на треноге. Запахло горько и пронзительно, тонкий дымок пополз к почерневшим балкам крыши.
   Нок почувствовала, как ее начала бить крупная дрожь. Как застучало бешено в висках и разом вспотели обе ладони. Едкий запах горчил в ноздрях и першил в горле. Хотелось кашлять, но Нок только осторожно хмыкала. Дымок над треногой становился все более густым и темным, а Хамуса все бормотала и бормотала.
   На карту она бросила кожаный черный мешочек, откуда попросила Нок достать одну кость.
   - Один кубик, девочка. Своей рукой достань один кубик, - низким голосом проговорила Хамуса, не глядя на Нок.
   Просовывая руку в узкое отверстие мешочка, Нок поняла, что пальцы у нее дрожат и она еле-еле удерживает теплую гладкую кость с резкими твердыми гранями. Она вытащила ее и несмело подняла глаза на ведунью. Та, пробормотав еще одно заклинание - или молитву духам, кто знает? - взяла кость и кинула на карту.
   Кубик покатился, бесшумно и легко пробежал через разделяющие лучи и лег ровно у города Линна.
   - Что ты видишь на нем? - спросила Хамуса, не глядя на карту.
   - Солнышко улыбается... - еле слышно пробормотала Нок.
   На верхней грани кубика действительно улыбался знак солнца.
   Огонь на треножнике снова вспыхнул, пуще прежнего повалил черный дым.
   - Удача улыбается тебе. Первая кость - кость Судьбы. Она говорит о том, что твоя судьба - как улыбка Солнца, что дает свою любовь каждому, несмотря на возраст и положение. Твоя судьба - это улыбка солнца, девочка. Доставай вторую кость.
   Нок еще раз опустила руку в мешочек. Теперь ей показалось, что кости нагрелись, стали теплыми, точно ожившими. Не сразу, но ей удалось ухватить еще один кубик. Сама судьба наливалась теплом в ее пальцах, готовая раскрыть свои секреты прямо сейчас.
   - Кидай на здоровье. Узнаем, будет ли здоровье и долголетие в твоей жизни. Не подхватишь ли ты болезнь жриц Набары, от которой красота их вянет, а срок жизни сокращается. Кидай, девочка, - голос Хамусы стал еще более низким и более хриплым.
   Нок чувствовала, что голова у нее идет кругом, а от нехватки свежего воздуха перед глазами пляшут черные точки. Дрожащими руками она осторожно кинула кубик на карту. Тот подпрыгнул, пару раз перевернулся и замер.
   - Что ты видишь на нем? - тут же спросила Хамуса.
   Почему она сама не смотрит на кубики? Почему именно Нок должна отвечать?
   - Я вижу солнце... - послушно ответила Нок.
   - Второе солнце! Духи подарили тебе удачу. Два солнца подряд - давненько не встречала я такой удачи в жизни человека. Доставай третью кость. Мы знаем, что тебя ждет храм Набары. Но все равно кидай. Это будет на место, где ты найдешь свой дом.
   Нок вытащила кубик, ставший горячим и чуть светящимся, и снова кинула его на карту. В этот раз Хамуса не задавала вопроса, а сама напряженно всматривалась в прыгающую костяшку. Поворот, еще один поворот, еще. Кубик укатился далеко от Линна, от холма Набары, от Свободных Побережий. Поближе к Одиноким королевствам, у Каньонов Дождей, он замер, улыбнувшись еще раз знаком солнца.
   - Третье Солнце! - воскликнула Хамуса и отпрянула от столешницы. - Третье Солнце! Только у одного может быть три солнца... только у одного... Дим-Хаар знает, он знает... Дим-Хаар это сделал, да? Нок, отвечай, ты знаешь, кто ты?
   Нок попятилась, опустила глаза, торопливо сложила ладони у груди и три раза поклонилась. Страх сковал язык и затуманил мысли... Это ее вина, что выпали три солнца подряд? Что она сделал не так? В чем провинилась?
   - Три солнца... У этой девочки три солнца... - без остановки причитала Хамуса.
   Ее голос вновь стал обычным, она сгорбилась. Суетливым движением кинула в огонь на треножнике еще горсть каких-то сухих трав и зло велела:
   - Бери еще кость! Ну, давай, раз огонь горит, карта тебе еще предскажет. Бери кость на первого мужчину. Кто даст тебе имя? Кому ты первому подаришь свою любовь и девственность?
   Нок несмело просунула руку в мешочек и тихо вскрикнула. Камни обжигали. Но ослушаться она не посмела. Закусила губу и вытянула горячий, светящийся кубик.
   - Кидай! - громко велела Хамуса.
   Кубик покатился на карту. На мгновение замер, повернувшись гранью, изображающую птицу в полете, после вдруг подпрыгнул, еще раз, еще. Каждый его прыжок становился все выше и выше. Кубик ударил в треногу, пылающую огнем, и та перевернулась, рассыпав горячие языки пламени на карту.
   Хамуса вдруг вскрикнула и запричитала:
   - Я его вижу... я вижу человека... он уже пришел за тобой, Девочка! Это он, я знаю его... сильный, очень сильный... очень страшный... от него приходит беда... он приходит туда, где беда...
   Кубик, все еще прыгающий по пылающей карте, подскочил и ударил Хамусу прямо в лоб. Та закрылась и заорала:
   - Уходи! Уходи отсюда! Спасайся, пока не поздно...
   Нок кинулась к двери. Уже на пороге оглянулась и увидела, как Хамуса заливает водой из ведра пылающий стол, треногу и скамейки.
  
   Глава 8
   Покрытая прошлогодними прелыми листьями земля скользила и убегала из-под ног. С предательски тихим шорохом съезжала вниз, и Нок хваталась руками за стволы молодых дубов, что поднимались рядом с многолетними великанами. Корни вьющихся растений, выгибаясь, бесшумными змеями цеплялись за ноги, хватали за край юбки и требовательно замедляли бег.
   Нок понимала, что теряет здравомыслие от ужаса, что надо остановиться и хотя бы оглядеться, но сил собраться и прогнать страх у нее не осталось. Потому деревья мелькали в бешеном беге, ветки хлестали по плечам, и думалось только об одном - поскорее бы оказаться на побережье. Подальше от зловещих деревьев, от трескучего пламени в хижине Хамусы. Подальше от страшного предсказания...
   Об этом она будет думать потом. После, когда окажется в безопасности, переведет дух и успокоится. Тогда и можно будет разобраться, что же ждет ее в будущем. Хорошее или плохое. Доброе или злое.
   А пока - вперед... Сквозь деревья, через ямы и бурелом. Вперед, к плещущему у песка прибою. Туда, где спокойно и ясно...
   По узкой, еле заметной тропинке Нок сбежала с холма и, только оказавшись в неглубоком и чистом овражеке, остановилась и перевела дыхание. Поправила юбку, долго и бестолково отряхивая ее от листьев и мелких веточек. Убрала лесной мусор с растрепавшихся кос. Еще раз зачем-то отряхнула юбку. Выпрямилась, подняла глаза и остолбенела.
   Миг этот ей показался длинным и до странности тихим. Неслышно, совсем неслышно спускался с соседнего холма тот самый, вчерашний Незнакомец. Черная шляпа с широкими полями надвинута на глаза, кафтан распахнут. Белая рубашка местами порвана и в ярких бурых пятнах крови. Он смотрел на Нок. В упор, не отводя взора, и глаза его сверкали из-под полей шляпы, точно горящие уголья в печи.
   Страшные глаза страшного человека. Нок почувствовала, как в горле встал ком и перехватило дыхание. Ей надо бежать, бежать от Незнакомца, но пристальный взор завораживал. Затягивал, и не было никаких сил сдвинуться с места. Что ему надо? Что, дери его зменграхи, ему надо?
   Незнакомец остановился. Нок внезапно поняла, что пялится на него, как последняя дура, и что делать этого совсем не следует. Она же рабыня, а глядит на свободного во все глаза! Опустив взор, Нок медленно выдохнула. Сложила ладони вместе, три раза поклонилась. После, на всякий случай, поклонилась еще раз.
   Хорошо, что поднимать глаза не обязательно. Хорошо, что можно не смотреть на Незнакомца.
   - Проходи, девушка, - прозвучал низкий голос.
   Краем глаз Нок с ужасом заметила, что Незнакомец ответил на поклон. Слегка наклонил голову и протянул руку в кожаной перчатке, показывая, что путь свободен. Нок двинулась с места, глянула мельком на Незнакомца. Перчатка в крови. Или ей показалось?
   Огромный мешок в другой руке Незнакомца оттягивало что-то большое, круглое. Что-то, с чего капала кровь...
   Подхватив подол юбки, Нок кинулась бежать, понимая, что просто умирает от страха. Что сердце вот-вот остановится совсем. За что, за что ей все это, духи?
   Нок уже не помнила, как выбралась к Корабельному Двору, как смывала пыль с ног и пот с лица. Еж давно проснулся, и в хижине только крепко спала Травка. И не удивительно, после такой ночи и Нок бы сейчас легла и крепко уснула. До самого вечера. А еще лучше - до самого утра.
   За что на нее свалилось столько нехорошего? Сначала дурацкое предсказание Нгаца, после непонятно как выпавшие кости. И, в довершение всего, этот страшный Незнакомец. Ведь у него на руках была кровь, и не его кровь. И в мешке была кровь. И не только кровь, а тела. Разрубленные тела людей... или только их головы...
   Кто он такой? Что он делает здесь, на Свободных Побережьях? Вдруг он убийца? Есть же такие люди. Они не могут жить без убийств. Им это необходимо, они получают от этого свое собственное добро. Таким людям хорошо на войне, а если войны нет, они просто рыщут по дорогам и убивают бродяг, нищих или одиноких людей. Вот и этот - такой же убийца... И вдруг он присмотрел для себя Нок?
   Чувствуя, как зубы выбивают дрожь, Нок стянула юбку. Юбка - слишком нарядная одежда для уборки зала Корабельного двора. Надо надеть темно-синие, немаркие шаровары и голубую тунику. Косы она после переплетет. Солнце поднялось уже слишком высоко, и мама Мабуса наверняка станет ругать за такую долгую отлучку. А что она скажет маме Мабусе? Что ей выпало три солнца на костях ведуньи, а после кости сошли с ума и все в хижине загорелось? И это все из-за нее, Нок?
   Ведунью Хамусу в Линне все знают и все боятся. Ругать за то, что ходила к Хамусе, мама Мабуса сильно не станет. Но что сказать о предсказании?
   Ничего себе, Улыбка Судьбы... Чтобы судьба всем так улыбалась...
   Перевернутая тренога, пожар. И Незнакомец в довершение всех бед...
   Чтобы всем так судьба улыбалась, дери его зменграхи...
   Нок, сильно дергая гребнем, расчесала длинные концы кос и выскочила за дверь.
   Еж и Малышка домывали зал, скребя щетками изо всех сил. Сурово поджав губы, у выхода на улицу стояла мама Мабуса. Глаза ее сверкали не хуже коралловых бусин, а сведенные к переносице брови сливались в одну густую полосу, черную, точно угли, что выгребает из печи по утрам повар Тинки-Мэ.
   - И где это ходила моя Нок с утра? - громыхнула мама Мабуса, и Еж, вздрогнув, втянул голову в плечи.
   Нок поклонилась, привычно сложив ладони, после ответила, не поднимая глаз:
   - Ведунья Хамуса вчера велела с рассветом солнца прийти к ней.
   - И что? Нельзя было сказать мне? Язык у тебя отсох, или в голове осталось только кислое молоко? Вот уж дура, так дура!
   Мама Мабуса приблизилась и с силой щелкнула Нок по лбу. Пальцы у нее были крепкие и сильные. Почти мужские пальцы, и щелчок получился довольно ощутимый.
   - И что сказала Хамуса? Ну?
   Нок замялась, после сказала:
   - У нее в хижине пожар случился. Загорелась хижина. Плохое дело, очень плохое. Это не к добру все, так она сказала...
   - Вот же глупая. Ладно, ступай. Сиди сегодня во дворе и не шастай никуда, ясно? Работы тебе хватит. И за этими двумя присматривай. И чтобы тихо было, иначе все кости вытрясу из вас, бездельники.
   Мама Мабуса ступила на скрипучую лестницу, поднимающуюся на второй этаж, и проворчала, уже для самой себя:
   - Разбаловались они, вот что... привыкли, что все им потакают... бегают по городу, точно вольные, а работа не делается. Выдеру я за такие дела, только пусть окажется, что зал недостаточно хорошо вымыт и посуда не расставлена. Выпорю так, что шкура слезет, а новая не скоро нарастет.
   Нок взялась за посуду. Перемыла все, грязные еще с вечера, кружки. Вытерла прилавок, полки. Тщательно смела мусор с пола из-под прилавка.
   Ни Еж, ни Малышка ни о чем ее не спрашивали. Видать, углядели по лицу, что что-то случилось, и не торопились с расспросами.
   Привели в порядок зал, натаскали к печи хвороста. Только после этого пристроились завтракать во внутреннем дворике, у колодца.
   - Ну, как? - шепотом спросил Еж. - Что сказала Хамуса?
   - Не могу тебе рассказать, - тихо ответила ему Нок, - не могу, и все. И не спрашивай. Я сама не могу до конца разобраться - доброе она предсказала или плохое. Непонятно, и все тут.
   - Как это не понятно? Что, не можешь понять - хорошее ли предсказание? Она что, не кидала кости на здоровье и удачу? Ты будешь здорова?
   - Ну... Вроде бы да. Вроде бы я буду здорова, и у меня всегда будет удача.
   - Так ведь это хорошее предсказание. Да? Хорошее?
   - Не знаю, - буркнула Нок, - наверное... Я устала, пойду, вздремну. Если мама Мабуса позовет - разбудите. Ясно?
   - Ясно... - ворчливо ответил Еж. - Что тут неясного... Не рассказывает ничего, странная какая-то пришла. Какая блоха тебя укусила? Какая зараза в лесу пристала? Может, шептуны напугали?
   Нок даже не глянула на него. Сунула последний кусок лепешки за щеку и направилась к хижине. Надо просто уснуть и ничего не делать. Вот и все. А там видно будет...
   Хамуса все-таки пришла в Корабельную Таверну. Пришла, и потребовала увидеть Нок. Что-то сказала маме Мабусе, и та провела ее к самой хижине, где дремала на травяном матрасе Нок, упершись ногами в неподвижную Травку.
   И вот, разлепив налитые тяжестью веки, Нок увидела перед собой суровое смуглое лицо лесной женщины. Сон улетел в одно мгновение. Нок подскочила, поклонилась. Еще раз, еще.
   - Вот вы где, значит... - проговорила Хамуса, глянула на спящую Травку и тут же велела, - Девочку эту береги пуще глаз. Возможно, жрицы Набары разрешат ее ввести в свой Храм, ведь ты связана с ней заклятием. Так должно быть. Наверное, так должно быть. Так что, смотри за ней, - Хамуса подняла указательный палец и ткнула им в лоб Нок, - смотри как следует. Чтобы не погибла, не пропала. А там духи знают... Вот значит что... да... Зачем я пришла? Передать тебе кое-что. Для тебя плелось у меня вчера. Амулет хочу передать. Маме Мабусе я сказала, что ты забыла у меня браслет охранный. Что, вроде как упал он с руки твоей. А о предсказании ты никому не говори, не следует. Кости не любят, когда всем рассказывают об их предсказаниях. Так что, не болтай языком, Девочка, и будет добро и в твоей жизни. Вот увидишь. На тебе, что я принесла.
   И Хамуса сунула в руки Нок плетенную из сухой соломы куколку. Небольшую, размером с ладонь. Круглая голова, повязанная куском яркой ткани, растопыренные руки.
   - В этой куколке не простые травы. Была у меня одна трава сушенная, Доимху Тор называется. Когда она в своей силе и растет в своем месте - она, эта трава, многое может. А тут, в куколке, сухие стебли, они уже не такие страшные. Но говорить еще могут, да. Когда надо, они могут заговорить. Тебе эта куколка пригодится, Девочка. Как нужен будет тебе совет - так произнеси заклятие, которому учил тебя Дим-Хаар и которое ты произносишь вот над ней, - Хамуса кивнула на Травку, - произнеси заклятие в пустую ночь, и куколка даст ответ. Увидишь сама. А я пойду, что-то нехорошо мне... Жарко, и давит, давит к земле воздух. Ночью пойдет дождь, вот увидишь сама... дождь ночью - это хорошо, очень хорошо...
   Хамуса повернулась и вышла из хижины. В руках Нок осталась соломенная куколка с безглазым лицом.
   Пустой ночью произнести заклинание... Ничего сложного и страшного. Хамуса называла ночь "пустой", когда не было ни одного полнолуния. Старое название, но Хамуса часто пользовалась старыми названиями.
   Присев на матрасик, Нок почувствовала, как чуть качнулась кровать. Еле заметно дернула пыльной ногой спящая Травка. На осунувшимся личике ее застыла горестная маска, кончики рта опустились, и медное колечко в правой ноздре показалось тусклым и грустным. Ее бы сводить на Песчаную косу и выкупать хорошенько. Но это сложно, очень сложно. Ходить Травка не любит, всего боится, и на улице на нее нападает ступор. Она застывает на месте и закрывает лицо рукой. Локтем закрывает, так, чтобы она сама ничего не видела.
   И ведь не добьешься от нее ни слова. Ничего не скажет, как будто языка у нее нет.
   Нок вздохнула, привычно дотронулась до браслетов - по очереди к каждому запястью. И вздрогнула.
   На правой руке не хватало одного браслета. Кожаной веревочки с нанизанными на нее черными крупными деревянными бусинами. Три бусины на черной веревочке - где они?
   Браслет от сглаза пропал!
   Нок вскочила с кровати, опустилась на колени и принялась шарить на полу. Может, завалился куда, пока она спала?
   Где-то в углу хижины пискнула мышь, видимо, испуганная возней Нок. Мыши - это хорошо, это добрый знак. Они ведь священные животные, и там, где они бывают, не должно быть зла. Ничего злого не должно быть. А зло - это потерять браслет от сглаза. Это очень нехорошее зло. Как же она будет теперь без этого браслета? Как на улице покажется?
   А мама Мабуса, если узнает, еще не так нащелкает по голове. Нечего, мол, рот раскрывать и зевать по сторонам. Если бы она, Нок, была повнимательнее, то ничего бы не случилось...
   И так далее...
   Видать, начинают сбываться плохие предсказания. Просто на глазах. Плохой знак - потерять браслет от сглаза. Очень плохой знак. Сегодня просто день плохих знаков.
   Взгляд Нок упал на соломенную куколку, брошенную на матрас. Спросить у нее, что ли?
   Нок протянула руку, дотронулась до куклы и почувствовала, как непонятная тоска вспыхнула в душе, точно огонь на треноге Хамусы. Неживая кукла казалась немым свидетелем ее собственной глупости. Глупости и неудачливости.
   Вздохнув, Нок поднялась. Сунула в мешочек с вещами, что лежал в изголовье, подарок ведуньи и вышла из хижины. Надо пойти и помочь маме Мабусе. Иначе еще можно получить по лбу.
  
   Глава 9
  
   В этот вечер в зале Корабельной таверны говорили о надхегах и об охотнике на них.
   Совет старейшин собрал денег со всех жителей города, и даже чернобородый Нитман внес свою лепту, о чем теперь громко хвастал на весь зал. Этими деньгами расплатились с охотником, который поутру принес старейшинам три драконьих головы и заверил, что надхеги теперь не побеспокоят больше плантации в окрестностях Линна.
   - Мы думали, что там два дракона. По-крайней мере, на южном склоне Змеиной горки видели двоих. И рассказывали о двоих. Повадились твари прилетать каждые четыре дня и хватать рабов, что трудились в тех местах. Там же рисовые поля Имуга, и его люди на полях. Надхеги, видимо, решили, что там самое место для охоты. И гнездо себе устроили. Самец и самка. Мы думали, что самец и самка, - Нитман шумно отхлебнул из кружки и обвел глазами собравшихся около его стола людей.
   Он был страшно горд, что знает все городские новости, и моряки, только что ступившие на берег, теперь слушают его и поглаживают бороды, удивляясь рассказам о драконах.
   Нок и самой было страшно любопытно послушать про надхегов. Дракон, который может сожрать человека в один присест - это вам не брехливая собака и не бодливая коза старика Думана, что живет у самого подхода к морю со стороны Корабельного Двора.
   Потому она проворно двигалась между столами, разнося кружки с пивом и забирая пустые мисочки из-под рыбы, соусов и риса, а сама старалась ни слова не пропустить из рассказа Нитмана.
   - Ну, и что дальше? - затеребили рассказчика люди.
   - А на деле там оказались две самки, и два гнезда, значит. А самец у них один был. Это как в курятнике - один петух на несколько куриц. Так и тут. И принес охотник Ог три головы и показал, где самец, а где самка. Самки, они, значит, без боковых рогов на морде. Только гребень на спине, и крылья не такие большие. А самец и с рогами, и с гребнем. Я эти рога вот так близко видел, как вас всех сейчас. И руками потрогал. Три головы - дери меня зменграхи! Три драконьи головы принес охотник Ог, а сам целехонький. И как он их убил - он не рассказывал. А я вам скажу - колдовством!
   Нитман еще раз отхлебнул пива и задрал вверх бороду, точно произнес очень-преочень умную истину, до которой никто сам не мог додуматься.
   - Так как же охотник Ог колдует? Кто-нибудь видел его амулеты?
   - В том-то все и дело, Гуссовых осьминогов потроха! - воскликнул Нитман. - Я сам смотрел на этого охотника, вот как на вас сейчас смотрю. Сожри мой язык ерши Гусса! Да, на руках у него были браслеты, пара браслетов. Так, кожаные ремешки с бусинами, вон, как у нашей Нок от сглаза. Черные, красные и белые бусины. И все! Ни амулетов на шее, ни костяшек каких на поясе. Шляпа, рубаха и кафтан. А сам страшный, как Гуссовы утопленники. Черный, глазастый. Глянет - и душа в пятки уходит. И денег он попросил... Скажу я вам...
   Нитман откинулся на спинку стула и весело отрыгнул. Народ еще ближе навалился на столик, за которым сидел рассказчик, выдохнул в одну глотку.
   - Не тяни, Нитман, тянешь, точно кишки из нугаря... Рассказывай! - потребовали благодарные слушатели.
   - Три мешочка золотом взял он. Три! Мешочка! Суэмского золота! За каждую голову по мешку. И старейшины ему не отказали. И я бы не отказал, скажу я вам. Лишь бы этот глазастый убрался с наших Побережий.
   Вот, значит, кого встречала Нок сегодня и вчера! Страшный Незнакомец в шляпе - это охотник Ог! И кровь в его мешке, и головы - это драконья кровь и драконьи головы!
   Нок вздохнула с некоторым облегчением. Значит, не за ней приходил Незнакомец в Линн, и не одну ее напугал своими жуткими глазами. А она, глупая, покой потеряла...
   Вот же дуреха!
   Нок вернулась к стойке, привычно провела рукой по браслетам и мысленно поблагодарила духов.
   Поздно ночью, вернувшись в хижину, она обнаружила проснувшуюся Травку. Еще одна забота на ее голову. Вздохнула, взяла девочку за руку и повела к колодцу. Умыла хорошенько, сполоснула пыльные ножки. После принесла лепешки, молока и кусок жареной рыбы.
   Травка ела ужасно медленно. Точно растерянная курица, сидела на пороге хижины и бледный свет кособокого Маниес еле отражался в ее темных глазах.
   Еж успел завалиться спать рядом с сопящей Малышкой. Везет ему. Нок бы тоже легла, глаза слипаются, голова тяжелая. Денек сегодня нелегкий выдался.
   Но где тут ляжешь, когда девчонка еле двигает челюстью.
   - И зачем ты нужна жрецам храма? - тихо пробормотала Нок, опускаясь на порог рядом с Травкой.
   Ответа не ждала, его и не будет, ответа. А действительно, зачем жрецам нужен этот дикий, бестолковый ребенок? Иногда Нок видела странные видения, в которых она сама произносила заклятия и творила колдовство. В таких видениях постоянно звучали непонятные слова "должна набраться сил". Каких сил? Какие силы могут быть у этой тщедушной и худющей пятилетней девочки?
   Наконец молоко было выпито, рыба и лепешка съедены.
   - Пошли, что ли... - пробормотала Нок, взяла Травку под мышки и затянула в хижину.
   Пусть теперь делает что хочет. Хочет - бусы перебирает. Хочет - в темноту таращится. Это ее дело. А Нок завалится спать. Рассвет совсем близко, надо будет вставать и отмывать зал Корабельного двора. Работа всегда должна делаться...
  
  
   Глава 10
   Рассвет хмуро покрыл набежавшие облака розовым и застыл. Солнце затерялось в розовеющем мареве, и подул, наконец, свежий, прохладный ветер.
   Нок обходила лужи, перепрыгивая с камня на камень. У колодца дождевая вода разлилась, точно море. Не обойти, не перепрыгнуть. Нок кинула большой камень в середину лужи, осторожно встала на него. Нормально, не качается. Можно опускать ведро в колодец.
   Привычно глянула на ветки шелковицы, привычно провела рукой по браслетам. Только бы сегодня не случалось с ней ничего страшного и необычного. Никаких предсказаний и никаких Незнакомцев. Пусть будет обычный день и спокойная ночь. Да пошлют духи удачу и покой на Корабельный двор мамы Мабусы.
   С тяжелым ведром в руке Нок поднялась в зал и остановилась. За одним из столиков сидел, вытянув ноги Незнакомец. Шляпа надвинута на глаза, руки лежат на столешнице. Большие ладони с потемневшими, давно не стриженными ногтями. Как он сюда попал? Кто ему открыл дверь?
   Появилась мама Мабуса. Поставила перед Незнакомцем кружку пива и мисочку с соленой рыбой. Сама села напротив и сказала, радушно сверкнув белыми зубами:
   - Вот она, эта Нок. Можешь сам и посмотреть, почтенный. Только никак не возьму в голову - зачем она тебе.
   Незнакомец ровным низким голосом пояснил:
   - Я говорил с жрецом Дим-Хааром. Я могу купить и Нок, и двоих детей вместе с ней, если только мы сойдемся в цене с тобой, Мабуса. Я предложил цену, ты знаешь. Тебя устраивает цена?
   - Цена хорошая, Ог. Ты не обидел ценой, - голос Мабусы зазвенел десятком радостных колокольчиков, - такую цену кто еще предложит, почтенный? Значит, ты хочешь купить для себя девочку, на плече которой шесть цветочков? Хочешь иметь собственную жрицу в доме? Знаю я вас, охотников и рыбаков...
   Охотник Ог никак не ответил на лукавые шутки мамы Мабусы. Все таким же ровным, уверенным голосом он ответил, нехотя цедя слова сквозь черную бороду:
   - Нок еще не жрица. Ее не посвящали Набаре. А что я хочу - то тебя не касается. Если торг состоится, я забираю девочку, мальчика и младшую девочку. За каждого ты получаешь по мешочку золота. Вряд ли столько тебе дадут в храме Набары. Ты совершаешь выгодную сделку, я получаю то, что хочу. А я всегда получаю то, что хочу. И никаких вопросов. Сделка состоится?
   Нок вжала плечи и тихонько опустила ведро на пол. Сейчас с убийственной ясностью она поняла, что Незнакомец покупает ее, и мама Мабуса не откажет. И она сама ничего не сможет поделать. Никто не будет спрашивать ее - хочет она принадлежать охотнику Огу, или нет. Права выбора ей не принадлежит. Ей ничего не принадлежит, она рабыня и должна подчиняться.
   Предсказание Хамусы сбылось очень быстро. Ог пришел за ней, платит золотом, и поделать тут ничего нельзя.
   - Сделка состоится, - тут же отозвалась Мабуса, - ты ешь, почтенный. Сделка состоится, еще как. Я сейчас принесу свиток, и мы его подпишем. Ешь, рыбу я сама солила, она хороша с пряными травами.
   Для того, чтобы купить раба, нужны только росписи на купчей. Мама Мабуса достала из резного сундучка под прилавком свиток рисовой бумаги. Спросила охотника:
   - Умеешь писать, почтенный?
   Охотник невозмутимо кивнул. Он не притронулся к угощению. Так и сидел, вытянув ноги и надвинув на глаза шляпу.
   Нок смотрела, как слегка подрагивают края свитка, как ложатся темные буквы, скрепляющие договор. Вот за перо взялась мама Мабуса. Вот она помахала свитком, чтобы скорее высохли чернила.
   После обернулась и велела:
   - Нок, не стой, как дура. Иди, собирай вещи. И Ежу вели собираться. Охотник Ог купил вас троих, вместе с проклятой Травкой вашей. Вот уже не думала, что удастся от нее избавиться. И заплатил за вас хорошо. Теперь, Девочка, у тебя новый хозяин. А уж он решит - какому храму тебя продать, - и мама Мабуса засмеялась своей шутке.
   Нок повернулась и вышла.
   Не зря она вчера потеряла браслет с руки. Не зря прыгали кости у Хамусы в хижине. Не зря встречался на пути Незнакомец. Он повернул ее судьбу, изменил ее судьбу. И теперь она не станет жрицей почитаемой в городе богини, а станет... Кем она станет? Личной рабыней бородатого охотника? Будет отдавать свою любовь только ему?
   Ведь не для плантации же он купил их троих, и заплатил такие огромные деньги. Все, что дал город за убитых драконов - все теперь пошло в уплату за троих рабов. Ладно, она, Нок, стоит дорого - и все благодаря цветочкам на плече. А Еж не стоит мешочка золотых. За Ежа хватит и серебра, он же совсем еще мальчик. Какой с него толк?
   А Травку - так вообще никто и даром не взял бы. Порченный, больной ребенок. Зачем-то жрецы храма дрожат над ней, и Хамуса дрожит. Только никому больше, кроме жрецов, Травка не нужна.
   Значит, охотник Ог купил их троих для себя.
   У колодца возился Еж, осторожно мочил щеки и хлебал воду прямо с ладоней. Подпрыгивал на камне, точно воробей, ежился от ветра.
   - Нас продали, - с убийственным спокойствием сказала ему Нок, - нас продали. И меня, и тебя, и Травку. Тому самому охотнику, что убил драконов для города. Иди, собирай вещи. Мы уходим прямо сейчас.
   - Что? - удивленно хлопнул ресницами Еж, - Что надо делать?
   - Вещи собирать, глупый. Мы уходим вместе с охотником Огом, прямо сейчас.
   - Ты шутишь. Напугать меня решила? Так я тебе и поверил, - хмыкнул Еж и плеснул на Нок водой из ведра.
   - Вот появится мама Мабуса и покажет тебе, кто шутит, а кто нет. Она велела собираться. Сложи свои штаны в мешок, и рубашку захвати. Если не веришь - сбегай и спроси у нее.
   Нок повернулась и зашагала к хижине.
   Малышка еще спала, развалившись на кровати. Зато проснулась Травка, будто чувствовала недоброе. Уселась на край кровати и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Она так делала всегда, когда волновалась или чего-то боялась.
   Нок задумалась. Что брать с собой? У нее две пары шаровар, две туники, одна рубашка для уборки и для сна. И одна юбка, нарядная и цветастая. Может она брать с собой эту одежду, или нет?
   В Храме Набары ей бы дали новую красивую одежду, новые браслеты. Ее бы почитали, ее ночи покупали. А сейчас дадут ей новую одежду? Или она так и будет всю жизнь ходить в темных шароварах? Что ей придется делать теперь? Кто ее научит, как отдавать любовь? Как угодить мужчине? Как придать сладости ночам, которые мужчина будет проводить с ней? Мама Мабуса всегда говорила, что всему ее научат в Храме Набары. А теперь кто ее будет учить? Бородатый и грязный охотник Ог?
   Видать, он приметил на улицах Нок, и показалась она ему заманчивой, желанной и красивой. Потому и решил купить для себя. Дикарь и бестолочь! Купил бы ночь любой рабыни, и обошлось бы дешевле, и толку было бы больше. Какой смысл иметь удовольствие только от одной девушки, пусть даже и красивой, когда можно покупать каждую ночь разных?
   Нок кинула на дно холщового мешка соломенную куколку - подарок Хамусы. Сунула пару штанов, тунику. Подумала немного, и туда же отправила юбку. Ничего, мама Мабуса не разорится, если купить для Малышки новую. Ей нынче перепало немало золота, на юбку должно хватить.
   Нок чувствовала, как злость все больше разгорается внутри нее, и хотелось выплеснуть все это, как она выплескивает каждое утро ведро воды на пол в зале.
   - Ну, что стоишь? - толкнула она Травку, - выходи, давай.
   У Травки и вовсе была одна рубаха, длинная, без рукавов. Нок иногда стирала ее и вешала на веревку на улице. На солнце рубашка высыхала за час. А пока она сохла, Травка разгуливала голой. Вернее, не разгуливала, а сидела на кровати и перебирала бусы.
   Появился, наконец, Еж. Рассеяно взлохматил волосы и пробормотал:
   - А мне что с собой брать?
   - Штаны и рубашки, болван.
   - Что у меня, рубашек много? Рубашка одна. Штанов двое.
   Да, у него и вовсе была одна рубашка, на особый случай. А так он обычно шастал с голым пузом. Иногда напяливал кожаный жилет, когда ходил в ночь ловить рыбу.
   - Вот и бери с собой то, что у тебя есть. Мама Мабуса что тебе сказала?
   - Сказала собрать вещи.
   - Так что спрашиваешь?
   Охотник Ог все так же сидел за столом, и перед ним все так же стояла нетронутая кружка с пивом и полная тарелка рыбы. Охотники не едят рыбы?
   Нок бросила на него быстрый взгляд и опустила глаза. Теперь он ее хозяин, тем более не положено пялиться.
   - Вот Нок, Травка и Еж, - громко пропела довольная мама Мабуса, - ты отправляешься с караваном, почтенный?
   Охотник Ог поднялся, пристально осмотрел всех троих и, не глядя на маму Мабусу, велел:
   - Пошли. Пусть удача улыбается тебе всегда, Мабуса. И пусть золото не переводится в твоих мешочках.
   - И тебя да хранят духи, охотник.
  
   Глава 11
   Было еще совсем рано, и узкие улочки встречали тишиной и прохладой, поблескивая мокрым после дождя камнем. Кое-где тявкали собаки. Рыбаки уходили в море затемно, потому сети с просушек были убраны, и на небольшой пристани, куда они вышли вслед за охотником Огом, видны были только пустые колышки. Лодки давно качались на волнах далеко от берега.
   Нок оглянулась на беспокойную воду, тяжело бьющую о причал. Неужели она никогда больше не увидит моря, бухты? Не увидит блестящей, проворной рыбы в сетях, высоких кораблей с острыми бушпритами и белыми парусами? И скалы эти, крутые и неприступные, навсегда останутся позади? И тихий храм духов Днагао...
   Хотя, там, куда они придут, наверняка будет свой собственный храм. Только добродушного жреца Дим-Хаара уже не будет.
   А вдруг Ог живет в землях, где находятся Храмы Всех Знающих?
   Охотник шел немного впереди, стараясь замедлять шаг, чтобы дети поспевали за ним. Нок осторожно рассматривала его, но сколько ни вглядывалась она в широкую спину, в огромный меч за плечами, в пряди черных отросших волос, выпадающих из-под шляпы - не могла отделаться от страха.
   Новый хозяин внушал страх.
   Мамы Мабусы она не боялась. Да, хозяйка могла наказать за нерадивость, могла отругать и хорошенько щелкнуть по голове. Но Нок всегда знала, чего можно ожидать от будущего. Все было понятным и предсказуемым. Все было обычным и простым. Мытье полов, прислуживание в таверне, беготня на рынок и на Песчаную косу.
   И будущее тоже было понятным. Храм с красивыми жрицами, новые обязанности, новое служение. Для рабыни стать храмовой жрицей было высшим счастьем. Так думала Нок. Это гораздо лучше, чем надрываться на плантациях или таскать тяжести на рынке.
   А теперь ни золота на ногах, ни золота в ноздре. Кто ж повесит золотую сережку в нос домашнему рабу? Да никто, это просто-напросто не положено.
   И новый хозяин с пронзительным, странным взглядом внушал ужас. Нок не могла понять, почему, но все в этом человеке пугало. И то, как он смотрел, и то, как говорил. И даже то, как молчал.
   А Ог ни сказал больше ни слова с того самого момента, как они вышли с Корабельного Двора. Еж хотел было провести рукой по бушприту кораблика на счастье, но не успел, потому что к ним сразу кинулись два огромных черных пса, обнюхали, недобро сверкнули глазами.
   Охотник свистнул собакам, и те побежали рядом с ним, изредка косясь на троих новых рабов.
   И все-таки Нок не могла понять. Зачем охотнику покупать детей? Ладно бы купил взрослых сильных рабов для дома. Может, у него тоже есть плантация или большой дом. Ведь платят ему за убийство драконов немало, значит, он не бедный. Взрослые рабы очень даже нужны в хозяйстве.
   А какой толк вот с Ежа, например? Полы мыть он умеет, это да. Но ни дров толком не нарубит, ни воды с колодца не натаскает. Так, мальчик для побегушек. И стоят такие мальчик мешок серебра за десяток.
   А охотник Ог заплатил за Ежа мешок суэмского золота. Или все три мешка прилагались за Нок, а Ежа и Травку охотник забрал просто в придачу, чтобы хоть что-то еще взять за такие деньги?
   Не спеша прошли пристань и двинулись дальше по длинному пляжу, огибающему Песчаную косу и уходящему далеко на юг. Охотник все так же не оглядывался. А следом за тремя новыми рабами бежали черные собаки, молчаливые и настороженные. Вот кто будет охранять рабов в дороге! От этих черных псов не скроешься...
   Мысли о побеге у Нок возникли и тут же пропали. Куда бежать? Что делать с дыркой в ноздре? Как жить?
   Это бессмысленно, побег не имеет смысла...
   Чтобы гуссовы утопленники побрали этого клятого охотника! И принесла его нелегкая в Линн!
   Травка вдруг остановилась, уперлась взглядом в собственные босые ноги. Несколько раз быстро моргнула, села на песок и медленно закачалась. Ну, вот, началось... Что теперь делать-то?
   Псы остановились, и Нок очень хорошо поняла, что собаки теперь отвечают за них, и всегда будут находиться рядом. Один из псов, мягко ступая, приблизился к Травке и ткнул носом. Но та не обратила на него никакого внимания. Видимо, яркий свет дня слишком сильно впечатлил ее. Или шорох набегающих волн, или мягкость песка под босыми пальцами ног. Пойди, разбери, что ей надо...
   Охотник оглянулся и спокойно произнес:
   - Возьми девочку на руки и неси. Она слишком мала для такого длинного пути. И слишком голодна.
   Ни ругательств, ни проклятий. Лицо все так же находится в тени шляпы, лишь глаза смотрят пристально и недобро. Один из псов угрожающе зарычал, и Еж, схватив Нок за руку, жарко прошептал:
   - Бери ее. Будем по очереди нести. Она же не тяжелая совсем...
   - Зменграхам ваши потроха... - пробормотала Нок и взяла девочку на руки.
   Та сразу обмякла, как тряпка. Перекинула одну руку за плечо Нок. Устроилась поудобнее.
   Вот же лентяйка! Небось, специально завела тут представление, лишь бы не идти своими ногами. И не спросишь ее не о чем, и по башке надавать страшно. Вдруг завоет и забьется тут, прямо на песке, у моря? И тогда что будет? Незнакомец поймет, наконец, кого приобрел на свое золото? И вернет Нок, Ежа и Травку обратно маме Мабусе?
   Как бы там ни было, но ослушаться хозяина Нок не посмела. Тащила на себе Травку, которая действительно не была тяжелой. Изредка шипела сквозь зубы ругательства. А впереди по-прежнему возвышалась спина высокого охотника Ога. Чуть поблескивала в лучах солнца замысловатая рукоять длинного меча. Простые деревянные ножны, обтянутые кожей. Без драгоценных каменей и вытравленных узоров. Без заклинаний, которые жрецы храмов наносят для того, чтобы придать сил владельцу меча. Заклинания-обереги их еще называли. Еж об этом знал хорошо, а Нок просто слышала краем уха, когда посетители Корабельного двора обсуждали оружие.
   Такие прямые длинные мечи бывают у рыцарей, это Нок тоже слышала. Здесь, на свободных побережьях все больше пользовались слегка загнутыми саблями и жуткими, широкими ятаганами. Воины, охранявшие города, носили с собой еще и высокие копья.
   Очень скоро приблизились к городской стене, огибающей четыре холма от побережья до побережья по всему востоку. Со стороны моря нападения не ожидали - не кому там было нападать. Рыцари Ордена не имели кораблей, и выхода к морю у них не было.
   А баймы и вовсе понятия не имели о мореплавании. Да и находились земли Меисхуттур на востоке, с противоположной стороны от моря. На востоке земли Меисхуттур, где живут баймы, на юге - Одинокие королевства - Нижнее и Верхнее. В Нижнем - Орден Всех Знающих. В Верхнем - маги.
   Все эти земли считали опасными, потому стены города постоянно укреплялись, и воины с копьями на башнях караулили и днем и ночью.
   Маленькие ворота, оббитые железом и украшенные гербами, изображающими морского духа Гусса с длинной бородой и восьмью щупальцами вместо ног, оказались уже открыты. Запасные ворота, называемые Гуссовыми. Через них проходили пастухи со стадами коз и проезжали торговцы рыбой. Те, что имели несколько лодок и сами в море за уловом не ходили.
   Трое воинов с копьями равнодушно глянули на Ога, на детей. Слегка поклонились. Видимо, узнали знаменитого охотника, победившего драконов.
   Звонко стукнули о мощенную камнем площадь древки копий, и воины посторонились. Правда, сразу пройти в Гуссовы ворота не удалось. Фыркая и мотая головами, пара невысоких кобылок показались перед самым входом. Это молочница Носи привезла свой товар на рынок. Лошадьми правил ее старший сын - веселый, черноглазый парень, чьей белозубой улыбкой украдкой любовалась Нок, когда покупала сметану у Носи. Теперь и Сенеху - так звали парня - Нок больше не увидит. А ведь лелеяла она в душе слабую надежду, что однажды Сенеха придет в храм Набары и купит хотя бы одну ночь Нок. А, может, и не одну. Ведь шла же по всему городу слава о ее красоте, и сам Сенеха постоянно смотрел на нее и улыбался, пока она рассчитывалась и забирала сметану с прилавка.
   А теперь что ее ждет?
   Мысли стали горькими, как трава полынь, что росла на холме у храма духов Днагао. Опустив, как и положено рабыне, глаза, Нок прошла через Гуссовы ворота, чувствуя, что черные псы следуют за ними по пятам. Собак этих она именно чувствовала. Внутри себя хорошо ощущала их пристальное внимание и готовность схватить за пятки, если рабы вздумают бежать или не слушаться.
   Таким собакам и приказывать не надо. Они повинуются воле своего хозяина без приказов. Раз рабы стали хозяйским добром, значит, их обязанность - охранять это добро. И они свою обязанность выполняли хорошо.
   Потому Нок не задерживалась. Бодро шагала вслед за охотником Огом, прижимая к себе Травку. Та замерла, безучастно глядя куда-то вбок. Теперь, когда Нок с ней на руках прошла половину городского побережья и даже вышла за стены - теперь она почувствовала, как устали и отяжелели запястья. А ведь день только начался и к обеду Нок вовсе перестанет чувствовать свои руки.
   Охотник внезапно обернулся и велел:
   - Пусть мальчик возьмет младшую девочку и понесет немного. Тут недалеко.
   Еж нехотя подхватил Травку, пристроил ее на закорках. Та вцепилась в его плечи и уставилась вперед немигающим, пристальным взглядом. Уставилась прямо на охотника. Глаза ее стали широкими, большими, точно охотник показался ей каким-то чудом чудным, дивом дивным.
   - Нас ждут кони. Поедем верхом, - пояснил охотник и снова двинулся вперед.
   И вот, перед ними опять расстилается пляж с желтым песком, шипят волны, кричат чайки. Белеют у самой кромки горизонта широкие паруса галиота, уходящего в дальнее плаванье. Недалеко плещутся в воде дети рыбаков, ищут крабов под камнями, смеются и хвастают друг перед другом своими находками. Море всегда прокормит. Если нет шторма, то можно найти ленивых крабов, надо только знать, где нырять.
   - Должно быть, это "Ветер Линна", - задумчиво сказал Еж, всматриваясь в горизонт.
   - Наверное, - согласилась с ним Нок.
   Она никогда не интересовалась - какие корабли должны отплыть, а какие приплыть. Не знала названий, но сейчас почему-то пожалела об этом. Теперь ведь никогда и не узнает. Не будет больше для нее веселой рыбацкой болтовни, не будет шумных вечеров в Корабельной таверне. А что будет - неизвестно.
   Кончено, она должна была покинуть Корабельный Двор, но храм Набары совсем рядом, на одном из городских холмов. Вот, сейчас они обогнут извилистую кромку пляжа, приблизятся к Железному Тракту, прозванному так за то, что ведет в Одинокие Королевства, туда, где живут Рыцари Ордена - и можно будет увидеть чуть поблескивающую в лучах солнца крышу узкой башни храма Набары. Шпиль башни венчало посеребренное изображение полной Аниес - Той, что всегда спешит за своим супругом Маниес. Той, что управляет приливами и заставляет косяки рыб приходить в бухту Линна.
   С храмового холма Нок могла бы видеть и бухту, и паруса кораблей. Длинные, одномачтовые галеры с Королевских островов, высокие галиоты с короткими бушпритами, корабли суэмцев, с вырезанными единорогами на носах. Суэмцы хоть и жили далеко-далеко на востоке, но мореходами были искусными. Их корабли, оснащенные диковинными приборами, имели несколько мачт и казались огромными белыми птицами. Суэмцы плавали только при помощи ветра, гребцов на их суднах не бывало никогда. Потому что суэмцы не признавали рабства. Странные они люди, но разве запретишь кому-то быть странным?
   Нок немного задержалась, не в силах оторвать взгляд от набегающих волн. Почему-то ужасно захотелось есть. Только что испеченных лепешек Тинки-Мэ. И жареной рыбы, у которой мякоть белая и жирная, а корочка коричневая и хрустящая.
   В храме Набары жриц берегут и холят. Кормят диковинными оранжевыми фруктами с сочной прозрачной мякотью и красной рыбой. А также белыми лепешками на меду, и сушеными финиками, и изюмом. Все это рассказывала Нок мама Мабуса.
   Интересно, чем их будет кормить новый хозяин? И как долго придется идти пешком?
   - Подойди сюда, Девочка, - совсем близко прозвучал низкий голос.
   Нок вздрогнула, повернулась. Ог стоял рядом, положив одну руку на плечо Ежу. Тот, опустив голову, переминался с ноги на ногу, а Травка за его спиной бессовестно таращила глаза на своего нового хозяина.
   Сложив руки, Нок поклонилась, приблизилась. Охотник вдруг взял ее ладони и осмотрел браслеты на запястьях. Скривился, точно увидел земляных тараканов. Нок пыталась сквозь опущенные ресницы хоть немного рассмотреть его лицо. Борода, в которой тонул и нос и рот. Блестящие, темные глаза. Почти черные, и какие-то злые. Брезгливость в каждом жесте и раздражение.
   Он что, брезгует рабыней, которую купил для утех? Почему? Она, Нок, моется два раза в день, от нее не несет потом, как от девушек, что чистят рыбу на рынке и укладывают фрукты покупателям в корзины. Ее волосы всегда чистые, всегда расчесаны и заплетены. Может, от нее не пахнет ароматными маслами, как от рабынь в храме, так это охотник сам не пожелал купить ночь храмовой рабыни, а забрал девочку-девственницу с таверны, которую еще не посвятили, не подготовили, не научили и не нарядили. Так что, он сам виноват...
   Ог слегка тряхнул ее руки, и вдруг что-то произошло. Что-то странное, от чего по телу Нок прошел озноб. Ее ладони на секунду задрожали, и браслеты на запястьях рассыпались на мелкие части. Все браслеты. На руках и на ногах.
   То же самое Ог проделал и с Ежом, только гораздо быстрее. Коротко тряхнул ладони, и браслетов как не бывало. С шеи Ежа слетела раковинка на шнурке, с уха - сухая игла рыбы-ежа, что он носил на удачу. Нок вдруг почувствовала, как что-то дернуло ее косы. Оглянулась и увидела, как упали вниз шнурки с деревянными бусинами.
   - В сумках у вас есть браслеты или обереги? - невозмутимо спросил Ог.
   Его низкий голос заставил Нок вздрогнуть. Ужас сковал сердце и язык, и она не сразу сообразила, что на вопрос надо отвечать. Ог снова поморщился и еще раз спросил:
   - В сумках есть браслеты или обереги? Или мне трясти ваши грязные мешки?
   Нок отрицательно замотала головой. Еж тихо прошептал:
   - У меня нет, господин.
   - Не зови меня господином. Для вас я буду просто Ог. Если надо обратиться и спросить - писать вдруг захотите, или пить - называйте меня Огом. Вот за тем поворотом поднимемся на холм. Там паренек сторожит для меня лошадок. - Он так и сказал "лошадок", и это слово вышло у него почему-то непривычно ласковым, - Поедете верхом. Будет легче. Ехать надо будет далеко.
   Видимо, Ог решил, что сказал достаточно, потому что повернулся и пошел вперед. Еж припустил за ним, и Травка, лишенная своих браслетов, затряслась на его закорках. Нок переступила через то, что когда-то было оберегами, и зашагала следом.
   Страх не отпускал ее. Он рос, точно волна в бурю, становился неудержимым и бурным. Что за магия у охотника Ога? Как ему удалось сломать браслеты, не притрагиваясь к ним? Почему он их сломал?
   И тут же Нок поняла, что непонятная магия охотника и будет охраной в пути для всех. И эта его магия не терпит рядом с собой ничего другого. Никакого другого источника сил. Он даже выдернул священные бусины из ее кос. Те самые, что когда-то дарила ведунья Хамуса. На Нок, Еже и Травке не осталось ничего, что принадлежало бы храму духов Днагао. Ничего, что давало бы надежду, утешало в трудную минуту и защищало от бед. Теперь они полностью во власти чужой для них магии. Страшной магии, о которой Нок и понятия не имеет.
  
   Глава 12
   На вершине холма, у редкой сосновой просеки, их действительно ждали лошади. Две невысокие кобылки, гнедые с длинной, до самых глаз, челкой. И одна вороная, беспокойная и горячая. Их сторожил мальчишка лет двенадцати, жилистый и юркий. Подпрыгивая на одном месте, он с ходу сообщил:
   - Все в порядке, господин. Как вы и велели, кони сыты и здоровы. Я привел их сюда. Вы обещали заплатить, господин.
   Ог кинул ему пару медяков, после велел:
   - Проваливай. От тебя больше ничего не нужно. Отцу передай мое почтение.
   - Я передам, - крикнул мальчишка, торопливо сбегая вниз по крутой тропке.
   - Ехать придется верхом. Лошадки смирные. Доводилось ездить верхом? - Ог принялся проверять ремни, держащие седла на спинах животных, осматривать копыта. На рабов он не глядел.
   - Нет... господин... - ответила за всех Нок.
   - Как вы должны меня называть? - не оглядываясь, спросил охотник.
   - Ог, господин.
   - И что? Сложно сообразить? Ну-ка, ответь правильно.
   - Не ездили верхом, Ог.
   - О, молодец. Вполне получается. - В голосе охотника явно прозвучала издевка. - Значит, теперь доведется.
   Он повернулся и кивнул Нок:
   - Иди сюда. Ты поедешь вместе с маленькой девочкой. Как вы ее называете? У нее есть имя?
   - Ее зовут Травка.
   - Отлично. Самое подходящее имечко. Ты поедешь вместе с Травкой. А тебя, парень, как звать?
   - Еж.
   - Значит, прозвища, которыми звала вас мама Мабуса. Вы не записаны нигде в книгах живущих? Настоящих имен у вас нет?
   - Мы рабы, Ог, - напомнила ему Нок и еле удержалась от того, чтобы не скорчить рожу.
   Из каких мест он приехал, если не знает, что рабам не положено настоящего имени?
   - Понятно. Еж и Травка - это неплохо. Хорошие имена. А тебя звать как? Нок?
   - Да, Ог
   - Нок - это значит Девочка, только сокращенный вариант, так?
   - Да, Ог.
   Охотник снова поморщился. После сказал:
   - Ладно. С этим после что-нибудь поделаем. Залезай на лошадь, я подам тебе Травку вашу. Ногу сначала ставь в стремя и берись рукой вот за эту штуку. Это называется лука седла.
   Нок и сама не поняла, как оказалась верхом. Вцепилась в поводья и испуганно посмотрела вниз, под ноги лошади. Ог подсадил к ней Травку.
   - Смотри за ребенком, - сказал он.
   Слово "ребенок" непривычно резануло уши. "Ребенком" Травку не называл никто - даже жрец Дим-Хаар. Она была "проклятой девкой", "девочкой". А чаще всего просто Травкой. А теперь вдруг оказалась, что она "ребенок". Рабы не бывают "ребенками", они всегда всего лишь рабы.
   Нок криво улыбнулась и послушно сжала одной рукой талию Травки.
   Еж на лошадь забрался сам. Сам взял поводья и тихо воскликнул:
   - Здорово...
   Глупый... Что тут здорового? Высоко, неудобно и страшно. И Травка пыхтит около щеки.
   Охотник Ог легко и быстро взлетел на черную кобылу и велел:
   - Теперь поехали.
   И они поехали. Поначалу Нок дрожала и судорожно сжимала ногами бока животного. С такой высоты можно здорово разбиться если, вдруг, лошадка взбрыкнет и поскачет слишком быстро. Но очень скоро Нок поняла, что ехать верхом гораздо удобнее и быстрее, чем шагать своими двумя. И еще она поняла, что лошади слушаются охотника Ога так же, как и молчаливые черные псы, бегущие рядом. И кони, и собаки - все подчинялись одной воле, воле охотника Ога. В этом была странная и чужая магия, та самая, которая не терпела рядом с собой никаких соперников и которая уничтожила браслеты и обереги.
   И Нок боялась этой магии. Ее трясло при мысли о той силе, которая таится в охотнике. Он управляет животными, и они становятся послушными, покорными и понятливыми. Что, если он вздумает управлять и своими рабами? Вдруг они понадобились для каких-то таинственных ритуалов? Такое ведь тоже бывает.
   Они спустились с холма, и перед ними развернулась выпуклая чаша равнины. Рисовые плантации лежали на ней ровными квадратиками и мутная вода, не отражавшая солнечных лучей, казалась коричнево-зеленой. Нок знала, что рис растет в воде. И знала, что это тяжелый труд - сажать рис, ухаживать за ним, а после отводить воду и собирать урожай. Все это проделывали рабы, для этого их и покупали плантаторы. Голые коричневые спины и широкие соломенные шляпы хорошо виднелись на склонах холмов и на поделенной на ровные квадратики-поля равнине. Тяжелый труд, которого Нок и Ежу посчастливилось избежать.
   Чуть дальше, верх по склонам поднимался хлопчатник. А на круглых вершинах, огибающих равнину, шумели персиковые и абрикосовые сады. Персики и абрикосы купцы возили продавать на север, и это было выгодное дело.
   Здесь охотник остановился и передал им еду - свежие пшеничные лепешки, сыр, изюм и по горсти еще немного зеленых абрикосов. После каждому дал по фляжке с разбавленным вином.
   - Нок, накорми Травку. Проследи, чтобы она не только хлеб съела, но и кусок сыра. И немного фруктов. Понятно?
   - Я поняла, Ог.
   Травка казалась на удивление спокойной. Видимо, хороший день сегодня для нее, и она не орет и не дичится. В хлеб вцепилась обеими руками, хотя и жевала медленно. Сыр ела еще медленнее.
   Хозяин накормил сытно, и это хороший знак. Значит, и дальше будет кормить хорошо, а то Нок уже боялась, что еду они увидят только вечером, да и то - кусок хлеба и миску каши на воде. А тут - и сыр, и фрукты и слабое вино. Хвала духам, еда хорошая. Кормил бы Ог так всегда - и, можно было бы тогда сказать, что жизнь у них удалась.
   Если бы еще знать, для чего он их купил. Для какой работы. Если он маг, и сильный маг, то зачем ему дети-рабы? И Нок с ужасающей ясностью поняла, что вовсе не для работы, нет. Для обрядов и колдовства.
   Солнце, поднимаясь над холмами, припекало все сильнее и сильнее. Нагретый воздух обдавал жаром, дорожная пыль забивала горло. Вилась впереди побелевшая от жара дорога, подсыхали остатки последних луж. Далеко ли им ехать? Где живет их новый хозяин?
   Вспомнилось предсказание Хамусы. Куда упали костяшки? На Каньон Дождей? Нок о таком даже не слышала. Да и карту особенно не рассматривала. Как далеко этот каньон? И почему так быстро сбываются предсказания?
   Еж, удобно устроившись, выглядел вполне довольным. Вертел головой, рассматривая склоны уходящих назад холмов, рисовые и хлопковые плантации, и попадающиеся изредка красивые белые усадьбы, окруженные ореховыми и кипарисовыми деревьями. В этих местах Еж и Нок не бывали никогда, не доводилось еще. И где-то тут начинается Железный Тракт - торговый путь, ведущий в жуткие Одинокие Королевства. Неужели путь их лежит в ту сторону?
   Нок облегченно вздохнула, когда Ог решительно повернул на восток. Теперь они поднимались еще на один холм, невысокий, заросший соснами и можжевельником.
   - Еж, ты знаешь, мы ведь не по Железному Тракту едем? - догнав приятеля, спросила у него Нок.
   - Нет, конечно. Мы вообще не едем по этому Тракту, он начинается с другой стороны города, от Главных Ворот. Гуссовы ведут в другую сторону, - снисходительно пояснил Еж.
   - Тогда куда мы едем?
   - На восток. Я не знаю, куда точно, - Еж говорил негромко, стараясь, чтобы не услышал хозяин, - но мы двигаемся на восток.
   - А что на востоке?
   - Должны быть сначала земли Меисхуттур, а после них Суэма.
   - Но мы же не в земли проклятых едем, правда?
   - Конечно. Просто мы сейчас двигаемся в ту сторону.
   Нок вздохнула. Сунула Травке еще один кусок сыра и помогла отпить из фляжки. В такую жару полная фляга слабого, чуть кислого вина была в самый раз.
   Они ехали целый день. Даже когда солнце поднялось в зенит, и воздух задрожал от жаркого марева. Правда, какую-то часть пути преодолели лесом, в тени высоких деревьев, и это дало возможность хоть немного укрыться от злого солнца.
   Лошади шли шагом, Ог их не гнал. Пару раз останавливались, поили животных из ручья и позволяли им немного подкрепиться травой, в которой было полно колючек. После двигались дальше.
   К концу дня спина у Нок так затекла, что болела от каждого движения. Копчик ныл от ударов о твердое седло. Травка сопела, привалившись к груди, и от этого становилось невыносимо жарко и противно, туника намокла от пота, липкие струйки стекали из подмышек до самых бедер. А охотник все ехал и ехал впереди. Лишь снял свой кафтан и остался в серой ситцевой рубашке, простой, без вышивки, без узорного пояса и бусин.
   Радовался только Еж. Он ведь сидел один на своей лошадке, и мог принять более удобную позу. Он был без рубашки, и его голому, загорелому до черноты пузу жаркие лучи солнца, видимо, были не страшны. Он шумно прихлебывал из фляги и временами, показывая пальцем, говорил:
   - О, смотри, это следы степных лисиц. Живут тут где-то, твари...
   Или:
   - Вот это жуть! Смотри, какую паутину сплел паук! Небось, крестоносец, с желтым крестом на спине. Если такой цапнет, то и рука отвалится.
   Нок не слушала его, усталость сжимала голову горячими тисками, и хотелось одного - искупаться в прохладной воде и завалится спать где-нибудь в тенёчке.
   А лошади все ступали и ступали по рыжеватой земле. К вечеру они оказались на широкой равнине, где не было ни одной тропинки или дорожки. Пустынная земля, покрытая редкой, темно-зеленой травой. Кое-где поднимали головки едва распустившиеся белые соцветия, видимо, ожили после дождя. Ровной полосой пролегали серые рыхлые валуны, будто кто-то специально расположил камни точной линией.
   - Как граница, - прошептал Еж, - камни похожи на границу. Я слыхал, что на востоке пролегает равнина химаев. Ну, место, где живут эти твари. И чтобы они не беспокоили людей, старейшины городов просили магов из Верхнего королевства проложить специальные заговоренные камни, через которые химаи не могли перейти. Вдруг это та самая равнина?
   - Не к ночи было сказано, - тихо ответила ему Нок и по привычке хотела дотронуться до браслетов.
   Пустые запястья печально напомнили, что защиты у них теперь нет. Даже духи не смогут заступиться, если придет беда.
   Лошади забеспокоились. Зафыркали, задергали ушами. Лошадка, на которой сидела Нок с Травкой, и вовсе замотала головой, точно отказываясь двигаться дальше. Но остановится - ни одна лошадь не остановилась.
   Черная большая кобыла охотника вела себя спокойнее, видимо, она уже привыкла к далеким путешествиям и к разным опасным местам.
   Зато псы вдруг жалобно заскулив, направились к хозяину, словно ища у него защиты. Тот лишь глянул в сторону собак, и те разом остановились. Опустили головы, вернулись к хозяйским рабам.
   - Смотри, все животные волнуются. И кони, и собаки. Видать, это действительно граница для химаев. Пустынные земли. Зачем мы сюда заехали? Тут точно невозможно жить, и никто сюда по доброй воле не сунется, - торопливо проговорил Еж, - вдруг он собирается принести нас в жертву химаям?
   Внезапно проснулась Травка. Заерзала, замахала нелепо руками. Локтем двинула Нок под ребра. От волос Травки противно пахло потом, а худые плечики девочки постоянно давили на грудь. Нок поняла, что с удовольствием бы спихнула малявку вниз и оставила здесь, рядом с химаями. Тут ей самое место...
   Травка вдруг молча вытянула руку и указала пальцем на один из огромных, в рост человека, валунов. Нок и Еж разом повернулись и увидели скелет. Кости, полностью высушенные временем и ветрами. Оскаленный череп, развороченная грудина. Тут же рядом побелевшие кости рук и ног. Чуть дальше увидели еще один череп, и еще.
   - Сколько же тут полегло людей? - испуганно прошептал Еж.
   Чем дальше двигался их маленьких отряд, тем больше появлялось костей. И тем выше становились валуны. Теперь рыхлые камни достигали человеческого роста, и каждому из них была придана более ровная форма. Стесаны бока, сглажена вершина. И у каждого такого обработанного камня лежали груды человеческих костей.
   - Это не просто заблудившиеся путешественники, - совсем тихо сказал Еж.
   Нок и сама это видела. Мало того, всей душой чувствовала, что здесь ритуальное место, где совершались магические обряды. И люди были жертвоприношением для кровожадных богов. Только кто совершал эти страшные обряды? Не желает ли охотник Ог принести кровавую жертву на обтесанных валунах?
   Солнце почти опустилось за спину, стало красным, и усталые лучи его лишь слабо скользили по земле. Жара внезапно прекратилась, и подул резкий, прохладный ветер. Он мгновенно высушил пот с тела Нок и заставил ежиться и вздрагивать. Вино во фляге закончилось, давно уже не стало хлеба и сыра.
   А охотник Ог все ехал и ехал впереди и даже не оглядывался. Ровная спина его с длинным мечом смутно белела в насевших прозрачных сумерках, и казалось, что он вовсе забыл о своей новой покупке. Казалось, что ему уже нет никакого дела до двух детей и девушки, что двигались следом за ним. Лишь неустанные псы чутко несли свою стражу, не отставая и не отвлекаясь.
   Псы беспокоились, изредка подвывали, но от детей не удалялись.
   Травка неловко повернулась и внезапно, вцепившись в тунику Нок, попробовала подняться на ноги. Цепкие пальчики ее больно ущипнули за кожу, кобылка дернулась, и обе наездницы полетели вниз, прямо к подножию валунов. Миг - и перед глазами Нок скалился в наглой усмешке голый череп. Совсем близко, буквально на расстоянии ладони. Травка приземлилась Нок на живот и коротко зашипела, точно злая кошка. Плечо заныло от удара о землю. Хорошо еще, что под Нок оказалась только земля, а не камни и не скалистые обломки. Иначе бы костей точно не собрала... Начались невезения - и все потому, что на руках теперь нет оберегов.
   Уставившись на оскаленный череп, Нок поняла, что сейчас закричит, и будет биться не хуже Травки. Повернувшись на бок, она почувствовала, как рука наткнулась на что-то гладкое и длинное, видимо, на человеческую кость... Наверное, с остатками недоеденной плоти... Глянула и тихо завыла от ужаса.
   Еж тут же ринулся на помощь, но его опередил Ог. Первым делом он поднял Травку и внимательно осмотрел. Девочка лишь слабо мотнула головой и некрасиво скорчила лицо.
   - Цела, - удовлетворенно сказал Ог, поставил Травку на землю и протянул руку Нок, - А ты как?
   Нок поднялась, и охотник положил тяжелую ладонь ей на плечо. Велел поднять глаза и секунду всматривался в лицо. Внимательный взгляд его темных глаз заставил поежиться и почувствовать ледяную пустоту страха внутри.
   - Ты тоже цела. Синяки не считаются. Ехать можете. Давайте побыстрее, надо бы убраться отсюда до темноты. Здесь недалеко есть река и удобное место, там и переночуем. Помоетесь, поедите и отдохнете.
   Несмотря на обещание отдыха, Нок не успокоилась. Браслетов на руках не было, и потому рассчитывать на благосклонность духов не приходилось. Не видать ей доброго сегодня, и в ближайшее время тоже.
   С помощью Ога обе девочки вновь оказались верхом на обеспокоенной лошадке. Травка, вцепившись в то, что новый хозяин назвал "лукой" седла, снова попробовала встать. Нок отвесила ей хороший подзатыльник и сразу же услышала низкий голос Ога:
   - Не бей ее. Не смей бить ребенка.
   Ничего себе, нашел "ребенка". Погоди, скоро узнаешь, хозяин, что это за ребенок. Может, даже в эту ночь химаи припрутся по душу Травки. И по их души заодно. Вот тогда посмотрим, обрадуешься ли своей покупке.
   - Не отставайте, - велел хозяин и поскакал вперед.
   Солнце совсем опустилось за худой пролесок, и даже розовые отблески успели погаснуть. Грозными стражами выглядывали из сумрака валуны, и казалось, что они думают невеселую, страшную думу. Точно перебирают в памяти все те обряды, что довелось им пережить. Даже бодрый Еж притих, перестал вертеть головой и, вытащив из мешка единственную рубашку, натянул на тело. Видимо, холод и страх пробрали и его.
   Нок стало казаться, что под валунами прячутся какие-то тени, перетекают с места на место, точно живые, подвижные существа. И пялятся, пялятся на путников. Но это не химаи, в этом Нок была уверена точно. Химаев она бы почувствовала. Слишком часто ей приходилось обороняться по ночам от этих тварей.
   Охотник повернул вправо, и кобыла его начала спуск вниз, куда-то в овражек. Послышался легкий, умиротворяющий шум воды, потянуло влагой. Усилившийся ветер донес запахи влажной земли и речных трав.
   - Не надо бояться костей и химаев, - вдруг сказал Ог, оказавшись совсем близко. - Это вовсе не то, чего стоит бояться. Мы почти приехали, скоро сможем поесть и отдохнуть.
   И действительно не успели проехать и пятидесяти шагов, как блеснула в темноте река, щедро отражая поднявшуюся половинку Аниес, засияли глупо и радостно звезды и шумно зафыркали лошади, почуяв воду и близкий отдых.
   - Приехали. Спускайтесь. Еж, помоги девочкам. Я разведу огонь и приготовлю ужин, а вы сбегайте на речку и искупайтесь.
   Нок вздрогнула при мысли о купании в черной воде рядом с проклятыми химайскими камнями. Ну, конечно, самое время для купания, чтобы пришли химаи и сожрали их всех. Схряпали, а кости раскидали около своих валунов.
   - Не схряпают вас химаи! - Зло сказал Ог, повернулся и в упор посмотрел на Нок. - Ты будешь видеть свет от костра, и два моих пса будут рядом с вами. Пошли все трое и хорошенько отмылись. Ясно? Или повторить? Как вы должны отвечать своим хозяевам?
   Нок торопливо сложила ладони, поклонилась, ответила:
   - Да, господин... ой, да, Ог... простите, Ог.
   - Все, простил. Смотри за ребенком и не смей ее бить. Ясно?
   - Да, Ог, -торопливо ответил за Нок Еж.
   Что сейчас произошло? Как хозяин угадал ее мысли? Случайность, или это его магия? Или это его воля, которая проникает во всех, даже в лошадей и собак?
   Возражать не имеет смысла, да и какие права у рабов? Потому, осторожно всматриваясь во мрак и постоянно оглядываясь, Нок и Еж спустились к реке. Берег оказался мягким, удобным и песчаным. Вода не текла - медленно ползла, довольная и безмятежная. Несколько ив, склонившись, тянули ветви к реке, точно жалуясь на свою судьбу. Темнота расползалась из-под их ветвей и о чем-то тихо переговаривалась с ленивой водой.
   Еж отошел немного в сторону, и один из псов тут же двинулся за ним. Травка и Нок остались в том месте, где хорошо просматривался костер.
   Быстрыми движениями Нок скинула одежду, раздела Травку и, взяв ее на руки, вошла в воду. Охотник передал кусок мыла, которое пахло сосновыми и мятными маслами. Густая пена удивила и Травку и Нок. У мамы Мабусы они пользовались вонючим, серым мылом, от которого жутко щипало глаза. Потому обычно обходились просто водой. Только голову мыли специальными отварами из мыльнянки и лечебных трав.
   А тут - настоящее, господское мыло, нежное и мягкое, которое буквально тает под руками и так славно омывает кожу, точно шелковые ткани прикасаются. Приятный запах и впечатляющая пена на время отвлекли от мыслей о химаях и людских костях. После Нок торопливо выстирала тунику и шаровары, натянула на себя рубашку. Прополоскала нехитрое одеяние Травки, а ее саму завернула в безрукавку Ежа. Что теперь поделать, запасной одежды у Травки нет, а ее собственная слишком воняла потом.
   Пока она стирала, к ним приплыл Еж - он отлично умел держаться на воде. Мотнув мокрой головой, он весело заметил:
   - Ну, вы и копуши. Я уже и вниз сплавал, и вот, до вас добрался. Вы закончили полоскаться?
   - А ты штаны свои постирал? - вопросом на вопрос ответила Нок.
   - Зачем? Я завтра снова их напялю.
   - Ну, да, будешь таскать, пока коркой не покроются...
   - Хозяин же носит свои, не стирает. Что я должен? Пошли, а то вот появятся химаи и слопают ваши юбки и штаны!
   Нок вздрогнула, разогнулась и всмотрелась в яркое пламя костра. Ог что-то готовил в котелке, помешивал ложкой и даже не смотрел на собственных рабов. Доверяет, значит, собакам. Думает, что не подведут. А собаки - молодцы, тут как тут. Стоят обе, выжидают. Готовы защитить хозяйскую собственность и сопроводить, как только та двинется обратно.
   -Ладно, пошли. Что будет на ужин?
   - Хозяин сам готовит. А я думал, что он заставит тебя. Как думаешь, он захочет, чтобы ты этой же ночью отдала ему свою любовь? - без всякого смущения спросил наглый Еж и с интересом уставился на Нок.
   Нок вздрогнула. Пальцы, держащие выстиранные вещи, задрожали. Глазам стало жарко, а сердцу совсем холодно.
   - Не твое дело, - сухо отрезала она и, подхватив ковыряющую землю Травку, решительно зашагала к костру.
   Только не это! Только не любовные обязанности! Только не в этом месте, не на голой земле, не у костра рядом с человеческими костями! Совсем не так надеялась она расстаться с девственностью и познать тайну любовных игр и утех.
   У жаркого огня ее встретил хозяин. Глянул неожиданно весело, блеснул черными глазами, покачал головой и негромко сказал себе под нос:
   - Вот глупые. Садитесь и ешьте. Тут овощная похлебка с салом, немного фруктов и пара лепешек. Лепешки у меня выходят не очень хорошие, но что есть. Я тоже пойду, искупаюсь. Не кричите и не смейте отходить от костра. А то точно съедят вас химаи. Они любят таких пустоголовых, как вы. И ребенка накормите обязательно.
   Хозяин еще раз покачал головой, поднялся. Скинул с себя рубаху, прихватил небольшой холщовый мешок и ушел к реке.
  
   Глава 13
   Похлебка пахла пряными травами, салом и костром. Оранжевые языки пламени согревали - Нок продрогла, пока купалась. Подпихнув Травку поближе к огню, чтобы и она согрелась, Нок принялась расчесывать волосы девочке. Та дергалась, кривила губы, но не произносила ни слова. Удивленно смотрела на огонь, щурила глаза. Вот-вот сморит ее сон, и она уснет.
   - Хотя бы Травка в эту ночь спала спокойно, - сказал Еж. Он громко сербал, уминая похлебку, и уши у него смешно двигались. - А то раскричится, и химаи тут же появятся.
   - Ты снова болтаешь? Гляди, доболтаешься, - сердито зыркнула на него Нок.
   Налила в глиняные миски себе и Травке похлебки, отломила кусок кривобокой, еще горячей лепешки.
   - Слышишь? - вдруг сказал Еж и перестал чавкать. - Птица кричит. По-моему, это маса. Посчитай, сколько раз она прокричала. Один, два...
   - Замолчала уже. Не сосчитали, - поморщившись, ответила Нок и сунула в руки Травке миску с едой.
   Та схватилась за ложку и принялась есть так быстро, как не ела никогда в своей жизни. Наверное. Ничего себе, эта девочка, оказывается, умеет довольно хорошо работать ложкой.
   - Вот, опять закричала, - встрепенулся Еж и принялся считать.
   В темноте печальные короткие птичьи вскрики казались жалобным поскрипыванием. Нок невольно прислушалась. Всмотрелась в ряды выступающих из темноты редких сосен и кизиловых деревьев.
   - Шесть раз. Она шесть раз прокричала. Это не к добру. Если маса кричит ночью шесть раз, это точно не к добру. Так всегда говорила мама Мабуса, помнишь?
   - А где тут вообще добро? Сидим Гусс знает где, на страшной земле рядом с химаями. Считаешь, что это добро? - Фыркнула в ответ ему Нок, - Ничего себе добро. Добрее не бывает. Вот увидишь, ночь еще себя покажет. Или вот, она, - Нок кивнула на Травку.
   - А, может, и нет. Может, это когда ворон шесть раз кричит - тогда точно не к добру. А маса - это же ночной журавль. Это хорошая птица.
   - Рассказывай сам себе. Сейчас придет хозяин и зарежет тебя на больших валунах. И оставит жертвой химаям, чтобы пропустили они нас. А меня - нет, потому что я - дорогая рабыня. За меня он дорого заплатил. А ты достался в привесок.
   Еж нахмурился и сердито буркнул:
   - Болтай-болтай, да следи за языком, женщина. Такими вещами не шутят.
   - Я и не шучу. Зачем он тебя купил? Меня-то понятно, зачем. А тебя?
   - А зачем сейчас кормит? Зачем велел выкупаться? Пленных, которых хотят принести в жертву, всегда связывают. Так рассказывали моряки о тех, кого отдавали Гуссу во время шторма. Связали руки и ноги и кинули в пропасть. А тут купают и кормят. И хорошо, между прочим. Вкусная похлебка получилась у хозяина.
   - Кормят, чтобы ты жирнее был. А то сейчас больно тощий, химаям одни кости перепадут.
   Еж изловчился и легко стукнул ногой Нок, после добавил:
   - Дери тебя зменграхи, девка противная.
   - Сейчас сам получишь, обормот. Вот, только докормлю Травку.
   Тишину ночи внезапно прервало тихое, еле слышное бормотание. Будто какое-то животное забрело в кусты и ворчливо жалуется на свою долю. Еж и Нок разом замолчали, заоглядывались.
   - Началось, - широко раскрыв глаза, произнес Еж. - Вдруг хозяина уже съели? Ты же произнесешь свое заклинание, правда, Нок?
   - Вот, теперь ты вспомнил о моих способностях, - криво улыбнулась Нок.
   Но ее саму затрясло от страха. Она пристроила миску с недоеденной похлебкой на камне и тревожно всмотрелась в лицо Травки. Та спокойно уминала еду, и щеки ее лоснились от жира и довольства.
   - Это не химаи. Травка их всегда чувствует. Видишь, сидит себе и ест. Так что, успокойся.
   Где-то совсем рядом снова раздалось хлюпающее бормотание. Нок опять вздрогнула, а Еж поднялся на ноги и схватил длинную палку из кучи хвороста, что натащил охотник Ог. Послышались чьи-то шаги, замелькали отблески света, и из темноты вынырнул хозяин. В руке у него пылал факел, а сам он был без рубашки, в одних серых брюках из какой-то плотной странной ткани.
   Нок глянула на него искоса и тут же опустила глаза. Хозяин Ог побрился. И выглядел теперь совсем по-другому.
   - Живы? - коротко спросил он и опустился у костра. - Наелись?
   Нок кивнула.
   - Так ложитесь и спите. Нечего время зря терять. Завтра встанем рано, пока жары не будет.
   Ог показал головой на кучу сосновых веток недалеко от костра, накрытую одеялом.
   - Где нам спать? - осторожно спросила Нок, не глядя на хозяина.
   - Вот там, - Ог еще раз кивнул на ветки, - и малышку там устройте, чтобы ей было удобно и она не замерзла. Ночью на земле прохладно.
   Нок сложила грязные миски и, не поднимая глаз, спросила:
   - Мне помыть посуду?
   - Я разве велел? - невозмутимо спросил Ог. - Я что велел делать, дети?
   Нок уселась на край одеяла и почувствовала, как легко колят сквозь плотную ткань сосновые иглы. Пристроилась рядом Травка, свернулась калачиком и сразу же засопела тяжело и медленно. Уснула, значит - пустая мисочка ее стояла рядом, на земле.
   - Спите уже, - устало велел Ог, - я покараулю. Лягу чуть позже.
   Он подбросил в огонь еще хвороста, и оранжевые языки жадно затрещали, поглощая новую добычу. Снова закричала птица мас, но Нок не стала считать ее крики. Пристроившись рядом с Травкой, она закрыла глаза, повернулась на бок, лицом к костру.
   Ей вдруг до смерти захотелось рассмотреть лицо хозяина - каков он из себя. Она видела его без бороды лишь мельком, когда он появился в сумраке, и желтый свет от факела скупо освещал его фигуру. Но ведь не посмотришь просто так, это запрещено. Вдруг треснет по голове, как это делала мама Мабуса, когда они пялились почем зря на посетителей. А рука у Ога сильная, крепкая, от его щелчка искры из глаз полетят.
   Нок сделал вид, что спит, а сама, украдкой, сквозь прикрытые ресницы бросила нетерпеливый и быстрый взгляд. Он совсем не стар, наоборот. Он молод и силен. И у него красивое лицо, оказывается. Хорошо очерченные губы, которые казались немного мягкими. Ровный нос, черные брови. И синие глаза?
   Нок могла поклясться, что еще утром у охотника Ога были черные, просто чернющие глаза. Чернее не бывает. Даже у Травки глаза не такие черные, как были у охотника. А теперь что? Может, это другой человек? Может, к ним пришел брат-близнец хозяина?
   Но голос тот же, и собаки признали в нем хозяина. И лошади, которых он сходил проверить, вели себя покорно и спокойно. Они чувствовали волю своего хозяина. Значит, что? Значит, Ог действительно могущественный маг?
   Беспокойство и страх вновь зашевелились в душе, как длинные черви в земле после дождя. Страшный у них хозяин, хоть и красивый. Непонятно, что ожидать от него, непонятно, зачем купил и что ему надо. Сон пропал совсем, осталась только тревога, неприятная, как заноза в ноге.
   Травка под богом тихо похрапывала и изредка пихала локтем в живот. С противоположного края развалился Еж и тоже совал свои босые ноги куда попало - то под плечи Нок, то вообще заваливался так, что пятки его оказывались на ее бедрах. Оба спали - и Еж, и Травка.
   Только у Нок сна не было. Все, что случилось с ней в этот день, никак нельзя назвать добрым. Удача отвернулась от нее, видимо, чем-то прогневала Нок богиню Набару, и та не захотела покровительствовать девочке-сироте. Теперь ей никогда, видимо, не стать красивой и желанной жрицей, и от Травки никогда не отделаться.
   Нок подтянула колени к животу - так было удобнее - и сквозь прикрытые веки принялась наблюдать за хозяином. Что же все-таки это за человек?
   Ог поел похлебки, еще раз проведал лошадей, после спустился к реке и вымыл миски. Остатки похлебки отдал собакам прямо в том котелке, в котором она варилась. Нок вдруг озарила странная мысль. Обычно она и Еж всегда прислуживали маме Мабусе. Еду они не готовили - нет. Этому их и не учили. А вот помыть посуду, убрать в зале, натаскать воды - эту работу всегда делали рабы. Хозяева лишь приказывали. А здесь у них вышло все наоборот. Ог натаскал воды, приготовил ужин, накормил и велел ложиться и отдыхать. И вот, они втроем дрыхнут, как господские дети, а хозяин моет посуду, следит за животными и - что? Караулит их сон, что ли?
   Храните нас всех духи Днагао! Что-то неладное происходит, и от мысли о таком неладном не то, что сна - покоя вообще не станет. Где это видано, чтобы хозяева служили рабам? Значит, точно не для домашней работы приобрел их Ог. Значит, точно для магии. Выходит именно так...
   Нок тяжело и медленно втянула в себя воздух, машинально дотронулась пальцами правой руки до запястий и в который раз подумала, что браслетов больше нет. Зменграхи бы побрали этот день вместе со всеми дикими и нелепыми событиями! И вместе с охотником Огом!
   Внезапно Ог рывком приблизился к костру, выхватил пылающий сук и, взмахнув им, двинулся в темноту, в сторону каменных валунов. Махнул несколько раз огненной веткой. Нок вскочила на ноги и в кромешной темноте не увидела - почувствовала чужое, злобное присутствие.
   Химаи пришли за добычей. Не могли не придти - если добыча сама появилась на их землях. Понятное дело, их привлекает Травка, это за ней они охотятся сейчас. Но сколько их?
   Ог просто стоял, поднимая вверх горящую ветку, и в этом слабом оранжевом освещении Нок могла рассмотреть только пару черных голов с горящими глазами. Большие круглые уши по бокам, вытянутые пасти. Здешние химаи оказались крупнее собак - и Нок вдруг поняла, что если одна тварь кинется - она разорвет Ога в мгновение.
   Надо произнести заклинание и сделать стену. Немедленно!
   Нок переступила с ноги на ногу и подумала, что если бы Ог сейчас погиб - это было бы просто здорово! Тогда можно было бы спокойно вернуться в Линн, к маме Мабусе. Это было бы законно. Наверняка мама Мабуса не откажется еще раз получить деньги за ценную рабыню, только теперь уже от настоятельницы храма Набары. Надо просто дождаться, когда химаи одолеют Ога, и только тогда читать заклинание и создавать стену.
   Мысленная стена ее воли всегда помогала, химаи не могли пройти через нее.
   Ог еще раз взмахнул веткой и бросил ее в гущу животных. Это не поможет, химаи не боятся огня! Для них огонь ничего не значит - это Нок хорошо понимала. Один из зверей перепрыгнул пылающий сук, пока тот еще летел в воздухе, и кинулся на Ога. Бесшумный, сильный рывок - блеснул мгновенно выхваченный меч Ога, и животное рухнуло вниз, разрубленное надвое. Вернее, не животное, а две его половинки, от морды - до хвоста.
   Нок тихо вскрикнула. За ее спиной поднялся Еж и торопливо зашептал:
   - Читай заклинание, быстрее!
   Не будет она помогать Огу! Нечего было ему соваться в Линн и покупать то, что не должно ему принадлежать! Вот теперь пусть и сражается сам с этой нечистью, как умеет. У него неплохо получается.
   От ветки Ога занялась огнем трава под лапами химаев. Небольшие языки пламени осветили многочисленные оскаленные морды, ряды острых зубов и множество хищных глаз. Сколько же здесь тварей? Пять, десять? Нок никогда не видела такого количества зверей. Справится ли она с ними одна, без Ога?
   Если не станет Ога, она просто отдаст химаям Травку. Ведь они приходят из-за нее, ну так пусть, наконец, получат то, за чем приходят. И навсегда оставят в покое и Нок, и Ежа.
   Внезапно раздался жалобный вой, и одно из животных рухнуло на землю, забилось в предсмертных судорогах. Следом за ним упало еще одно, и еще. Твари падали вниз, пускали пену из пасти, царапали лапами землю и умирали. Просто так, без видимых причин. И над ними невозмутимо стоял Ог. Стоял и ничего не делал. Вообще. Рука с мечом опущена, на лице - кривая усмешка.
   Оставшиеся в живых твари попятились. Их не пугала пылающая под лапами трава, но Нок вдруг ясно почувствовала страх животных перед Огом. Химаи теперь боялись охотника Ога. Они пятились назад, но не решались убежать. Или не могли? Потому что тоже оказались во власти этого страшного человека?
   Ог поднял меч, наклонился и провел черту. Двигался медленно, и длинный меч его буквально вспарывал рыхлую землю, отливающую густой чернотой. Черта отделяла его от химаев, и обеспокоенные твари, рыча и скалясь, перебегали с места на место, точно удивляясь тому, что происходит. Некоторые из них поворачивали во тьму, но большинство устроилось у черты, выжидая.
   Длинным кругом Ог обвел место, где горел костер и спали его новые рабы. Где паслись стреноженные кони и жались к костру напуганные собаки.
   После он вернул меч в ножны и, не обращая внимание на собравшихся у черты химаев, вернулся к огню. Глянул прямо в глаза застывшей в ступоре Нок и спокойно пояснил:
   - Не бойся, они не сунутся больше сюда. Это я вам обещаю.
   Ог казался невозмутимым и равнодушным. Будто не с жуткой нечистью только что сражался, а ходил стрелять по зайцам.
   Нок быстро кивнула, опустила глаза, сложила ладони на груди.
   - Прекрати мотать головой, я же не ваша мама Мабуса, - сморщился Ог, - давай сразу договоримся. Вы не киваете мне, не прячете глаза, не называете меня господином. - Его голос звучал лениво, словно нехотя. Точно слова были серебряными монетами, которые он доставал из кошелька. - Я не принесу вас в жертву химаям, и даже Ежа не принесу, который достался в придаток. Никого не принесу в жертву. И не требую отдавать мне любовь прямо тут, у костра, ночью, в дороге. Я не колдую и не убиваю детей. Потому не дрожите, не говорите глупости и не ведите себя, как последние дураки. И чему вас только учила ваша мама Мабуса? - Ог устало мотнул головой, уселся у костра и велел: - Садись, Девочка, что стоишь.
   Еж резко двинулся на край одеяла, в темноту. Нок села рядом с ним и не сразу поняла - что ей теперь делать. Смотреть на хозяина или не смотреть? Поклониться, или не поклониться? Что ей делать? Откуда он знает все их мысли и все их страхи?
   Ог вдруг усмехнулся, подкинул в огонь еще веток и сказал:
   - Вот что еще хотел сказать. Меня вполне устраивают имена Ежа и Травки. Но мне не нравится прозвище храмовой проститутки. Я не стану называть тебя Девочкой и Нок тоже не стану. Придумаем, значит, тебе другое имя. Ты будешь называться... - он с улыбкой посмотрел на Нок, прищурил глаза и продолжил. - Ты будешь называться Птицей. Вполне хорошо звучит. Еж, Травка и Птица. Отличная компания. Осталось вот только понять...
   Ог стянул с одной ноги сапог, поставил в стороне, еще раз глянул на Нок и снова заговорил:
   - Осталось только понять - за кем из вас приходили химаи. Твари эти охотятся на магов. Только на магов. Те кости, что вы видели на валунах - это мертвецы Речных людей. Речные люди верят, что химаи проводят умерших в мир невидимых, потому приносят сюда своих воинов, погибших в битвах, чтобы химаи провезли храбрецов на себе. Поверье у них такое. Как по мне - так глупость, но люди любят свои глупости. С этим ничего не поделать.
   Ог принялся за другой сапог, стянул его, кинул в сторону первого, после встал и расстелил на земле плащ. Растянулся на нем и велел:
   - Все, ложитесь и спите.
   - Химаи приходят за магами? - вдруг шепотом спросил из темноты Еж.
   - Только за магами.
   - Так ведь это ты маг. Мы же не маги, - храбро ответил Еж.
   Нок лишь молчала, все так же сидя на краю застеленного одеялом валежника.
   - Я тоже не маг. - Ответил Ог, - И хватит болтать. И ты, Птица, ложись и спи.
   Вот так просто - раз, и дал ей новой прозвище. А ведь новое имя Девочке Нок дают только после первой ночи любви. Первый мужчина получает право давать такой Девочке имя. Теперь получается что? У Нок есть имя, а первого мужчины не было?
   И слова Ога о храмовых проститутках... Так называют жриц только Железные Рыцари, это не раз рассказывали торговцы, приходящие на Корабельный Двор пропустить рюмочку другую стылой и отведать жареной на углях рыбы.
   Значит, Ог из земель Железных Рыцарей? А вдруг он и сам Железный Рыцарь?
   Беспокойные думы одолевали. Новое прозвище казалось непривычным, чужим и неудобным, точно седло лошади, на котором пришлось трястись весь день. А собственное будущее и вовсе перестало существовать. Вместо понятного представления о том, кто она такая и кем должна стать, пришла пустота и непонимание. Теперь не осталось ничего - ни браслетов, ни стремления к чему-то, ни желания чего-то достичь. Ведь достигать теперь нечего.
   Ничего нет. Ни будущего, ни прошлого. Есть темнота, жаркие угли догорающего костра, широкий круг и рычащие химаи вокруг этого круга. И есть страшный Незнакомец, круто изменивший жизнь.
   Что теперь со всем этим делать?
  
   Глава 14
  
   Утром небо опустилось на землю густым белым молоком. Просочилось сквозь ветви кустов до самой травы и скрыло из глаз вершины валунов. Проснувшаяся Травка удивленно пыталась поймать молоко в кулак, протягивала руку и сжимала ладошку. Морщила нос и смешно шевелила коричневыми пальчиками. Невесомый молочный туман бесшумно обтекал Травку, спящего Ежа и открывшую глаза Птицу.
   Малышка такие игры любила. Могла часами перебирать камешки у порога хижины или раскладывать по росту сорванные стебли цветов. Вот и сейчас она сосредоточенно протягивала ладонь и ловила, ловила то, что поймать никак нельзя. Неудачи ее не смущают. И можно спокойно оставить ее сидеть на одеяле несколько часов. Пока белое молоко, сползшее с неба, будет лежать на земле - Травка никуда не денется.
   Птица продрогла. Пришлось ютиться на краю одеяла, чтобы не получить ногой по зубам от Ежа, и от неудобной позы болела спина и затекло правое плечо.
   Но, как бы там ни было, новый день начался, и теперь что они будут делать? Снова скакать верхом до глубокой ночи?
   Птица поднялась, огляделась. Вчерашний костерок бодро потрескивал, взметая вверх хвосты пламени. Рассыпал искры и смешивал горьковатый дым с белым небесным молоком. У края костра, в небольшой миске желтело тесто для лепешек, видимо, из кукурузной муки.
   Появился Ог - принес воды в котелке. Угрюмый, уверенный в себе, неприветливый, он не глянул на Птицу и остальных детей. Будто их и нет, будто вовсе не красивая синеглазая девушка сейчас расплетает рядом с ним длинные черные косы, отливающие синим в бледных разводах тумана.
   Охотник опустился на корточки у костра, ловко выхватил из миски часть теста, размял ее сильными ловкими пальцами и с размаху плюхнул на пристроенную на углях сковородку.
   Видимо, вчерашняя ночная говорливость его закончилась, и он молчал. Грозный меч его лежал на расстеленном прямо на земле плаще, потемневший метал рукояти казался тусклым и синим. Птица тоже не говорила ничего. Рабы не начинают разговор с хозяевами первыми, им вообще не положено говорить. Рабы должны работать.
   Но Ог всю работу взял на себя. И воды принес, и хвороста натаскал. Теперь вот завтрак готовит. Что в таком случае делать Птице?
   - Туман пришел с реки, - негромко сказал Ог, - это значит, что будет не так жарко сегодня.
   Птица не знала, что ответить. Согласиться? Промолчать? Или вежливо произнести: "Как скажешь, господин Ог"? Хотя хозяин запретил называть его господином...
   Давно уже Птица не чувствовала себя так неловко и глупо. С мамой Мабусой всегда все было ясно. Были распоряжения, была работа. Мама Мабуса любила поговорить, порассказывать разных историй, поучить жизни. Отвечать ей не требовалось, требовалось делать свое дело. Дело всегда должно делаться - вот чему учила мама Мабуса.
   А тут какое дело? Никакого дела не было. И неясно - как себя вести с новым хозяином.
   Между тем, румяная, горячая лепешка испеклась и запахла так славно, что Птица почувствовала, как резко заныл пустой желудок. Захотелось вдруг есть - ведь солнце давно поднялось где-то там, за туманом. Давно уже наступило утро. Даже Травка, забыв о тумане, повернулась, уставилась на сковородку и глупо открыла рот, точно надеясь, что еда свалится туда сама собой.
   Хозяин ловко слепил новую, кинул на сковородку, после сказал:
   - Птица, раздели лепешку на две части и помоги маленькой поесть. Справишься с работой?
   - Да, Ог.
   - Вот и давай, справляйся, - в голосе опять послышалась издевка.
   Не понять нового хозяина. Совсем не понять.
   Проснулся Еж, и первое время они завтракали молча. Ог пожарил лепешки, после, на той же сковородке обжарил кусочки сала. Приготовил отвар из сушеных ягод вишни. Когда все поели, велел Ежу сходить к ручью и наполнить фляги, а Птице велел хорошенько приглядывать за Травкой.
   Сам же помыл посуду, загасил костер и собрал вещи в большой кожаный мешок, притороченный к седлу его лошади.
   Теперь, при свете дня, Птица могла отлично рассмотреть трупы химаев, что так и остались лежать у жирной черты, вспарывающей землю кругом. Густая черная шерсть, круглые большие уши по бокам головы, длинный лохматый хвост. И сильные когтистые лапы, способные разорвать одним ударом грудную клетку человека. Птица глядела на них и чувствовала, как вновь поднимается в душе страх. А что, если бы Ог с этими тварями не справился? И стена, которую возвела бы Птица, не помогла? Тогда бы и их кости белели сейчас у подножия высоких валунов.
   - Химаев вывели племена Северных Охотников, что живут в древних подземных городах, - голос хозяина прозвучал совсем рядом.
   Птица вздрогнула, оглянулась. Ог стоял за спиной. Не улыбался, и глаза его были серыми и жесткими.
   - Химаи должны были охранять их племена от магов. От проклятых колдунов-стронгов, что жили рядом с ними. Но, как это водится, творение доставило немало хлопот своим создателям и очень скоро вышло из-под контроля. Химаи расплодились, разбрелись по земле и зажили своей собственной жизнью. Но магия их по-прежнему привлекает. Темная магия, я говорю именно о ней. Кто-то из вас, дети, владеет темной магией, вот химаи и ходят по ваши души.
   - Это Травка, - хмуро сказал Еж, стоявший сзади всех, - это из-за нее всегда приходят химаи.
   Ог глянул на Ежа и ничего не ответил. Вернулся к черной кобыле, взялся за вещевые мешки, загремел котелком, привязывая его к луке седла.
   Вот теперь стало немного понятно - почему к ним приходили химаи. Вот, значит, в чем дело. И что это, интересно, за темная магия, которой обладает несчастная Травка? Это из-за нее Ог купил всех троих детей?
   А маленькая темноволосая девочка, между тем, сидела на земле и мерно бесшумно раскачивалась, точно жалела и развлекала сама себя. Больше-то качать ее было некому...
   Наконец двинулись в путь. Теперь спустились к реке и ехали рядом с медленной водой.
   Молоко тумана лениво уползло вверх, открыв неровные, покрытые высокой травой берега и грустные стволы ив. Река становилась все шире, вода в ней наливалась темным зеленым цветом. Поднявшееся солнце застряло где-то в белесых облаках и скупо светило белыми, еле просачивающимися нитями лучей. Одуряюще пахли травы под копытами лошадей, теплой стеной поднимался неподвижный воздух.
   Казалось, что все замерло в этих местах или еще не успело отойти от ночного сна. Травка, постоянно ерзающая в седле, иногда тыкала пальцем на воду, видимо, замечая всплеск от рыбы или большой цветок кувшинки. Еж, сорвав себе длинный прут, то и дело сбивал им головки цветов и хлестал траву.
   Ог молчал. Как и вчера, его вороная шла далеко впереди, а верные псы сопровождали детей. Молчаливые псы, молчаливый хозяин. Унылый, однообразный путь. Длинный, теплый день. Хорошо, хоть жара немного спала, и уже не так липла к телу туника, и не так хотелось пить и спать.
   Берега реки постепенно стали более скалистыми, порыжели. Высокие сосны сменились густым кустарником и низкими дикими абрикосами. Склоны холмов словно сжали медленные воды, нависли над ними недобрыми, строгими ликами без глаз и без улыбок. Обогнув выступающую скалу, река сделала излучину и за поворотом заволновалась, забурлила, как будто возмущалась тем, что русло стало узким и неровным.
   - Я знаю эту скалу! - крикнул вдруг Еж и показал пальцем на три огромных каменных выступа, спускающихся прямо к воде на противоположном берегу, - это Порог Надхегов или Драконья голова! Про это место много раз рассказывали караванщики. Дальше ходу нет, говорили караванщики, дальше места Речных людей, и они на свои владения никого не пускают.
   Три рыжие скалы действительно напоминали голову, шею и гребень дракона. Чуть вытянутый край передней заходил в поток, и река около него казалась мутной и беспокойной. Точно пьет дракон воду, мутит реку и затягивает в себя волны.
   Травка дернулась, мотнула головой. Еще раз, еще. Движения ее стали энергичными, сильными и какими-то злыми. Видимо, не нравилась ей скала и река. А, может, чувствовала она что-то нехорошее, тревожное.
   - Успокойся ты... - Зашипела на нее Птица, - и без тебя страшно.
   Сжав девочку руками, Птица попробовала остановить это мотание головой, но Травка сама обмякла, вытянула руку и так же, как вчера, без звука указала вперед. Птица перевела взгляд по направлению вытянутого указательного пальца Травки и увидела, как из-за скалы Драконья Голова появилась группа людей.
   Их было, может, человек пятнадцать. Или чуть больше. Черные волосы незнакомцев были заплетены во множество косичек, убраны вверх и подколоты длинными острыми иглами. На голых, вымазанных белой глиной телах - только узкие кожаные ремни и тканевые повязки. Впереди выступал человек с накинутой на плечи шкурой и укрепленным на голове черепом зменграха. Зменграх при жизни, видать, был мелкий, но острые зубы его выглядели устрашающе.
   У мужчины с черепом зменграха в руках был только длинный толстый шест. Остальные держали копья, а за их спинами висели луки и колчаны со стрелами.
   - Речные люди, - почему-то шепотом проговорил Еж.
   Про Речных людей Птица слышала немало. Их называли дикарями, жрущими сырую рыбу и живущими на воде. Об их кровожадности ходили страшные рассказы. Через свою реку Речные люди не пускали никого. Да и мало кто отважился бы соваться в эти места, где злые скалы нависали над бурлящей рекой, молочный туман скрывал окрестности, а из-за кустов могли в любой момент полететь стрелы.
   Охотник Ог не остановился. Его спина по-прежнему оставалась прямой, ровной, а руки по-прежнему с еле заметной ленцой держали повод.
   Речные люди не говорили ничего, не кричали и не нападали. Просто следовали по склону другого берега реки. Перебегали по камням проворно и бесшумно, точно призраки. Хозяин обращал на них внимание не больше, чем на блестящих стрекоз, что мелькали в воздухе.
   - Ог не боится Речных людей, - задумчиво произнес Еж.
   Птица поежилась, прижала к себе Травку и ответила:
   - Он и химаев не боится.
   - Все боятся химаев и все боятся Речных людей. Ог один, что он сделает с сотней стрел?
   - Думаешь, они начнут стрелять?
   - Уверен. Вот посмотришь. Хозяин, видать, сошел с ума, если забрел в эти места. Нам конец, Нок, вот увидишь.
   - Меня теперь зовут Птицей, не забывай, - хмуро напомнила Птица.
   - Какая разница, как зовут мертвых? А мы скоро станем самыми настоящими мертвыми, дери меня зменграхи... - Еж оглянулся и хмуро почесал лохматую макушку.
   Скалы внезапно расступились, и перед путниками открылось широкое озеро.
   - Белорыбье, - пробормотал Еж оглядываясь, - чтоб я сдох! Это озеро Белорыбье!
   Вода, успокоившись, маслянисто поблескивала в лучах солнца, отражая нависшие над берегами скалы. У противоположного края темными рядами тянулись бревенчатые дома, расположенные прямо на воде, на широких плотах, и соединенные между собой деревянными дорожками-переходами. Узкие лодки-долбленки сновали между переходами ловко и бесшумно. Доносились крики детей и женщин, тянулся еле заметный запах дымка.
   Озеро Белорыбье - а Речные люди называли его Домом-Того-Кто-Видит-Из-Воды - считалось запретным местом. Мало кто мог похвастаться, что бывал рядом с жилищами Речных людей. И вот, таинственное озеро, о котором рассказывали столько легенд и страшилок, лежало перед ними овальным синим блюдом, поблескивающим в лучах солнца.
   Птица всей кожей ощутила нервную дрожь. Ей снова стало жарко, губы пересохли, и в голове не осталось ни одной здравой мысли. Охотник Ог привел их на верную гибель, и сейчас Речные люди скормят и Ежа, и Травку, и лошадок Тому-Кто-Видит-Из-Воды. И вряд ли чары охотника окажутся сильнее стрел Речных людей.
   Ог остановился на краю озера, поднял правую руку. Люди племени, следовавшие за ними, подошли к самому берегу. Закричали что-то в ответ. И Птица увидела, как отчалил от деревянных мостков плот, направляясь в их строну. Широкий, огромный плот с квадратным парусом, травяным навесом и черепом зменграха на самой верхушке единственной короткой мачты - если можно так назвать палку, к которой крепился серый кусок ткани.
   Поджарые полуголые воины ловко управлялись с шестами, и плот несся так быстро, что через минуту Птица уже могла разглядеть ожерелья на груди главного их воина, того самого, что носил череп зменграха.
   - Тот-Кто-Всех-Видит - да пошлет тебе удачи, охотник Ог, - проскрипел главный воин.
   Его худое, изрезанное резкими морщинами лицо оставалось бесстрастным и уверенным. Плот остановился недалеко от берега, воды бережно покачивали его, послушные и ласковые.
   Человек повторил:
   - Тот-Кто-Всех-Видит - да пошлет тебе удачи, охотник Ог.
   - Я пришел за тем, за что заплатил, Матнуг, - невозмутимо произнес охотник, никак не ответив на короткое приветствие.
   - Я знаю, - кивнул Матнуг, - мы договорились. Все знают. Ты заплатил. Мы перевозим тебя. На этом плоту.
   - Я заплатил, - спокойной ответил Ог, - и вы перевозите меня, моих лошадей и моих рабов.
   - Только охотника Ога - да пошлет ему удачи Тот-Кто-Всех-Видит. Таков был договор, - Матнуг был невозмутим.
   - Я напомню шаману, что договор звучал так - я плачу двумя головами надхегов, вы мне предоставляете плот и возможность проплыть по вашей воде. Я не подплываю к вашим домам, не пристаю к вашим причалам. И вы выделяете двоих воинов для сопровождения. Мои рабы слабы и грести не могут.
   - Договор звучал по-другому, охотник Ог, - сурово ответил шаман Матнуг, - мы перевозим только охотника и его лошадь. И больше никого. А охотник нам достает две головы надхегов. Ты привез головы, ты сдержал свое слово. Мы перевозим только тебя. Оставь своих рабов нам, они слабы и беспомощны, тебе не будет проку от них.
   - Плот в обмен на головы - вот как звучал договор. Матнуг - умный человек, он не станет нарушать договор и обманывать охотника. Вы предоставляете плот и двух гребцов - а я перевожу своих животных и рабов. Таков договор, шаман Матнуг.
   Выражение лица Матнуга не изменилось. Не дрогнула ни одна черточка, все так же ровно и спокойно он произнес:
   - Мы перевозим только Охотника Ога. Или охотник может пройти со своими рабами по берегу озера Дома-Того-Кто-Всех-Видит. Берегом тоже можно пройти, это безопасный, хороший путь. Пусть охотник идет берегом, и духи воды пошлют ему много удачи.
   Шаман возвышался на плоту подобно каменному бесстрастному изваянию. Воины, вытащив шесты из воды, вытянулись, готовые по первому приказанию развернуть плот и отчалить вглубь озера.
   Птица вдруг поняла, что на самом деле это - поединок. Шаман не желает пускать чужаков на свое озеро и потому пытается собственной властью и хитростью обмануть охотника. Головы он получил, это понятно. А выполнять договор не желает.
   Почему-то не возникало ни капли сомнений, что Ог предоставил две головы надхегов еще и Речным людям. Но где он нашел такое количество больших драконов? В окрестностях Линна было только трое. Остальные тогда откуда?
   Ог положил ладонь на холку своей вороной лошади, чуть выше поднял голову.
   - Матнуг нарушает договор, да будет этому свидетель Тот-Кто-Всех-Видит-Из-Воды.
   Едва охотник закончил последнюю фразу, как воды озера заволновались. Нахлынули на край плота, качнули его, и пара воинов вынуждены были опустить шесты, чтобы вернуть равновесие. Мокрые бревна еле слышно заскрипели.
   - Охотник забыл условия договора! Он не может приказывать на воде Речным людям! - крикнул Матнуг.
   Воды снова подняли край плота поднимаясь зеленоватой, пенной волной. Один из воинов мгновенно выхватил лук, заправил стрелу и выстрелил в охотника. Короткий щелчок тетивы, свист - и стрела упала в воду, не долетев до Ога. Полет ее оборвался резко, точно кто-то невидимый схватил стрелу в воздухе и швырнул в озеро. Слабый плеск - и беспокойные волны проглотили свою маленькую добычу.
   Ог с ленивой улыбкой произнес:
   - Матнуг забывается. Я могу убивать, не используя стрелы и копья, видимо, Матнуг забыл об этом.
   Птица вздрогнула от этих слов и поняла, что так и есть. Ведь этой ночью химаи умирали без стрел и копий, и виноват в этом был охотник Ог. И сейчас глаза его потемнели, стали почти черными. Птица не могла отвести взор от этих глаз, яростных и уверенных в своей силе. Вот теперь охотник проявит свою волю. Что он станет делать? Почему заволновалось озеро, точно Тот-Кто-Видит услышал напоминания Ога о договоре с шаманом и решил принять сторону охотника?
   Плот резко качнулся и одним концом ушел в воду, задрав другой край. Воины, потеряв равновесие, упали - кто покатился по влажным бревнам, кто шлепнулся в реку, подняв тучу брызг. Вода залила меховую накидку Матнуга, снесла с его головы череп зменграха и заставила шамана лихорадочно цепляться обеими руками за шест, чтобы не свалится в беспокойное озеро.
   - Вот видишь, Матнуг, Тот-Кто-Видит-Из-Воды возмущен твоим вероломством. Ты клялся на воде, что предоставишь мне плот и пропустишь через озеро. Твои клятвы - что водоросли на дне реки. Не стоят ни одной головы надхега, шаман Матнуг. Тогда Тот-Кто-Видит заберет твою жизнь и отдаст ее рыбам. Это будет справедливо, - низкий голос Ога звучал лениво и презрительно.
   Плот еще раз качнулся, все больше наклоняясь, и Матнуг закричал, поднимая вверх правую руку:
   - Да будет по словам охотника! Да будет ему плот, этот плот, что сейчас заливает вода! Этот плот мы даем охотнику Огу!
   Вода тут же успокоилась, и крепко связанные между собой бревна опустились, медленно и осторожно. Речные люди не боялись воды, это Птица понимала хорошо. Но они боялись гнева водяных духов. Как они их называли? Те, Кто Видят?
   Матнуг ступил на берег, с достоинством поклонился. Теперь, без черепа зменргаха его голова казалась небольшой и слегка сплюснутой по бокам. Объем ей придавали лишь мелкие редкие косички, укрепленные в один узел и проткнутые длинной рыбьей иглой.
   Из озера выбрались несколько воинов - белая глина сбегала с них вместе с потоками воды, обнажая поджарые худые тела. Луки за плечами речных людей уже не выглядели так угрожающе, но на лицах - в глазах, в уголках сомкнутых губ - таилась угроза и недоверие. Они стали рядом с шаманом Матнугом, готовые напасть в любой момент, и темные шесты в руках некоторых из них показались Птице опасным и страшным оружием. Таким шестом речные люди проткнут человека в мгновение ока, с одного удара. Словно кролика или индюшку.
   Трава под босыми ногами Речных людей еле вздрагивала, успокоившаяся вода озера ласково поблескивала. В наступившей тишине стало вдруг слышно, как звенят стрекозы и надрываются дневные цикады.
   Матнуг какое-то время пристально вглядывался в лицо Ога, и морщины на его лице не менялись и не двигались. Бесстрастно, уверенно, надменно глядел шаман, словно в голове у него созревала какая-то дума, которая нравилась ему, но он не спешил высказать эти мысли и угрозы.
   - Вы поплывете через воды озера. Все, - наконец проскрипел колючий голос шамана.
   Воины отступили. Двое из них тут же вернулись на пустующий плот, который уже начал потихоньку уплывать. Воткнули шесты в дно, оттолкнулись.
   Большой крепкий плот из огромных, очищенных от коры бревен. Воины управлялись с ним легко, точно это была лодочка-долбленка. Повернули, подвели к самому берегу, к длинным деревянным мосточкам.
   - Удачи тебе, шаман Матнуг, - с достоинством и скрытой улыбкой в голосе ответил Ог, повернулся к Птице и велел, - заезжайте на плот по мосткам. Я помогу провести лошадей.
  
   Глава 15
   Блики солнца слепили крохотными искрами. Волны играли ими, перекатывали через себя, передавали друг другу. Неторопливые, ласковые волны. Птица сидела на краю плота и прижимала к себе Травку. Хозяин строго велел смотреть за ребенком, чтобы малышка не свалилась в озеро. Выполнить наказ оказалось гораздо легче, чем Птица думала. Травку тут же сморило, и она, устроившись прямо на гладких, чуть влажных бревнах, уснула. Голова ее покоилась на коленях Птицы, и, хоть это и было неудобно и жарко, зато можно было быть уверенной, что Травка - вот она, тут, и все с ней в порядке.
   Еж то мотался к стреноженным и привязанным лошадям, то заскакивал под навес к хозяину. Мальчишку впечатляло все - и молчаливые суровые воины, ловко управляющиеся с шестами, и высокие оранжевые скалы над самой водой, и мелькающие где-то в глубине озера большие рыбы - Еж не раз замечал их широкие темные спины и указывал на них Птице.
   - Не разглядывайте дома в деревнях! - велел Ог, когда они только устроились на плоту. - Иначе получите стрелу в горло, я могу и не успеть защитить. Вообще не поворачивайтесь в ту строну. Держитесь у навеса рядом со мной или со стороны скал, где нет поселений. И ты, Птица, лучше сядь, чтобы не маячить удобной мишенью. Так за навесом и воинами тебя и малышку не будет видно. А Еж не высокий, его не особо заметно.
   Сам Ог устроился под травяной крышей, на плетенных из травы ковриках. Прислонился к широким, частым столбам, оплетенным ветвями без листьев. Закрыл глаза, и Птица поняла, что самые страшные опасности, можно сказать, позади.
   - Неужели водяные духи услышали охотника Ога и вступились за него? - спросил задумчиво Еж, опустившись на бревна рядом с Птицей.
   Глаза его весело и бесшабашно поблескивали, а рот разъезжался в белозубой улыбке. Будто привалило Ежу невесть какое счастье, и он ни как не может понять, что с этим счастьем делать. Он просто дурачок - этот Еж, он не понимает опасности, исходящей от хозяина. Ему кажется, что все это путешествие в неизвестность - просто отличная забава, хорошее приключение.
   - Это не духи послушались Ога, - почти шепотом ответила Птица, - это Ог управлял водой и плотом. Он это может.
   - Да ну, где это видано? Кто может управлять священными водами Белорыбья?
   - Наш хозяин и может, как раз.
   Птица отвернулась от Ежа и глянула в зеленоватый сумрак спокойной воды. Далеко внизу мелькали широкие рыбьи спины - их не было видно, но Птица хорошо чувствовала движение на глубине. Лениво шевелились озерные травы и с тихим плеском опускались шесты, которыми управляли воины.
   О Речных людях много рассказывала мама Мабуса длинными дождливыми полднями, когда сидела за своим ткацким станком, а Ежа и Птицу заставляла перематывать колючую, крашенную в красные и синие цвета шерсть. О том, что Речные люди живут на воде, поклоняются духам озера и врагов своих приносят в жертву химаям и иясам - небольшим, узкоголовым крокодилам, что водились в их реках.
   Еще мама Мабуса много рассказывала о празднике Золотых колокольчиков. О том, как наряженные жрецы храмов приносят множество черных быков и овец в жертву духам. О нефритовой чаше крови, которую пьют жрецы перед всем народом. О странных и диких плясках, устраиваемых прямо перед храмом Набары и о красивых, тонких жрицах с золотыми украшениями, которые отдают свою любовь мужчинам и женщинам прямо на празднике, на шумных улицах, под кронами орехов и кипарисов. То было время бесчинств, когда даже знатные горожане могли позволить себе безумства и вольности.
   Мама Мабуса не пропускала ни одного такого праздника. А на следующее утро выглядела больной, помятой и уставшей. Заваривала себе серую траву игото - траву, предотвращающую беременность - и жаловалась на то, что все ее тело ломит, точно по ней пробежалось стадо диких кабанов.
   - Станешь жрицей Набары, Нок, и для тебя будут заваривать такую траву, - говорила в такие дни она, - это хорошая травка, о ней должна знать каждая женщина. Чтобы не понести дитя после больших праздников и не плодить выводок лишних ртов у себя во дворе. Уж жрицы Набары знают толк в таких вещах, поверь мне, девочка. Они тебя всему и научат.
   А теперь и научить Птицу некому. Что если она зачнет ребенка после первой же ночи с хозяином? Куда девать тогда дитя?
   Рядом все еще бубнил себе под нос Еж. Доказывал, что воды озера не могут подчиняться людям, это невозможно. Птица не слушала его. Она давно поняла, что не так прост охотник Ог, как кажется.
   Плот, послушный воле воинов, двигался по воде быстро, легко и плавно. Ни качки, ни заливающих бревна волн. Озеро будто уснуло, разморенное маленьким беспощадным солнцем. Совсем скоро пересекли неправильный круг Белорыбья и вот - низкие бревенчатые домишки с плоскими крышами, крытыми сухой травой и землей, выстроились неровным рядом на расстоянии десятка два шагов. Утоптанный, лишенный травы берег забирался вверх и переходил в рыжие, рыхлые скалы, вершины которых украшали причудливо вылизанные ветрами и выжженные солнцем камни.
   Плот причалил к темным мосткам бесшумно и послушно. Слегка качнулся и успокоился. Все, путешествие по воде закончено. Перед путниками пролегали незнакомые, чужие земли, и совсем скоро они окажутся в полной неизвестности. Там, где Птица отродясь не бывала и не желала бывать. Куда все-таки держит путь охотник Ог?
   - Не оглядывайтесь, и не медлите. Надо убраться отсюда как можно скорее, - негромко велел Ог, подсаживая в седло только что проснувшуюся Травку, - не бойтесь. Главное - не бойтесь. Речных людей тоже не стоит бояться, с ними я справлюсь.
   Обхватив талию Травки рукой, Птица послушно кивнула, хотела добавить: "Да, Ог", но заметив брезгливую усмешку на лице хозяина, промолчала. Схватилась за повод, перевела взгляд на Ежа. Тот радостно улыбался, поглаживая холку лошадки, и выглядел так, будто только что получил гору наследства и множество благословений от духов. Ума у Ежа нет, и никогда не было, это точно. Чему тут радоваться?
   Теперь они не просто ехали - скакали верхом, преодолевая узкие петли оранжевых троп, и солнце, опускаясь, нещадно грело им спину. Временами Травка принималась хныкать и мотать головой, и Птица думала, что надо обязательно прочесть заклинание. Но нужные слова вылетели из головы, лошадка подпрыгивала, перескакивая через небольшие камни, и ничего у Птицы не выходило с этим самым заклинанием.
   Поднялись на круглую горку с гладкой вершиной, поросшей кустами и соснами. Густая трава здесь, питаемая видимо туманами и щедрой росой, завивалась тонкими усиками, цеплялась за ноги лошадей, лезла по стволам деревьев. Яркая, изумрудная, свежая и сильная, трава питалась древесными соками и лишала жизни кизил и дикую сливу. Только сосны оказывались свободными от вьющейся травы, может быть потому, что липкая смола склеивала усики и не давала побегам двигаться дальше.
   На вершине Ог приказал остановиться и дать отдых лошадям. Птица тут же спрыгнула на землю, сняла Травку и спросила у Ежа:
   - Воды у тебя не осталось? Пить хочется ужасно, а Травка выхлюпала все.
   - Есть немного, держи вот, - тут же отозвался Еж.
   - Вода есть у меня, дети, - донесся голос Ога, - и тут должны быть ручьи. Сейчас я поищу. Птица, давай сюда свою флягу.
   Почувствовав, как задрожали пальцы, Птица повернулась, подошла к Огу и, не глядя ему в лицо, протянула кожаную, вместительную фляжку с тугой деревянной пробкой. Прикосновения теплой сильной руки хозяина заставили вздрогнуть и сжать плечи. Неловкость вызвала краску на щеках и жар в груди. Ог усмехнулся, покачал головой и пошел разыскивать ручей.
   - Печет солнце, - проговорил Еж, усаживаясь на землю под одной из сосен, - скорее бы уже ночь. Отдохнули бы хоть чуть-чуть от этой жары.
   - Если только не остановимся снова на землях химаев или Речных людей.
   - Ха, химаи уже позади, и Речные люди тоже.
   Птица подняла голову, прислушалась. Неприятная тревога зазвенела в душе, точно струна гемуза, на котором играют жрицы Набары, натянулась обнаженным нервом, вывернула наизнанку душу. Вот, сейчас они в опасности, в страшной опасности!
   Взгляд пробежал по склонам соседних холмов, и Птица увидела отряд полуголых воинов, перескакивающих с камня на камень. Бесшумно двигались люди, и можно было хорошо рассмотреть пучки перьев в их косах и тонкие рыбьи иглы, скрепляющие прически. Люди тоже заметили и Птицу и Ежа, схватились за луки.
   - Прячьтесь! - едва успела прокричать Птица и кинулась вглубь сосновой просеки.
   Спрятаться подальше от Речных людей и их стрел! В тень от сосен, быстрее!
   Еж кинулся за ней, и слышно стало, как в такт его бегу врезаются в землю стрелы. Свист, крики, лай псов. Жаркое солнце и равнодушная, присыпанная иглами земля. Птица упала плашмя, закрыла голову руками и подумала, что вряд ли спасет их теперь охотник Ог. Значит, Речные люди все-таки решили напасть, но не у своих домов и не на своей воде, а дальше, там где клятвы можно спокойно нарушать. На холмах, где, видимо, часто охотятся, подстреливая зайцев и оленей.
   - Травку мы оставили! - крикнул Еж, который лежал на земле недалеко от нее.
   Так и есть. Травка все еще сидела у кустов, на видном месте и бестолково ковыряла землю. Она не замечала летящих стрел, не слышала вопли речных людей. Реальный мир не интересовал ее - погружаясь в странные, только ей понятные занятия, Травка не обращала внимание ни на что. Один из псов оставался рядом с ней, надрывался от лая и стрелы чудом не доставали его.
   - Надо забрать ее. И лошади сейчас разбредутся, - Еж напрягся, беспомощно глянул на Птицу, - может, ты скажешь заклинание и сделаешь стену, как с химаями?
   - Тут же не проем двери, тут знаешь, какая стена нужна?
   - У тебя получиться, давай...
   Птица медлила. Стену можно сделать, если собрать все силы, приложить умение, соединить собственную волю и собственную интуицию. Тогда что-то и выйдет. Но, может, лучше дать Травке возможность погибнуть? Снять с себя это бремя, наложенное жрецами?
   Травка вдруг заплакала, тихо и как-то беспомощно, поднялась с земли. Стрелы не касались ее, да и стрелять стали гораздо меньше. Воины спешили перебраться на холм, чтобы напасть на путешественников. Конечно, главная злоба и месть припасена у них для охотника, но и рабам тоже перепадет хорошенько.
   Птица растеряно смотрела, как ковыляет к лесу Травка, как семенит рядом с ней пес, и думала, что надо бежать. Прямо сейчас. Бежать изо всех сил, подальше от речных людей и от самого хозяина.
   Еж метнулся вперед, вылетел из соснового укрытия, обхватил Травку руками и рухнул вместе с ней на землю. Тотчас полетел град стрел, одна из них вонзилась в ногу мальчишке, тот зло вскрикнул. Надо, все-таки, попробовать сделать стену. Птица дотронулась до запястий и тут же опустила руки. Бесполезно, на ней же нет амулетов. Духи не станут помогать ей, ни за что не станут!
   Охотник появился внезапно. Бросился вперед бешеной тенью, и воздух задрожал от ярости. Ог закрыл собой Ежа, поднялся во весь рост. Он не прятался, не скрывался и не боялся. Его не пугали стрелы Речных людей, это Птица поняла слишком хорошо. Ни одна из стрел не долетела до Ога, хотя воины закричали что-то гортанное и радостное, и тетивы на их луках запели с удвоенной силой.
   Так странно и так чудовищно было стоять и смотреть, как обрывается полет стрел, и они падают у ног хозяина. Видеть, как наливаются черным глаза Ога, как дрожит в напряжении воздух, вздыхает беспокойно земля под ногами. Миг - и камни на верхушке противоположного склона, того самого, с которого стреляли воины, полетели вниз. Огромные валуны, изувеченные ветрами и жарой, катились, тяжело подпрыгивая и увлекая за собой поток мелких булыжников и земли. Верхушка холма обрушилась на воинов грохочущим камнепадом, погребая под собой кричащих, испуганных людей.
   Птица замерла, чувствуя, как разрастается внутри огромная черная яма ужаса. Ноги приросли к земле, руки стали безвольными и влажными.
   Ог наконец глянул на нее, сверкнул злыми глазами и, не сказав ничего, наклонился над Ежом.
   - Молодец, парень. - Сказал тихо, и голос его вдруг показался необычайно мягким и добрым.
  
   Глава 16
   Ехали без остановок до самого вечера. Торопились, но лошадей не гнали. Берегли. Ог сказал, что свежие лошади будут только тогда, когда доберутся до безопасных мест. Что это за места - не уточнял.
   Он ловко вынул стрелу из ноги Ежа, обработал рану мазью, наложил плотную повязку - в седельных сумках у него оказались удобные полоски ткани, как раз для того, чтобы перевязывать раны. После он сделал нечто странное, чем вновь удивил Птицу. Положил руки на плечи мальчишки, и воздух опять стал плотным и немного дрогнул. Так показалось Птице. Непонятно было, что совершил охотник, но Еж приободрился. Рана от стрелы на ноге была небольшой, чуть выше колена, но она мешала двигаться. Еж пытался сдерживать болезненные вскрики и храбрился, но двигаться верхом ему было бы нелеко.
   Но после того, как охотник дотронулся ладонями до плеч Ежа, мальчишка словно забыл про боль и усталость. Перестал морщиться, поднялся на ноги и зашагал, слегка прихрамывая.
   Ог подсадил его на лошадь, ласково сказал:
   - Молодец, парень, молодец, - и погладил шею кобылки.
   В голосе его прозвучала странная ласка, теплая и нежная, и Птица удивленно посмотрела на хозяина. Как он может так по-доброму разговаривать с рабом? Благодарен, что Еж спас для него Травку? А ей, Птице, теперь достанутся тумаки и ругань?
   Ог даже не глянул на нее. Взлетел на вороную, легко дотронулся ладонью до холки, и послушная кобыла вновь пустилась в путь. Двинулись следом собаки, которым чудом удалось уцелеть под градом стрел. Путешествие продолжалось.
   Птица угрюмо молчала. Ее донимала жара и постоянно дергающаяся Травка. Хотелось ругаться, хотелось пить. Сейчас бы они отдыхали в собственной хижине на дворе мамы Мабусы. Или купались на Песчаной косе, в прохладных водах залива. Жевали бы огурцы, лепешки и жареную рыбу, болтали бы о жизни. И было бы им хорошо и славно на родной земле.
   За что духи отвернулись от нее? За что прогневались и прислали проклятого охотника Ога?
   Путь хозяина пролегал через холмы и жаркие степи, покрытые хрусткими, высохшими травами. Щедрая река осталась далеко позади, и не попадались уже звонкие ручьи, да и сосны, с их дающим тень и хоть какую-то прохладу ветвями, тоже почти не встречались. Солнце обрушивалось на землю жестким белым гневом, и навстречу ему из серой земляной пыли поднимались только рыжеватые колючки с толстыми стеблями. Тут нет никакой еды: ни зайцев, ни оленей. Нет воды. Даже лошадей тут нечем будет накормить. Куда ведет их хозяин?
   Наконец, светило опустилось за спину, и лучи его потеряли злость и жар. Ог повернул лошадь, маленький отряд направился в небольшую низинку, проехал рядом с выступающей скалистой грядой - неровной и рыхлой. Земля пошла под уклон, появились кусты шиповника и еще каких-то колючек.
   - Переночуем тут, - крикнул им Ог, и показал рукой на узкий вход в пещеру.
   Птица подумала, что придется спать грязной и липкой от пота, и тут же услышала голос хозяина:
   - Тут неподалеку есть ручей, сходим к нему по очереди и искупаемся.
   Прохлада пещеры немного уняла усталость, свежий воздух выгнал жар из легких. Лошади, почуяв воду, нетерпеливо замотали головами, зафыркали.
   - Чем бы будем кормить лошадей, Ог? - закричал Еж, спрыгивая со своей кобылы.
   Быстро же он подружился с хозяином. Болтает запросто, задает вопросы. И Ог тут же отвечает ему, приветливо и спокойно:
   - У меня тут в пещерах припасены мешки с едой. Овес для лошадей, крупа и сушеные фрукты для нас. Картошки немного, моркови да яблок. Яблоки не должны были испортиться, воздух в пещере хороший.
   Столько фраз сразу - и все для Ежа. А для Птицы у Ога не находилось ни одного слова, только хмурая усмешка, будто она, Птица, глупая девка, ничего не соображающая. Почему так?
   Травка, оказавшись на земле, слегка покачнулась, тут же опустилась вниз и вцепилась в какие-то тонкие травяные стебли.
   - Птица, заводи свою лошадь в пещеру, так велел Ог, - из сумрака вынырнул бодрый Еж, прихрамывая, подошел и подхватил малышку на руки, - ну, что ты так смотришь? Испугалась, что ли?
   Птица дернула плечом, поморщилась. Еще чего доброго, этот Еж начнет ее утешать и давать советы. Этого только не хватало! Паршивый мальчишка для мытья полов будет жалеть ее и говорить - что делать!
   Гордо подняв голову, Птица взяла повод, потянула и грубо велела:
   - Но, пошла!
   Лошадь мотнула головой, переступила, наконец, двинулась вперед.
   После Ог сводил всех трех лошадок на водопой, оставив Птицу и детей вместе с собаками около разгорающегося костерка. А когда вернулся - мокрый, голый по пояс, то глаза его светились радостью и даже весельем.
   - Дуйте к ручью, купайтесь. Вода прохладная, хорошая, - сказал он и улыбнулся.
   Улыбка у него вышла такой доброй, такой славной, что Птица сама невольно растянула губы. Лицо хозяина преобразилось, черные брови уже не хмурились, губы не сжимались в презрительной гримасе.
   - Давайте, не копайтесь, обормоты, - снова распорядился хозяин, - а я тут состряпую ужин для нас.
   Узкий ручей бежал в самой низинке - сочился из холма множеством еле заметных дорожек, а после сливался в одну, шумливую и говорливую. Уходил вниз, в темноту, и трава около него росла хорошая, высокая. Этой травой и питались сейчас стреноженные лошади, около которых оставался один из верных псов хозяина.
   В ручей, конечно, по пояс не залезешь, он слишком мелок и мал. Но можно просто поливать на себя ладонями. Хозяин снова дал мыло, и Птица не стала копаться. Искупалась сама, отмыла Травку. После приблизился Еж - ему Птица велела держаться в стороне и не глазеть, пока она сама раздета.
   Когда вернулись в пещеру, хозяин уже закапывал в прогоревшие угли круглые картофелины, а рядом с костром лежали накрытые одеялом ветки.
   - Картошка на углях получается замечательной, - весело протянул Ог, - и солонины у меня тут немного есть, ее тоже пожарим. Соленая козлятина - ели такую?
   Еж мотнул головой и сказал:
   - Не-а, мы все больше рыбу. У нас ее знаешь сколько?
   - Знаю. Рыба и у меня дома есть, правда, речная и костлявая. Сам увидишь, когда приедем.
   Еж вдруг посмотрел на хозяина и спросил, немного не смело:
   - А где твой дом?
   Сам при этом теребил сухую веточку и заметно нервничал. Раб осмелился задать вопрос своему хозяину - да где это видано? Совсем одурел Еж, что ли?
   - Каньон Дождей. Я живу там, - совершенно спокойно и даже дружелюбно ответил Ог.
   Подняв на него глаза, Птица растеряно моргнула. Вот оно, сбывается предсказание Хамусы! Языки костра зловеще вспыхнули, разлетелись множеством искр. Теперь огонь горел только с одного края кострища, маленький и угасающий. А в чуть светящихся углях лежала картошка.
   - Я живу в Каньоне Дождей. Но пришлось делать изрядный круг, чтобы уйти от преследователей. Думаю, что не так просто преодолеть химаев и Речных людей, потому до нас они теперь не доберутся.
   - А кто нас преследует? - осторожно спросил Еж и вытянул ноги к костру.
   - Лучше вам этого не знать, - Ог поднял голову и глянул Птице в глаза.
   Взгляд внимательный, серьезный. И какой-то добрый, что ли. Не было в серых глазах Ога злости, жестокости или раздражения. Даже издевки сейчас не было, но Птице почему-то стало очень неловко. Вновь почувствовала она силу хозяина и жесткую волю его. Все будет так, как он решил, несмотря на дружелюбность и ласковость. Но, может, он не станет причинять зла своим рабам? Ведь относится же он хорошо к Ежу?
   - Ведунья Хамуса знает о Каньоне Дождей, - совсем тихо сказала Птица и опустила ресницы.
   - Это я тоже знаю, - тут же ответил Ог, - больше она не посмеет кидать кости на меня. Да и карта, по которой она гадала, сгорела в огне. Думаю, я достаточно напугал Хамусу.
   Птица вздрогнула, потянулась пальцами к правому запястью и, ощутив гладкую пустоту кожи, потрясенно проговорила:
   - Так это ты сделал пожар у Хамусы?
   - Да. Я всегда чувствую, когда на меня колдуют. Не люблю этого. Каньон Дождей большой, и там у меня свои люди. Жрецы не осмелятся напасть в тех местах. А тут они нас не найдут и не догонят.
   - Ты думаешь, что жрецы гонятся за нами? - удивленно вытаращился на Ога Еж. - Зачем им это? Ты ведь честно купил Птицу и Травку. И меня тоже...
   - Лучше вам пока не знать. Спите спокойно. Тут они до нас не доберутся. С химаями мне легко справится, да и с Речными людьми тоже. Но со жрецами будет настоящая битва, и мне не хотелось бы ввязываться в это. По крайней мере сейчас.
   - Зачем тогда купил? - Птица спросила и тут же пожалела. Как она смеет задавать вопросы хозяину? А если он сейчас отвесит тумаков и за лишнюю болтовню, и за то, что не досмотрела за Травкой?
   - Все еще дуешься за свои браслеты? - Глаза Ога блеснули весельем. - Вы глупеете, пока на вас ваши обрядовые побрякушки. Надеетесь на браслеты, а своей головой не думаете. Не браслеты определяют вашу жизнь, а те решения, которые вы принимаете.
   - Мы не принимаем решений, - удивленно пояснил Еж, - мы же рабы.
   - Вот именно. Птица, ты кто? Что ты скажешь о себе?
   - Я? - Птица озадаченно потерла ухо. Никогда еще не приходилось отвечать на такие странные, и в то же время простые вопросы. - Я - рабыня.
   - Этого я и ожидал, - хмыкнул Ог, взял длинную палку и принялся выкатывать из золы черные, дымящиеся картофелины. - А разве ты - не красивая девушка? Разве ты не добрая девушка? Птица, ты добрая?
   Духи! Еще никто не задавал ей таких странных вопросов! Конечно, она красивая девушка. Но что толку, если она - рабыня.
   - Так кто ты в первую очередь - красивая девушка или рабыня? - Ог будто угадывал ее мысли.
   Картофелины выкатывались послушными шариками, посеревшая зола вспыхивала нарядными оранжевыми огоньками.
   - Наверное, рабыня.
   Ог улыбнулся, поднял глаза и медленно, точно неразумному ребенку, пояснил:
   - Ты в первую очередь девушка. Ты - человек. Тебя родила такой твоя мать. С самого начала ты была девочкой и ею остаешься. После станешь женщиной, бабушкой - и так до самого конца. А рабыней тебя сделали люди, это не настоящая твоя сущность. Понимаешь?
   Птица не понимала. Вроде бы простой смысл слов, но ускользает и теряется значение. Да, она девушка, человек - как сказал Ог. Но какая разница, если она все равно себе не принадлежит?
   - Ты можешь выбирать, что тебе делать. Доброе или злое. Вот как сегодня с Травкой. Ты могла защитить ее, а могла бросить, что ты и сделала.
   - Если бы я кинулась за ней, меня бы убили.
   - Если бы ты смотрела за малышкой хорошенько, как я тебе велел, ты бы не оставила ее на склоне, - наставительно сказал хозяин.
   Так просто сказал, даже немного ласково. Ни тумаков, ни ругани. Хозяин, видимо, у них добрый, и за оплошности просто журит и учит, а не наказывает?
   - Надо уметь отвечать за тех, кто зависит от тебя. Надо уметь делать доброе для людей, - снова заговорил Ог и тут же добавил, - берите картошку. Дуйте и чистите. Только глядите, не обожгитесь.
   - Доброе велел делать Моуг-Дган, - вдруг сказал Еж, - мы все должны делать доброе, потому что так велел Моуг-Дган.
   Охотник поморщился, нацепил на палочку картошку и, медленно счищая шкурку, пояснил:
   - Добро надо делать, чтобы самим не превратиться в чудовищ. Для себя самих надо делать добро. И для тех, кто рядом с тобой.
   Птица не ответила ничего. Пойди, разберись, что будет добром, а что нет. Это не так просто, как говорит Ог. Есть такое добро, в глубине которого таится страшная сила, могущая разрушить все, что находится рядом с ней. Вот, как в Травке, например. Недаром Птице слишком часто видятся странные картинки, в которых звучат слова о силе и сияют магические круги, обведенные белым и черным песком.
   Вот и охотник Ог сидит и рассуждает о добре, а сам вмешался в жизнь людей, которые его совсем не ждали. Купил рабов и объясняет им, что поступать они должны, как свободные, потому что рождены человеками. Только все это ложь, и если бы Птица была свободной, то давно бы уже ушла к родному городу Линну, туда, где золотятся шпили храма Набары. А не сидела, разомлевшая от жары, в темной пещере и не жевала печеный на углях картофель.
   Ог и сам таит в себе отнюдь не добрую силу, и эта сила его отнимает жизнь у людей и животных. Хотя, чего уж там, Речным людям так и надо, они и сами горазды убивать. Но кто знает - у кого еще забирал жизнь Ог?
   -Держи, - неожиданно резко велел хозяин и подал глиняную миску с очищенной картошкой.
   Птица протянула руку и почувствовала теплое прикосновение Ога. Не удержалась, взглянула ему в лицо. Глаза его стали серыми, мрачными. Слабые отблески огня лениво переползали по неровным стенам пещеры, но в зрачках Ога пламя отражалось яркими всполохами. А, может, это были отблески чудовищной силы, что таилась в нем и так пугала Птицу? Внезапно она поняла, что хозяин все знает - ее желания, мысли, намерения. Что для него не составит никакого труда предугадать решения и поступки Птицы, да и Травки с Ежом тоже.
   Птица отдернула руку, все еще глядя на пляску отражений в серых глазах Ога. Тот улыбнулся кончиками губ, жестко велел:
   - Бери картошку.
   В голосе уже не было мягкости, лишь твердая власть. Воля хозяина.
   Птица тоже улыбнулась, опустила ресницы, схватилась за глиняную миску. Вот и вся философия. Отношения хозяина и рабы. Он будет учить их тому, как делать добро и чувствовать себя людьми, а они будут выполнять его волю.
   Уж лучше бы она стала жрицей Набары, там нет двойных правил. И браслеты удачи остались бы при ней, и духи не отвернулись в гневе.
   - Да, я обладаю силой, - сказал вдруг Ог, отодвинулся немного назад и снова принялся чистить картошку, - с моей силой мало кто может сравниться. Я умею чувствовать жизнь, вот, как в тебе Птица, и Травке. Ваши жизни тесно переплетены, и если бы Травка вчера погибла, ты бы тоже умерла в то же мгновение. Ты помнишь обряды, которые совершали над вами в храмах? В каком храме это было?
   Воздух в пещере сгустился и дрогнул. Вскинул удивленно голову Еж, дернулась Травка. Птица широко раскрыла глаза и уставилась на слабо подпрыгивающее пламя. В каком храме?
   Вместо воспоминаний об обряде - черная яма. Ни одной картинки, ни одной ясной мысли. Как странно, что ей самой не приходили мысли об этом. Она ведь не была тогда глупым несмышленышем, она отлично помнит день, когда ее купила мама Мабуса, помнит коричневое короткое рубище и свои костлявые, босые, выпачканные в грязи ноги. Помнит, как жадно вцепилась в горячую лепешку, которую дала по дороге в таверну мама Мабуса. Даже помнит, как новая хозяйка хвалила ее удивительные глаза и длинные ресницы.
   Но как появилась в ее жизни Травка, и какими обрядами их связывали - это она не помнит вовсе. Будто скрыто все серым туманом, не проступают очертания, остается тягостная неизвестность. Почему вдруг Ог спрашивает об этом?
   - Я не могу говорить об обряде, - тихо ответила Птица, все еще держа в руке миску с остывающей картошкой.
   - Потому что не помнишь. Потому что такие вещи стираются из памяти жрецами навсегда, и потому что это - черная магия. Как бы там ни было - ты и Травка связаны между собой проклятием. Непонятно только - кто из вас главный, а кто ведомый. И в чем смысл такой связи - тоже непонятно.
   Ог задумчиво поскреб чуть заросший щетиной подбородок и вновь принялся чистить картошку.
   Птица глянула на его руки с длинными пальцами, на белый шрам, змеящийся от правого запястья до самого локтя, на два браслета с цветными бусинами. Ей хотелось спросить - откуда Ог знает, что в случае Травкиной смерти умрет и она, но язык не поворачивался. Почему-то охватил страх, и сильно захотелось спрятаться, укрыться от дурных предчувствий и догадок. Только вот от этого как раз и не спрячешься.
   - Мы сделаем лишний круг и доберемся до Каньона далекими и окольными путями. До нас вряд ли кто доберется в пустыне, потому преследователей опасаться не будем, - снова заговорил хозяин, и в голосе его послышалось ленивое довольство, тягучее, точно сироп из патоки, - а там, в Каньоне Дождей вряд ли кто осмелится напасть, там совсем другие правила.
   Другие правила - эхом отозвалось в голове у Птицы. Всегда есть правила, которые надо выполнять, это она знала. На правилах и условиях строятся отношения с духами, с хозяевами и даже с самой судьбой. Если бы только знать наверняка - какие из правил точно послужат к удаче.
  
   Глава 17
   Аниес стала совсем тонкой и заглядывала в отверстие низкой пещеры смущенно и неувернно. Через слабые всполохи почти угасшего костра она просматривалась неверно, скорее угадывалась в светящейся синеве ночи. Набирал силу круглый большой Маниес, заливая склоны призрачным серебром.
   Птица все никак не могла уснуть. Ей чудился глубокий голос Ога, то полный злого накала, то ленивый и медленный, как вода в озере Белорыбья. Всплывали в памяти его слова о собственной силе и о загадочной связи Травки и Птицы. О том, что ведунья Хамуса уже не посмеет бросить кости на его имя...
   А какое у него имя? Ог - это всего лишь прозвище, полученное от слова "охотник". Так кличут половину охотников в округе Линна. Но ведь хозяин - свободный, значит, у него есть настоящее имя, записанное в Книге Живущих у жрецов храма. Или его имя записано у железных рыцарей?
   К каким богам взывает охотник Ог? Птица ни разу не видела и не слышала, чтобы он молился. Браслеты на его руках не обладают совсем никакой силой, это Птица почувствовала сразу. И зачем только он их носит?
   И самое ужасное - охотник почти всегда угадывал те мысли, что одолевали ее, Птицу. И вопрос о силе, и желание смерти для Травки. Почти все ее страхи были названы, на все ее вопросы были ответы. Нет сомнений - Ог умеет угадывать мысли тех, кто находится с ним рядом. Только вот как он это делает? И еще утверждает, что не маг?
   Птица поплотнее прижалась к сопящей Травке - так было теплее, от земли тянуло холодом и неожиданной влагой. Не открывая глаз, провела по пустым запястьям, подумала - помогут ли ей духи без браслетов? Или уже навечно прогневались и отняли свою милость и благосклонность?
   Надо попробовать. Сейчас не мешает ничего. Ог спит, собаки его растянулись у входа, надежно охраняя от незваных гостей. Сопит чуть в стороне, на ветках, Еж и изредка дрыгает ногами, будто все еще находится в седле и подгоняет медлительную лошадку. Травка - та вообще не шевелится, даже почти не слышно ее дыхания.
   Птица сосредоточилась, постаралась очистить голову от лишних мыслей и принялась шепотом читать заклинание. Надо попробовать научиться скрывать свою голову от проникновений Ога, спрятать свои мысли под невидимой стеной силы. И чтобы стена эта была всегда, постоянно, чтобы ни кто не смог понять, что Птица думает и о чем беспокоится. Это правильно и верно. Она, конечно, рабыня, но даже рабы имеют право на собственные мысли, этого права никто у них не должен отнимать.
   Непонятные для нее слова заклинания послушно всплывали в памяти и складывались в причудливый узор фраз, заставляя густеть окружающий воздух и вспыхивать оранжевыми языками затухающее пламя костра.
   Ог вскочил внезапно, с удивительной скоростью перепрыгнул через огонь, опустился рядом с Птицей и закрыл ей рот ладонью. Посмотрел почерневшими глазами и устало сказал:
   - Не смей больше это делать. Ты поняла? Не смей колдовать, пока ты рядом со мной. Темный маг, ради которого приходят химаи - это ты, оказывается, а не бедная Травка. Хочешь, чтобы сейчас в пещере оказались эти черные твари?
   Птица испуганно таращилась на Ога и не могла произнести ни слова. Незаконченное заклинание все еще вертелось у нее в голове, но слова уже теряли свою силу и мощь, и в темноте пещеры быстро наступал покой.
   - Никогда не произноси больше такие заклинания, ты призываешь темные силы, которые обязательно возьмут плату за свою помощь. Или ты думаешь, что тебе будут бесплатно помогать могущественные духи? - продолжал сердито говорить Ог. - Чем ты заплатишь за их помощь?
   Птица хотела сказать, что до сих пор платить не приходилось, что помощь появлялась бесплатно, но хозяин ее опередил:
   - До сих пор ты была игрушкой в руках жрецов, и - рано, или поздно - но тебе пришлось бы платить. Своей внутренней свободой, способностью различать доброе и плохое. И своей жизнью, наконец. Есть ли для тебя что-то дорогое и важное? Духи отобрали бы у тебя все.
   Ог внезапно успокоился, уселся рядом на землю и замолчал. В темноте Птица видела лишь оранжевый свет от костра на чертах его лица, ставших внезапно строгими и немного презрительными. Появилось обычная его брезгливость - Птица ее слишком ясно почувствовала.
   - Я многое расскажу вам. Чуть позже. Я понимаю, что не так просто перестроиться. Но ты сама подумай, Птица, так ли тебе нужен был тот храм Набары. Так ли ты хотела провести несколько лет жизни за стенами, отдаваясь каждому грязному и вонючему моряку, кто только внесет за тебя плату. Каждую ночь удовлетворять чужую похоть, думать, что живешь в любви и на самом деле не знать ни капли любви и даже не иметь право на любовь. Думаешь, что золотая сережка в носу этого стоит?
   Птица слушала его и ничего не отвечала. Был ли он прав? Она не могла сейчас этого понять. Она потерялась в этих неизвестных землях, в этой темноте, и все, чему ее учили раньше, сейчас ей не помогало. Птица просто не знала, чего ей ожидать от будущего и кого теперь слушаться.
   Опыт учил, что хозяин всегда прав, что бы он ни говорил. Хозяину всегда видней, да и Птица привыкла доверять прежней хозяйке - маме Мабусе. А тут как доверять, когда Ог говорит странные и непонятные вещи? Произносить заклинание нельзя, тогда как же можно прекратить судороги у Травки, когда она забьется в припадке? Как можно избавиться от химаев? Она ведь не обладает такой силой и такой волей, как Ог!
   Или доверить теперь все эти проблемы хозяину? Пусть он успокаивает Травку, защищает от химаев и от Речных людей. Он ведь и так кормит их, заботиться и защищает. Просто взять и снова довериться своему хозяину и выучить теперь уже другие правила?
   Ог вдруг повернулся и удивленно посмотрел на Птицу. Кивнул и сказал:
   - Да, ты правильно думаешь. Просто довериться. И перестать бояться. Вы со мной рядом уже вторую ночь, и я ни разу не обидел вас. Ни разу не оставил голодными, не отругал. И ни разу не требовал от тебя, Птица, этой твоей любви, как вы называете плотские утехи. Еж вот уже давно не боится, он понял, что все в порядке.
   Птица хотела было сказать, что Еж дурачок, но промолчала. Зачем говорить, когда Ог и так понимает ее мысли, и ничего, видимо, с этим не поделать.
   Ог какое-то время еще сидел рядом с ней на земле, но уже не говорил ничего. Было неловко и неудобно от его близости, но в то же время Птица с пугающей ясностью поняла, что сила Ога привлекает. Он необычный, странный и непредсказуемый. Нельзя понять его, но что-то в этой непонятности есть, и это что-то притягивает.
   Наконец хозяин отправился спать, велев напоследок не читать заклинаний и не призывать сюда химаев. И Птица не осмелилась ослушаться. Повернулась на другой бок и заснула.
   Ей приснился химай. Он стоял так близко, что до Птицы долетало его смрадное дыхание. Светились злобой глаза, сверкали белые клыки и топорщилась черная шерсть. Химай жаждал ее поглотить, сожрать, разорвать в клочья. И только теперь Птица понимала, что сама приманивала этих тварей заклинанием. А как же творили обряды жрецы храмов? Они-то читают похожие заклинания чуть ли не каждый день.
   Зверюга приблизилась и рыкнула в самое лицо. Птица дернулась, мелькнули мысли о создании защитной стены, и тут же всплыло в голове приказание хозяина. Не читать заклинаний! Как же тогда спастись?
   С мыслью о спасении Птица и проснулась. Солнце заглядывало в пещеру, заливая землю жарким светом, возился у костра Ог и что-то говорил Травке Еж, который уже поднялся и выбрался вместе с малышкой наружу.
   - Утро да будет добрым, - не глядя на Птицу, проговорил Ог, - как спалось?
   Птица не сразу поняла, что хозяин обращается к ней. Подскочила, торопливо расправила рубашку, еле прикрывающую колени, глянула на загорелые пальцы ног, на ногти, выкрашенные розовой перламутровой краской. Молча кивнула и присела у костра. Тихо спросила:
   - Может, мне что сделать?
   Ог широко улыбнулся, от чего на смуглых щеках его обозначились ямочки и одобрительно велел:
   - Попробуй пожарить лепешки. Тесто я уже замесил. Приходилось когда-то этим заниматься?
   - Не приходилось. Мы убирали, мыли, обслуживали посетителей в зале. Готовил у нас все больше повар, да мама Мабуса ему помогала.
   - Может, ты просто видела и знаешь, как это делается?
   Птица резко мотнула головой. Когда ей было видеть? Утром мыли полы, таскали хворост, бегали на рынок. Днем спали, вечером прислуживали. У них была совсем другая работа, да Птицу и не готовили в повара, она ведь должна была стать жрицей.
   - Смотри, это просто. Берешь, разминаешь. Тесто прилипает к рукам, потому надо, чтобы на ладонях было побольше муки, тогда не прилипнет. Пробуй.
   У Птицы лепешка пристала к ладоням, расползлась - и вышел бесформенный, странный комок. Она неловко попробовала отодрать его, но почему-то получилось так, что часть теста облепила запястье и даже локти стали белыми от муки.
   - Ничего себе, - фыркнул Ог, - Первый раз вижу такую неумеху.
   В его голосе не было ни злости, ни брезгливости, слова прозвучали добродушно и даже немного ласково. Но Птица вдруг почувствовала себя страшно неловко, будто она - просто большая дура, и все. И ничего тут не поделать. Небось, даже Еж бы управился более ловко с лепешкой. Вон, он что-то весело рассказывает Травке, и та его слушает, а не погружается с собственный мир.
   - Ладно, не беда. Смотри еще раз, - велел хозяин.
   Его руки проворно выхватили кусок теста, размяли. Хлоп! - и на сковородку упал ровный белый кружок. Глуше стало потрескивать масло, а глаза Ога блеснули довольством и весельем.
   - Научишься. У тебя еще будет время. Нам еще не раз придется стряпать на костре.
   И вот, позавтракав, они снова двинулись в путь. Со странной смесью удивления и страха Птица поняла, что перед ними пролегла пустыня - раскаленные барханы песка везде, куда ни кинь взгляд.
   - Древний песок Зуммы, - пояснил охотник, - вы должны были слышать о нем. О зумийских башнях любят рассказывать страшилки. Это ведь из здешних мест выбираются к вам драконы-надхеги.
   Копыта лошадей вязли в песке, немилосердно пекло дневное светило и густой стеной стоял вокруг воздух. Раскаленной печью показалась Птице пустыня. Конечно, они много раз слышали о зумийских башнях и их музыке. Башни поют во время песчаных бурь и по вечерам, когда заходит солнце. Древние песни смерти - так называли караванщики звуки, что слышали в пустыне. Сами башни мало кто видел - из этих мест не так просто было выбраться. "Кто увидел башни Зуммы, тот остался рядом с ними навсегда", - говорили караванщики на Корабельном Дворе.
   Неужели Ог знает эти места? Неужели сумеет преодолеть Древний песок Зуммы? Птица не спрашивала, но сейчас она знала Ога чуть лучше, чем раньше. Она даже начинала чувствовать его, совсем немного, самую малость. Когда он применял силу, когда смотрел на нее - его настроение становилось ясным и понятным. Теперь он не казался загадочным Незнакомцем, и Птица частенько наблюдала за ним краешком глаза. Все такая же ровная спина, уверенный взгляд. Глаза его меняли цвет, и Птица уже догадывалась, что когда он злился и пользовался своей силой, радужка наливалась чернотой. Но когда он был весел и добр - взор его сиял серо-синим цветом. Почему так - Птица не понимала. Как не понимала до сих пор, кто он такой. Из Железных Рыцарей? Не похоже. Из свободных Магов Верхнего Королевства? Тогда почему сломал браслеты духов Днагао?
   Травка принялась жалобно хныкать и прикрывать глаза рукой, пытаясь укрыться от беспощадных лучей солнца. Глядя на ее тонкие ручки, Птица подумала, что все они в миг обгорят на такой жаре, точно лепешки на сковородке Ога. Но она молчала и не спрашивала хозяина ни о чем. Настроения не было. Кругом, куда ни кинь взгляд, простирались теперь песчаные барханы, и было совершенно непонятно, как хозяин ориентируется в этих диких местах. Тут даже глазу не за что зацепиться, все одинаковое, горячее, жесткое.
   - Нам надо до темноты найти Зумийскую башню, - пояснил вдруг Ог, чуть приблизившись, - здесь, в этих местах должна быть одна из них. Потому едем без остановки. Башни - наше спасение.
   Птице хотелось сказать, что для их спасения не обязательно было залезать в пустыню, но она не осмелилась. Слишком хорошо помнила прошлую ночь, в которую хозяин запретил читать заклинание. Может, лишнее спрашивать тоже не нельзя, и не зачем искушать судьбу и доброго хозяина. Жаль все-таки, что нет защиты духов, и не к кому воззвать за помощью. Кто поможет бедным путникам, забредшим в пустыню? Кто будет охранять их от зла и смерти? Духи вряд ли придут, они теперь гневаются на Птицу и Ежа.
   Хозяин велел пить побольше воды и замотать головы длинными полосками ткани. Сам он оставался в своей черной шляпе, и казалось, что жара и духота вовсе не досаждают ему.
   Поднялся небольшой ветер, завертел песок под копытами лошадей. Затянул бледными облаками солнце. И Птица услышала странные звуки, наполнившие пространство. Будто воздух вокруг затянул медленную, тягучую мелодию на одной ноте. Жалобный напев еле угадывался, но от этого Птицу пробила дрожь. Может, это ноют погибшие мертвяки, которых наверняка полно в этом песке? Или духи пустыни предупреждают об опасности неосторожных путешественников?
   - Это поют Зуммийские башни, - пояснил, не оборачиваясь, Ог. Голос пропадал в жарком воздухе, и до Птицы слова долетали слабым отголоском.
   Хотелось спросить, как башни могут петь, но кричать Птица не решилась, а если бы спросила тихо, то Ог бы не услышал. Но он сам подъехал к Птице и Ежу и пояснил:
   - На башнях есть такие приспособления для того, чтобы получались звуки музыки. Когда-то тут были большие и богатые города суэмцев, еще до того, как была открыта Дверь, и на земли пришло проклятие суэмцев. Башни строили так, что ветер звучал в шпилях тихой музыкой. Чем сильнее ветер - тем лучше звучание. Говорят, что музыка была красивой и разнообразной. Но сейчас от умного устройства мало что осталось, миновало ведь больше тысячи лет с тех пор, как была открыта Дверь и города погибли. Тут под башнями находятся древние подземелья зуммийцев, мы по ним и доберемся до Каньона. Там хорошо и прохладно, правда, могут водиться надхеги, и надо будет смотреть в оба. Так что, для всех путников песни башен - это спасение, если только знать, как попасть в подземелья. Но это, как раз, мало кто знает.
   - А ты знаешь? - встрепенулся Еж.
   - Я знаю. Я бывал там не раз. И надхегов, которые поселились в окрестностях Линна, тоже приманил я через эти подземелья.
   - Ты приманил? - удивленный Еж уставился на Ога совсем уж непочтительно, но охотника это не смутило. Весело сверкнув зубами, он ответил:
   - Пятерых драконов. Троих для Линна, а двоих - для Речных людей. Пришлось подождать малость, когда людям Линна надоест соседство этих тварей, а после я предложил свои услуги одному из старейшин города. Он обо мне много наслышан. Я частенько подрабатываю тем, что помогают людям избавляться от надхегов. Около Каньона Дождей эти твари встречаются гораздо чаще, как и зменграхи. Потому что близко Север и заброшенный город суэмцев Хаспемил, где эти твари гнездятся. Да и земли Меисхуттур совсем рядом, а уж там, сами знаете, зменграхов полным-полно. Меня иногда просят придти и избавить от нападающих животных. Таким образом, я и зарабатываю на жизнь.
   - Убиваешь драконов? - глупо уточнил Еж.
   - Да, убиваю драконов.
   Не о том спросил Еж, - ох, не о том. Словно и не слышал рассказ хозяина. Ог не только убивает драконов, он их и приманивает! Он может управлять ими, навязывать свою волю. Вот что понимала Птица. Но молчала и ни о чем не спрашивала хозяина. К чему вопросы, когда и так все ясно? Чем больше она слушала Ога, тем больше убеждалась, что он не простой человек. Что знает он слишком много, и за плечами у него огромные тайны, о которых можно только догадываться.
   Маленький отряд двигался вперед без остановки, и охотник теперь держался рядом. Поели на ходу - пожевали фруктов и остатки лепешек, которые хозяин жарил утром. После полудня Ог показал рукой куда-то вперед и сказал:
   - Башня Зумма. Зумм - так называли древние суэмцы один из своих городов. Тут было несколько городов, но Зумм - один из семи главных. Их строили мудрые - те, кто после нашел способ открыть проклятую Дверь. Так говорят легенды.
   Птица всматривалась вперед, в гладкие верхушки барханов, но так ничего и не смогла увидеть.
   - Острый шпиль поблескивает на солнце. Его не так просто заметить, потому мало кто и находит, - пояснил Ог, - вперед. Скоро будем в безопасности. И вода там тоже есть, так что лучшего укрытия от пустыни трудно себе и представить.
   Видимо, вороная хозяина уже бывала в этих местах, потому что вдруг приободрилась и пустилась вперед чуть ли не вскачь, фыркая и нетерпеливо прижимая уши к голове. Собаки тоже рвались за Огом, потому оглядывались и скалили зубы на нерешительных лошадок, которые везли детей. Ну, что ж. Теперь Птица уже не так боялась, видела не раз, как выпутывался из проблем хозяин. Раз есть путь по подземельям, значит, они доберутся по нему.
   Действительно, скоро перед их взорами предстали остатки башни с полукруглыми арками, засыпанными песком. Лишенные известки кирпичи - огромные, серые - держались плотно и крепко. Но одна стена все-таки осыпалась, открывая широкие мраморные лестницы, потрескавшиеся из-за жары и ветров. Где звучала музыка - было не понять. Песок почти полностью поглотил башню, оставив только один этаж и ряды лестниц. Пустые проходы коридоров темнели мрачно и пугали своей негостеприимностью. Словно хмуро говорили - никто тут вас не ждал.
   Их тут действительно никто не ждал, и шевельнувшийся в душе страх напомнил Птице, что у таких мест наверняка есть свои охранники. Духи, которым надо заплатить за право прохода, иначе они высосут душу и оставят тело сушиться под белым солнцем.
   Ог миновал башню, проехал чуть вперед, и перед путниками выросла половина стены - полукруглые арки, серый камень, слепящие лучи солнца на обрушившейся верхушке. Стена загибалась полукругом, и на дальней ее части еще сохранился второй этаж - лестницы, переходы. Будто безжалостное время съедало это строение по чуть-чуть, по кусочку, оставив кое-где недоеденные части.
   - Нам сюда, - пояснил Ог, спешился, взял лошадь под уздцы, - спускайтесь. Давайте сюда Травку, я сам понесу ее.
   Он подхватил одной рукой девочку и нырнул под каменные балки второго этажа. Не сразу, но лошади Ежа и Птицы согласились пройти в темноту в широкий, чуть засыпанный песком проход, под одной из лестниц, уводящий вниз, в кромешный мрак.
   - Как же мы здесь... - пробормотала Птица, чувствуя долгожданную прохладу и вдыхая запах песка, подземелий и старой, вековой пыли.
   - Надо бы факелов... Сейчас будут. Тут есть у меня схованка, - тут же отозвался Ог.
   И вот, через несколько минут первый факел полыхнул яростным пламенем, выхватывая из темноты встревоженное лицо Ежа, беспокойные морды лошадей, ровнехонькие стены, сложенные из кирпичей, покрытых глазурью. Беловатая глазурь чуть поблескивала в свете факелов и щедро отражала оранжевый свет. Ог чуть поднял брови и заметил:
   - Тут немало удивительного придется вам увидеть. Вперед. Главное, чтобы не попались нам надхеги, так что держите ухо востро.
   Птица слышала веселье в его голосе, но самой ей думалось, что ничего веселого тут нет, и не может быть. Они находятся где-то в страшных пустынях, под землей, там, где живут надхеги и где похоронено проклятие суэмцев, приведшее к гибели этих городов.
   То, что проклятие где-то тут, не вызывало никаких сомнений. Птица уже чувствовала его, потому тщетно гладила запястья, кусала губы и пыталась унять дрожь внутри себя.
  
   Глава 18
  
   Песок под ногами очень скоро закончился. А когда добрались до широких ступеней, винтом уходящих вниз, во мрак, Птица увидела отблески факела на гладком черном мраморе лестницы. Черный цвет! Им придется идти по черному цвету!
   Птица замерла, затеребила поводья в руке и беспомощно глянула на Ежа. Видит ли он? Что может быть хуже черного? Ничего. Это недобрый знак. И почему только охотник постоянно носит одежду этого цвета?
   - Ну, что случилось? - оглянулся Ог.
   Он и его вороная уже спустились вниз на один пролет, и Травка у него на руках выглядела абсолютно спокойной и равнодушной. Темнота не пугала и не удивляла ее, ведь эта девочка частенько оставалась одна, в сумрачной хижине на дворе мамы Мабусы.
   - Черные ступени, - тихо проговорила Птица.
   - И что? - Ог поднял повыше факел. - И что теперь, торчать там? Спускайтесь, иначе останетесь в темноте, и придут надхеги по ваши глупые души... Быстро!
   Последнюю фразу он произнес резко и зло, и оба пса, ощетинившись, зарычали на лошадей.
   Пришлось спускаться - не стоять же в полнейшем мраке. Оранжевые отблески уже плясали внизу, еще на один пролет ниже, звонко цокали копыта, разбивая тяжкую тишину подземелья на острые осколки. Птица теперь торопилась. Рядом с Огом все же безопасней, чем самой, в темноте. От Ежа толку никакого, разве что толкнуть его первого в пасть дракону и вовремя убежать, пока тварь будет перекусывать...
   Лестница скоро закончилась, и все они оказались в длинном широком зале. Таком высоком, что свет факела не доставал до потолка, терялся в сумерках. Кругом царили разруха и запустение - пыль, осколки кирпичей, длинные лохмотья паутины, настолько плотные, что можно было резать ножом.
   - Ого, - выразительным шепотом выдал Еж, вглядываясь в широкие, покрытые резьбой колонны, уходящие во мрак.
   - Это не "ого", это, видимо, какой-то зал у них был для общих собраний. Тут - вон, были скамьи когда-то, вдоль стен.
   Ог кивнул куда-то в темноту, но Птица уже не стала присматриваться. Какая разница, что там у стены? Главное, кто может поджидать их в темноте. Тревога захватила с такой силой, что натянулся каждый нерв, каждая жилка. Даже ладони чуть дрожали. Здесь есть смерть, Птица это чувствовала каждой частичкой своего тела. Неужели Ог это не чувствует? Он должен, он же обладает огромной силой!
   Зал глухо и, словно нехотя, отвечал эхом на стук лошадиных копыт, чуть подрагивала паутина, временами выступая из мрака в круг скупого факельного света. Бросив один раз взгляд под ноги, Птица увидела правильные шестигранные плиты, на каждой из которых темнели выбитые силуэты деревьев и драконов. Драконы - и под ноги! Где это слыхано!
   Драконам молятся и просят о милости и покровительстве, драконов боятся! Но кто же станет класть изображение священных животных под ноги! Чтобы их топтали, бросали мусор и - вон - глупая скотина пачкала своим навозом? Птица перешагнула, оглянулась. Невозможно не наступить на изображение дракона. Местами плиты разрушились, и под дырами зиял каменный, щербатый пол. Ровно посередине зала их пересекали глубокие прямые борозды, тянувшиеся длинными чертами одного конца в другой. Она, Птица, согрешила уже несколько раз, топча изображение священного животного!
   - Зачем тут под ногами драконы? - удивленно спросил Еж. - Разве можно топтать священных зменграхов и надхегов?
   - А убивать их можно? - усмехнулся Ог.
   - Убивают только надхегов, и то - специальные охотники, как ты, обладающие магией.
   - Я не обладаю магией. Драконы когда-то служили людям, вот как сейчас нам служат лошади. А суэмцы в свое время очень любили и ценили красоту, потому и мостили площади под землей красивой плиткой. Драконы для них не были священными животными.
   - Вот потому они и навлекли на себя страшное проклятие, - почти шепотом проговорила Птица.
   Ог оглянулся, пламя отразилась в темных зрачках, губы растянулись в улыбке.
   - Не потому, Птица. Если ты знаешь легенды, то должна знать и о Двери, о Великом Драконе Гзмардануме и о двух войнах с проклятыми, в которых суэмцы выстояли и победили. Они строят новые города в своей Суэме, новые башни, новые мосты, по которым ходят их ладьи. Они пользуются "негаснущими" огнями и лечат своих людей дорогими лекарствами. И вовсе не духи и не священные животные помогли им снять собственное проклятие.
   Но Птица уже не слушала его. Странное ощущение чужого присутствия вновь охватило ее с бешеной силой. Что-то большое, страшное, сильное находилось очень, очень близко.
   - Ты чувствуешь? - тихо спросила она Ога. - Неужели ты не слышишь?
   Ог замолчал, поднял повыше факел и согласно кивнул. После сказал:
   - Ты их тоже слышишь, так? Птица, ты можешь чувствовать надхегов?
   - Это надхеги? - Птица вздрогнула и дернула за повод.
   - Да, это они. Пока что далеко отсюда, но приближаются. Надо успеть пройти этот зал. У нас один путь - через длинный туннель. Только так выберемся к подземной реке. Давайте быстрее, не глазейте под ноги, и тогда все будет хорошо.
   - Как ты их чувствуешь? - горячо зашептал Еж. Заозирался, втянул голову в плечи, точно на него вот-вот прыгнет с потолка страшный дракон.
   Птица не глянула на Ежа. Нашел время, когда лезть со своими вопросами. Если бы не валял дурака, так, небось, и сам бы почувствовал, что тут необычного? В таких местах не надо обладать магическими способностями, чтобы понять: смерть - вот она, рядом, стоит лишь протянуть руку, как она коснется ледяными, костлявыми пальцами и схватит за горло.
   Наконец, темный зал был пройден, черными провалами проступили впереди три высокие арки. Стены вокруг них покрывали ряды странных рисунков. Вверху - повозки без лошадей, с маленькими, многочисленными колесиками. Внизу, около самого пола - крылатые драконы, запряженные в огромные телеги, или со странными седлами на спинах. Ряды горделивых, крылатых драконов, тянущих тележки, возочки или несущих на себе всадников.
   Ог не удержался, посветил факелом, и рисунки в оранжевом свете проступили удивительно точной, удивительно верной вязью, где каждая деталь была тщательно выбита и поражала своей достоверностью. Вся роспись стен была проделана с необыкновенной любовью к отделке, и этой красоте оказалось не страшно время, она хранила картинки прошлого, того, что исчезло тысячу лет назад и давно уже забылось так, что не осталось даже легенд.
   - Ничего себе, - удивленно прошептал Еж.
   Может быть, если бы не сильнейшее чувство опасности, Птица гораздо больше повосхищалась бы этой красотой, но не теперь, когда душа потеряла всякий покой. Что может быть хуже, чем погибнуть под землей, в полнейшей темноте в зубах жутких драконов?
   Ог тоже торопился, потому, просунув руку с факелом в среднюю арку, он оглядел тот кусок пути, что осветил факельный огонь, и велел:
   - Пошли дальше.
   Здесь, в этом длинном коридоре потолок оказался гораздо ниже, и полукруглые своды его, выступая из темноты, удивляли множеством паутины и странными бороздками, ровнехонько проходившими прямо по середине. Но Птица уже не присматривалась. Она глядела под ноги, озабоченная тем, чтобы не рухнуть в осколки камней и кирпича. Еж торопился рядом, мешался со своей лошадью и почему-то все время икал. Громкие ики его нарушали тишину, и Птице казалось, что он притягивает этим надхегов.
   Драконы же отлично слышат на расстоянии, они наверняка уже услыхали икоту Ежа.
   - Прекрати икать, - прошипела она, бросив злой взгляд на мальчишку, - иначе надхеги нас мигом найдут.
   - Уже нашли, - отозвался идущий рядом Ог, - они нас быстрее почуют. Запах наш почуют. Вернее, уже почуяли. Давайте постараемся уйти как можно дальше, надхеги появятся из того большого зала. Быстрее, тут в стене должен быть проход, в который нам надо будет завернуть. Попадем в проход, станет легче. Там слишком узко для надхегов, они не полезут за нами.
   Птица попробовала сесть на лошадь, но хозяин тут же предупредил:
   - Не надо этого делать. Лошадь твоя может испугаться и понести. Пока не стоит на нее лезть. Тем более, что в том проходе, куда нам надо будет попасть, ехать верхом невозможно - слишком низкие потолки.
   Едва Ог закончил последнюю фразу, в большом зале, в том самом, который они только что миновали, раздался шум, хриплые странные звуки и жесткое, сухое хлопанье крыльями.
   - Вперед! - крикнул Ог. - Давайте вперед! Птица, возьми Травку у меня!
   Еще одна напасть! Далеко же она убежит с Травкой!
   Птица не осмелилась возразить. Подошла к Огу, протянула руки, забирая ребенка. Девочка тут же вцепилась в воротник туники, мокрый от пота, прихватила пряди выбившихся из косы волос и больно дернула за них. Некогда было даже отдирать ее ладони от себя. Бежать, бежать как можно быстрее!
   - Успокойся! Птица, посмотри на меня! - голос Ога стал громким и резким. - Я одолел химаев, я одолевал не раз драконов. Никто вас не съест, только не теряйте головы и не потеряйтесь сами в подземельях. Держитесь рядом со мной, но чуть впереди. Птица, ты чувствуешь - впереди нет надхегов? Сосредоточься, у тебя такие штуки должны получаться. Я чувствую только сзади нас трех тварей. Одна совсем рядом, а двое еще на подходе.
   Три надхега! В полнейшей темноте подземелий! Духи, за что такая напасть?
   - Да не духи, Птица! - закричал Ог, мотнул головой и велел. - Иди уже вперед, глупая девочка!
   Сил удивляться не осталось, только дикий страх. Птица побежала вперед, краем глаза увидев, что Еж торопится рядом, держа в вытянутой руке факел. Испуганная лошадь угнала куда-то в темноту, оглушительно стуча копытами - так почудилось Птице. Хозяина не стало слышно, и где-то на середине своего бега Птица оглянулась, да так и застыла.
   В руке Ога полыхал новый факел, освещая огромную тушу надхега, возвышающуюся над ним. Дракон стоял на задних лапах, угрожающе вытягивая голову и издавая тихое, еле слышное шипение. Крылья его, чуть расправленные, доставали до самого потолка, и было понятно, что развернуться надхегу в этом коридоре будет нелегко. Он казался огромным - этот дракон, и Ог перед ним был всего лишь букашкой, пищей, небольшим перекусом. Что Ог для такой твари? Пару раз прожевать челюстями и пуститься дальше, за новой добычей.
   Птица понимала, что надо двигаться вперед, бежать изо всех сил, но странный паралич сковал волю. Ужас вытянул из головы все мысли. Птица чувствовала, что сейчас заорет, но крик застыл где-то в гортани, набухая и мешая дышать.
   Ог не двигался. Он смотрел прямо на дракона. И - странное дело! - дракон тоже не двигался. Наоборот, его крылья обмякли, голова стала клониться вниз, из пасти вывалился язык, как будто надхегу не хватало воздуха.
   Вот дракон опустился на передние лапы - просто рухнул с грохотом и неприятным хрустом. Мотнул еще раз головой, издал низкий и какой-то жалобный рык. Еще больше вывалил язык, и Птица могла бы поклясться, что в голосе надхега слышалась мольба. Ог по-прежнему не двигался, и факел в его вытянутой руке по-прежнему горел яростно и беспокойно.
   Травка вдруг задрожала всем телом, мотнула головой, ударила Птицу по подбородку, вцепилась ей в шею и выгнулась резкой дугой так, что чуть не вывернула обе руки Птицы.
   Припадок у Травки! Только этого не хватало! Птица торопливо положила выгибающуюся и бьющую ногами и руками малышку на землю, беспомощно крикнула:
   - Еж!
   Но тот умотал вперед и ничего не слышал. Вот же дурак!
   Травка мотала головой так, что мелкие осколки кирпичей впивались ей в щеки, брови и запутывались в волосах. Но все это было слишком плохо видно, потому что светил только факел Ога, а Еж со своим факелом был где-то впереди, в темноте и виделся лишь небольшой фигуркой в свете оранжевого огня.
   На губах у Травки показалась пена, она стала извиваться всем телом. Птица не смела читать заклинание, Ог ведь запретил. Напугал, сказал, что духи после все заберут у нее. А тут еще и эти клятые драконы... Что же делать, дери всех зменграхи, что же делать? А вдруг Травка умрет, и вместе с ней умрет и Птица? Ведь именно это сказал Ог. Именно это!
   - Еж! - еще громче закричала Птица и вдруг со страшной ясностью поняла, что кричать надо другое имя.
   Есть другой, который может помочь и который обещал помочь. Птица обернулась и, вложив с собственный голос всю силу, закричала:
   - Ог! Помоги нам, Ог!
   Хозяин обернулся всего на один миг. Чуть дрогнул факел в его руке и надхег, почти распластавшийся на земле, поднял морду и, коротко рыкнув, схватил Ога за запястье. Охотник поднял факел и ткнул им в полуприкрытый драконий глаз. Драконья пасть раскрылась, издав резкое рычание, и огромное животное улеглось на пол, всхрапнуло и испустило дух. Из драконьего горла полилась черная кровь, Ог пнул ногой мертвую тушу и, прижимая к груди собственную раненую руку, подбежал к Птице и Травке. Опустился на колени рядом с бьющейся в судорогах малышкой, сунул Птице факел, молча положил здоровую руку на лоб девочке. Поморщился.
   Одежду охотника заливала кровь с разодранной руки, на лбу обозначились суровые складки и в глазах не осталось ни капли добродушия. Только холодная ярость, от которой Птицу бросило в дрожь. Но малышка вдруг обмякла и успокоилась. Ладонь Ога все еще лежала на ее голове, легко и медленно поглаживая и успокаивая.
   - Вот и все, - проговорил, наконец, Ог, и голос его звучал устало и тихо.
   Оказалось, что не все. Впереди закричал Еж и прибежал сам, без факела и без своей лошади. Появилась лошадка Птицы, испуганная, фыркающая и дрожащая.
   - Там впереди тоже надхеги! Они съели мою лошадь! - закричал Еж.
   - Сколько? Ты видел? - коротко и зло спросил Ог, все еще оставаясь на коленях перед Травкой.
   - Двое. Я видел двоих, - Еж трясся и постоянно озирался. Факел, видимо, он выронил, потому за его спиной оставалась только темнота, живая и голодная. Темнота, полная драконов.
   - Ладно, тогда будем уходить. Найдем другой проход, тут их много. Птица бери Травку на руки, я сейчас не понесу ее. Быстро давайте, хватит дрожать.
   Как это ни странно, но Птица вдруг перестала бояться. Ужас и тревогу будто рукой сняло. Она подхватила малышку и велела Ежу:
   - Бери поводья моей лошади!
   Еж схватился за поводья так, будто это была спасительная веревка, ведущая наружу, к дневному свету. Ог свистнул, и его лошадь и его псы тут же оказались рядом. Подняв факел, охотник осветил им боковые стены и свернул в первый же темнеющий узкий проход-арку. Позвал за собой Птицу и Ежа.
  
   Глава 19
   И вот, они пробираются узким коридорчиком, настолько тесным, что достаточно протянуть руку - и сразу же достанешь до потолка. Воздуха в коридорчике было совсем мало, но откуда-то спереди тянуло сыростью и прохладой.
   - Видимо, река где-то в той стороне, - пояснил охотник, - наш проход, куда мы должны были завернуть, выводил на прямую к нужному нам туннелю, а дальше тоже к реке. Мы бы за пару дней добрались до Каньона Дождей. А куда теперь попадем - не знаю.
   Охотник на ходу замотал раненую руку какой-то тряпкой и теперь держал поводья своей лошади. Вороная его оставалась совершенно спокойной, будто чуть ли не каждый день ее хозяин сражался с драконами в мрачных подземельях. Лошадка Птицы нервничала и фыркала, временами отказываясь идти. Это создавало дополнительные трудности. Травка, обмякшая и пришедшая в себя, теперь держалась изо всех сил за плечи Птицы, крепко сжимая края туники.
   Внезапно коридорчик кончился широкой лестницей, уходящий вниз крутым винтом. Ог остановился, посветил факелом и задумчиво сказал:
   - Надхегов на этой лестнице точно нет. Придется спускаться. Посмотрим, что там внизу. Пошли, - и ступил на каменные ступени.
   "Черный мрамор", - мелькнуло в голове у Птицы, когда она оказалась последней на лестничных пролетах. Она так и знала, что черный цвет приносит неудачу, что бы не говорил там Ог.
   Вниз и вниз уводили ступени. Темнота нехотя расступалась, пропуская факельные всполохи, и тут же смыкалась за спиной. Покрытые остатками древней мозаики, стены уходили вверх просторным колодцем и гулко отражали цокот лошадиных копыт. Когда же конец у этой лестницы? И как глубоко под землей они оказались?
   Но вот раздался голос Ога:
   - Ступени закончились, смотрите под ноги!
   Еще один коридорчик, и множество арок, узких и темных. За каждой аркой, видимо, еще проходы, настоящий лабиринт из проходов и коридоров. Вдруг они заблудились в этих подземельях и уже никогда не выберутся наружу? Птица тяжко вздохнула и крепче прижала к себе Травку.
   Коридор вывел их в огромный зал, который Ог осветил факелом. Круглый, с колоннами по краям и осыпавшейся мозаикой стен, зал казался грустным и торжественным одновременно. Оранжевый свет заплясал на выбитых силуэтах башен, тонких мостов и летящих над всем этим драконов.
   - Зумма - Город Надхегов, - прочитал Ог.
   Птица и сама могла прочитать надписи, она умела читать, этому ее выучил жрец Дим-Хаар. "Поклонитесь Создателю и воздайте славу" - было написано чуть ниже. Остальные слова не уцелели, стена оказалась обрушенной, точно ненасытное время слизало каменные узоры.
   - Это Зал Поклонения древних суэмцев, - сказал Ог, - это хорошее место. Суэмцы не призывали духов Днагао, в те времена этих клятых духов не было еще на землях Суэмы. Здесь были города мудрых, и Зумма входил в число семи главных городов. Братство Ищущих они назывались. Это старейшины семи городов открыли проклятую Дверь, из-за которой появились духи Днагао и пришло проклятие суэмцев, обращающее их в выродков.
   - А оно тоже здесь, это проклятие? - почти шепотом спросил Еж.
   - Нет. Дверь находится около древнего Хаспемила, не здесь. И она уже закрыта, если ты помнишь. Теперь вряд ли кто сможет открыть эту Дверь, мудрые, нашедшие способ справится с ее запорами, давным-давно погибли.
   - Они стали баймами, проклятыми, да? - все так же тихо продолжал спрашивать Еж. - Говорили, что баймы раньше были суэмцами, да?
   - Да. Так и есть, - Ог посмотрел на Птицу и спросил, - как Травка?
   - Что ей сделается? - пожала плечом Птица.
   - А это что? - спросил Еж и тыкнул пальцем на глубокие борозды, вырытые в широком парапете, опоясывающим стену.
   - Не знаю. Сейчас посмотрим, - Ог приблизил факел к бороздам. Затрещали, рассыпаясь, искры, и вдруг по краю парапета вспыхнуло белое пламя.
   Побежало торопливой дорожкой по всему периметру зала, и белый свет охватил арки, стены, мозаику и уходящий ввысь полукруглый потолок. Птица увидела и выложенную из мозаики великолепную, многогранную звезду под самым куполом зала, и тонкие лучи ее, разбегающиеся к стенам и вплетающиеся в узоры.
   - Здесь было когда-то электричество, - проговорил Ог.
   Последнее слово Птица совсем не поняла, потому лишь пожала плечом, но хозяин тут же пояснил:
   - Вечные огни, которые не гаснут. Огни суэмцев. Тут они когда-то тоже были. И ладьи их, которые двигаются сами по себе, и еще много чего странного и интересного. Древние суэмцы отапливали свои дома с помощью вечных огней.
   - Да как же можно ими дома отапливать? Это же не хворост, - пробормотал Еж и вдруг воскликнул, - вот тут есть еще один проход! А там тоже загорелись странные огни, которые ты, Ог, зажег!
   Действительно, повернувшись на голос Ежа, Птица тоже увидела полукруглую арку, а за ней еще один зал, стены которого покрывали более целые рисунки и надписи, и по периметру этих стен плясали небольшие белые язычки огня.
   Птицу охватил священный трепет. Она слышала о Создателе - это Он посылал Знающих, Он создал мир и духов Днагао. Он был великим Богом, но люди стали слишком далеки от Него. Создатель покинул свое творение - так говорили жрецы храмов. И, к тому же, Знающим поклонялись Железные Рыцари, и поклонение их было страшным и не понятным.
   А эти залы строили еще в те времена, когда Создатель находился рядом, и люди чувствовали Его - так рассказывал жрец Дим-Хаар. Неловко переместив Травку с замлевшей руки, Птица подумала, что они не имеют право находится в древнем храме, чтобы не прогневать Великого и Сильного Бога и не заполучить проклятие суэмцев. Ведь те слишком дорого поплатились за непослушание и утратили свои чудесные города, свои ладьи, "вечный" огонь и много чего другого - чудесного и необыкновенного. А вместо этого получили в награду вечную злобу, вечное проклятие и черные земли Меисхуттур, на которых ничто не растет.
   Создатель очень мстительный, Его нельзя задобрить браслетами или жертвоприношениями. Дим-Хаар говорил, что даже большими храмами Ему нельзя угодить. Это не духи Днагао, чьи правила были просты и хорошо известны.
   Зачем только Ог привел их в этот подземный храм?
   Птица не решилась пройти через еще одну арку, уже сами белые странные огни пугали ее до смерти. Почему они горят? В ложбинках нет дров, вообще ничего нет. Откуда тогда этот странный белый огонь? Почему он не трещит, не пылает - а ровно поднимает язычки, точно лепестки диковинного цветка?
   Все это означает только одно - проклятие...
   Птица попятилась, но бестолковый Еж проворно нырнул в арку и закричал оттуда:
   - Тут есть какая-то карта! Клянусь зменграхами!
   - Нашел, кем клясться, - пробормотал Ог, поморщился и прошел вслед за Ежом.
   - Да, это действительно карта, только ее половина, - послышался его голос.
   Любопытство одолело Птицу. Осторожно ступая, она поставила Травку на пол, тряхнула занемевшими от тяжести руками и заглянула за порог. Огромный каменный постамент занимал середину помещения. Сверху на нем темнели выполненные из какой-то невиданной ранее черной древесины, плиты. Еж осторожно потер края ближайшей, и она тускло блеснула лаком.
   Один из псов тоже пробрался к постаменту, замотал головой, фыркая и словно возмущаясь количеством пыли, что была повсюду: в углах, на стенах, на полу, на загадочной карте, которая и на карту-то вовсе не походила.
   - Тут должно быть четыре квадрата, - заметил Ог.
   Птица приблизилась. Каменный постамент - или каменный стол - непонятно как правильно его называть - возвышался посередине зала. Он был разделен на четыре равные части, и в каждой части, в каждой четверти должно было лежать по черному деревянному квадрату карты. А лежало только два.
   - Это древесина железного дерева, - пояснил Ог, - сосны-нгурхори. Сейчас уже забыли, как выделывать эту древесину, а раньше суэмцы умели. Нгурхори не горит в огне и тонет в воде. Да и время не имеет над ней власти. Ее смола делает древесину крепкой и невосприимчивой к гниению. Потому карту вырезали на четырех плитах из древесины елей нгурхори.
   - Только не понятно, куда эта карта ведет, - заметил Еж.
   - Потому что тут осталась только половина карты. Куда-то делись еще две четверти.
   - Все равно не понятно. Должно быть пояснение - где север, где юг. Звезда всех ветров, которая указывает направление - ее всегда рисуют на картах моряки. И надписи должны быть. А тут ни надписей, ни Звезды всех ветров - ничего нет. Как в ней разобраться?
   - А нам-то зачем разбираться? - Ог поднял брови, мотнул головой и подошел к постаменту.
   Дотронулся до карты и заметил:
   - Крепко сделано, на совесть. Видимо, отодрать ее не смогли, потому и оставили. Ну, а мы заберем, на всякий случай. Здесь раньше была комната для молитв старейшин города - так написано на стенах. Сами читайте.
   Птица послушно подняла голову и прочла одну из надписей, что тянулась над изображением огромного дерева с раскидистыми ветвями. "Молитвы старейшин народа Твоего Ты услышишь и пошлешь мудрость и знание" - вот что гласила надпись.
   Ог тем временем протянул здоровую руку, коснулся черных квадратов, и каменный стол чуть вздрогнул. По нему протянулись крохотные трещинки, разбежались густой сетью. Просели нижние камни, откололись куски от столешницы. И черные части карты медленно и неуклонно стали падать. Ог мгновенно подхватил их обеими руками, поморщился - видимо от боли в ране. Велел Ежу:
   - Ну-ка, заверни это хорошенько в одеяло, что найдешь у меня в мешке, и сложи в один из мешков. Увезем с собой. После разберемся. У меня это точно будет в безопасности.
   - Может, это выход из подземелий? - пробормотал Еж, неловко возясь с квадратами и одеялом. Размером эти деревянные карты были с большое праздничное блюдо, на котором мама Мабуса выкладывала печенье.
   - Посмотрим. В любом случае, нам это вряд ли поможет. Карта же не целая. Птица, ты как? Идти дальше можешь?
   Странно, что он решил ее спросить. Раньше особо не спрашивал, просто читал мысли и все. Хозяйская воля - надо подчиняться и отвечать.
   - Все хорошо, - Птица чуть не добавила слово "господин", но вовремя спохватилась.
   - Давайте-ка выбираться отсюда. Пойдем искать реку - для нас это верный путь домой, - распорядился Ог, и они двинулись в путь, оставив загадочные языки пламени так и гореть в древнем храме поклонения Создателю.
   Перед самым выходом из зала Поклонения Ог осмотрел проемы арок и заметил:
   - Тут, видимо, были двери. От них еще остались механизмы.
   На остатки дверей это мало походило - какие-то железные крохотные частички в проеме, и много каменного крошева. Да и зачем механизм в дверях?
   Птица, пробираясь в темноту вслед за своим хозяином вдруг ясно и четко поняла, что не простую карту они только что нашли. Ох, не простую. И немало неприятностей может принести эта карта, и лучше было бы, чтобы они ее вовсе не трогали. Догадывается ли об этом Ог? Наверняка догадывается. Но все-таки черные квадраты лежат, завернутые в одеяло, у него в сдельной сумке, тая свои страшные секреты. И Ог желает эти секреты раскрыть. Только вот чем придется заплатить за тайны прошлого?
  
   Глава 20
   Счет времени потерялся, и уже невозможно было понять - вечер, ночь или совсем утро там, наверху, над землей. Птица все брела и брела во мраке, изнемогая от усталости и беспокойства. Прямые коридоры с полукруглыми потолками, скрипящее каменное крошево под ногами. Как можно разобраться в лабиринте проходов? Однако Ог шагал уверенно, точно очень хорошо знал, куда могут привести все эти повороты. Внезапно коридор расширился, перешел в круглый зал, довольно целый и чистый. Еж обо что-то споткнулся и заорал дурным голосом. Ог повернул к нему горящий факел, мрачно пояснил:
   - Видимо, тут жили люди, и не очень давно.
   Под ногами Ежа лежал человеческий череп. А у стены, аккуратно пристроенный, сидел истлевший скелет с остатками одежды и ржавым мечом в костяшках пальцев.
   "Они тут не жили, они умирали тут", - мелькнуло в голове у Птицы, но она лишь поправила Травку, громко сопевшую ей в ухо.
   - Вот оно, жилище хранителей карты, - проговорил вдруг Ог и поднял высоко факел. В стене Птица увидела двери. Деревянные створки выглядели совсем целыми, и даже железные запоры на них работали - Ог несколько раз повернул их в пазах, словно пытаясь убедиться, что это не сон и не видение.
   - Эти двери устанавливали не так давно, и сотни лет не прошло, наверное, - задумчиво заметил он.
   За крепкими дверями находился просторный коридор, полный дверей и шкафчиков, сработанных из дуба. Кто привез в пустыню дубовые шкафы? Разгадки не было, зато в соседней комнате они нашли еще несколько полуистлевших трупов. Ог зачем-то взял в руки то, что когда-то было человеческой кистью, и пояснил:
   - Порубали мечами их. Срезы ровнехонькие. И вон на той головешке тоже, - он мотнул головой в сторону темного черепа, чьи зубы до сих пор скалились в непонятной усмешке.
   Птица дрожала так, что язык не поворачивался задать вопрос. Поначалу она вообще думала, что тут все погибли от суэмского проклятия. Но раз Ог говорит, что этим людям просто отрубили головы - значит, так оно и было, скорее всего. Огу всегда видней.
   На самом деле Птице было все равно - отчего погибли эти люди, и когда они жили, и откуда у них множество хороших вещей, посуды, меховых одеял, которые сейчас покрывала многолетняя пыль. Ей хотелось убраться отсюда и поскорее.
   Ог вдруг наклонился и одним пальцем подцепил что-то с пола. В колеблющемся факельном свете Птица слишком хорошо рассмотрела браслет-оберег, очень сильно похожий на те, что делают в храме Линна. Только подороже, с серебряными крошечными бусинами и медными пластинами.
   Ог слегка покрутил браслет на пальце, после посмотрел на Птицу и ясно произнес:
   - Не помогли этим людям их обереги. Видишь, Птица? - глаза его строго и немного зло темнели в неверных отблесках факельного света, а в голосе слышались нотки усталости.
   Птица только торопливо кивнула. Она видит, видит. Надо бы убираться уже отсюда.
   Но Ог не торопился. Он осмотрел все комнаты, порылся в шкафах, опрокинул несколько ритуальных статуй зменграхов и разорвал несколько лент с колокольчиками, свисающих прямо с дверных проходов. Ленты, напоминающие о вознесенных молитвах в храмах духов Днагао.
   - Тут точно жили хранители карты, я в этом уверен, - сказал он наконец, доставая из одного из шкафов какие-то свитки, - интересно будет почитать их историю. Кто их так всех...
   Ог сунул свитки в седельный мешок, к деревянным картам, и маленький отряд, наконец, покинул и это помещение.
   Птица уже умирала от усталости, когда уходящий вниз коридор внезапно вывел в огромную, гулкую пещеру, где пахло влажной землей, и было довольно прохладно. Под ногами оказался ровный скальный камень, а веселое пламя факела отразилось от темной, маслянистой водной поверхности.
   - Вот, наконец, и подземная река. Я так и знал, что все проходы, что уходят вниз, наверняка приведут к этой реке.
   - Надхеги тут бывают? - беспокойно спросил Еж, вертя головой во все стороны.
   - Бывают, только чуть выше - там, где для них достаточно широкий проход. Нам их бояться не стоит, так глубоко под землей они не обитают. Приходят иногда на водопой. Их вообще тут не должно быть, видимо те, что нам встретились, пришли за самцом, которого я приманивал. Видимо, это были его самки. Самец был красивым, ничего не скажешь, даже немного жаль его.
   Голос Ога стал более веселым, и, слушая его рассказы, Птица понимала, что у нее не осталось уже сил ни для удивления, ни для страха. Хотелось только одного - поесть, выкупаться и лечь спать. И чтобы встать завтра утром - а над всеми ними сияет солнце и под ногами пролегают травы. Чтобы над землей оказаться, а не в этом мраке, где даже вода в реке выглядит совсем по-другому.
   - У меня тут вещи припрятаны, попробуем поискать. Как найдем, так и сделаем привал. Место там хорошее, удобное. Есть большой камень, чтобы развести около него огонь и согреться, - пояснил Ог.
   Они еще какое-то время брели по краю подземной реки, и темные воды с готовностью отражали свет факела. Тихие и молчаливые воды. Казалось, что река неподвижна, замерла, застыла под непосильным гнетом времени и земли. И казалось совсем странным, что далеко наверху над этой рекой пролегает сухая пустыня, так сильно нуждающаяся во влаге. И вода ведь совсем-совсем рядом... И в то же время - не достать. Уходит река вглубь, Птица это видела, убегает под толщу камня, скрывается в недрах, не желая давать жизнь иссохшим, выгоревшим до песка землям. Проклятая земля, потому что. Проклятие суэмцев - или баймов, ведь суэмцы иногда становятся баймами - держит это место в своей власти. И они сейчас тоже во власти страшного проклятия. Потому погибли и те люди, которые пытались жить в этих местах. Плохое это место, очень плохое...
   Отряд поднялся вверх и у огромной скалы, выступающей к самой воде, хозяин остановился. Заплясали на черной скальной поверхности оранжевые пятна света, появился проход - узкая щель, спрятанная под складкой скалы. Наплывы черной, застывшей смолы почти скрывали вход. Ог бесстрашно нырнул туда, и псы его остались стоять с поднятыми кверху ушами. Глаза их сверкали настороженно и недоверчиво.
   Птица и сама немного испугалась - вдруг хозяин не вернется, погибнет в этой пещере? Что они тогда будут делать? Как выберутся из проклятых подземелий? Но Ог быстро вынырнул из темноты, таща за собой увесистый тюк. Пояснил с довольной улыбкой:
   - Тут есть все, даже хворост для огня. Сейчас поедим, после поспим. В реке можно помыться, опасных тварей тут не водиться. А дальше путь будет простым и легким. Скоро доберемся до Каньона, и вы сможете оценить мой дом, - тут Ог улыбнулся еще сильнее и сказал, - там горят "вечные огни суэмцев". Так что, никакого мрака, ребята.
   Птица поежилась. Слова Ога о доме с "вечными негаснущими" огнями казались далекой и неправдоподобной сказкой. Настоящим для них сейчас было это подземелье, полное мрака и неизвестностей.
   В тюке Ога оказались дрова - почти полный тюк дров. И небольшой мешочек с сухими фруктами, пакетики с какими-то травами, баночки со странными снадобьями и копченное мясо, завернутое в промасленную бумагу.
   - Нормальная еда сейчас будет, - пояснил Ог и занялся костром. - Идите и отмойтесь, пока я тут готовлю. Мыло, Еж, возьми у меня в седельных мешках. И помойся первым, после попробуешь расседлать лошадей и покормить. В дальнейшем, когда окажемся у меня дома, это будет твоей задачей. Понял?
   Еж тут же отозвался:
   - Понял, конечно. У мамы Мабусы не было лошадей, и я никогда никого не расседлывал.
   - Ничего, я тебя научу. Давай быстрее, нам надо накормить и лошадей и девочек, а то Птица страшно злая, когда голодная.
   Последнюю фразу Ог произнес совершенно серьезно, но глаза его, ставшие даже немного синими, блеснули озорным весельем. И ужас, царящий в душе Птицы, немного ослабил свою хватку. Если хозяин шутит, значит, все не так уж и плохо. Да и она сама, если прислушаться к собственным ощущениям, боится сейчас не потому, что что-то чувствует, а, скорее, по привычке. От такого страха раньше очень помогали браслеты. Но теперь-то их нет, и надеяться не на что. Кому все-таки молиться Ог, интересно?
   Вода в реке оказалась ледяной. Ужасно ледяной, и Птица не решилась зайти в нее даже по щиколотку. Осторожно поливая ладошками, она торопливо смыла с себя пот и грязь, после привела в порядок Травку, которая морщилась и постоянно дергалась. Понимая, что замерзает, подхватила малышку и заторопилась к яркому, веселому костерку, что так уютно потрескивал у большой черной скалы. Краем глаза заметила, как жадно припали к воде хозяйские псы - видимо, пить хотели еще с того времени, когда все они были наверху, в жаркой пустыне.
   У Ога на сковородке уже потрескивали кусочки копченого окорока и пахли так, что у Птицы потекли слюнки. Землю покрывало расстеленное одеяло, сверху него лежал плотный плащ Ога.
   - Садитесь, сейчас поедим, - спокойно сказал Ог.
   Позже, когда Птица и Еж получили по несколько кусков мяса в свои глиняные мисочки, Ог тоже спустился к реке и слышно было, как он с разбега прыгнул в черные, холоднющие воды. И как он может быть настолько храбрым, чтобы купаться в такой темноте? Впрочем, вернулся он скоро, придерживая на весу раненую руку. С него капала вода, а с раны - скупыми каплями кровь. Птица поморщилась и отвернулась - ей доводилось видеть и больных, и увечных, но людей с открытыми ранами - никогда.
   Ог вытащил из сумки деревянную коробку, хлопнул крышкой об землю и достал пузатую темную бутылочку, видимо, с лекарством. Достал что-то странное, белое и мягкое, смочил в лекарстве и принялся осторожно обрабатывать длинные бороздки раны на руке. Морщился и изредка шипел сквозь зубы.
   - Тебе помочь? - осторожно спросила Птица и тут же разозлилась на себя за свою смелость. Чего лезть к хозяину, когда не просят?
   - А ты умеешь? - не поднимая головы спросил Ог и кинул очередную испачканную белую штуку на землю.
   - Нет, - коротко ответила Птица.
   - Тогда не надо.
   Впрочем, Ог и сам управился довольно быстро. Смазал края раны какой-то темной мазью, той самой, которой обрабатывал и ногу Ежу, после замотал чистой полоской ткани. Кинул в огонь белые штуки и сказал:
   - Твою ногу тоже надо осмотреть, Еж, и поменять повязку. Как ты себя чувствуешь?
   - Нормально. Болит, но совсем чуть-чуть.
   - Вот и славно.
   Ог сам накормил Травку, подкладывая ей в мисочку мясо, порезанное на маленькие кусочки, после сказал:
   - Холодно тут, потому придется нам всем как-то устраиваться вместе, иначе замерзнем. У меня есть еще одно одеяло - его хватит, чтобы укрыться всем четверым. Травку я пристрою около себя, а Еж ляжет между мной и Птицей, чтобы не замерзнуть. Там дальше видно будет.
   Едва закончили ужин, Ог взялся за миски, но тут Птица его остановила. Едва дотронувшись до его руки и пряча глаза, сказала:
   - Посуду я могу помыть. Умею.
   Ог улыбнулся, по-доброму, так, что снова обозначились ямочки на щеках - Птица бросила на него короткий взгляд и тут же опустила ресницы - и сказал:
   - Отлично. Давай.
   Наконец посуда была вымыта, лошади расседланы и накормлены - и тут уже старался Еж. И даже нога мальчишки была обработана. Уставшая Птица растянулась на одеяле и почувствовала рядом с собой теплый бок хозяйского пса. Бояться уже не осталось никаких сил, она закрыла глаза и провалилась в сон.
   Проснулась она от того, что ей страшно захотелось по маленькой нужде. Костер по-прежнему трещал где-то сбоку, у каменной скалы, отчего скала нагрелась и отдавала мягкое приятное тепло. Лежать рядом с псом и Ежом было удобно и хорошо. Ноги все еще гудели от усталости, но это было приятное ощущение, и Птица с надеждой подумала, что хорошо было бы подольше полежать и отдохнуть. Чтобы ночь подольше не заканчивалась. И тут же обозвала себя дурой. В этих пещерах ночь не заканчивается никогда.
   Осторожно выбравшись, Птица поднялась и увидела хозяина, сидящего на краю одеяла. Ог держал в руках свитки, немного хмурился и временами подбрасывал дрова в огонь. За спиной его, прижавшись боком, посапывала заботливо укрытая одеялом Травка.
   Ог даже не глянул на Птицу. Торопливо сбегав за угол скалы, Птица вернулась, но, вместо того, чтобы пролезть на свое место между Ежом и собакой, она села на корточки у огня и протянула к пламени руки. Даже самой себе Птица не осмеливалась признаться, что ей интересно рядом с хозяином. Об этом и думать не стоит, иначе все мысли Ог поймет не глядя на нее, Птицу.
   - Еще одну ночь проведем в этих подземельях - и все. Дальше выберемся наружу прямо у Каньона Дождей, - тихо сказал Ог, не отрываясь от свитка.
   Птица чуть не сказала по привычке: "Да, господин", но вовремя спохватилась. Зачем она тут сидит рядом с хозяином? Почему сразу не пошла спать? Вот, глупая!
   - А ты знаешь, Ог, историю суэмцев? - послышался вдруг сонный голос Ежа.
   - Знаю, - последовал короткий ответ.
   - Расскажи, а?
   Вот нахал! Хозяин ему что, странствующий развлекатель, что ходит по тавернам и рассказывает древние легенды и поверья?
   - Что там рассказывать? - Ог пожал плечом, - Суэма когда-то была могущественной страной, а кроме Суэмы других стран не было. Только она одна во всем этом мире. И люди в ней не знали смерти и болезней. Они умели делать удивительные вещи, от которых их жизнь становилась легкой, светлой и приятной. Но однажды люди нарушили единственное и главное повеление Создателя и открыли Дверь в Храме на горе Верблюжий горб. С той поры к ним и пришло проклятие. Древний город Хаспемил опустел, потому что его жители переродились, превратились в выродков-баймов. После в баймов стали превращаться почти все суэмцы, жившие на севере.
   Ог свернул свиток и посмотрел на Птицу темно-серыми глазами:
   - Главное проклятие суэмцев заключалось в том, что они изменялись не внешне, а внутренне. Был один человек - стал совсем другой. Суэмцы могут чувствовать своих перерожденных. Так и появились проклятые, баймы. А уже после в Суэме стали появляться люди наподобие нам. Наши предки пришли сюда из других миров, после Первой большой войны с баймами. Построили города, королевства. Мы не такие умные и сильные, как суэмцы, и мы не живем столько лет, сколько живут они. У суэмцев смерть не имеет такой власти, какую она имеет у нас. Их земля и Создатель дают им многие сотни лет для жизни, и они не умирают от болезней и немощей да и не знают, что это такое.
   - А они вообще умирают? - тихо спросил Еж.
   - Да. Пожив лет семьсот, они уходят к Создателю - так это у них называется. Они так и прощаются со своими умершими: просто говорят "Встретимся у Создателя".
   - А разве Создатель их не проклял? - осторожно проговорила Птица, по-прежнему стараясь не смотреть на Ога.
   - Создатель никого не проклинал. Суэмцы сами взяли на себя то, что не следовало брать. Проклятие распространяется только на тех, кто переродился, на баймов. Но ведь немало суэмцев остались верными Создателю и не поддались чарам Двери. Они по-прежнему живут в Суэме, они отстояли свои земли во Второй Великой войне с баймами. А дверь закрыли люди, пришедшие из других миров. Наподобие нас.
   - Да, я слышал про Избранных, - тут же спохватился Еж, - про них немало всякого рассказывают. Про особенный меч, что может сразить даже духов Днагао. И про то, как был убит Великий Дракон Гзмарданум.
   - Что, прямо вот так, в темноте и хочешь поговорить о Гзмардануме? - усмехнулся вдруг Ог.
   Птица нервно моргнула и по привычке схватилась за запястье. Нахмурилась и пожелала внутри себя Ежу провалиться. Опять болтает на ночь глядя. Глупая привычка!
   - Да нет, просто... просто вдруг ты знаешь что-то интересное... - пробормотал, смутившись, мальчишка.
   Ог усмехнулся, мотнул головой, хрустнул свитком, свернув его и положив к себе на колени. Посмотрел на Птицу, пристально, с легкой улыбкой и спросил:
   - А ты хочешь послушать интересных историй?
   Птица не знала, что сказать. Про Гзмарданума она точно не желает слушать тут, в темноте и мраке, когда смерть бродит совсем рядом, хватает за руки и дышит в затылок. Но ей хочется послушать Ога, точно хочется. И посмотреть, как становятся светлыми его странные глаза, меняющие свой цвет.
   Птица неопределенно пожала плечами и ничего не сказала.
   - Скажи, давно ты умеешь чувствовать животных? Надхегов, например?
   Подняв с земли тоненькую веточку, Птица удивленно вскинула брови, тихо ответила:
   - Я не умею чувствовать животных. Это странно, кто это умеет? - веточка тихо хрустнула в ее пальцах.
   - Я умею. Но ты тоже умеешь. Присутствие надхегов ты почувствовала еще до их появления, еще когда они только пробирались по проходам. Значит, ты обладаешь некоторыми... м-м-м... скажем - способностями. Так? Что еще ты умеешь?
   - Читать заклинания она умеет, - звонко проговорил Еж и поскреб затылок.
   - Это я тоже знаю, - Ог помрачнел немного, - но мы вроде бы договорились, что заклинания Птица больше читать не станет. Это и есть темная магия, которая привлекает к нам химаев.
   - Почему же к жрецам химаи не приходят? - спросила вдруг Птица. - Они ведь тоже читают такие заклинания?
   - Почему? - Ог медленно взял в руки полешко и пристроил в огонь, после снова заговорил. - Потому что у них договор, и у них есть те, кто их защищает от химаев. Только вам это видеть не дано. Химаи, собственно, не плохие животные, они защищают земли от колдовства. Но те, кто заключил договор ради темной магии, имеют защиту от этих тварей. В день, когда ты, Птица, стала бы жрицей Набары, ты бы тоже заключила договор, и химаи перестали бы тебя беспокоить.
   - А теперь, когда... - Птица замялась. То, как Ог называл посвящение в жрицы, казалось непонятным. Дим-Хаар никогда не говорил ни о каком договоре. Да и Хамуса о нем не упоминала. Что это еще за договор?
   - А когда у меня нет этого договора, ко мне будут опять приходит химаи? - наконец Птица смогла задать нужный вопрос.
   - Если ты не будешь заниматься темной магией и читать заклинания, они не будут к тебе приходить.
   - Но ведь заклинание - это не темная магия, - Птица смотрела на огонь и злилась сама на себя, что никак не замолчит и все задает свои вопросы. Но ей хотелось теперь уже разобраться хоть чуть-чуть во всем том непонятном, что ее окружало теперь, - Заклинание снимало с Травки судороги, как теперь обходиться без него?
   - Ты уверена? Ты знаешь, что значат слова этого заклинания? Ты знаешь причину Травкиных судорог? Ты знаешь, что за связь между тобой и этой малышкой?
   Птица даже головой не стала мотать в знак того, что ничего она не знает. Ог и так это слишком хорошо понимает.
   - Вот именно, Птица, ты ничего не знаешь. Ты - как игрушка в руках умелых колдунов. Тебя научили определенной формуле, и ты повторяешь ее, думая, что делаешь добро для себя и для Травки. А на самом деле все гораздо сложнее.
   - Ог, но Травка очень страшная! - воскликнул Еж. - Даже я боюсь ее припадков и никогда не связываюсь с ней. Только Птица умела с этим справляться!
   - Припадки Травки - это из-за состояния ее организма. С этим я еще толком не разобрался. Сложно разобраться в том заклятии, которое наложено на вас, Птица. - Ог замолчал, задумчиво глядя в огонь.
   Птица больше не спрашивала ни о чем. Уж лучше бы они разговаривали о Гзмардануме - меньше было бы страху. А теперь что ей думать? Что она читала страшные заклинания, о которых и понятия не имела? Что она не заключила договор о защите, и теперь кто ее будет защищать? Хозяин?
   Видимо, Ог уловил и эти ее мысли, потому что хмыкнул, немного ехидная улыбка появилась на его губах, и он выразительно глянул на Птицу. Прямо в глаза глянул, и Птица не решилась убрать взор. Кивнул и еле слышно произнес:
   - Да. Правильно. Теперь буду я.
   По коже Птицы пробежал озноб, душу охватил ужас, будто попалась она в клетку, из которой нет выхода. Даже мысли она не может спрятать свои, не то, что сохранить жизнь. Ничего себе защита у нее появилась...
   - Травку вашу просто мало любили и мало заботились. Сил у нее совсем не осталось. Кормить ее надо и любить, - пояснил хозяин.
   Птица дернулась и снова удивилась. Травку - любить? Да она еще ребенок, как она может отдавать свою любовь мужчине? Страшный, странный ребенок. Нет, есть, конечно, и те, кто предпочитает получать любовь детей, но они как-то не говорят вслух об этой своей странности. Просто покупают рабов для утех, и люди о таком говорят в полголоса, потому что не очень прилично все же. Это странность, неприличная увлеченность, о таком лучше помолчать. А тут - хозяин говорит вслух. Любовь от ребенка?
   - Да как же ей отдавать свою любовь, когда она еще совсем маленькая? - не выдержав, спросила Птица.
   - Создатель! Какие вы... - Ог хлопнул себя по коленям, взъерошил черные волосы, что падали до самой шеи, зло нахмурил брови и заговорил. - Вы неправильно все понимаете. Вас неправильно научили. Любовь - это не значит плотские утехи между мужчиной и женщиной. Любить - это значит жалеть, помогать, утешать, поддерживать, говорить добрые слова, помогать во всем и быть другом для того человека, которого любишь. Это совсем другие отношения. Не рабы и хозяина, не жрицы и покупателя. Это отношения близких и родных людей, которые любят друг друга. У вашей мамы Мабусы были дети? Не были, сам знаю. В вашем Линне все перевернуто с ног на голову. Родных детей не любят, жен тоже не любят, а ходят в храм Набары, все до единого, и получают любовь продажных жриц. Вы заменили настоящие чувства на ложь, вот в чем дело!
   Птица не поняла ничего из того, что говорил Ог. Ни-че-го-шеньки! Но ей не хотелось, чтобы хозяин посчитал ее полной дурой, потому она поднялась и спросила:
   - Можно я пойду спать?
   - Иди, конечно, - Ог вздохнул и снова принялся за свои свитки.
   Еж понял, что разговор окончен и завозился около Травки, устраиваясь поудобнее. Когда Птица опустилась рядом с ним, горячо прошептал:
   - Жаль, что хозяин не рассказал о Гзмардануме.
   И тут Птица поняла, что с удовольствием бы врезала ему. Дала по башке так, чтобы кумпол зазвенел, и поменьше осталось в нем глупости...
  
   Глава 21
   В прошлом году Праздник Золотых колокольчиков слишком затянулся. Солнце уже вовсю поднялось над Линном, а через крыши домов, верхушки деревьев и скаты храмов все еще перетекал легкий звон маленьких медных колоколов с башни Набары. Все еще гудели улицы, доносились пьяные крики, женский визг, хохот и неприличные слова. Слова, которые на празднике произносили все.
   Дань Набаре была принесена, похоть выпущена на волю, и жрицы, утомленные от любовных ласк, лежали прямо на горячих плитах города, обнаженные, растрепанные, разомлевшие. Их золотые сережки и браслеты поблескивали в лучах только что взошедшего солнца и темной вязью проступали замысловатые татуировки на плечах и животах. Пьяных и уставших жриц не трогал никто. Обижать девушек Набары считалось страшным грехом, за который вешали тут же, на площади, не созывая старейшин и не вынося приговор. Считалось, что если кто убьет обидчика жриц - тот заслужит особую благосклонность Набары.
   Птица - по тем временам она была Нок - выбралась рано утром из дома, чтобы принести жертвы в храме духов Днагао. К храму Набары она не смела даже приблизиться, негоже женщинам проходить около священных ступеней богини любви. Птица шла босая, в корзинке у нее лежала связанная парочка голубей, которых мама Мабуса купила еще вчера. Самой хозяйки до сих пор не было дома, и Птица понимала, что может легко встретить ее здесь, на теплых улицах, растрепанную и раздетую, сладко улыбающуюся и пьяную от длинной жаркой ночи Праздника Золотых Колокольчиков. Через год, всего лишь через год - Птица тогда очень на это надеялась - и она сама будет принимать участие в общем веселье, как одна из лучших жриц Набары.
   Дим-Хаара она встретила на ступенях храма. Старик стоял, подняв голову к небу и щурился на легкие, еле заметные облачка. Края облачков нежно розовели и казались свежими и легкими, точно тот ветер, что еле заметно дул с бухты.
   - Надеюсь, духи услышали наши молитвы, - тихо сказал Дим-Хаар и взял из рук Птицы корзинку. Он был абсолютно трезвым и немного грустным.
   Птица не ответила жрецу - да и не должна была отвечать. Сложила ладони, поклонилась три раза. Произнесла молитву духам Днагао.
   Дим-Хаар вдруг положил руку ей на плечо и голос его стал совсем тихим и хриплым:
   - Иногда я думаю - зачем возник этот прекрасный мир? Какое наше место на этой земле? Для чего нас создал Создатель? Только ли для того, чтобы получать наслаждение от шумных праздников?
   Птица слышала о Создателе - каждый ребенок Линна знал, что Создатель творил миры, и проклятую Дверь и удивительную Суэму. Но духи Днагао были гораздо ближе, чем Создатель, и их правила и традиции все жители неуклонно соблюдали. Так было принято со времен предков. Птица ничего не ответила Дим-Хаару.
   Жрец совершил обряд, отдал пустую корзинку ей и задал несколько вопросов о Травке. После опустил ладонь на голову Птице и произнес хрипло и непонятно:
   - Да пошлет тебе Создатель свое благословение, девочка. В тебе сокрыты огромные силы, на тебе лежит особая печать. Я и сам не знаю, имел ли я право делать то, что сделал. Гнев Создателя будет на мне непременно. Духи Днагао тоже страшны в гневе, но и их создал Создатель. И кто знает, может все мы страшно ошибаемся, что не прислушиваемся к вере суэмцев, а создаем себе других богов. Пусть Создатель простит меня за то, что я сделал, я прошу Его об этом день и ночь. И ты прости меня, девочка.
   В то жаркое солнечное утро Птица ничего не поняла из слов Дим-Хаара. Все пролетело мимо ушей, и остались лишь мысли о том, что она особенная, и будет особенно красивой жрицей. Уже тогда, год назад все в таверне мамы Мабусы восхищались ее красотой, мужчины щипали ее за бедра и обнимали за талию, поднимали указательными пальцами подбородок и долго разглядывали глаза, губы и щеки.
   Но сейчас, проснувшись в сумраке пещеры, озаренном лишь светом небольшого костерка, Птица вдруг с удивлением поняла, что имел в виду Дим-Хаар. Конечно, он имел в виду необычные способности Птицы, к которым она сама относилась как к чему-то самому обыкновенному. В ней, в Птице, есть особые силы и на ней лежит особая печать. Вот что тогда сказал Дим-Хаар. Он всегда был добр к ней, но это потому, что сам, видимо, совершил тот обряд, что связал ее и девочку Травку. Как странно, что ничего Птица об этом не помнит.
   Зато теперь она вдруг поняла, что умела обращаться с заклинанием так, что оно срабатывало и помогало. Умела создавать невидимую стену собственной волей - а Еж этого не умел. И надхегов она чувствовала точно так же, как это делал Ог. Вот что она умеет! Вот почему была ценна для Дим-Хаара и вот что увидела Хамуса, когда кидала кости на Птицу!
   Хамуса увидела ее силу, и кости очень хорошо это почувствовали. Потому все три кубика повернулись самой лучшей гранью. Правда ли это, или кости просто подчинились невидимым способностям Птицы? Или это сотворил охотник Ог? Если Ог обладает огромной силой, значит ли, что его тоже проводили через обряды в храмах жрецов?
   Птица поднялась и осмотрелась. Утро или уже день? Который час? Как можно определить время в такой темноте?
   Хозяин не спал. Непонятно было - ложился он вообще или так и просидел у костра, вглядываясь в свитки? Теперь Ог пристроил над огнем небольшую посудину с вытянутым носиком, которая была припрятана у него в том самом тюке, что хранился в пещерке, и из носика валила тонкая струйка пара.
   - Сейчас приготовлю чай. У вас в Линне пьют только кислое разбавленное вино да отвары из шелковицы и смородины. А у нас в Каньоне Дождей очень любят чай.
   О напитке под названием "чай" Птица немного слышала от торговцев. Те жаловались, что в Линне вовсе нет спроса на этот товар. Сейчас опасливо покосившись на мисочку, куда Ог налил янтарную горячую жидкость, Птица только пожала плечом.
   - Попробуй, - велел Ог и насыпал в жидкость немного странного белого песка, - чай с сахаром. А дома у меня будет и чай с медом. Здорово, вот что скажу тебе, Птица.
   Птица с опаской принюхалась, но запах показался знакомым и немного приятным. Похоже пахли травы у Хамусы в хижине. Она отхлебнула немного, после еще. Обычный травяной отвар, правда не такой терпкий и вовсе не горький. Сладкий и приятный. Пожалуй, чай можно даже назвать вкусным.
   Хозяин налил и себе в мисочку чаю, лениво и спокойно сказал:
   - Меня зовут Саен. Это мое настоящее имя. Вы можете называть меня именно так. Еще одна ночь - и мы будем в Каньоне Дождей. Уверен, вас впечатлит это место.
   Имя хозяина ничего не говорило Птице. Звучало оно по-суэмски, это суэмское имя. Но значение его Птица не знала и никогда раньше не слыхала. Саен - так Саен. Птица кивнула и снова отпила немного горячего чая. Необычный напиток согревал и хорошо утолял жажду. Настоящее имя охотника Ога все еще звучало в голове музыкой далекой земли.
   Хозяин выглядел довольным и отдохнувшим. Видимо, близость родного дома радовала его. И еще, видимо, он понимал, что самые страшные опасности остались позади. Они преодолели и химаев, и Речных людей и даже справились с драконами. Вернее, это хозяин справился с ними. И совсем скоро их долгое и опасное путешествие закончиться и все они будут в безопасности. Только теперь Птица поняла, как сильно желает этого - безопасности. Чтобы можно было ложиться спать вечером и не бояться, что тебя сожрут химаи, подстрелят Речные люди или сгрызут ужасные драконы. Покоя и безопасности - вот чего хочется больше всего.
   Проснулся Еж, сходил к реке умылся, медленно и осторожно ступая по выступающим из земли камням. После устроился у огня, и лицо у него было такое, точно он обдумывает новые вопросы. Хозяин и ему сказал свое настоящее имя. Еж тут же спохватился:
   - А что оно означает?
   Хозяин легко пожал плечом, бросил на сковородку очередную лепешку и пояснил:
   - Старое суэмское имя. Сейчас мало кто помнит, как образовывались имена в Суэме. Это имя еще с тех времен, когда не была открыта Дверь.
   - А кто называет тебя Огом?
   - Люди Линна и окрестностей.
   - Ты не хочешь, чтобы они знали твое настоящее имя? - уточнил Еж, не сводя глаз с хозяина.
   - А зачем им мое настоящее имя? Для них важно было, что я умею убивать драконов. К тому же старейшины города слышали обо мне - драконов мне приходилось убивать не раз, и слухи о моих охотах доходили и до них. Везде меня знают как охотника Ога, так удобнее.
   Хозяин вдруг улыбнулся, совсем чуть-чуть, приподнял руку над землей, и сложенные рядом с ним поленца поднялись в воздух. Несколько полешек зависло в паре ладоней от земли, слегка покачалось и медленно поплыло к пылающему костру. Еж выпучился на эти полешки так, точно они были маленькими копиями драконов. Хозяин улыбнулся еще шире, и оба поленца полетели в огонь. Взметнулось пламя, сковородка сама собой сдвинулась с крайних углей, на которых стояла, и лепешка сама собой перевернулась.
   - Это... это что? - пробормотал Еж и растерянно схватился за нижнюю губу. Он всегда так делал в минуты особого напряжения - теребил пальцами нижнюю губу или тер кончик носа.
   Птица вопросов не задавала. Она слишком хорошо помнила, как умер надхег, распластавшись перед Огом. И хозяин не делал ничего - вернее, делал, но невидимым образом. Он умеет воздействовать на расстоянии, а управляться с деревяшками гораздо легче, чем с драконом, это совершенно ясно и понятно.
   - Я умею передвигать предметы на расстоянии, - спокойно пояснил хозяин.
   - Но как ты это делаешь? - Почти шепотом пробормотал Еж, все еще тараща глаза на охваченные огнем дрова.
   - Так же, как и ты протягиваешь руки и берешь то, что тебе надо. Только я это делаю мысленно, силой своего духа.
   - Духа? - Глупо переспросил Еж, и по его лицу было видно, что он ничего не понял.
   Птица не смогла удержать улыбку. Ну и глупец же Ежик...
   Сковородка двинулась на место, и вновь зашипело на ней растопленное сало, на котором хозяин жарил лепешки. Ог повернулся и глянул на Птицу. С улыбкой и смешливыми отблесками огня в глазах. И Птица вдруг смутилась. Не так, как раньше, не со злостью и непониманием. Она почувствовала, что хозяин хочет произвести впечатление, и вовсе не на Ежа. Ощущение это было слабым, она даже не успела обдумать его как следует. Смущенно кивнула в ответ и промолчала. Она просто не знала, что должна сказать на это. Какие тут должны быть слова? Похвалить? Так ведь рабы не хвалят своих хозяев. Громко восхититься? Но Ог сразу уловит фальш...
   - А что ты еще умеешь, Ог? Умеешь вызывать огонь? - Ежу пришла на ум новая мысль, и он тут же высказал ее.
   - Называй меня Саеном. В Каньоне Дождей меня называют именно этим именем, - хозяин повернулся к Ежу, - Огонь вызывать я не умею. Огненные стрелы пускать тоже. Но заставить человека выполнять мою волю могу, это мне вполне под силу.
   Птица не удивилась. Она это почувствовала сразу, еще когда только выбирались из Линна. Для нее это не новость. Странно, что хозяин решил откровенно говорить с рабами - вот это удивляло. Но уже не так сильно, как раньше. Птица поняла, что Саен - необычный хозяин, такой же необычный, как и его настоящее имя.
   Последней проснулась Травка, и хозяин тут же усадил ее рядом с собой и принялся кормить. Поил сладким чаем, совал в руки лепешки и изредка дотрагивался ладонью до ее спины. Травке такие прикосновения не нравились - она вообще не любила, когда до нее дотрагивались. Любые прикосновения не любила. Потому Травка дергалась, ежилась и изредка мотала головой. Птица пристроилась на парочке поленцев, лежащих у костра, жевала лепешки, запивала их чаем, который ей пришелся по вкусу, и краем глаза наблюдала за Саеном.
   Настоящее имя очень ему шло, и Птица время от времени произносила его в мыслях, словно обкатывала и обдумывала. Мягкое, короткое, легкое. Как пение ветра, или как шум прибоя на пляже. Саен. Настоящее имя, занесенное в Книгу Живущих. Может, однажды хозяин скажет - в каком храме было записано его имя, и тогда Птица будет знать, каким богам молится Саен.
   Прикасаясь к Травке, хозяин делился собственной силой - это Птица тоже чувствовала слишком хорошо. Каждое прикосновение - как небольшой ручеек. Для Травки - это дополнительные силы, чтобы выдержала долгий путь. Во время этой своей заботы о малышке хозяин казался немного другим. Зрелым и опытным. Сколько ему лет? Щетина на его щеках немного отросла за пару суток, но лицо - глаза, брови, губы - все приняло более мягкое выражение. Будто Саен стал не хозяином им, а старшим братом или хорошим другом. В такие минуты казалось, что ему лет тридцать-тридцать пять. Или чуть больше. А когда совсем недавно Саен, с хитрой улыбкой двигал в воздухе поленца, то походил на юнца, забавляющегося простенькими фокусами. И Птица так и не могла угадать - сколько лет их хозяину.
   После завтрака двинулись в путь. Теперь у них были только две лошади. Саен взял себе Травку, пристроил перед собой в седле. Ежу велел забраться на лошадь Птицы. Это оказалась страшно неудобно, но зато Еж не дергался, не пытался заехать макушкой в подбородок и не пыхтел тяжело и странно. Хотя постоянно вертелся и говорил всякую ерунду о драконах, древних людях и их призраках. Темная подземная река особенно его впечатляла, и он то и дело пытался понять, водиться ли тут страшная зубастая рыба и плавают ли драконы в этой воде.
   Видимо, Саену надоела мальчишкина болтовня, потому что внезапно он обернулся, поднял брови - в факельном свете хорошо читалось раздражение у него на лице - и велел:
   - Еж, не болтай ерунды. Я же сказал, что драконов тут нет, значит, их нет. Сейчас тут безопасно, потому давайте меньше болтать и быстрее ехать. Чем быстрее выберемся отсюда, тем будет лучше.
   Птица отвесила подзатыльник Ежу и шепотом велела:
   - Замолчи и не зли хозяина, болтун.
   Собаки бежали рядом с лошадьми, молчаливые и верные. Темнота подземелий, судя по всему, их не пугала вовсе.
   Птица долго не могла понять - как хозяин определяет время в такой темноте, ведь солнца они не видят и потому не могут понять - который час. Может, сейчас вовсе не день, а ночь? Но когда после нескольких часов пути снова сделали привал, Птица неожиданно заметила, как Саен достает из кармана штанов круглую железную коробочку с открывающейся крышкой и поняла, что у хозяина есть часы. Этот хитрый инструмент, определяющий время и без Великого Светила, имели только самые состоятельные жители Линна. Владельцы судов, капитаны, старейшины.
   Часовым мастерством владели суэмцы и секретов своих никому не раскрывали, потому это удивительное приспособление привозили из Суэмы торговцы и просили за него слишком большую плату. Часы стоили очень и очень дорого. Как ими пользоваться - Птица понятия не имела. Странная штука, маленькая, блестящая и таинственная. И вот, оказывается, Саен владеет часами и знает, как определять время по ним. Значит, их хозяин очень умный человек, потому что не каждый смертный понимал такую премудрость. И богатый, раз смог позволить себе дорогостоящую и редкую вещь.
   Еж, заметив, как хозяин убирает круглую коробочку в карман штанов, тут же шепотом спросил у Птицы:
   - Это у него что?
   - Часы, - четко ответила Птица.
   Она старалась говорить потише, но Саен все равно услышал.
   - Да, это часы. Позже я научу вас определять время по ним. Вам это пригодиться.
   Вот тут Птица удивилась. Он их научит определять время? Да зачем это рабам? Для них время не существуют, есть только хозяйские приказы и работа, которую надо выполнять. К чему рабам уметь различать время по часам, когда на небе есть солнце? Определяй себе, сколько хочешь...
   В Линне старейшины хотели собрать деньги со знатных горожан, чтобы соорудить большую башню и нанять суэмских часовщиков. Тогда бы в городе были общие большие часы, и каждый мог бы определять время по ним. Но никто не согласился. К чему такая большая трата денег, когда солнце светит всем бесплатно, и можно смотреть на небо и понимать время по солнцу? Это просто глупость - вот что сказали все горожане. И Птица была абсолютно с этим согласна.
   А теперь правила поменяются, так что ли? И придется учиться совершенно новым вещам?
   Между тем свод пещеры, по которой они двигались, поднялся высоко, а река наоборот, стала узкой и торопливой. Местами из земли и стен выступали остатки древних мостов - полукруглые арки щетинились обломками кирпичей, железными прутьями и тянулись в темноту, к невидимым стенам и выходам. Впереди свод пещеры подпирали гигантские колонны, и огонь факела странным образом отражался на тонких линиях не совсем сохранившихся надписей. Будто пробегал слабым отблеском, заставляя буквы сиять тусклым, красноватым светом.
   "Да благословит вас..." - прочитала Птица. Внизу виднелось лишь окончание "... ель" и глубокие выбоины, делавшие колонну щербатой и кривой.
   - Старинная и утраченная технология, - обернулся к ним Саен, - даже в Суэме уже не умеют делать такие вещи. Буквы накапливали свет и светились в сумраке. А представьте, как они горели, когда свет был повсюду, и не факельный, а электрический, как вы называете его - "негаснущий".
   Еж удивленно уставился на колонны, открыл рот и схватился пальцами за нижнюю губу.
   - Какие огромные... - Только и прошептал он.
   Птица тоже задрала голову, пытаясь рассмотреть очередной гигантский столб, и попробовала прочесть то, что на нем было написано. "Да управит Он путь для вер..." Последнее слово и тут стерлось, или отблесков факела оказывалось недостаточно для удивительных букв.
   - Да управит Он путь для верных. Вот что тут было написано, - пояснил Саен.
   - Кто такие верные? - тут же спросил неугомонный Еж.
   - После узнаете. У вас еще будет для этого время. Времени у вас будет достаточно, - в голосе хозяина послышалась добрая улыбка.
  
   Глава 22
   Статуэтки Набары выполняли из дерева и покрывали золотом. Матерью живущих, богиней любви и плодородия, источником страсти называли Набару в Линне. Птица не раз видела статуэтки, которые в четвертый день каждого месяца носили по городу одетые в прозрачные шелковые туники жрицы, держа на плечах шесты от легких деревянных переносок. Во время таких шествий каждый мог кинуть денежное приношение Набаре прямо в золотую мисочку у подножия богини. Золотая фигурка Набары представала перед жителями совершенно нагой, но обязательно с четырьмя руками. Одна пара протянута вперед и украшена миниатюрными золотыми браслетами, а другая поднималась вверх с ворохом полных колосьев, клонящихся вниз от тяжести зерен. Набара давала жизнь - так считали в Линне, потому к храму ее мужчины всегда приносили зерна пшеницы, подсолнечника или риса - священные знаки богини. И золото - Мать живущих очень любила золото, и в ее храме главными цветами были золотой и алый. Алые прозрачные ткани на жрицах, на самой статуэтке и даже витражи на окнах сияли красным и желтым.
   Но Птице Набара явилась совсем другой. Нагой, абсолютно синей, с черными губами и огромными черными глазами. Двигаясь стремительно и бесшумно, синетелая богиня приблизилась, и от нее потянуло мертвенным холодом. Запахло гнилой рыбой и солью, и толстые, налитые черной кровью губы богини еле слышно прошептали:
   - Ты моя жрица, Нок. Ты моя жрица...
   Синие груди Набары воинственно поднимались и опускались, круглый живот казался совсем рядом, и Птице представлялось, что он мерзкий и холодный. Ни ответить, ни двинуться Птица не могла. Зловонное дыхание Набары сковывало и забирало ясность мысли. Затягивалось все синим туманом, и только совсем близко шептали черные губы:
   - Впусти меня, Нок, впусти меня. Я пришла за тобой, впусти же меня... произнеси свое заклинание...
   Птица увидела, как тянуться к ней руки, покрытые зеленоватой слизью, как шевелятся толстые пальцы с позеленевшими кольцами. Пальцы, покрытые сухой морской травой. Набара вдруг выбросила вперед одну из четверых своих ладоней, разжала кулак, и перед лицом Птицы зашевелились толстые голубые черви.
   - Впусти меня, или я наполню твое чрево червями... - прошептала Набара и поднесла ладонь к самому лицу Птицы.
   Черви воняли гнилью и шевелились, шевелились, шевелились. Прямо перед губами Птицы, и она не могла ничего сделать, не могла двинуться, мотнуть головой. Даже сжать губы не получалось...
   Беспомощность сковала и накрыла, точно тяжелая волна прибоя, из которой нет сил выплыть. Что же делать? Читать заклинание? Знакомые слова тут же возникли в голове. Надо только прочесть и представить стену между собой и богиней Набары. Но ведь Птица сама хотела быть жрицей богини любви, это ее собственное желание! Она мечтала об этом, стремилась и ожидала столько лет! Неужели сейчас она отступит?
   Может, надо впустить Набару?
   - Ну, же... впусти меня, иначе внутри тебя поселяться черви...
   Позвать на помощь. Надо позвать на помощь Ога, или Саена - не важно, как правильно его называть. Он знает, что делать, он сказал, что будет защищать!
   - Саен! - то ли подумала, то ли закричала Птица. Вновь и вновь она повторяла это имя, пока резкий крик не вырывался из ее рта, не зазвенел, заставив отпрянуть Набару. Синетелая богиня разлетелась на мелкие осколки, как будто глиняная статуэтка, которую по недосмотру уронили на пол. Птица почувствовала, что ее трясут, поднимают и с явным облегчением открыла глаза.
   Над ней стоял хозяин, приподнимал за плечи и ласково приговаривал:
   - Все в порядке, Птица, все в порядке. Она ушла. Набара не придет больше, просто проснись. Слышишь меня, Птица? Кивни головой, если слышишь.
   - Слышу... слышу... - одними губами проговорила Птица.
   - Вот и славно. Попробуй подняться, чтобы сон окончательно развеялся. Приснилось тебе все, Птица, сюда Набара не приходила и не решилась бы прийти. Она являлась только тебе и во сне, а это не так страшно.
   - Она была синяя... - Пробормотала Птица усаживаясь и поднимая глаза на Саена.
   Хозяин смотрел немного грустно, и зрачки его казались совсем темными. Он опять пользовался своей силой? Или просто злился?
   - Все в порядке, Птица. Это места тут такие. Вернее, на верху, над нами. Там, на поверхности находятся Курганы Ламуца. Слышала о таких?
   Как не слышать? Эту жуткую легенду рассказывают по вечерам матери Линна своим детям. И мама Мабуса тоже рассказывала ее Ежу и Птице, когда те были поменьше.
   Саен подкинул в огонь дров, и когда ленивое пламя вцепилось в кору полешек, повернулся к Птице. Сел рядом, заботливо подоткнул одеяло на Травке. После заговорил, лениво и медленно:
   - По преданиям раньше, несколько сот лет назад на месте этих курганов стоял храм Набары. И возлюбленную Ламуца ее родители продали в этот храм. Так же, как и тебя. Это чудовищно, когда родители продают собственных детей, но беда в том, что не все могут прокормить столько, сколько рождается. Для равновесия вполне достаточно троих - двоих сыновей, чтобы помогали с охотой и на поле, и одной дочери, чтобы выгодно продать ее замуж и получить откуп. Весь остальной излишек ребенков продают. Так ведь? Жрецам, Ордену всех Знающих. Кто купит - тому и продадут. Вот и любимую Ламуца продали, едва ей сравнялось четырнадцать. А он был сильный воин, и братьев родных у него было четверо, и двоюродных три раза по четверо. Потому Ламуц решил вернуть свою девушку и напал на храм Набары и на город, в котором он стоял. Но связанные священным обетом жрицы подожгли храм и сгорели в нем, принеся себя в жертву любимой богине. Вместе с ними пожар уничтожил и половину города, и когда Ламуц добрался до этих мест вместе со своими жестокими братьями, полный гнева и жажды крови, от города и храма осталось лишь пепелище и несколько хижин на окраине. Ламуц сжег оставшееся, и поклялся отомстить всем храмам. А уцелевшие жители прокляли его именем Набары и предрекли скорую гибель, потому что по их словам никто, осмелившийся восстать против богов, не остается в живых. И Ламцу погиб этой же ночью - он и все его братья, от кровожадных надхегов, вышедших из подземелий. Так говорит легенда. Ламуца и всех его братьев похоронили в этих местах, насыпав Курганы и назвав их Местью Набары. Потому и приснился тебе плохой сон - наверху неспокойное место. Мало кто отважится оставаться там на ночь.
   Птица слушала знакомую историю и чувствовала, как стынет в ее жилах кровь. Ее стало колотить, точно в лихорадке, и она тщетно пыталась укрыть ноги одеялом, чтобы хоть как-то согреться. Набара не отпустит ее просто так, она очень мстительна. Никто не может восстать против Матери живущих, это знали все. Недаром в Линне убивали всякого, кто осмелился хотя бы словом оскорбить служительницу богини. А тут Птица, предназначенная в жрицы и до сих пор носившая на плечах цветочки девственности и посвящения, покинула город и уходит все дальше от своего призвания и от храма. Не отпустит ее просто так Набара, ни за что не отпустит. Страшный гнев ее обрушиться на голову Птицы, да и на голову Саена тоже.
   Саен вдруг обнял Птицу за плечи, притянул к себе и ласково произнес:
   - Ты дрожишь. Замерзла, или боишься? Не бойся, с твоей Набарой я смогу справиться. И не с таким встречался. Успокойся и постарайся заснуть.
   Он прижал спину Птицы к своей груди, положил на ее ладони свои крепкие, сильные руки и велел, придав строгость голосу:
   - Спи давай. Ничто тебе больше не присниться. Набаре вашей синей и вонючей не тягаться со мной, сил не хватит.
   Он сам укрыл Птицу одеялом, и от его дыхания было немного щекотно шее. От Саена исходила сила, Птица чувствовала ее слишком хорошо. Теплая, ясная, светлая. Как волны моря в жаркий полдень, когда на горизонте ни облачка, и ветер замер, и воздух неподвижен. Объятия Саена были простыми, без мужских притязаний. Он прикасался к ней так же легко, как, например, к Травке или Ежу. Он поддерживал и жалел, и эту его жалость Птица тоже чувствовала очень хорошо.
   Это казалось странным, но Птица все лучше и лучше понимала своего хозяина, словно настраивалась на его тон, на то звучание, что издавала его сила. К хозяину тянуло и влекло с каждым днем все больше и больше. Только не стоит думать сейчас об этом, иначе он поймет, засмеется или... Или что? Овладеет ей, как должен был овладеть еще в первую ночь покупки?
   - Птица, не смеши меня... - еле слышно проговорил над ухом Саен. - Какие вы наивные в этом своем Линне. Наивные и глупые. Спи уже, завтра нам предстоит долгий день. Согрелась хоть чуть-чуть?
   Птица еле заметно кивнула в ответ и порадовалась, что под землей темно и не видно, как она покраснела и нахмурилась. Все-таки уловил ее мысли Саен. Какой же он...
   Приглушенным шепотом полилась еле слышная молитва, Саен говорил тихо, скорее сам для себя. Просьбы высшим существам, духам или... Птица уловила в конце молитвы слово "Создатель" и почувствовала, как подскочило к самому горлу сердце. Все-таки Саен молится Создателю, и, значит, наверняка живет рядом с Орденом Всех Знающих. Знающие тоже молились Создателю...
   - Кто ты? - еле слышно выдохнула Птица.
   - Я - Знающий, - последовал тихий ответ.
   - Знающих уже нет. От них остались только статуи в Храмах Ордена.
   - Я - последний Знающий.
   - Тебе молятся Железные Рыцари? - вопрос повис в тишине, и только трещал веселый костерок, непонятно чему радуясь.
   - Да. Молятся. Ложись и спи. После все узнаешь, - Саен отвернулся и отодвинулся.
   Птица легла, подложила ладони под щеку. Хозяин накрыл ее одеялом, устроился рядом. С другого его бока посапывала Травка, которую он обнял одной рукой и прижал к себе, стараясь согреть. Жалеет ее, Травку эту, бережет и заботиться. Неужели ему не надоедает с ней возиться?
   - Знаешь что? - Саен вдруг повернулся и тихо продолжил. - Между тобой и Травкой странная связь, я ее чувствую очень хорошо, когда вы лежите вот так, рядом. От Травки к тебе постоянно перетекает энергия. Ты будто забираешь из нее энергию. Не могу понять, только зачем. Какой толк от такой связи? Ты не чувствуешь этого, Птица?
   Птица мотнула головой и на всякий случай сказала:
   - Нет. Ничего не чувствую.
   - А должна была бы, ты ведь умеешь чувствовать. Ладно, спи. Еж вон храпит рядом так, что воздух дрожит. Поверни его на бок, иначе уснуть невозможно. Завтра выберемся наружу и к вечеру, может, даже доберемся до Каньона. Скоро будем дома и сможем отдохнуть.
   Сна не было еще долго. И не было сил унять дрожь и тревожные мысли. Саен - Знающий? Их хозяин и есть Знающий? Ерунда какая-то, Птица никогда бы не поверила в это, если бы своими глазами не видела умирающего надхега, пляшущий на воде плот и падающие в костер сами по себе дрова. Похоже, хозяин говорил правду. Он, видимо, действительно Знающий. Духи, в какую историю ей и Ежу удалось влипнуть? За что такая напасть?
  
   Глава 23
   Они выбрались из подземелий только к вечеру следующего дня. Долго поднимались сначала по выложенной шестигранными плитами дороге, после по осыпающемуся, крутому склону, и стены пещеры сужались и бугрились, переходя в потолок. Проход становился все уже и временами его перекрывали неглубокие протоки подземных вод или огромные сосульки, толстые и уродливые.
   К тому моменту Птица совсем устала от бесконечного мрака и мечтала лишь о том, чтобы снова увидеть солнце. Потому, когда, наконец, в конце крутого подъема блеснул желанный дневной свет, Птица облегченно вздохнула и пробормотала:
   - Хвала духам...
   - Не хвалите духов. В этих местах нет духов Днагао, и никто их не призывает. Им сюда доступа нет. Потому больше не упоминайте о них, - тут же велел Саен и уточнил, - понятно? Вам понятно, что я сказал? Никаких упоминаний о духах.
   Птица торопливо закивала, Еж тут же согласился:
   - Мне понятно. Хорошо.
   Они выехали на поросший травой склон, и неожиданно прохладный ветер налетел с какой-то яростной и злой силой, рванув за волосы и затрепав гриву и хвосты лошадей. Птица поежилась, огляделась. Горы, кругом высокие горы, поднимавшиеся до самого неба и упирающиеся в облака. Вниз уходит узкая крутая тропка, сереют огромные валуны и изумрудной зеленью колышется высокая трава. Пахнет чабрецом, полынью и можжевельником.
   Солнце уже совсем спряталось за вершины, и только розовые лучи его красили облака и склоны напротив. Перед путниками поднималась невысокая горная гряда, и, спустившись с одной вершины, им, видимо, придется подниматься на другую.
   - Мы дома, - сказал Саен, и столько радости и какого-то тихого удовлетворения было в его голосе, что Птица удивленно посмотрела на него.
   - Мы в безопасности, можно вздохнуть спокойно, - пояснил хозяин, - сейчас преодолеем перевал по мосту и заночуем в гостинице. Заодно купим вам плащи. Тут у нас другой климат, - увидев удивление на лицах Птицы и Ежа от последнего, мало знакомого слова, он добавил, - другая погода у нас. В Линне было тепло потому, что рядом с побережьем проходит теплое течение, которое задает погоду. А здесь у нас начинается осень, и вечерами бывает прохладно. Но сезон дождей в каньоне бывает, за что его так и прозвали - Каньон Дождей. Река Розовых Лучей - Ануса-Им тогда переполняется, становится шумной и бурной. Впрочем, вы сами все увидите.
   Спускались вниз медленно и осторожно. Лишь собаки бежали впереди радостно и бестолково, виляли хвостами и то и дело оборачивались на хозяина. Видимо, чувствовали родную землю и радовались этому по-своему.
   У подножия холма деревьев стало гораздо больше - высоких дубов, раскидистых вязов и лохматых сосен с разветвляющимися стволами. Тропинка исчезла, но Саен знал дорогу и так, подгонял лошадь, торопился. Спустились в узкую лощину, повернули немного на север - то, что это север, знал прекрасно Еж, он умел разбираться не только в картах. И вот, совсем скоро перед ними показался длинный мост, проходящий через каменистый и глубокий перевал. Широкий, ровненький, удобный. Вымощенный прямоугольными каменными плитами. По краям моста поднимались каменные перила и каменные квадратные столбики, на которых разливали яркий свет фонари на кованных гнутых ножках. Искусная и тонкая работа.
   Птица уставилась на фонари и не могла отвести глаз: свет этих штуковин, беловатый, ясный, спокойный, простирался далеко вперед. Солнце совсем село, и камни, бордюр и плитка моста выглядели в этих местах так странно и необыкновенно при ярком сиянии фонарей, что казались нереальными, сказочными и даже немного пугающими. Видно было все, даже склонны поднимающихся гор по обе стороны от моста. У самого въезда белели длинные домики с высокими башнями, окна которых тоже сияли не хуже фонарей.
   - Да хранит вас Создатель. Вечер правит, Саен, - поклонились несколько воинов, что караулили въезд на мост.
   Хозяина тут знали, видимо, хорошо. Саен ответил им приветственными словами, и копыта лошадок зацокали по плитам весело и звонко. Цок-цок-цок - стучали копыта. Шух-ух - пел ветер. Бесшумно и яростно светило множество фонарей. На бордюрах, белых, мраморных, с кромками узора, то и дело попадались надписи, сделанные немного странными буквами. Птица понимала их значение, но знаки, украшенные вязью, были чуть-чуть другими. В Линне эти же самые буквы писались иначе, более просто. Более короткие линии, гораздо меньше точек и дополнительных штрихов.
   - Каньон Дождей, везде написано Каньон Дождей. И еще один раз попадалось слово Суэма, - вслух проговорил Еж.
   Саен тут же обернулся, придержал лошадь и пояснил:
   - Каньон Дождей официально относится к Суэме, но это ее границы. Приграничное поселение. На юге лежат Одинокие Королевства - Верхнее и Нижнее. На севере земли баймов Меисхуттур. А на востоке Суэма.
   - А на западе? Пустыня?
   - Да, пустыня, Свободные побережья и заброшенные города зуммийцев. Все правильно. Вашему люду со Свободных побережий хода в Каньон Дождей нет, только торговцем, у которых есть умда, специальная бляха-разрешение. Умду выдают только старейшины Каньона.
   - У тебя тоже есть умда? - спросил Еж.
   Саен слегка качнул головой, после пояснил:
   - Я тоже являюсь старейшиной Каньона. Я - главный старейшина. Вообще-то, без меня ничего не решается в Каньоне.
   Старейшина! Их купил старейшина Каньона Дождей! Вот теперь многое становится понятно. Конечно, старейшине вполне пристало иметь дома красивую рабыню, а где найти самых красивых девушек? Только в храме Набары, безусловно.
   Саен глянул на Птицу, вздохнул, покачал головой. Потом вдруг всмотрелся пристально в ее лицо, глаза его потемнели. Что-то произошло, но Птица не сразу поняла - что. Пока перед ней на складки помятой туники не упали остатки серебряной сережки из ее носа. Несколько кусочков. Вскрикнул сидящий перед ней Еж, дотронулся до своей ноздри, из которой точно также упала серебряное колечко раба. Спросил:
   - Что это такое?
   - В Каньоне нет рабства. Отныне вы совершенно свободные люди и можете ехать на все четыре стороны. Вы не рабы. Но я бы не советовал вам возвращаться обратно в Линн, вряд ли найдете дорогу. Поезжайте со мной, у меня есть для вас предложение, как для совершенно свободных людей. Взвесь все, Птица, обдумай и после решай. Но, что бы ты не решила - ты свободна. И ты, и Еж, и Травка. Еж и Травка еще слишком малы, им я предоставлю свой кров и покровительство. А ты должна принять решения сама и добровольно. Воспользуешься моим гостеприимством, остановишься у меня дома?
   Птица смотрела на Саена и не могла до конца понять то, что происходило. Опять только что выстроенное понятие действительности разлетелось на мелкие куски. Она, значит, не раба? И должна сама решать? Что решать?
   - Ладно, поехали, - вдруг сказал Саен, и голос его стал твердым и немного злым, - я устал и хочу отдохнуть. Думаю, что и вы тоже.
   Медленно и неуверенно Птица подняла руку и дотронулась до носа, до того места, где минуту назад висело небольшое серебряное колечко. Теперь только крошечная дырочка в ноздре - знак пожизненного рабства. Ни один раб в Линне не может стать свободным, таковы правила. Раз потерял однажды собственную волю - значит, это навсегда. Значит, так и останешься до самой смерти чужой собственностью, и воля хозяина будет определять твои поступки, желания и даже мысли.
   А теперь что? Теперь, выходит, Саен им не хозяин? А кто тогда? Что теперь делать в этих чужих землях, совсем одним, без помощи, без хозяев, без крыши над головой? Куда деваться? Саен пригласил ее погостить к себе?
   Птица растерялась так, что перестала следить за лошадью. Прохладный, резкий ветер заставлял ежиться, и она вдруг подумала, что замерзает. Что фонари вокруг горят слишком ярко, а поросшие колючим кустарником склоны гор слишком близко нависают над мостом. Что небо слишком черное и слишком неприветливое.
   Привычный мир рушился, но Еж, видимо, этого не понимал. Он все так же весело посвистывал и все так же восхищенно вертел головой. Его изумлял ровный фонарный свет, и ему нетерпелось взглянуть на Каньон Дождей. Об этих местах Птица слышала совсем мало, только то, что это слишком далеко, и ехать надо ни один день.
   Лошадка, на которой они с Ежом ехали, все так же цокала копытами, и так же бежали рядом хозяйские псы. Ничего не изменилось кроме одного - Птица и Еж теперь не рабы, и в ноздре, вместо серебряного колечка, говорящего о том, что они особенно ценная хозяйская собственность, только дырочка. Птица не могла принять никаких решений, не могла ничего придумать. И, похоже, Саен на этом не настаивал.
   Длинный пустынный мост закончился, и бешенный свет фонарей остался за спиной. Широкая дорога ушла под уклон, пролегла ровной лентой, и по краям ее время от времени стали попадаться невысокие столбы с указателями. Выступили из мрака склоны гор, поросшие лиственным лесом, темные и угрюмые. И вдруг, за очередным скалистым выступом показались яркие огни, веселые, многочисленные и уютные. Словно звездочки, они переливались на склонах, освещая и сложенные из белого камня дома, построенные над обрывами, и арочные мосты и редкие шпили башен. Внизу затемнела река - дорога нырнула к ней и побежала рядом с беспокойной водой, отражавшей сияние огней.
   От такого великолепия захватило дух и выветрило из головы все остатки мыслей. Птица открыла рот и таращилась по сторонам не хуже Ежа, пораженная величием и красотой Каньона Дождей. Все тут было по-другому, иначе чем в Линне. Абсолютно все.
   Улочек, как таковых, не было. Лишь подъемы-мосты, ведущие на ярусы-склоны гор, где каждый дом, каждый небольшой замок стоял обособленно. Ни жалких лачуг, ни убогих пристанищ, ни покосившихся лодочных сараев - ничего страшного, сирого и уродливого. Каждое строение, освещенное ярким светом, удивляло красотой и совершенством. Покатые треугольные крыши, белые стены, широкие веранды. И множество лестниц, сбегающих прямо к реке. Белых, каменных лестниц, рядом с которыми росли абрикосы и кизил.
   Саен пояснил:
   - Остановимся в гостинице на ночь. А завтра доберемся до моего дома.
   Что значит странное слово "гостиница" - Птица не знала. Спрашивать не стала, но совсем скоро поняла, о чем шла речь. У широкого двухэтажного дома с полукруглыми окнами и белыми широкими ступенями Саен остановился и кинул поводья подбежавшему смуглому мальчику, в чьих ноздрях и следа не было от сережки. Значит, мальчик не раб? Почему же тогда прислуживает и смотрит за лошадьми?
   Птица и Еж последовали за Саеном, и даже два пса преспокойно поднялись по лестнице и прошли через темные двойные двери, массивные и тяжелые. Глухо захлопнулись за спиной створки, и Птица с удивлением оглядела чистый зал, столы, покрытые скатертями, высокий прилавок и темно-бардовый ковер на полу. Это же постоялый двор, навроде Корабельной Таверны! Но как тут чисто, опрятно и светло! И ковер на полу - это же неслыханно! Постояльцы заплюют его, затопчут и зальют вином!
   - Вечер правит, Саен, - произнесла голубоглазая румяная девушка, выходя из-за прилавка, - твоя комната готова и ждет тебя.
   Радостно сиял ореол светлых кудряшек вокруг приятного девичьего лица, приветливо улыбались голубые глаза. Жарко полыхал огонь в огромном камине, где-то в глубине зала негромко переговаривались люди.
   И вот, они уже стоят в квадратной комнате, где посередине возвышается широчайшая деревянная кровать с разноцветным полосатым бельем, а на полу лежит толстый светлый ковер.
   - Кровати вам троим хватит, думаю, - сказал Саен, оглядывая комнату, - а я посплю на полу, на ковре. Тут есть душ, горячая вода должна быть - надо просто протопить бак.
   Птица уже устала удивляться, потому лишь молча смотрела, как Саен, стянув с себя сапоги, велел разуться и Ежу с Птицей. А Травка и так была босая, никто не станет покупать сандалии для пятилетнего ребенка-раба.
   Саен прошел в соседнюю комнату, которая оказалась отделанной глиняными плитками, покрытыми глазурью. Точно такой же, какой покрывают черепицу в храмах духов Данаго. Там, в этой комнате находился высокий железный бак с топкой, куда хозяин тут же закидал мелких щепок, наложил кусочков коры и развел огонь. После сказал:
   - Нагрею воды, покажу, как это все включается - и пойдете, помоетесь. А я схожу в лавку тут недалеко и куплю вам одежду. В этом вашем барахле нельзя вас никому показывать. Не принято тут детей одевать в отрепья, - Саен усмехнулся, выглянул в окно, прошелся еще раз по комнате и пояснил, - после поужинаем и ляжем спать. Можно, наконец, отдохнуть как следует.
  
   Глава 24
   Удивляло все. И горячая вода, бегущая из смешного железного носика, переходящего в прямую железную трубу. И то, что вода эта убегала в маленькие дырочки под ногами. И ароматное мыло, и приятный запах. И даже то, что туалет находится прямо в комнате, за дверью! Где это видано, чтобы туалет находился в доме! В Линне это всегда была яма в деревянной будке, которую время от времени вычерпывали, и содержимое закапывали в землю и присыпали опилками.
   А тут - гляньте! Белая большая штука, в которую лилась вода, стоило только повернуть рычаг.
   И ни одного изображения духов Днагао. Ни одной статуи, ни одной кожаной ленты с бубенцами, говорящей о молитвах. Вообще ничего, что напоминало бы о вере тех, кто обладает этим постоялым двором.
   Еж - тот вообще обалдел немного от всего нового и непонятного. Проторчал слишком долго в комнате с горячей водой, просидел на корточках, в изумлении глядя, как уходит вода в дырочки в полу. После удивленно сказал:
   - Если вода уходит в пол, то она должна капать на головы тем, кто внизу. А она не капает. Куда же вода девается? Колдовство какое-то...
   Птица хмуро тыкнула пальцем в стенку и пояснила:
   - Видишь, трубка? И внизу, рядом с полом трубка. И вода уходит как раз рядом с такой трубкой. Небось, в эту железную штуку утекает - и все. Что тут думать...
   - А зачем все это делать в доме? Это же страшно неудобно - трубки всякие... Можно помыться и на улице, у колодца, и вода вся просто уйдет в землю. Никаких хлопот.
   - Еж, - кисло улыбнулась Птица, - Саен же сказал, что тут другая погода. Холодно тут бывает. Много ты намоешься при таком ветре, какой сейчас на улице? А если будет еще холоднее? Это тебе не Линн, где солнце печет каждый день, что дают духи...
   - А Саен сказал, чтобы мы не упоминали духов, - тут же спохватился Еж.
   Птица только привычно провела по пустым запястьям, вздохнула и принялась расчесывать волосы. Едва она заплела косы и более-менее привела в порядок Травку, как вернулся хозяин и принес целый мешок вещей. Матерчатый, расшитый мешок со множеством карманов по бокам. Для Птицы Саен купил парочку новых туник и плотные длинные шаровары, расшитые по низу шелком и бисером. Для Травки смешные штанишки с подворотом и две теплые фланелевые рубашечки. Для Ежа плотные брюки, жилет и две синие рубашки, вышитые по горловине.
   - Одевайтесь и спускайтесь вниз, - коротко велел Саен и вышел.
   Птица удивленно дотронулась до мягкой, тонкой ткани, из которой были сшиты ее туники, и почувствовала себя так, словно на нее неожиданно свалилось огромное богатство. Видать, гаданье Хамусы продолжает сбываться, и это действительно удача. А она-то, глупая, боялась, что так и придется скитаться в грязи и темноте следом за новым хозяином.
   А на деле вышло совсем по-другому! И новая хорошая одежда появилась, и удивительная гостиница, и дорогой город, полный множества непонятного и поразительного. И она, Птица, будет теперь в этом городе жить, так выходит? И выходит, что Саен добрый и хороший, он покупает одежду, он не ругает, он жалеет и защищает. Это действительно удача, просто Птица не сразу поняла своего счастья. Глупая она была, вот что!
   Птица проворно влезла в тунику, предварительно отвернувшись от Ежа, оглядела себя со всех сторон. Перекинула толстые косы за спину, расправила складки на одежде. Хорошо она выглядит? Красиво?
   Только в одном была неуверенна Птица. Не понятно было - нравится ли она хозяину, или нет. Ни разу он не дотрагивался до нее так, как, например, моряки в Корабельной таверне. Ни разу не ущипнул за бока, не провел по спине, не хлопнул по заду. Держался немного отстранено, и хорошо, что хотя бы выражение брезгливости на его лице давно уже не появлялось.
   А ведь Птица нравилась всем, кто ее видел в Линне. Все восхищались ее глазами, косами, талией и грудью. Ямочкой на подбородке и черными ресницами. А тут хозяин ни разу не похвалил красоту своей новой рабыни, ни разу не вспыхнули его глаза страстным блеском. Почему?
   Понять этого Птица не могла, как не пыталась.
   Еж проворно облачился в новую одежду, то и дело приговаривая, что на штанах много карманов, а жилет выглядит совсем как у взрослых. Видно было, что он тоже ужасно рад получить обновки, ему-то уж точно не полагалось бы ничего такого, останься он у мамы Мабусы. Этому мальчишке просто повезло, что он оказался рядом с Птицей в нужный момент, и потому сейчас разглаживает подол новой рубашки и от мокрых волос его пахнет душистым мылом.
   Травка, наряженная в штаны и рубашку, растянулась на ковре, животом вниз и изредка хлопала рукой по шерстяному ворсу. Что ее впечатляло в этом - Птица не могла понять. Травку вообще никто не мог понять, кроме, пожалуй, хозяина.
   Что ж, поставить эту малявку на ноги, взять за руку. Саен, кажется, принес для нее крошечные сандалики. Такие смешные, что Птица невольно усмехнулась. Ни разу не видела она таких маленьких сандаликов, в Линне не принято было обувать детей. Проворно нацепив обувку на смуглые ножки, Птица обулась сама и положила ладонь на медную, поблескивающую ручку двери. Несмело повернула ее, шагнула за порог. Длинный коридор, застеленный узкой дорожкой, заканчивался единственной лестницей, которая привела в общий зал. Саена Птица увидела сразу, он сидел за круглым столом у окна, и перед ним возвышалось блюдо с белыми, горячими, круглыми штучками из хлеба. Подобного Птица не видела никогда. В Линне пекли все больше лепешки - на меду, с изюмом или с сушенными вишнями. Но такого круглого, маленького хлеба, присыпанного чем-то белым, Птица ни ела ни разу в жизни. Пахло это лакомство так, что рот наполнился слюной, и только сейчас стало понятно, как на самом деле хочется есть.
   - Садитесь, - велел им хозяин, и тут же появилась голубоглазая кудрявая девушка и с улыбкой поставила на столик четыре мисочки с дымящейся овощной похлебкой. Среди кусочков картофеля, моркови и фасоли лежали большие куски мяса, щедро присыпанные ароматными травами.
   - Можно уже есть? - спросил нетерпеливый Еж и схватился за ложку. После уже плюхнулся на стул да так, что закачался стул и его миска с едой.
   - Только осторожно, - хмыкнул Саен, - Птица, давай сюда Травку. Я сам покормлю ее.
   Птица сунула ему малышку и почувствовала явное облегчение. Какое-то время жевали молча. Но едва утих первый голод, как появилась девушка и принесла глиняную посудину с длинным носиком, похожую на ту, в которой Саен заваривал чай в подземелье.
   Девушка улыбалась ясной и открытой улыбкой, и взор ее голубых, выразительных глаз был обращен только к Саену. Сережки в ее носу не было, и выглядела девушка нарядно и красиво. Белый кружевной фартук, длинная клетчатая юбка с оборками по низу, вышитая рубашка и подколотые кверху вьющиеся волосы. На такую нельзя было не залюбоваться, к тому же и улыбалась девушка приветливо и по-доброму.
   Птица наблюдала за ней краем глаза, стараясь не поднимать голову и не рассматривать в упор, как это делал бестолковый Еж.
   Девушка, видимо, знала Саена, потому что обращалась к нему, как к своему хорошему знакомому. Расспрашивала про дорогу и погоду. Рассказывала о последних событиях в Каньоне Дождей. И улыбалась, улыбалась, улыбалась. Взмахивала ресницами, сыпала добрыми и смешными шутками.
   Птица слишком хорошо чувствовала, как девушка хочет понравиться хозяину. Произвести на него впечатление. И слишком хорошо понимала, что все напрасно. Саен спокоен и равнодушен. Он устал, он хочет спать. Он беспокоиться о малышке, о Птице и о Еже. Вот это его беспокойство Птица тоже улавливала хорошо.
   И внутри у нее появилось новое чувство. Понять его Птица не могла, как не могла дать и название ему. Но ее радовало то равнодушие, которое испытывал Саен к улыбающейся девушке, которую звали Донора, и которую хозяин называл по имени. Ведь на самом деле Саен купил Птицу! Для того, чтобы она была рядом, для того, чтобы покупать ей новую одежду и защищать от опасностей.
   И сколько бы не улыбалась голубоглазая Донора, на следующее утро Саен подсадит Птицу на лошадь и тронется вместе с ней в путь. И пусть у Птицы еще не заросла дырочка в ноздре, и она и в подметки не годиться Доноре, эту ночь хозяин будет спать в комнате с Птицей, на полу, на ковре. Совсем рядом.
   И если Птица не будет дурой, ей удастся произвести впечатление на хозяина и отдать ему свою любовь. И тогда, может быть, полностью сбудется предсказание Хамусы, и судьба у Птицы будет как три улыбки солнца.
   Эти свои мысли Птица прятала глубоко в себе. Торопливо ела, пила ароматный чай, который Саен сам налил ей в широкую глиняную мисочку со смешной ручкой сбоку. Только один раз она бросила осторожный, быстрый взгляд на хозяина и тут же заметила понимающую улыбку в его синих глазах. Он ведь знал, о чем думает Птица, и ничего тут не поделать. Но сидел и улыбался ей.
   Что ж. Видимо теперь они умеют хорошо понимать друг друга.
   После уставшая и сытая до сонливости Птица растянулась на мягкой, полосатой простыне и укрылась теплым одеялом. Рядом свернулась Травка - хозяин велел положить ее посередине, чтобы не свалилась ночью. С другого края удивленно восхищался постелью Еж, который за всю свою жизнь только и знал, что соломенные матрасы и травяные циновки.
   У Птиц не осталось сил восхищаться. Она закрыла глаза и тут же провалилась в спокойный, уютный сон.
   Глава 25
   Каньон Дождей тянулся далеко вперед, защищенный с двух сторон неприступными склонами гор. Тут не было необходимости строить защитные стены, достаточно было только охранять перевал. Не все жители были суэмцами, встречались и обычные люди, не такие высокие, не такие красивые. Птица без труда могла отличить благородного суэмца с его необыкновенным, немного сияющим взором, от простого человека.
   Каньон издавна славился искусной выделкой золота и серебра, а в глубине его неприступных гор - как говорили торговцы Линна - скрывались несметные богатства. И изумруды, крупные и чистые, точно морская волна, и яркие рубины цвета выдержанного вина, и даже алмазы, прозрачные, как вода в ручьях, бегущих с здешних гор.
   Каньон дождей был богат, но его богатство казалось Птице особенным. Высокие дома в несколько этажей, ровные, удобные дороги, множество лавок и магазинов. И везде шумит вода - в искрящихся водопадах, в фонтанах, в быстрой реке на дне Каньона. Везде сияет яркий свет.
   Конечно, подумалось Птице, люди тут, небось, просто купаются в золоте. Под землей у них не меряно богатства, бери - сколько хочешь. Вот поэтому Саен и может себе позволить платить за понравившуюся рабыню три мешка суэмского золота. Его ведь тут, в Каньоне Дождей полным полно.
   Дом Саена находился довольно высоко. Перед тем, как добраться к нему, преодолели несколько белых лесниц и мостиков, после попали в чистый, выложенный гладким камнем проход через гору. И, наконец, оказались на ровной площадке, с которой очень хорошо было видно и бурлящую внизу реку и дома на соседнем склоне.
   Одноэтажный домик Саена, с деревянной лестницей и кирпичной трубой, прижимался к скале и казался немного грустным. Дворик перед ним был вымощен камнем, двери сарая совсем не по-хозяйски распахнуты. Проходи, кто хочешь...
   - Вот тут я живу. Если ты захочешь, Птица, ты тоже можешь тут остаться. Будешь убирать у меня, готовить и присматривать за жилищем в мое отсутствие. Меня часто не бывает дома, и хочется быть уверенным, что пока меня нет, тут топят, убирают и заботятся о моем садике, - голос Саена звучал устало и довольно.
   Птица ничего не успела ответить - хозяин помог спуститься с лошадки и велел Ежу завести животных в конюшню.
   - Лошадку Птицы я купил в Линне. Не думал, что она такая умная и выносливая. Пожалуй, стоит оставить ее себе, - сказал он, передавая поводья от своей вороной мальчишке.
   Радостно и звонко заскрипели деревянные ступени дома под ногами Птицы. Свежим хлебом и прогоревшими углями дыхнула в лицо просторная комната, устеленная яркими плетенными ковриками. Улыбнулась черным, пылающим зевом кирпичная печь и как-то по-особенному засияли чистые окошки.
   Дом просто лучился уютом, теплом и гостеприимством. И каким-то особым добром, присущим только ему. Это Птица почувствовала слишком хорошо. Сердце ее подпрыгнуло и застучало у самого горла, разрываясь от нахлынувшего совсем внезапно волнения. Что это с ней? Добрые предчувствия?
   Да, именно это. Птицу охватила непонятная радость, и она, подавив глупый порыв дотронуться до запястий, улыбнулась гостеприимному дому.
   Их встретила полная, хлопотливая женщина и тут же, торопливой скороговоркой, перемежая свою речь оханьем по поводу "уставших и голодных детишек", сообщила Саену, что дом в порядке, свежий хлеб она принесла, цветы политы и даже постельное белье вынуто из шкафа и разложено по кроватям.
   - Я посылал ей весточку с посыльным вчера вечером, - пояснил Саен удивленной Птице, - чтобы приготовила дом к нашему приезду. Это Имафа, она всегда заботилась обо мне. Но теперь, Птица, это будешь делать ты, если останешься у меня.
   Птица еле заметно поклонилась Имафе и смущенно застыла у печи. На мгновенье, всего лишь на одно мгновенье ей показалось, что и плита, и чугунки со сковородками, и даже стоящие на окошках диковинные цветы ей хорошо знакомы, что она уже все это видела.Но наваждение тут же исчезло. Что ж, раз Саен предлагает ей остаться, значит, она останется. И рассуждать тут нечего.
   Дом оказался большим и просторным. От огромной горницы отходил коридорчик, в котором - о, чудо! - Птица увидела стеклянные двери. Полностью стеклянные, от пола до потолка, с частым темным переплетом и деревянными ручками. А за дверями удивительный садик, зеленый и гостеприимный.
   Саен, перехватив ее взгляд, шагнул вперед, взял Птицу за руку и потянул за собой.
   - Посмотри, какая у меня красота, - тихо проговорил он.
   Стеклянные двери бесшумно распахнулись, и в лицо пахнуло прохладным воздухом, терпкими травами и покоем. В деревянных кадках еле заметно дрожали длинные изумрудные папоротники, отцветали под крышей веранды последние розы, прятала под листьями сочные ягоды малина и полз по всей узенькой терраске зеленый еще виноград. Посередине этого крошечного садика поднимали кроны абрикоса и персик, вишня и яблоня. Дом Саена огибал садик с трех сторон, а с четвертой возвышалась прямая отвесная скала.
   Птица чуть не спросила - неужели Саен сам сажал все эти растения, но тут же прикусила язык. Спрашивать почему-то показалось неудобным.
   Но Саен немедленно ответил на ее незаданный вопрос:
   - Это я посадил садик. Здесь просто замечательно завтракать летними и весенними утрами.
   Травка удивленно прошла вперед, присела на корточки перед папоротником и осторожно провела пальцем по листьям. После подняла голову и с выдохом произнесла:
   - О-о...
   Птица вздрогнула и уставилась на малышку. Это первый раз она слышала ее голос. Не вой, не рычание, не скрип, а спокойный и удивленный голос пятилетней девочки.
   - Ей нравится, - заметил Еж, протискиваясь за спиной Птицы, - мне тоже. Нам надо будет поливать и подметать, да?
   Саен усмехнулся и подтвердил:
   - Ты правильно меня понял, Еж.
   После они пообедали картофельным супом на сале и попили чай с яблочным пирогом. Саен пояснил, что Имафа обязательно научит Птицу печь пироги.
   Солнце уже опустилось за верхушки гор, когда хозяин велел всем выкупаться - в этом доме тоже была комната, отделанная плиткой, в которой находился железный бак для воды. Еж снова громко удивлялся и брызгался так, что вся плитка оказалась мокрой. Птицу охватило странное волнение, когда она смывала с себя душистую пену. Вот, теперь, наверное, хозяин потребует от нее любви, как и положено богатому и знатному мужчине. Потому особенно тщательно расчесала волосы и распустила их по плечам. Натянула новую тунику, которую купил хозяин и босая, теплая и немного влажная, вышла в коридор.
   На огромной табуретке сидела нахохленная и недовольная Травка, опустив голову так, что подбородок касался груди. Саен проверял ей голову прядь за прядью.
   - У нее нет вшей, - громко и возмущенно сказала Птица.
   Вши - это позор и гадость. Только у грязных бесприютных или у рабов с галер бывают вши. Ни в одном порядочном семействе Линна не станут терпеть этих гадостных и мерзких насекомых.
   Саен невозмутимо ответил, не прекращая перебирать волосы Травки:
   - Я знаю. Но у нее вся голова в ранках и ушибах. Думаю, что надо бы ее подстричь, чтобы если что - удобно было смазывать. Сейчас сам и подстригу. Откуда у нее эти ранки? Ее что, били по голове?
   Птица выдохнула воздух и устало пояснила:
   - Так ведь головой она всегда бьется об пол. А в подземельях билась об землю. Там много было мелких камушков и пыли...
   Последнюю фразу о подземелье Птица произнесла совсем тихо. Воспоминания нахлынули, точно дождь с неба. И страшный дракон, и залы с белыми трепещущими языками пламени, и загадочная карта... Все предстало перед взором в мгновение ока. Не зря они оказались в этих подземельях - вот что поняла Птица.
   Саен поднял голову и посмотрел на нее. Пристально и властно. Голубые глаза его вдруг стали менять цвет, быстро и странно. Налились серым, после потемнели и стали совсем черными. Птица глядела на хозяина и не могла отвести взор. Что-то стало происходить с ней, что-то непонятное и неизведанное. Пространство вдруг раздвинулось, стало нечетким и неправильным. А сама она словно оказалась в другой реальности, где материальные предметы не имели веса. И близким и понятым во всем этом оставался лишь взгляд Саена.
   Она неловко попробовала отвести глаза, наткнулась взором на стоящую на краю стола чашку, неловко дернулась - и посудина полетела на пол. Глухой звон заставил вздрогнуть и окончательно прийти в себя.
   Саен с улыбкой тряхнул головой и тихо произнес:
   - У тебя получается, Птица. Ты первый человек, который обладает... гм... такими же способностями, как и у меня.
   Что он говорит? Какие способности? Птица попятилась и быстро опустила взор. Что он имеет в виду? Что она тоже Знающая? Глупость, ерунда. Она не может читать мысли так же, как Саен. Или может?
   - Ты не предскажешь и не угадаешь меня, Птица. И не пытайся, - с веселой улыбкой продолжил Саен. - Просто доверься мне. С вами, с тобой и Травкой, надо бы разобраться. Странное заклинание на вас обоих. Но это уже после. Потом. Сейчас хорошо бы отдохнуть нам всем. Я пока, все-таки, подстригу малышку.
   Несколько взмахов ножницами - и Травкины волосы стали доставать только до плеч. Ну, что ж. Зато их легко теперь расчесывать. Но Птице все равно стало как-то страшно и тревожно. Только Железные Рыцари подстригают девочек, это в их обычаях. Но ведь Саен не относится к Железным Рыцарям. И тут, в Каньоне Птица не видела ни одного человека, закованного в железо.
   - Не станем смазывать ей голову мазью, - как ни в чем ни бывало, продолжил Саен, - посмотрим, может, и так все заживет.
   Он поставил малышку на пол, оглядел ее со всех сторон и, казалось, остался доволен своей работой. После прошелся по кухне, залез в один из своих дорожных мешков и достал что-то, завернутое в тонкую тряпицу. Развернул, подошел к Птице и, взяв ее руку, застегнул на запястье тонкую золотую цепочку.
   - Купил вчера тебе вместо твоих ритуальных браслетов. Ты ведь хотела для себя золота, да?
   В его голосе снова послышалось веселье. Птица глянула на изящные золотые листочки на браслете, на выделанные из перламутровых бусин цветочки и не нашлась, что сказать. Надо было бы поклониться, сложить ладони и призвать благословение духов на хозяина в благодарность за подарок. Так учила мама Мабуса. Но теперь все правила поменялись, теперь все по-другому. И как поступить сейчас, Птица не знала.
   - Тебе нравится? - спросил Саен, не сводя с нее глаз.
   - Да, - тихо ответила Птица.
   - Вот и славно. Вот и славно, - хозяин отвернулся и принялся убирать со стола.
   Птица кинулась ему помогать, завозилась с казанком и мисками, все еще удивляясь тому, что холодная вода течет прямо в доме, что можно вот так просто взять и помыть всю посуду не выходя на улицу и не тягая ведра из колодца.
   Комната, которую выделил им хозяин, большая, просторная, находилась в самом конце дома, и ее окна выходили во внутренний садик. На ночь Саен протопил небольшую кирпичную печку, встроенную в стену, сам показал, как застилать толстый матрас простыней, как укладывать подушки и одеяло.
   - Пусть у вас будет два одеяла, вдруг замерзнете, - пояснил он.
   Кровать, на которой они должны будут спать все втроем, была просто огромной. Птица свободно могла растянуться на ней поперек, и еще бы место осталось. Еж зачем-то забрался под кровать, вылез на другой стороне и неизвестно кому сообщил, что внизу темно, как в пещере.
   - Завтра я куплю вам одежду и занесу ваши имена в Книгу Живущих Каньона. Как свободных людей запишу вас, и дам вам имена. Настоящие, не эти прозвища. А сегодня можете отдыхать. Или попить еще чаю в саду, как хотите.
   Травка и Еж, уставшие и измученные дальней дорогой, уснули сразу, а Птице не спалось. В большой кухне все еще горел свет, яркий, теплый, необыкновенный. Он просвечивался сквозь щели дверного проема слабой полосой, растекался по крашенным доскам пола.
   Лежать на кровати было очень удобно. И очень мягко. Чуть слышно потрескивали остатки огня в печке, и Птица сквозь ленивую дремоту думала о том, что надо будет встать и закрыть трубу, когда дрова совсем прогорят. За окном слышно было, как разгулялся ветер и накрапывает дождь. В Линне дождям всегда были рады, а тут... тут все было новым и неизвестным. Радуются тут дождям? Или влага каждый день наводит тучи и тоску, не давая солнечному теплу пробиться к земле?
   Уютную тишину разорвал резкий стук в дверь. После послышались громкие голоса. К Саену пришел мужчина. Птица вдруг разом растеряла всю сонливость. Встав с кровати, она подошла к двери, неслышно приоткрыла ее. Саен называл гостя Енном, говорил громко, нисколько не стараясь скрыть тему своего разговора.
   Говорили сначала о карте. Птица слышала хорошо, слишком хорошо. Оказывается, Саену нужно было найти карту в подземельях, а в Линн он пришел потому, что почувствовал Птицу.
   - Это было именно так, Енн, - говорил Саен, и слышно было, как он возиться с чайником, набирает воды, ставит на плиту.
   Птица могла покляться, что чуть ли не видит ловкие руки хозяина, быстро управляющиеся с работой. Повязку на раненой руке и белый длинный шрам на другой.
   - Я почувствовал ее, и не спрашивай меня, как. Пришел в Линн следом за своим чувством, увидел. И понял, что надо ее купить. Отличная находка, и не простая. Я тебе после еще кое-что расскажу, сейчас не могу. Она слышит все.
   - Знаешь уже?
   - Она чувствует меня, Енн. Никто никогда так не угадывал мои чувства, поверь... С таким я столкнулся в первый раз.
   - Никто, кроме Аннары...
   - Я не хочу говорить об этом. И сейчас по-другому...
   - Но если она такая сильная, и если она из храма духов Днагао, то тогда это опасно. Твоя девушка может быть очень опасной, Саен. Ты должен это понимать.
   - Я тоже опасен, Енн.
   - Ты - это другое, Саен.
   - Потому что Знающие однажды позаботились обо мне. Я просто хочу сделать то же самое для Птицы.
   - Почему Птица? Почему ты так ее называешь?
   - Надо было как-то назвать. Да тогда, в пути и не до того было. Увести ее оказалось не просто, Енн. За нами послали отряд солдат, человек пятьдесят. Гонец тут же ушел... Сам знаешь, куда ушел. В этой девочке оказалось столько заинтересованных, что меня это удивило. Солдаты меня не пугали, но мне не хотелось, чтобы пострадал кто-то из детей. Потому пришлось поплутать. Но зато я сумел таки найти карту, хотя искал ее уже несколько лет. Птица приносит удачу, поверь мне, Енн.
   - Удачу? Ты думаешь, что это удача? Хотя, не мне судить об этом. Все в руках Создателя, но для нас всех есть право выбора. И это тоже воля Создателя.
   Они какое-то время молчали. После Енн, который судя по голосу, был молод, поинтересовался, что с рукой Саена и предложил свою помощь.
   Птица прикрыла дверь. Ее вовсе не смущало то, что Саен знал о ее подслушивании. Но что-то странное зашевелилось в душе, какое-то смутное подозрение. Какая-то тревога. Почему из Линна вдогонку послали солдат? Что Птица сделала такого? Или она только должна была сделать?
   Ответов не было.
   Птица вернулась в кровать и вдруг обнаружила, что золотой браслет, что надел Саен на ее запястье, исчез. Просто пропал - и все. Птица кинулась на пол, принялась обшаривать каждый уголок, каждый щель в половицах. Напрасно! Золотая красивая вещичка как сквозь землю провалилась.
   Вот, опять невезение. И в Линне все началось с того, что она, как последняя растереха, обронила охранный браслет. И тут снова напасти, точно такие же... что она теперь скажет хозяину?
   Так и не найдя свою пропажу, Птица легла в кровать и свернулась калачиком, чувствуя на глазах горячие слезы. Почему она плачет? Потому что подарок Саена оказался неожиданно дорогим? Птица не плакала, когда покидала Линн, не плакала, когда оборонялась от химаем. И даже от щелчков мамы Мабусы не роняла слез.
   А тут даже уши оказались мокрыми от бегущей из глаз воды. И все из-за небольшого украшения. Вот глупая!
   Разговор в кухне затянулся, но Птица уже не прислушивалась. Она почти заснула, когда приоткрылась дверь в ее комнату, и Саен, зайдя осторожно и тихо, положил что-то на верх комода. Еле слышно прошуршали звенья цепочки.
   - Ты обронила свой браслет вечером, - тихо проговорил он и ушел.
   Птица подскочила. Села. И почувствовала, как прорвалась в груди какая-то лавина. Ей вдруг страстно и очень сильно захотелось, чтобы хозяин пришел и обнял ее, как тогда, в пещере, когда за ней явилась Набара. Чтобы прошептал добрые слова на ухо, и добрая сила его была совсем рядом.
   Птица и сама не могла понять, что с ней твориться. Почему она все время думает о хозяине, почему переживает за его подарки. Ее мир перевернулся с ног на голову, и от этого было тревожно, страшно и радостно одновременно.
   Надев браслет на руку, Птица отдернула плотную штору и глянула в окно. Косые линии дождя, расползаясь по стеклу, шептали новую песнь. Песнь Каньона Дождей.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) GreatYarick "Время выживать"(Постапокалипсис) С.Волкова "Игрушка Верховного Мага 2"(Любовное фэнтези) А.Верт "Нет сигнала"(Научная фантастика) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) В.Василенко "Статус D"(ЛитРПГ) Write_by_Art "Хроники Эдена. Книга первая: Светоч"(Антиутопия) В.Соколов "Прокачаться до сотки 3"(Боевое фэнтези) Д.Деев "Я – другой 5"(ЛитРПГ) М.Юрий "Небесный Трон 2"(Уся (Wuxia))
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"