Свит, Кэйтлин: другие произведения.

Узор из шрамов

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Нола, юная провидица из нижнего города, мечтает жить в замке, где она могла бы прорицать для короля. Однажды она встречает придворного прорицателя, который обещает помочь ей достичь своей мечты. Но вместо этого он вовлекает ее в паутину убийств и предательства, навязчивых желаний и древних запретных ритуалов, которые угрожают не только ей, но всей стране и людям, которых она любит. Скоро она понимает, что видеть будущее не означает иметь возможность его предотвратить.

КНИГА ПЕРВАЯ

--1 --2 --3 --4 --5 --6 --7 --8 --9 --10 --11 --12 --13 --14 --15

КНИГА ВТОРАЯ

--16 --17 --18 --19 --20 --21 --22 --23 --24 --25 --26 --27 --28 --29 --30 --31 --32

КНИГА ТРЕТЬЯ

--33 --34 --35 --36 --37 --38 --39 --40 --41 --42 --43 --44 --45 --46

ЭПИЛОГ


   Моей решительной и любящей сестре Саре,
   которая невероятным образом всегда оказывается права.

КНИГА ПЕРВАЯ

  

Глава 1

  
   В нижнем городе и во дворце эту историю всегда рассказывали так (а я знаю, потому что жила и там, и там): когда Телдару, нынешнему провидцу короля Халдрина, было пять лет, могущественный и глубоко ненавидимый лорд велел ему принести кувшин вина. Мальчик исполнил поручение, ибо он был ребенком, сыном хозяина таверны, и не мог отказаться. Лорд был уже пьян, но залпом проглотил почти все вино. Нетвердой рукой он поставил кувшин, тот качнулся и упал со стола. "Негодник! - закричал он Телдару, который все еще стоял рядом. - Ты принес мне плохой кубок. Посмотри, что за бардак; только провидец сможет в этом разобраться..." Мужчина прищурился, разглядывая темные брызги на дереве, и перевел взгляд на мальчика. "Исправь свою неуклюжесть, - проговорил он. - Развлеки меня. Прочти в этом узоре мое будущее, и я не велю тебя выпороть".
   Телдару привстал на цыпочки и вгляделся в поверхность стола. Он нахмурился. "Я вижу волну прибоя, - высоким отчетливым голосом объявил он всем, кто толпился вокруг, и в таверне воцарилось молчание, - а под ней стоишь ты. У тебя неподвижное фиолетовое лицо". Говорили также, будто полуденное солнце, светившее в окна таверны, накрыла тень, и раздался крик совы, как перед наступлением ночи. Некоторые утверждали, что в этих внезапных сумерках были видны звезды, и одна даже упала, свидетельствуя об истинности пророчества.
   Лорд уставился на ребенка, а тьма вновь сменилась светом. Спустя миг он поднялся, опрокинув стул, и все его люди тоже встали; их короткие кольчуги шуршали, мечи стучали о лавки. "Убейте его", велел он, указав на Телдару, но никто не подчинился. Он попятился и упал без сознания. Через три дня лорд утонул в ванне своей любовницы. Спустя еще два дня король (отец Халдрина) привел Телдару к пруду провидцев в роще замка.
   "А каким был твой первый раз?", спрашивали меня люди, думая о мальчике, лорде и вине. Я слышала этот вопрос в борделе, где провела свое детство, и у пруда провидцев, где с ним простилась. Долгое время я отвечала так: когда мне было восемь, я увидела женщину, которая плакала у фонтана, где в жаркие летние дни я любила сидеть и болтать ногами. Она стиснула мои руки и воскликнула: "Он уехал, он бросил меня... что же теперь со мной будет? Скажи мне, дитя, скажи, ибо мои глаза не видят..." Когда она это произносила, мой взгляд блуждал по воде, и из каменного отверстия белого фонтана разлетались крупные капли. И я увидела в воздухе ее подобие, только на этот раз она смеялась и подбрасывала над собой ребенка. Образ был золотистым, но сотканным из всех остальных цветов - тонкий и многогранный, как крылья стрекозы.
   - Будет ребенок, - сказала я, и по видению, словно по воде, прошла рябь. - Вы будете вместе смеяться. - Слова были как само видение: тяжелые и легкие одновременно. В голове гудело.
   Она обняла меня (ее слезы прочертили на моей шее теплую дорожку) и сказала: "Какое замечательное видение", как будто не слишком верила моим словам, но не хотела расстраивать. Спустя год мы снова встретились у фонтана, и на ее коленях сидел рыжеволосый малыш. Она обняла меня и дала первую в жизни серебряную монету.
   Так я отвечала людям, которые спрашивали о моем первом видении. Впечатляет меньше, чем история Телдару, но ее золотой свет озарял каждый мой рассказ, а рыжеволосый младенец вызывал улыбку. И это действительно было, только не в первый раз. Поэтому можно сказать, что лжецом я была еще до проклятия.
   Настоящий ответ на этот вопрос таков: моя мать снова плакала. Плакал очередной ее ребенок. "Он ушел, - всхлипывала мать, - он меня бросил". Она повторяла это снова и снова, чистя картошку на грязном, исцарапанном столе. "Ушел, бросил", пока картофелина не превратилась в тонкую ленту, свисавшую с ножа. "Тихо!", крикнула она, поворачиваясь к красному от плача младенцу. Нож соскользнул. Она издала звук, похожий на хрюканье животного. На стол и старые выцветшие подстилки из камыша закапала кровь. Она смотрела на нее, потом подняла голову и прошептала:
   - Нола. - Ее глаза округлились. - Нола. - Я застыла на маленьком стуле у двери. - Помоги мне. Скажи, что меня ждет, ибо мои глаза не видят.
   Когда она произносила эти слова, я смотрела на узор из крови и картофельной кожуры. Через секунду я увидела, как вокруг ее ног собирается тьма, как эта тьма поднимается, окружая колыбель младенца и соломенные постели, где сгрудились дети. Тьма становилась плотнее, и в конце концов в ней не осталось никого. Когда она начала убывать, я поняла, что мне надо сделать вдох, но там, где раньше были люди, сейчас была пустота, и я не могла дышать. Комната казалась такой же и при этом расширилась, а грудь будто набили камнями.
   -Нола!
   Я лежала на полу. Надо мной маячило лицо матери. Ее рука была поднята, и я отстраненно заметила, что палец обернут грязной тряпкой, пропитанной кровью. Плач младенца казался громче обычного.
   -Дитя. - Она прищурилась и пристально взглянула на меня. - Ты что-то видела? Скажи мне. - И я сказала голосом, который не был похож на мой.
   На следующий день она отвела меня в бордель и продала старой провидице за мешочек медных монет. С тех пор я не видела ни ее, ни своих братьев и сестер.
   И я спрашиваю: какой ответ лучше? Золотистая вода и смеющийся младенец или тьма и набитая камнями грудь? Я знала, как только впервые услышала этот вопрос. Несколько лет я отвечала неправду, но по собственному выбору. Слушатели верили, потому что сами этого хотели. В те первые годы проклятия не было, только невинность и дар, который, как я надеялась, принесет мне радость.
  

***

  
   Я была грязной. И всегда была, но поняла это только теперь. Мне исполнилось десять: десять лет, проведенных в саже и копоти, в навозе из ямы перед входной дверью. Все это въелось в мою кожу и слоями покрывало длинные волосы.
   - От волос придется избавиться, - сказала стоявшая передо мной высокая опрятная женщина. На ней было синее бархатное платье и пояс с серебряными петлями. Мои пальцы жаждали прикоснуться к ткани (тяжелой, теплой, представлялось мне, гладкой в потертых местах) и металлу (холодному и твердому). Я сжала пальцы, вонзив в ладони отросшие ногти. - Не хочу, чтобы из-за нее по моим девушкам ползали насекомые.
   - Конечно, миледи, - сказала мать за моей спиной. - Я думала об этом; я бы сама ее подстригла, но она такое устроила - ревела, визжала, и я не стала ее трогать, хотя обычно она послушная девочка, миледи, - добавила она фальшивым голосом. - Хорошая, послушная девочка.
   "Я никогда не реву и не визжу, - подумала я. - А ты не собиралась меня стричь". Мне очень хотелось сказать об этом, но я не стала - вдруг женщина в синем передумает и выгонит меня из комнаты с занавесками и коврами обратно на улицу.
   - Как тебя зовут? - Другой голос; с низкого табурета у камина поднималась женщина. Она была старой, скрюченной и горбатой. Казалось, будто она что-то несет - узел с одеждой или младенца. Ее кожа была очень темной, и я подумала, что она еще грязнее, чем я. - Как тебя зовут? - вновь спросила женщина низким, густым голосом с акцентом. Ее глаза были черными, а зрачки сияли, словно жемчуг (однажды я видела жемчуг на шее богатой дамы). Глаза провидицы. Я знала о них только из сказок, и теперь, когда увидела настоящие, по коже побежали мурашки.
   - Нола, - ответила я и повторила громче, - Нола, - поскольку младенец вновь начал плакать, сопеть и кашлять, задыхаясь от слез.
   - Я Игранзи, - сказала старуха. Подойдя, она твердыми сухими пальцами ухватила меня за подбородок. Ее кожа оказалась не грязной - она была темно-коричневого цвета с другим, таким же темным оттенком (отдаленно похожим на фиолетовый). Возможно, ее закалило солнце острова или солнце грядущего - какой-то свет, которого никогда не знали в Сарсенае.
   - Ты умеешь прорицать, Нола? - спросила Игранзи.
   - Умеет, - воскликнула мать, - она умеет! Я спросила ее о своем будущем - хотя, конечно, это было не по-настоящему, я просто сказала, - но этого хватило. Ее глаза стали огромными, черными, вот как ваши, миледи, она упала на пол, а когда очнулась...
   - Нола, - Игранзи не смотрела на мою мать. Она не отводила от меня взгляда, а ее голос был твердым, но не грубым. - Ты умеешь прорицать?
   - Я... я не знаю. - Видение о ночи и исчезновении было вчера; сегодня я страшилась надеяться.
   - Испытай ее, - произнесла высокая женщина. - Немедленно. Если она провидица, и ты ее берешь, она нужна мне чистой.
   - Хорошо, - сказала Игранзи, а потом обратилась ко мне. - Иди за мной.
   И мы вышли из комнаты через дверь, которая вела не на улицу. Дверь была такой низкой, что даже горбатой Игранзи пришлось наклониться, а полумрак за порогом пах мылом и гнилым мясом. Несколько шагов, и перед нами появился выход, дверной проем, дрожавший в дневном свете. На секунду мне показалось, что он движется, но подойдя, я увидела занавеску, сделанную из лент. Изношенные, выцветшие, почти такие же грязные, как моя одежда, они казались мне очень красивыми. Я хотела остановиться, чтобы почувствовать на коже их легкие прикосновения, но мне пришлось выйти за Игранзи в прозрачный солнечный свет.
   Четыре стены из серого камня, увитые желтоватым плющом, два этажа, балконы с деревянными перилами, а в центре - дворик. Увидев это мельком, я взглянула на балконы. К перилам прислонились женщины, смотревшие вниз - женщины и девочки не старше меня. Они молчали, не двигались, и никто из них не улыбался. На них были красные, оранжевые и багряные одежды, а руки (у кого-то бледные, как у меня, у других - темные, как у Игранзи) унизывали тонкие браслеты из меди и серебра. Одежду таких цветов я могла лишь вообразить, а металл, который видела прежде, всегда был серым и тусклым. Я посмотрела на каждую из них и выпрямилась, словно это могло сделать меня чистой и привлекательной.
   - Иди за мной, - повторила Игранзи, указав на двор. Он был маленьким и пустым, если не считать деревянных мостков, проложенных по грязи, и низкого скрученного дерева с двумя ветвями и двенадцатью темно-зелеными листьями (я их сосчитала). Под деревом лежал плоский камень.
   - Сядь, - велела Игранзи, и я села. Камень был холодным. Положив руки на его бока, я почувствовала, какие они гладкие - свидетельство прикосновений многих пальцев, гладивших его в ожидании.
   Игранзи опустилась у дерева на колени. Только сейчас я заметила в его стволе отверстие. Края и верх отверстия были круглыми, дерево вокруг казалось светлее и было украшено резьбой. Зигзаги и спирали, волны и окружности, соединенные штрихами, легкими, но заметными, как вены под кожей. "Узор", подумала я и попыталась погрузить пальцы в камень, уже нагретый моим теплом. Узор был всеми жизнями и каждой в отдельности, всеми временами и единственным; Узор, который могли заметить только провидцы...
   Игранзи сунула руки в отверстие, и ее плечи коснулись полосок ткани, висевших на гвоздях над резьбой. Некоторые были не больше ногтя, другие трепетали, как знамена, которые, подумала я, могут нести кошки, если бы они умели это делать. На больших кусках виднелись рисунки, вышитые золотой или серебряной нитью, и они до сих пор сверкали, хотя сама ткань добела выгорела под солнцем и дождем. К некоторым нитям были привязаны локоны, зубы и толстые маленькие мешочки, в которых лежало нечто, чего я не могла увидеть. Подношения или мольбы: "Покажи мне его будущее... покажи мне мое..."
   - Что вызвало у тебя видение? - Теперь Игранзи сидела на корточках лицом ко мне. На коленях у нее была круглая медяшка, и она двигала по ее краю правым указательным пальцем; движение казалось одновременно сосредоточенным и бесцельным.
   - Кровь моей матери, - ответила я. - Она чистила картошку.
   - Ее кровь. - Брови Игранзи поднялись, на лбу образовались морщины. - Ага. Опасный узор. В нем сила: использовать его или быть использованной им. Это, - она положила мне на колени медную пластину, - не опасно, хотя для тебя пока что слишком сильно. Ты когда-нибудь смотрела на свое отражение в воде или в металле - в зеркале, таком, как это?
   Я отрицательно качнула головой.
   - Вообще никогда себя не видела?
   Я вновь покачала головой. Внезапно, с тяжелым зеркалом на коленях, я подумала, что не хочу на себя смотреть, и закрыла лицо ладонями.
   - Тогда, если у тебя есть способности, твое прорицание будет очень чистым.
   Я прижимала ладони до тех пор, пока мои губы не сморщились.
   - Я не хочу на себя смотреть, - сказала я странным искаженным голосом.
   Игранзи улыбнулась так легко и быстро, что я (не привыкшая к улыбкам) подумала, не почудилось ли мне.
   - Ты будешь смотреть не на себя. Не на себя, а на других, на тех, чьи лица тоже будут в зеркале. Сегодня, - добавила она, медленно поднимаясь на ноги и качнув горбом - или я себе это вообразила, - это будет Бардрем. Бардрем!
   "Имя мальчика", подумала я. Я едва успела рассмотреть балконы и молчаливых девушек, когда показался мальчик. Он так быстро бежал по деревянным мосткам, что его светлые волосы развевались за плечами, а льняные штаны сморщились вокруг голеней. Когда он остановился, волосы упали на плечи, закрыв глаза, и ему пришлось завести их за уши. Как только он повернулся ко мне, пряди снова выскользнули.
   - Это Бардрем, - сказала Игранзи, - который, как видишь, всегда болтается где-нибудь поблизости.
   - Он мальчик, - выпалила я и покраснела. Я чувствовала это, хотя мои руки уже опустились на колени, накрыв зеркало.
   - Верно, - сказала Игранзи. Носком кожаного ботинка Бардрем хмуро ковырял сухую грязь. - Хотя выглядит он милым и изящным, как девочка. Я взяла с него обещание постричься к одиннадцати годам, иначе это сходство может навлечь на него неприятности.
   - Игранзи, - произнес мальчик, откинув голову и закатив глаза. Старая провидица улыбнулась, на этот раз широко, открыв желтовато-белые зубы и темные щели между ними, а он ухмыльнулся в ответ.
   - Бардрем - поваренок, - сказала Игранзи и подняла руку, когда Бардрем собрался ее перебить. - Хотя на самом деле он поэт. Верно?
   - Да. - Теперь он выглядел серьезным, но не так, будто хотел казаться старше (я уже знала, что мальчики обычно хотят выглядеть старше).
   - Он поэт и повар, мягкий и сильный, а потому способен выдержать странности видений других людей. Наш Бардрем очень полезен.
   Он пожал плечами и вновь улыбнулся.
   - Это помогает мне писать стихи. И, - добавил он, - я люблю чужие видения.
   Игранзи положила ладонь на его предплечье, покрытое золотистыми волосками (как нити, подумала я, такие тонкие, но все равно видны).
   - Ты будешь смотреть в зеркало вместе с Нолой, пока она не увидит и не заговорит.
   - Если увидит.
   - Что он имеет в виду? - спросила я у Игранзи, хотя не сводила глаз с Бардрема.
   - Многие приходят ко мне, утверждая, что у них есть дар прорицания. Многие вроде тебя, кто желает другой жизни, жизни во славе, как у Телдару.
   Теперь я посмотрела на Игранзи.
   - Я не хочу славы. И не притворяюсь, - сказала я громко, но все равно себе не поверила.
   - Хорошо, - сказала Игранзи. - Тогда давайте смотреть.
  

***

  
   Сперва я видела только себя. Я знала, что не должна смотреть, но не могла отвести взгляда: в зеркале была девочка, чьи черты расплывались из-за солнечного света, металла и бликов, но с каждым морганием становились все резче. Ее лицо было острым - нос, подбородок, даже угол бровей. Скулы выпирали наружу. Волосы, как и глаза, имели неопределенный темный оттенок, хотя, когда она моргала, глаза становились больше, поднимаясь сквозь медь навстречу реальной ей...
   - Нола. Не смотри на себя. Смотри на Бардрема - ну же, дитя. Смотри на него.
   Я слышала Игранзи так, словно была под водой (хотя на самом деле никогда не погружалась, только время от времени полоскала волосы в воде, которая была слишком грязной, чтобы пить).
   - Смотри на него.
   И я посмотрела, отведя свои глаза-отражения и найдя его.
   - Говори слова, Бардрем, - произнесла Игранзи, и его губы раскрылись.
   - Скажи мне. Скажи, что меня ожидает...
  
   Он говорит не как мальчик и не выглядит ребенком. Его лицо в зеркале расплывается, растворяются все его очертания. Но вот оно сливается опять, так медленно, словно каждая пора возникает в свою очередь; он возвращается, и теперь это мужчина. Его волосы темнее и коротко стрижены. Губы тоньше. Я пытаюсь разглядеть его лицо, но оно отступает так быстро, словно я падаю на спину. Позади него камни: ряды высоких валунов пугающих выпуклых форм. Он стоит среди них и вдруг издает долгий, резкий, внезапно обрывающийся крик. Глядит на меня, но не на меня-ребенка: на меня-в-зеркале, которая (вижу я, опустив глаза) одета в кремовое платье. С левого плеча спускается толстая рыже-каштановая коса. Я перевожу взгляд на него - это неправильно, как я могу быть рядом с ним среди этих камней? - и он кричит вновь. Может, это мое имя? Я пытаюсь отвернуться, но не могу, потому что мы - наши Иные Я, - находимся в другом месте, которое не существует для нас сегодняшних, но все же является частью нашего Узора. Его рот кривится, он яростно вытирает ладонями слезы. В этот миг из-за камней поднимается птица, яркая алая птица с синей головой и зелено-желтым хвостом. Из его глаз течет кровь, из моих тоже - я чувствую ее на руках, она горячее и гуще слез. Если бы я могла посмотреть вниз и увидеть узор этих капель, если бы я могла, то, возможно, нашла бы обратный путь через эти медные небеса. Я пытаюсь опустить голову, но не могу пошевелиться и смотрю, как он плачет, как истекает кровью; во мне рождается крик, короткий и яркий, подобный той птице, но даже он оказывается взаперти...
  
   - Нола! Нола, вернись...
   Я лежала, но на этот раз надо мной склонялась не мать, а Игранзи. Она переплела свои холодные сухие пальцы с моими и стиснула их так сильно, что боль вернула мне способность дышать. Я вздохнула и закашлялась.
   - Что ты видела? - Голос Бардрема, детский, высокий, потрясенный. - Твои глаза стали черными и серебристыми. О чем было твое видение?
   - Бардрем... - начала Игранзи. И это было все, что я услышала. Я посмотрела на него (он держал волосы, чтобы те не падали на глаза; красные губы были слегка приоткрыты), отвернулась, и меня вырвало. После этого я не видела ничего, даже тьмы.
  

Глава 2

  
   Я проснулась в постели. В постели, а не на тощей вонючей циновке, лежащей на полу. Я перекатилась на бок, потом на другой (подо мной был матрас, грубый холст, набитый колючей соломой) и услышала треск деревянной рамы.
   Я проснулась в тишине и одиночестве. Никакого плача младенцев, никаких детей, прижимавшихся к моей спине, дрожащих от страха или от лихорадки. Матери тоже нет. Я смотрела на деревянные темно-красные стены. Никогда раньше я не видела выкрашенной комнаты, и на миг мое сердце забилось сильнее. Может, я сплю или умерла? Но когда я зажмурила глаза и вновь их открыла, темно-красные стены никуда не делись, как и дверь напротив. В комнате было квадратное окно, очень маленькое, расположенное так высоко, что мне пришлось бы встать на кровать, чтобы в него выглянуть. Я этого не сделала - пока что. Мне было достаточно видеть солнце и решетчатые тени невидимых ставней, дрожащие на красных стенах, словно вода.
   Когда дверь открылась, было темно. Я не двигалась - не потому, что боялась, а потому, что до сих пор была уверена: все это - моя выдумка, которая исчезнет, как только мои ноги коснутся лоскутного ковра на полу.
   - Ты проснулась. - Женщина в синем платье с серебряным поясом, чьи овальные петли отражали пламя подсвечника у нее в руке (все ее пальцы были унизаны кольцами).
   - Да, - ответила я, подумав, несмотря на свое благоговение: "Это же очевидно; как глупо так говорить".
   - Сядь, дитя. Дай на тебя взглянуть.
   Я подчинилась и в тот же миг поняла, что стала другой. Моя кожа, голая под шерстяным одеялом, которое я прижимала к поясу, была чистой. Я не только видела это, но и чувствовала: во мне была легкость, глянец, из-за которого я ощущала себя словно гладкая металлическая вещь. Волосы исчезли. Я не чувствовала их тяжести на спине, а когда подняла руку, на голове оказалась только густая плотная щетина. На секунду я вспомнила косу из своего видения, но потом провела по черепу кончиками пальцев и заставила себя об этом забыть.
   - Гораздо лучше, - сказала женщина. Она поставила подсвечник на низкий умывальный столик с чашей, второй и последний предмет мебели в комнате. На поверхности воды танцевали маленькие огоньки. Чистая, ожидавшая меня вода.
   - Ты остаёшься, и это очень хорошо, потому что Игранзи старая и страшная, и люди не хотят платить, чтобы она смотрела их судьбы в зеркало. А ты... - Она скрестила руки, склонила голову и сомкнула губы, разглядывая меня. - По крайней мере, ты молода. Однажды ты можешь стать достаточно симпатичной, чтобы выманивать монеты из людских кошельков. Но одной из моих девушек ты не будешь никогда. Ты не станешь с ними общаться, и тебе не придется ложиться с мужчинами за деньги. Место провидца в стороне, а если ты об этом забудешь, тебя выпорют. В конце концов, важна не твоя плоть, и я не буду бояться тебя, как остальные.
   Она сделала паузу; чтобы перевести дух, подумала я. Никогда не слышала, чтобы люди говорили так много.
   - Ты ничего не хочешь мне сказать, пока я здесь?
   Мне стало ясно: теперь я в безопасности. И порка меня не пугала. Я расправила голые плечи и посмотрела ей прямо в глаза.
   - Я хочу есть.
   Ее брови взлетели вверх. Мне начинало нравиться, какой эффект я произвожу на взрослых.
   - Наглая девица, - лениво произнесла она. - Ты получишь свой ужин. Наверняка это будет лучшая пища, какую ты ела в своей жизни. Что-нибудь еще?
   - Моя мать. - Я даже не знала, что собиралась сказать эти слова, и их неожиданное появление - и внезапная дрожь в голосе - вогнали меня в краску. Я крутила одеяло в руках, таких чистых, до самых ногтей, что едва их узнавала. - Она ушла?
   Женщина кивнула.
   - Сразу, как получила медяки.
   - Она обо мне не говорила? - Голос больше не срывался, но я все еще чувствовала дрожь в груди, смущаясь и злясь одновременно.
   - Нет. - Она взяла подсвечник. Петли на поясе издали тихий поющий звон. Она подошла к двери и посмотрела на меня. - Твоя мать - ужасная женщина. Ты должна быть благодарна, что Узор привел тебя к нам.
   - Да, - сказала я и вновь осталась одна, во тьме еще более глубокой, чем прежде, обнимая себя и чувствуя, как слезы, которых я не понимала, капают на мою новую чистую постель.
  

***

  
   Девушки действительно меня боялись. При встрече в узких коридорах борделя они отступали к стенам. Если они были одни, то опускали глаза, а если нет, замолкали, принимаясь шептать и переговариваться у меня за спиной. Многие касались своих длинных волос. (Мои стригли раз в несколько недель, чтобы клиенты не обращали на меня внимания, хотя однажды Бардрем сказал: "Некоторым нравятся мальчики, так что иногда оборачивайся, особенно в темноте").
   В начале я почти не видела мужчин. Большую часть времени я проводила во дворе с Игранзи, а когда на улице становилось слишком холодно - в ее комнате, такой же маленькой, как моя, но наполненной удивительными вещами: морскими раковинами, подвешенными на цветных нитях, масками, вырезанными из огромных листьев, подсвечниками из вулканических камней в форме змей и рыб. В остальное время я сидела на кухне, где до хрипоты надрывался худощавый повар Рудикол, а Бардрем мог стащить для меня кусок мяса с приправами, яблоки или персики: пищу, предназначенную для мужчин, не для меня.
   Мужчины, которых я видела в те первые месяцы, приходили к Игранзи. Она всегда отсылала меня прочь, но я подсматривала за ними с дорожки или от стены. Я оборачивалась через плечо, а Игранзи кричала: "Нола! Уходи!", даже не глядя в мою сторону. Мужчины были разными. Один - высокий, рыжебородый; на секунду мне показалось, что это мой отец или человек, которого мать за него выдавала. Но когда я с ним поравнялась, то поняла, что он моложе: его круглые глаза под рыжими бровями метались из стороны в сторону, и хотя я испытала облегчение, было немного жаль, что это не он - мне всегда нравилось, как он подмигивал, и как блестит его серебряный зуб.
   Другой мужчина был низким и таким толстым, что его живот под зеленой шелковой туникой колыхался из стороны в сторону. Он дышал со свистом и пах кислятиной. Я уставилась на шелковую одежду и золотую цепь, едва видневшуюся под одним из его подбородков, и подумала: "Вот так выглядят богачи?"
   - Почему к тебе приходят богатые мужчины? - однажды спросила я Игранзи. Стояла осень, три листа на дереве стали алыми, один - желтым, а остальные уже опали.
   - По тем же причинам, что и все остальные, - ответила она, - в том числе женщины. Причины две, и скоро ты сама их поймешь. Они хотят услышать то, что, как им кажется, они знают о собственном Узоре. Или то, что их удивит.
   - А если им не понравится твое видение?
   Она улыбнулась своей беззубой улыбкой и взяла с моих колен зеркало. (Она не разрешала мне прорицать - да я и не хотела, - но говорила, что мне нужно привыкнуть к его ощущению).
   - Многим не нравится. Многие угрожают, топают ногами, хватают и трясут, пока у тебя не закружится голова. Поэтому приходится учиться спокойствию. Ждать, когда пройдет их гнев, если он внезапный, или тихо говорить, прежде чем он накопится. Ты должна сказать: "Узор не определяется раз и навсегда. Я вижу истину о том, что было с тобой раньше и есть сейчас, и, быть может, твое будущее. Но в нем ничего не определено - оно лишь ожидает".
   Я покачала головой:
   - Нет, Узор определен. Так все говорят.
   Игранзи молчала, заворачивая зеркало в квадратную синюю ткань с вышитыми на ней золотыми спиралями. Она положила его внутрь дерева и повернулась ко мне.
   - В Сарсенае действительно так считают. Но не там, откуда родом я. Мы считаем, что хотя видения прорицателя - правда, не обязательно все случится именно так.
   Я вновь покачала головой и, должно быть, нахмурилась, потому что Игранзи засмеялась:
   - Однажды ты поймешь, хоть ты и местная, - отчего я нахмурилась еще больше.
   Но чаще ее уроки были простыми.
   - Перед тем, как прорицать, ты должна хорошо поесть, но ничего жирного и тяжелого - иногда сила видений может вызвать рвоту. В этом ты уже убедилась, верно?
   (Она никогда не расспрашивала меня о том первом видении, хотя у нас с Бардремом это превратилось в повод для шуток: "Нола, расскажи. Нет? Ладно, а сегодня? Может, сейчас?")
   - Во времена бедствий - войны, чумы или голода, - люди хотят знать судьбы своих детей. В остальное время они спрашивают о себе.
   - Когда начнутся месячные, твоя сила возрастет, особенно когда ты будешь прорицать женщинам. Кровь дает силу.
   В те первые месяцы она не разрешала мне использовать зеркало и обучала другим методам прорицания. Среди них был расплавленный воск, который наливали в чашу с холодной водой, и кухонные отходы: крошки старого хлеба и куриные кости, которые подбрасывали в воздух (их принес Бардрем и огорчился, узнав, что ему нельзя остаться).
   - Когда кто-то просит тебя прорицать, поможет все, что способно образовывать узор. Каждый способ обладает собственной силой, и каждый провидец реагирует на них по-разному.
   - А когда я попробую? - спросила я, вертясь на ярко раскрашенной табуретке у ее кровати.
   - Позже, - ответила она, - когда будешь знать больше.
   - Но я хочу сейчас, с воском - это красиво.
   - Нет, Нола. Еще рано.
   - Телдару пришел в замок всего через два дня после того, как узнал, что у него есть дар! Король не заставлял его ждать. Просто покажи. Мне даже не обязательно делать!
   Она смотрела на меня черными глазами с жемчужинами внутри. Она не рассказывала, как это - видеть ими, - хотя я спрашивала. Она говорила мало, только простые вещи, которые, возможно, я и сама бы однажды поняла. Я замерла и уставилась на нее.
   - Два месяца назад, - медленно произнесла она странным голосом, в котором не было ничего сарсенайского: я слышала глубину и акцент, казавшийся диким и древним, - ты жила в грязи. Два месяца назад тебе было восемь, и скорее всего ты умерла бы от болезни или от рук собственной матери. Восемь лет... хорошо, если тебе удалось бы дожить до девяти. А сейчас ты сидишь здесь, забыв свое "раньше" и даже свое "сейчас", потому что "завтра" искушает тебя так же, как и любого, кто приходит ко мне во двор.
   Моя губа задрожала, и я прикусила ее. Мне не хотелось, чтобы она это видела, но она, разумеется, замечала все.
   - Нола. Дитя. - Ее обычный голос и улыбка. - Когда я пришла в Сарсенай, мне было пятнадцать. Чужая земля, чужие люди, и я одна. Я помню, что это такое - хотеть и нуждаться, забывая обо всем остальном. - Она поднялась с кровати и погладила меня по щеке. Прежде она меня не касалась. Сейчас я думаю, что никто и никогда не касался меня с такой нежностью - возможно, отчасти поэтому я дернулась в сторону. Она отошла в угол, а я рассматривала ее ковры, маленькие, со свалявшимися кончиками разноцветных нитей таких цветов, которых я прежде не знала.
   - Наберись терпения, - проговорила Игранзи. Я услышала, как она наливает воду в приземистую оранжевую чашку с черным крабом. Мне нравилась эта чашка: казалось, клешни краба поднимаются над поверхностью, готовясь ущипнуть тебя за нос или вцепиться в губы.
   - Даром прорицания сложно обладать, а ты еще очень мала. Когда ты выучишься, времени будет много. Прояви терпение, Нола. Хорошо?
   Я оторвала глаза от ковриков и посмотрела на нее.
   - Хорошо, - искренне ответила я. Я верила, что постараюсь быть терпеливой, сдержанной и послушной.
   Но я была мала, и у меня ничего не получилось.
  

***

  
   Все началось со стихотворения.
  
   Есть девочка, и ей нужны твои глаза.
   Взгляни на нее в зеркало или брось зерна.
   Я ей скажу, что ты ответишь на вопрос.
   Никто и никогда об этом не узнает.
  
   Мне понадобилось несколько минут, чтобы прочесть стишок: читала я медленно (когда-то давно меня учил отец; сперва мать над нами смеялась, а потом разозлилась), и написан он был крошечными буквами на клочке бумаги величиной с мою ладонь. В кухне было дымно, хотя ставни и дверь были открыты настежь, впуская осенний воздух.
   Только я перестала щуриться, разглядывая этот клочок, как Бардрем бросил мне на колени еще один. Я уставилась на него, но он умчался прочь, сворачивая у кухонного стола к котлу и держа в руках подносы с морковью и картофелем. Рудикол кричал:
   - Моя старуха и то шевелится быстрее, а мне даже не приходится ее пороть!
   На втором листке стихотворения не было. Там говорилось: "Обычно мои стихи серьезные. Этот похож на шутку, но то, о чем в нем сказано, правда. Дождись меня. Бардрем".
   Нахмурившись, я перечитала стишок. Кажется, я начала понимать, о чем идет речь, хотя это казалось невозможным. (Мое сердце билось быстрее, подскакивая до самого горла).
   - Кто она? - спросила я позднее. Близилась полночь, в комнате было темно; мерцала только одинокая свеча. В ожидании Бардрема я уснула и теперь пыталась незаметно стряхнуть сонливость.
   Он пожал плечами.
   - Просто девочка. Ей пятнадцать лет.
   - Почему она не хочет пойти к Игранзи?
   Еще одно пожатие, и его глаза за светлыми волосами поднялись к потолку.
   - Потому что... ну не знаю. Может, она ей не нравится. Или из-за того, откуда она и как выглядит. В общем...
   - А, - я моргнула и провела ладонью по глазам, делая вид, что они чешутся, а не слипаются. Бардрем начал ходить из угла в угол, поворачиваясь так же, как на кухне.
   - Мне нельзя. Игранзи не разрешает. Я еще мало знаю и не прорицала после тебя, а зеркало было таким сильным...
   - Тогда не бери зеркало. Возьми что-нибудь другое. Ты ведь знаешь другие способы?
   Сердце выскакивало из груди; казалось, я не смогу заговорить, но все же произнесла:
   - Воск на воде...
   - Хорошо. - Он был уже у двери. - Я принесу. И приведу ее.
   - Нет... погоди...
   Но было поздно - он ушел.
  

***

  
   Воск был цвета вина, а девушка выглядела очень юной. "Пятнадцать?", думала я, глядя на ее светлые косы (множество мелких косичек, перевязанных синими лентами) и хмурые глаза.
   - Прекрати на меня так смотреть, - сказала она. Ее голос оказался низким и глубоким. - Ты ведь еще не прорицаешь?
   - Не прорицаю. - Я пыталась говорить спокойно, как учила Игранзи. - Но перед началом я все равно должна посмотреть на тебя. Должна увидеть тебя своими глазами. - Произнося это, я чувствовала себя глупо, поскольку не думала о таких вещах и не слишком в них верила. Передо мной была девочка с косящими зелеными глазами, тонкими губами и в большой ночной рубашке.
   - Готово, - сказал Бардрем. Он был у столика; кувшин стоял на полу, а миска осталась там же, где обычно, наполненная водой до краев в ожидании новой задачи. Я подошла. Над свечой Бардрем держал маленький глиняный кувшин. В кувшине плавал воск.
   - Встань здесь, - сказала я. Девочка послушалась. Я не понимала, чего мне хочется больше - улыбнуться или задрожать от страха. Я взяла у Бардрема кувшин, и он отошел вглубь комнаты. Я поднялась на цыпочки и вылила воск; он стекал медленными, густыми каплями, которые темнели и расплывались, коснувшись воды.
   - Давай, - прошептал Бардрем, и девочка откашлялась.
   - Скажи... - начала она и запнулась. - Скажи мне мое будущее, - произнесла она громче, почти со злостью.
   Слова, вода, воск - и мое видение в цвете вина.
  
   Девушка здесь; я вижу ее тень на воде в каплях воска, но вижу и ее Иное Я, плотное и прозрачное. Она обнажена. У нее темные соски. Я думаю: "Воск", но потом чувствую, какая влажная здесь тьма. Одна капля, другая, и я понимаю - знаю, - что это кровь. Живот под грудью знакомо вздулся. На тело брызжет кровь, рисуя новые узоры и линии, похожие на змей. Внезапно они оказываются повсюду: чешуйка за чешуйкой из пупка девушки появляются красные змеи. Их языки касаются свежей крови, которая брызжет на меня. Отворачиваясь от чаши, я слышу свой крик.
  
   Я лежала на полу, поджав под себя ноги. Девушка - настоящая, - смотрела на меня, раскрыв рот.
   - Что? - Я слышала Бардрема, но не видела его. Передо мной были распахнутые глаза и кремовый платок с кружевами, соскользнувший с ее плеча.
   - Змеи. - Я не думала, не переводила дыхание, просто сказала слова, которые наполняли мне рот. - Ты ждешь ребенка, но на самом деле вместо него змеи. У тебя отовсюду идет кровь, особенно оттуда, где должно быть молоко...
   Девушка закричала. Всего раз, но этот крик был пронзительным и чистым, почти как музыка, а спустя несколько секунд в коридоре послышались шаги.
   На Игранзи было длинное бесформенное одеяние с разноцветными пятнами. За ее спиной сгрудились девушки в ночных рубашках до середины бедер, в платьях из длинных лент, которые расходились в стороны, обнажая разукрашенную узорами кожу. Все это я видела с ясностью, болезненной, как мигрень.
   - Прочь отсюда. Все.
   Как только Игранзи это сказала, девушки исчезли - все, кроме одной, которая обнимала себя обеими руками. Она так дрожала, что ее ночная рубашка упала с плеч. За переплетенными руками я видела ее соски. Они были темными, но на кровь не похожи.
   - Я сказала прочь. - Это относилось к Бардрему, который стоял у умывального столика. Кувшин у его ног опрокинулся. Он перевел взгляд с Игранзи на меня, и Игранзи шагнула вперед, сжав кулак и подняв руку. Он мигом вылетел из комнаты, и нас осталось трое.
   - Дитя. - Игранзи повернулась к дрожащей девушке и положила на ее плечо темную руку с опухшими суставами. Девушка издала низкий животный звук. Тонкими белыми руками она вцепилась в Игранзи, и я не знала, обнимает она ее или отталкивает.
   - Сядь, дитя, - сказала Игранзи так мягко, как я никогда прежде не слышала. - Сядь и поговори со мной. Я налью тебе вина, тут есть одеяло...
   Девушка повернулась и выскочила из комнаты. Ее кружевная оборка зацепилась за щеколду и оторвалась. Девушка убежала, а я все еще смотрела на кружево. Мне отчаянно хотелось пить, голова кружилась; оборка, прежде казавшаяся кремовой, теперь была синей с яркими желтыми пятнами.
   - Нола. - Сколько разных голосов способно произвести на свет ее горло? Этот был пустым, ровным, словно и не звук вовсе. - Я пойду за ней и посмотрю, что можно сделать. Ты останешься здесь. Сегодня, завтра и еще много дней ты будешь сидеть взаперти. Тебе нельзя ни с кем встречаться и разговаривать. Когда я решу, что настало время разговоров и встреч, я к тебе приду.
   Я смотрела в пол, видя только край ее ночной рубашки и кончики мягких кожаных шлепанцев (светло-зеленых, из-за чего мне еще больше захотелось пить). Игранзи ушла, дверь закрылась, ключ повернулся в замке. Спустя несколько мгновений я подошла к столику и подняла упавший кувшин. Ковер под ним намок, и в кувшине не осталось воды. Она была только в чаше, где плавали толстые капли воска. И хотя я дрожала, а в ушах продолжал звучать новый холодный голос Игранзи, я смотрела на эти капли и чувствовала в себе движение, рождавшее улыбку.
  

***

  
   Игранзи пришла через три дня.
   - Идем, - сказала она, пока я с трудом поднималась с постели, вдыхая запахи свежего хлеба, пота и душистого масла, проникавшие в открытую дверь. Я последовала за ней, чувствуя себя неуверенно и неловко. Стояла середина дня, коридоры были пустыми и тихими. Игранзи привела меня туда, где я еще ни разу не была: коридоры с высокими потолками, на стенах и вокруг дверей - темные изъеденные жучками красивые деревянные панели. Перед одной дверью она остановилась. Дверь была закрыта, но я уже слышала тихие всхлипывания.
   На кровати лежала девушка, которая ко мне приходила. Вокруг нее сидели три других, гладя ее руки и волосы. "У нее красное платье, - подумала я, - и простыни", но тут в памяти всплыло видение, и я поняла, что вся эта темнота - кровь. В тот же миг меня окутал тяжелый, неприятно сладковатый запах. Кожа девушки была еще бледнее, чем прежде. Несколько детей моей матери умерли, и большинство из них обмывала я. Их тела выглядели как белый камень или яичная скорлупа, одновременно хрупкие и твердые.
   - Ее звали Ларалли, - произнесла за моей спиной Игранзи. - Она была из городка Нордес, к востоку отсюда.
   Когда Игранзи заговорила, девочки смолкли. Они смотрели на нас и моргали, словно только что проснулись. Одна из них, черноволосая, с красноватой родинкой под левым глазом, взяла свою подругу за запястье. Теперь все они смотрели на меня, слегка раскрыв рты и вытаращив глаза. Раньше меня никогда не боялись. Пока я не попала в бордель, ко мне вообще никак не относились.
   - Я видела ее живот, - прошептала я. - У нее должен был быть ребенок. - Живот девушки под окровавленной рубашкой сдулся. Тазовые кости торчали, как рукоятки ножей. - Где он? Он родился слишком рано? Мое видение было о том, что он родится до срока?
   Игранзи тоже смотрела на меня. Я почти ожидала, что и глаза мертвой девушки откроются - от этой мысли я едва не захихикала, что было совсем нелепо.
   - Где ребенок, - медленно сказала Игранзи. - Интересно. В помойке за кухней, сожжен или закопан на краю двора. Он был небольшим; скорее всего, она решила, что он выйдет легко. И нашла того, кто вытащит его длинными крюками, которые едва ли мыли с последнего раза. Потому что, Нола, когда девушки не пьют настои, которые готовит для них Хозяйка, или если эти настои не помогают, они используют крюки.
   Я не понимала, о чем она говорит, но чувствовала ее гнев.
   - Это был Узор, - сказала я, и мой голос сломался. - Это должно было произойти.
   Игранзи улыбнулась, и ее губы сжались так сильно, что почти исчезли.
   - Ты так в этом уверена, хотя не понимаешь собственного видения. Но ты уверена в Узоре. Ты и другие взрослые прорицатели. Эта уверенность - замечательная штука. То, что ты говоришь, всегда правильно, а ошибается кто-то другой. - Она взяла меня за плечи и так сильно впилась в них пальцами, что моя грудная клетка онемела. - Если ты собираешься здесь остаться, не будь так уверена. Если останешься. Еще раз сделаешь что-то подобное, и я сама выведу тебя на улицу. Поверь, я сделаю это, хотя мне будет противно.
   Услышав эти слова, я расплакалась. Из-за ее доброты, а затем, с опозданием, из-за девушки на кровати, Ларалли из Нордеса, которой было пятнадцать. Я рыдала, захлебываясь слезами, и пальцы Игранзи выпустили меня, а руки обняли.
   - Не прогоняйте, - попросила я, прижимая голову к ее груди, мягкой под грубой тканью одежды.
   - Тихо, Нола, - сказала она. - Тс-с. - И начала укачивать меня, словно ребенка, каким я тогда и была.
  

Глава 3

  
   Только что ко мне приходила благородная дама. Сейчас довольно поздно, Силдио уже ушел к себе. Она постучала, и едва я открыла дверь, скользнула в комнату. В лунном свете, сочившемся в окно, блеснули драгоценности, украшавшие ее шею и пальцы. Она посмотрела на собаку, на младенца и птицу, а потом на меня. В ее глазах были страх, надежда и отвращение. Я знала, чего она хочет.
   - Я не буду для вас прорицать, - сказала я прежде, чем она успела приказать мне. - Король велел, чтобы я ни для кого не прорицала.
   - Знаю, - ответила она. У нее был низкий голос. Она подошла ко мне; хвойный запах ее духов щекотал ноздри. - Но я надеялась, что для меня ты сделаешь исключение. Я... - Она назвала свое имя и имя своего кузена, какого-то лорда.
   Я пытаюсь не вслушиваться в такие детали. Этому меня учила Игранзи. Она говорила:
   - Все, что тебе нужно знать перед прорицанием, это то, что ты видишь перед собой: их одежду, руки, глаза. Некоторые станут много болтать, другие будут молчать, поэтому смотри на них, будь спокойна, и ты поймешь, кто они, раньше, чем это раскроет тебе зеркало.
   Я ответила женщине, что не делаю исключений, и хотя молода, уже закончила с прорицаниями.
   Она покачала головой. Когда она заговорила вновь, ее голос звучал громче и резче.
   - Но ты же госпожа Нола!
   "Вы правы! - хотелось закричать мне. - Я так и знала, что что-то забыла!", но она могла не понять, что эта насмешка относится главным образом ко мне. Что эти слова не имеют отношения к ее стиснутым рукам с мерцающими драгоценными камнями и толстыми золотыми браслетами, к ее восторгу или к ее нужде.
   И вот я вновь одна. Вокруг меня разбросаны страницы; иногда я пишу слишком быстро и просто роняю их на пол, чтобы скорее продолжить на следующей. Моя кисть болит. Болит вся рука и шея - они застыли так, как не застывают даже в холодное зимнее утро, когда я сплю в неудобной позе. Я перевела множество чернил и почти всю бумагу, которую Силдио принес мне сегодня утром (по крайней мере, мне кажется, что это было сегодня). Скоро я усну. Но прежде мне надо о многом написать.
   Странно, как быстро приходят первые слова - легко, одно за другим, словно только того и ждали, подобно видениям, вырастающим из зеркала или из воды в тот же миг, как я туда заглядываю. Слова, которые следуют за ними, обычно не такие покладистые; самые ясные - первые. На этот раз они таковы:
   После Ларалли я изменилась к лучшему.
  

***

  
   Так и было. Четыре года покоя, которые я едва помню. Под "покоем" я не имею в виду тишину. Случались драки среди девушек, между девушками и мужчинами, а один раз - между несколькими группами мужчин, - которые заканчивались ранениями и даже смертью. Крики в полуденном спокойствии, кровь на снегу во дворе. Я помню, как смотрела на спирали из капель, пока они не начали расплываться; Иной мир был рядом, но оставался незримым, пока кто-нибудь не произносил: "Скажи мне". К счастью, тогда этого не случилось.
   Но кровь была не моя и проливалась не из-за меня. Я чувствовала себя в безопасности. Из-за этого ощущения и его неизменности сейчас эти четыре года неотличимы друг от друга. И из-за того кошмара, который начался потом.
   Я росла быстро; все части моего тела становились острыми, длинными или тощими. Все, кроме волос, которые Игранзи каждые три недели состригала маленькими бронзовыми ножницами. Через несколько лет я перегнала в росте Бардрема, о чем не уставала ему напоминать.
   - Отойди, Бардрем, а то я опрокину на тебя кружку.
   - Все дело в том, что ты не любишь морковь. А я люблю, и она помогает мне расти!
   - Не мог бы ты подать мне зеркало? Мне до него не дотянуться - ноги слишком длинные...
   Он краснел, притворно огрызался или прятался за волосами, которые так и не обрезал.
   Часто он сидел на земле рядом с камнем и писал, пока Игранзи меня учила. Его стихи обычно не имели к нам никакого отношения, но я помню один, который имел. Он был похож на список:
  
   Воск и вода
   Ржи семена
   Брызги вина
   Пути и судьба.
  
   - Игранзи бы понравилось. - Я произнесла это легко, хотя от стиха у меня по спине побежали мурашки. - Она говорит, что Узор не определен, и, судя по всему, твой стих об этом.
   Он пожал плечами.
   - Мне просто нравится, как звучат слова.
   Иногда он заявлял, что поэзия - самое трудное дело ("Еще труднее, чем разделывать свинью на вертеле?" "Нола..."), а иногда относился к ней как к чему-то обычному. Такое непостоянство меня раздражало, однако я ему завидовала.
   Когда появилась Ченн, он сидел у камня и писал стихи.
   Все эти годы в бордель приходили новые девушки. Некоторые говорили, что тоже обладают даром прорицания, но большинство хотело зарабатывать себе на жизнь за счет мужчин. Всех их вели к Игранзи. Поначалу те, что хотели быть провидицами, меня тревожили. Я наблюдала, как они склонялись над зеркалом и поднимали глаза на Бардрема (не на меня - Игранзи настаивала, что провидцы не должны спрашивать о себе у других прорицателей или смотреть самостоятельно). Я напрягалась, ожидая, что их глаза почернеют. Некоторые действительно чернели, но чаще нет. Скоро я поняла, что даже те, кто обладает даром, не несут угрозы моему положению.
   - Ты видишь Узор, - говорила им Игранзи, - и это может подарить тебе успех и радость. Я знаю другого провидца, которому нужны ученики. Иди в бордель у западной стены, у Глубокого фонтана...
   - У Телдару много учеников, - однажды сказала я, когда она отослала очередного претендента (мальчика с длинными, густыми рыжими волосами, на которые таращился Бардрем).
   - Телдару - королевский прорицатель, - ответила она. - Он служит королю, замку и стране: задача слишком большая даже для него. А я служу только Хозяйке и этому месту. - Она помолчала, с улыбкой глядя на маленькие стеклянные сосуды, которые расставляла на полке. - В любом случае, - продолжила она, - я слишком стара, чтобы заводить других детей, учить их, и все прочее. С меня хватит того, что есть.
   Впрочем, была Ченн. Ченн с золотистыми глазами, которая ждала меня.
  

***

  
   Этот день был ничем не примечателен: шел снег, и все кругом было белым, ровным и невыразительным. Даже дерево казалось призрачным, несмотря на кору, ленты и единственный коричневый скрученный лист. Девушка тоже была непримечательной - в темно-серой накидке и головном платке, натянутом до самых бровей. Однако ее глаза сверкали из-под тусклой одежды, как бриллианты. Они были темно-синими, почти черными, и в этой тьме плавали золотистые крапинки, усеивая их так густо, что глаза мерцали, как бы она ни держала голову.
   - Игранзи, - резко и нетерпеливо сказала Хозяйка, - взгляни. Взгляни на ее глаза. Она утверждает, что не обладает даром, но такие глаза уже давно видят Узор.
   Девочка меня заворожила, но я смотрела на Хозяйку, которую никогда прежде не видела во дворе (обычно она вызывала Игранзи и меня в свою комнату). В свете дня синее платье выглядело поношенным, пояс и кольца - тусклыми. С удивлением я обнаружила, что ее лицо покрывают глубокие морщины, на которых, словно снег, лежит белая пудра.
   - Сложно сказать, - ответила Игранзи. - У некоторых людей странные глаза, и это никак не связано с умением видеть Узор.
   Впрочем, она внимательно рассматривала девушку, изучала ее, сжимая потрескавшиеся губы.
   - Проверь ее, - велела Хозяйка. - Я должна знать, кто она и что может, прежде чем решу, принимать ее или нет.
   Брови Игранзи взлетели вверх.
   - Принимать?
   Еще одна пауза; девушка переступала с ноги на ногу, подняв свои прекрасные глаза к вершине дерева. Я заметила, что Бардрем притих, а его перо замерло над бумагой.
   - Хорошо, - энергично сказала Игранзи. - Я ее проверю, но Бардрем должен уйти, как и вы, Хозяйка.
   Внимательно взглянув на девушку, Хозяйка кивнула.
   - Приведи ее ко мне, как только закончишь, независимо от результата. - И направилась прочь. Она приподнимала перед платья, но его задний край полз по снегу, оставляя за собой дорожку.
   - Бардрем.
   Он нахмурился.
   - Вам может понадобиться...
   - Бардрем.
   Он встал и откинул волосы за плечо.
   - Если я буду вам нужен, - сказал он, - я в своей комнате, заканчиваю стихотворение.
   Когда его шаги по хрустящему снегу стихли, наступила тишина.
   - Итак, - произнесла Игранзи, растягивая это короткое слово. Она постучала мизинцем по переднему зубу. - Как твое имя?
   - Ченн. - Голос девушки был тихим и хриплым, словно она его сорвала. Они с Игранзи пристально смотрели друг на друга, и я не понимала их взглядов.
   - Такое имя не годится для той, кто продает себя мужчинам, - сказала Игранзи. - Не слишком красивое. Если ты останешься, Хозяйка заставит тебя его поменять.
   - Нет. Я буду только Ченн. - Возражение мягкое, но уверенное; я попыталась запомнить, как оно звучит, решив, что иногда могла бы использовать интонацию.
   - У тебя есть дар.
   -Да, - ответила Ченн. - Спасибо, что сказали Хозяйке то, что сказали. О моих глазах.
   - Когда провидец пытается скрыть свой дар, для этого всегда есть причина. Я не буду спрашивать о твоей. Но здесь, дитя - зачем прятаться здесь?
   Ченн обняла себя под серым плащом. Снег падал на ее ресницы и таял, когда она моргала.
   - Мне понадобятся деньги. Я собираюсь уехать из города и никогда сюда не возвращаться. Я довольно хорошенькая - один... люди так говорили. - Ее голос задрожал, и она быстро моргнула.
   Игранзи покачала головой.
   - Хм, - сказала она. Ее плечи были опущены - возможно, от холода, или потому, что эта девушка ее тревожила. Горб под оранжево-желтой накидкой казался больше обычного. - Хорошо. Побудем здесь какое-то время; Хозяйка знает, что испытания длятся дольше. Испытание и прорицание, от которого мы тебя избавим.
   - Но вы ведь смотрели остальных девушек? Конечно, смотрели. Поэтому должны посмотреть и меня. Не хочу, чтобы ко мне относились по-другому, если я собираюсь быть одной из них. А я решила... - Она замолчала и облизала губы, ловя снежинки. - Решила, что если мой Узор тёмен, я выберу другой путь.
   Я никогда не видела, чтобы Игранзи не могла найти слов: ее рот открылся, губы беззвучно двигались.
   - Нола, - наконец, сказала она, - принеси ячмень и...
   - Нет, - перебила Ченн. - Я хочу зеркало. И чтобы смотрели вы обе.
   Я втянула воздух. До сих пор Ченн не глядела в мою сторону, но теперь она обернулась, и я почувствовала пронзительный взгляд ее черно-синих глаз с золотыми крапинками.
   Игранзи сказала:
   - Провидцам не стоит видеть самих себя. Это...
   - Я больше не провидец, - голос Ченн сорвался, и я подумала, что он такой же болезненный, как трещины на губах Игранзи. - Пожалуйста, дайте мне зеркало.
  

***

  
   Игранзи была первой. За четыре года я не раз видела, как она это делает, и все равно изумлялась. Не потому, что она все делала быстро и без усилий, а потому, что не торопилась. Я ёрзала в ожидании, но с недавних пор стала наблюдать более внимательно. Она же была внимательной всегда, а кроме того, не спешила и старалась.
   - Почему ты все делаешь так долго? - однажды спросила я. - Мне нужно всего мгновение, чтобы увидеть. И почему кривишься, будто тебе больно?
   Игранзи подняла бровь. Она вставляла в волосы медные расчески, иначе они поднимались вокруг головы густым черно-белым лесом.
   - Я же тебе говорила: в детстве видения более четкие и ясные. Ты хоть когда-нибудь меня слушаешь, Нола? Они возникают, как дыхание, и обычно по одному на каждого человека. Одно, которое ты смотришь, а потом отворачиваешься. Но, - зубцы очередной расчески погрузились в волосы, - когда ты становишься девушкой, и у тебя начинаются месячные, все меняется. Иногда видения быстрые, не такие четкие, и возникают не по одному. Слои, Нола. Слои картин, и ты думаешь, какая из них наиболее близка к истине.
   - Значит, мальчикам-провидцам проще, потому что у них нет месячных?
   Она фыркнула.
   - Нет. Когда они взрослеют, им тоже становится сложно. Любой из миров детям видеть проще.
   Когда появилась Ченн, у меня еще не было месячных. Мои видения были быстрыми и легкими; все, что происходило после прорицания, сводилось к головокружению и изменению цветов. Но мне было двенадцать, и я знала, что скоро все изменится, а потому наблюдала за Игранзи с особым вниманием.
   Она провела пальцами по краю зеркала. Ее взгляд сосредоточился на Ченн.
   - Скажи, что сулит мне Узор, - произнесла Ченн.
   Игранзи посмотрела в зеркало. Она начала напевать тихую, неясную мелодию, которая каждый раз была иной. Пальцы неторопливо двигались по медной поверхности. Спустя секунду они замерли, как и звуки. Она не шевелилась. Большие круглые снежинки падали на зеркало, и она не смахивала их. Когда она подняла голову, снег укрывал зеркало почти целиком.
   Обычно в этот момент на ее сжатых губах появлялась едва заметная улыбка, независимо от того, что она видела. Но не теперь. Ее глаза были сплошь черными; жемчужные зрачки вернулись, когда она несколько раз моргнула. Долгое время она молчала, что тоже было странно. (Она говорила, что прорицатель должен сказать что-то сразу, как только видение ушло, что-нибудь спокойное, тихое, что может не иметь отношения к самому видению, но успокоит провидца и вопрощающего).
   - Что? - Как только слово вырвалось, Ченн закусила губу.
   Теперь Игранзи улыбнулась, но я видела, что эта улыбка была слабой и натянутой.
   - Узор неясен, - сказала она. - В нем много спиралей, и все они перекручены, как...
   - Просто скажите.
   Улыбка Игранзи исчезла.
   - Там был волк с человеческими руками. Его зубы усеяны драгоценными камнями. Он рычал, тянулся к тебе, и ты к нему повернулась; ты знала о волке, но это не имело значения, потому что он схватил тебя и укусил за бедро.
   Я никогда не слышала, чтобы она так четко описывала видение. Ченн была встревожена меньше меня. Она кивнула, словно поняла слова Игранзи, и сказала:
   - А другие, слабые картины?
   - Не ясны, - ответила Игранзи. - Перекрученные линии цвета крови.
   Еще один кивок, и Ченн повернулась ко мне.
   - Пожалуйста, скажи, как тебя зовут, и возьми зеркало.
   Я выпрямилась. Только сейчас я заметила, что выше нее.
   - Нола, - ответила я, стараясь не говорить слишком гордо или чересчур скромно, и взяла зеркало. Смахнув снег краем накидки, я села на камень.
   - Скажи, что меня ждет, - услышала я слова Ченн.
  
   Видение возникает сразу. Как только в медном зеркале исчезает туман, я исполняюсь уверенности, что сейчас будут ужасы, но нет. В золотом кресле, словно на троне, сидит Ченн. Кресло меньше, чем в моем представлении должен быть настоящий трон. Она купается в солнечном свете; сияет золото, на светло-зеленом платье блестят бусины. Ее распущенные и расчесанные до блеска волосы так же темны, как глаза. Она смотрит направо, улыбаясь чему-то или кому-то, кого я не вижу. Поднимает руку и произносит слово - имя. Я знаю это, хотя не слышу его.
   Свет тускнеет, возвращается медный оттенок. Позже я пытаюсь убедить себя в том, что моему видению помешали тени на меди; тени и красота девушки, ее платье и улыбка. "Я больше ничего не видела", позже думаю я, или: "Я видела, но ничего не поняла. В конце концов, видение исчезало..."
   Ее горло - белое, гладкое, совершенно непримечательное, если не считать туманного опала в ямочке. Но когда видение начинает терять силу, я вижу, как горло раскрывается. Оно раскрывается, и два его края выворачиваются наружу, как лепестки цветка. Крови нет.
  
   Вот что я увидела, а потом моргнула, и перед глазами в запорошенном снегом зеркале возникло мое собственное лицо.
   - Нола? - сказала Ченн.
   Я посмотрела на нее. Из-под платка выбилась прядь черных волос, упав на плечо.
   - Что ты видела?
   Я уже забывала. Глядя в ее глаза, я теряла воспоминания.
   - Это было прекрасно, - ответила я. У меня кружилась голова, и ее улыбка дрожала. Падающий снег был того же цвета, что и платье с бисером. - Ты сидела на золотом троне в богатом зеленом платье. У тебя было ожерелье с опалом и, может быть, кольца. Волосы были распущены и блестели. Ты кому-то улыбалась, а потом протянула ему руку - я чувствовала, что это он, хотя никого не видела... Ты была счастлива.
   И все. Я едва ее знала, и все же хотела, чтобы она улыбалась мне так, как в видении. Хотела, чтобы она была счастлива.
   - Спасибо, - сказала она. - Это радостное видение.
   Игранзи хмурилась.
   - Волк, трон... будь осторожна и помни, что в твоем Узоре ничего не определено; возможно и то, и другое. Думай, девочка, и не принимай решений сейчас. Помни: прорицатель должен быть терпелив.
   - Я больше не прорицатель, - сказала Ченн, на этот раз с большей уверенностью. Она посмотрела на дерево, на балконы и стены, на низкие серые небеса. - Я чувствую, что оба видения правдивы, но золотое сильнее. Пожалуйста, отведите меня к Хозяйке.
   Вокруг нас, словно снег, сгущался Узор, и только Игранзи поежилась.
  

Глава 4

  
   Бардрем составлял списки. Слова, о которых он думал, но не использовал в стихотворениях; слова, которые хотел увидеть вместе, а не просто слышать мысленно. Иногда он прятал эти списки в необычных местах, натыкаясь на них позже, когда их вид и звучание могли показаться ему новыми и удивить. Рудикол начинал ругаться, находя эти сложенные бумажки в пустых горшках или в щелях между камнями очага. Он рвал их, кидал в огонь, а один раз бросил в горшок с супом, ошпарился, выуживая их оттуда, и кричал до тех пор, пока нам не начало казаться, что его глаза вот-вот выскочат из орбит. После одного такого случая Бардрем начал записывать слова на продуктах. На вареной картофелине он вырезал "живот" и "ярость", а из соленых бобов на тарелке образовал слова "победить" и "луна".
   Он оставлял записки и мне - в обуви, под тряпичным ковром или в отверстии дерева во дворе. Иногда я не находила их днями и даже месяцами. Ему требовалось вкладывать себя в эти листки, и он хотел знать, что кто-то их найдет. Сейчас я его понимаю, хотя мои страницы больше и (наконец, этим утром) уложены аккуратной стопкой. Я пишу эти слова для себя, но думаю, что другие тоже могут их прочесть. Грасни, Силдио и, возможно, некоторые мои ученики, когда подрастут - и какую головокружительную гордость, какую простую и сильную радость я чувствую, представляя это.
   Но пока есть только я.
   Или так: Бардрем, Ченн и я, которая, скрестив ноги, сидит на ее постели.
  

***

  
   Ченн меня стригла. Суставы Игранзи распухли, и она больше не могла держать маленькие бронзовые ножницы.
   - Слушайте, - сказал Бардрем, разглаживая бумагу на покрывале. - Я почти закончил. - Он прочистил горло.
   Это было одно из его длинных стихотворений, хотя с недавних пор они все стали длиннее и чаще рассказывали о битвах, чем о каплях дождя или о песнях ночных птиц, как раньше. В этом говорилось о сражении, которое случилось несколько веков назад, в смутные годы, где бился предок короля Халдрина - Раниор, великий Пес Войны. Строки поэмы полнились зримыми образами, и Бардрем едва успевал делать вдох. Я закрыла глаза, надеясь, что он подумает, будто я слушаю, а не дремлю.
   - Кровавый рассвет, - говорил он, - и равнины Лодриджесса, подобные морю, под сарсенайскими звездами. - В основном я слышала щелканье ножниц и чувствовала, как руки Ченн смахивают волосы с моей одежды.
   - Ну что?
   Я открыла глаза. Бардрем стоял; иногда во время чтения он вскакивал и ходил по комнате. Его рука лежала на деревянной спинке второй кровати, стоявшей напротив кровати Ченн.
   - Что, - повторила я, словно мне было что добавить.
   - Величественно, - ровным голосом сказала Ченн. - Мне понравилось про армии на равнине, похожие на рой жуков. Впечатлило, когда горло островного короля разорвали псы Раниора, и, конечно, сам Раниор получился очень сильным и красивым. Как ты сказал? "Волосы чеканного золота и плечи, что несут на себе весь мир". Мне понравилось.
   Щеки Бардрема покраснели. Я подумала: это от слов Ченн или из-за самой Ченн?
   - Хорошо, - сказал он. - Этими частями я тоже доволен. - Он помолчал, глядя на свой листок. - Думаешь, королю Халдрину понравится? Он молод и наверняка оценит работу того, кто тоже юн. Такую важную работу, как эта.
   - Не знаю, - Ченн промокнула мою шею влажной тряпкой, собирая крошечные колючие волоски. - Сам он не слишком величественный. Я слышала, как он говорил...
   Слова повисли в воздухе. Я повернулась. Она смотрела в пустоту, держа в руке тряпку и словно окаменев.
   - Ты была во дворце? - спросил Бардрем. На последнем слове его голос сломался, как это часто бывало в те дни: он говорил то как девочка, то как мужчина. - Так ты там жила, во дворце? Это же здорово, потрясающе! Ты отведешь меня туда, когда я закончу поэму, и скажешь королю, как верно я ему служил, сколько стихов могу написать...
   - Нет, - сказала Ченн.
   Я видела ее застывший взгляд и слышала в голосе уверенность, но в наступившей тишине слова в моей голове были еще слышнее.
   - Значит, - сказала я с деланым безразличием, - ты и Телдару знала?
   Ченн поднялась. Ножницы и тряпка выскользнули из ее рук и упали на пол.
   - Я не буду об этом говорить, - ответила она, быстро переводя взгляд с Бардрема на меня. - Никогда. И ради вашего же блага, не просите меня об этом.
   - Но почему? - Бардрем покраснел, и лист в его руке задрожал. - Почему нам нельзя об этом говорить, и почему ты ушла, и...
   - Ченн. - Другой голос. В дверном проеме возникла девушка, которая до появления Ченн была последней новенькой. Она не смотрела ни на Бардрема, ни на меня. - Хозяйка ждет тебя в приемной.
   Ченн покачала головой.
   - Я... я не могу. У меня сейчас месячные. Хозяйка это знает.
   На лице девушки возникла быстрая фальшивая улыбка.
   - Она знает. Но о тебе спрашивает продавец шелка, который обещал ей скидку за товар. Он знает, что у тебя месячные, и ему все равно.
   На секунду губы, щеки и подбородок Ченн задрожали, и она зажмурилась.
   - Хорошо, - проговорила она и открыла глаза. - Скажи, что я иду. И оставьте меня, все.
  

***

  
   Очутившись в коридоре, Бардрем ухватил меня за запястье.
   - Ты слышала? - прошептал он.
   - Конечно, - ответила я, но он не обратил внимания.
   - Мы должны выяснить, сколько она там была, кого еще знала... нет, ты это слышала? Она знала короля Халдрина!
   - Она не хотела нам говорить, и мы ничего не должны у нее выпытывать. - Это прозвучало чересчур самодовольно, потому что мне очень хотелось с ним согласиться.
   - Но это же замок, Нола! Мне бы никогда больше не пришлось резать картошку или получать тумаки от того, кто пьян, недоволен девушкой или утверждает, что его разозлил суп... Я буду учиться своему истинному призванию у королевского поэта и однажды сам им стану.
   Он все еще стискивал мое запястье, и я выдернула руку.
   - По какой-то причине она оттуда ушла и не хочет возвращаться. И не говори мне о другой жизни - у тебя есть только эта.
   Я ускорила шаг, чтобы он не видел моих внезапных слез и чтобы скрыть замешательство. Знакомые коридоры с потрескавшейся штукатуркой и закопченным деревом, моя комната с ковром и постелью, которая в те первые дни казалась такой роскошной. Оба места - лишь слова, но я могу увидеть и почувствовать их, как огонь на кухне, когда снаружи метет метель. "Замок": он высоко, он ближе к солнцу, девушки в нем носят настоящие драгоценности, а мужчины любят их и не платят за это. В замке юный провидец может учиться в настоящей школе, в роскоши и безопасности, среди таких же, как он.
   Несмотря на все свое любопытство, я говорила с Ченн о замке лишь раз и случайно. Мы были во дворе. Стояла весна: на дереве выросло двенадцать ярко-зеленых листьев с желтым оттенком, из земли пробивалась молодая трава, а у меня только что было приятное видение о человеке, спящем в обнимку с книгой. Мужчина, просивший о прорицании, был очень доволен и заплатил мне больше, чем собирался. Когда пришла Ченн, он уже ушел, и я напевала себе под нос, заворачивая зеркало в ткань.
   День был жарким - один из тех ранних весенних дней, которые кажутся летними. Остановившись у дерева, она смотрела на меня и улыбнулась, когда я закончила. Я знала, что у нее, как почти у всех, кого я встречала, было две улыбки: притворная и настоящая, которая появлялась, когда ей действительно хорошо. Сейчас она улыбалась счастливой улыбкой, и от этого день становился еще светлее.
   - Только что получила жалование, - сказала она. - Я почти собрала нужную сумму. Еще месяц, и я смогу уехать.
   - Вот как. - Свет потускнел, хотя Ченн продолжала улыбаться. - И куда ты пойдешь?
   Она скрывала это, как скрывала свою прежнюю жизнь, но сегодня подняла руки над головой, потянулась и ответила:
   - На юг, где лето круглый год.
   Я раскрыла рот, чтобы ответить, но слова вылетели из головы, как только я увидела внутреннюю сторону ее предплечий, на которых было два длинных морщинистых шрама.
   - Что это?
   Она опустила руки и сложила их на груди.
   - Что именно?
   Бардрем часто говорил: мы с Ченн совсем не умеем врать, и ему трудно выбрать, кто из нас врет хуже. Теперь она обернула рукава вокруг запястий и отвела глаза. Ее щеки побледнели, отчего глаза и волосы стали казаться еще темнее.
   - Шрамы, - сказала я и встала, чтобы посмотреть ей в лицо. - Те линии. - От локтей до запястий шли светло-фиолетовые раны, которые зажили совсем недавно.
   - Несчастный случай. Он был до того, как я сюда пришла, - быстро ответила Ченн.
   Я фыркнула.
   - Несчастный случай? Их два, и они одинаковые. Ты что, дважды уронила нож, или...
   - Нола. - Неподалеку от Ченн на мостках стояла Игранзи. Я не слышала, как она подошла, хотя в руке у нее была трость, которая тихо постукивала по доскам. Она так согнулась, что теперь ей приходилось поднимать голову, чтобы нас видеть.
   - Нола, - повторила она своим обычным твердым голосом. - Не дави на нее.
   - Буду! - закричала я. - Буду давить, потому что ее ранили, и это не единственный секрет: раньше она жила в замке! Это... - Мое дыхание перехватило. Я подумала, что говорю слишком много и нарушаю слово, но на лице Игранзи не возникло удивления.
   - Ты знаешь о замке, - медленно сказала я. - И о шрамах тоже?
   Игранзи кивнула.
   - Мы с Ченн говорили об этом. Я не хотела, чтобы ты знала слишком много, и не хочу сейчас, поскольку, Нола, дитя, в мире есть мерзкие вещи, о которых тебе не нужно знать. Не сейчас.
   - Мерзкие вещи? - закричала я. Мой голос сломался почти так же, как у Бардрема. - Думаешь, я не видела мерзких вещей? Я видела, как мужчины убивали друг друга, я видела девушек с язвами, умирающих, истекающих кровью - и это еще не самые худшие видения! - Крик болью отдавался в ушах и горле, и я чуть понизила голос, хотя во мне пылал гнев. - Не пытайся оградить меня от этого: я должна знать. Я должна, потому что ты моя подруга, - обратилась я к Ченн, которая выглядела такой печальной, что у меня вновь перехватило дыхание. В этот миг тишины передо мной возникло ясное, отчетливое видение: Ченн сидит в комнате Игранзи с яркими покрывалами и ракушками и пьет из чашки с крабом. Они обе говорят, но Ченн - больше. Она проводит пальцами по старым шрамам. Рассказывает.
   - Как вы могли... - прошептала я Ченн и Игранзи, стоявшим передо мной. Я прошла мимо одной, мимо другой, и побежала по мосткам в тень. Я не хотела знать, от чего убегаю, и припустилась еще быстрее.
   Тем вечером Ченн пришла к моей двери. Она постучала, как обычно - четыре коротких стука, звучавших как шорох животного. Я не ответила. Я лежала на кровати, утопая в теплом одиночестве.
   - Нола, - позвала она. - Нола, я иду в гостиную, но утром вернусь. Я хочу поговорить с тобой, пожалуйста.
   Я не ответила.
   Она ушла. Я слышала в коридоре ее тихие, быстрые шаги и подумала: "Уходит куда-то еще, как всегда". Я смотрела в темноту, в густые тени потолочных балок. Я почти надеялась, что она не вернется, и я смогу держаться за свой гнев, за боль и все то, что душило меня и одновременно защищало. Почти надеялась, ибо, когда тишина затянулась, а небеса за открытым окном начали светлеть, одиночество во мне превратилось в холод.
   Если бы я ее впустила. Если бы пошла искать. Если бы, если бы... но нет. Я ее не нашла. Нашел он.
  

Глава 5

  
   Не успела я уснуть, как меня разбудили крики. Я настолько к ним привыкла, что поначалу только глубже зарылась в постель, натянув одеяло на уши. Однако это не сработало: теперь кричали несколько девушек, на разные голоса. Я чувствовала, как дрожит пол. "Все бегут - наверное, случилось что-то ужасное", подумала я, но не двигалась, пока из коридора не донесся убитый голос Бардрема, звавшего меня по имени.
   - Что случилось? - Глядя на него, я чувствовала холод; воздух был как ветер, последний ветер зимы, заползавший мне под кожу.
   - Ченн, - сказал он, и я, не чувствуя ног, оттолкнула его и помчалась к двери, у которой все собирались.
   - Здесь ее нет, - сказала Хозяйка, когда девушки расступились передо мной. - Мы найдем ее, и Игранзи о ней позаботится.
   Эти слова вселили в меня надежду, но лишь на краткий миг, пока я не вошла в комнату.
   Прежде я видела кровь. До сих пор мне казалось, что я видела много крови. Но здесь... здесь были темные лужи, брызги на стенах и даже на потолке; все поверхности были во влажных пятнах. "Слишком много для одного человека - может, это животные?", подумала я, чувствуя головокружение. Но когда посмотрела на смятую, испачканную кровать Ченн, поняла, что это не так.
   Я ушла, но другие стояли, разинув рты. Услышав, что меня зовет Бардрем и Игранзи, я побежала вновь. За эту зиму Бардрем вытянулся, но даже его длинные ноги не могли сравняться с моими. Огибая углы, я слетела по расшатанным деревянным лестницах на кухню и выбежала на золотистый дневной свет.
   Именно это золото меня остановило. Оттенок из моего видения, где Ченн сидела на троне - и Ченн действительно сидела, прислонившись к дереву.
   - Ченн? - прошептала я и не удивилась, когда Ченн на меня не взглянула. Я подошла ближе. Доски под моими босыми ногами были холодными и гладкими. Я смотрела сквозь яркий свет и видела чистые изящные линии: покатые плечи, скрещенные ноги, длинные темные волосы. Ее голова слегка наклонялась вперед. Спит, подумала я, заставив себя забыть о той комнате в дневном свете. Я слышала, как меня звала Игранзи, но не остановилась. Была только Ченн.
   Я опустилась рядом с ней.
   - Ченн, - сказала я, - Ченн, Ченн, - и коснулась ее плеча. Ее ночная рубашка была белой и мягкой. Влажная кожа светилась - от росы, подумала я. Я мягко толкнула ее, и голова Ченн перекатилась.
   Сперва я видела только ее глаза. Они были светло-зелеными, с черными зрачками. Зелеными без золота. Нормальные глаза, и это было так странно, что я отвернулась и посмотрела вниз.
   Рана была такой же, как в моем видении - лепестки цветка, вывернутые наружу. Но это не было видением, картиной, которая пропадала спустя несколько секунд. Я смотрела на бледную, блестящую дыру в горле Ченн. Внезапно до меня донеслись звуки, похожие на хлопанье крыльев сотен птиц, решивших взлететь одновременно. Когда это прошло, я услышала пульс собственной крови - живой, живой.
   - Он ее вымыл, - сказал Бардрем. Он сел по другую сторону от Ченн, сжав ее руку в своих. - Зарезал ее, дождался, пока вытечет кровь, а потом вымыл.
   Я едва могла разглядеть его за золотистой дымкой и почти не слышала из-за стука собственного сердца.
   Тень Игранзи накрыла колени Ченн и ее лицо. Я смотрела на ее пальцы, опухшие, кривые, державшие закругленную верхушку трости.
   - Зеркало, - произнесла Игранзи. Только тогда я его заметила; оно лежало на земле у колен Бардрема. Зеркало сверкало так, как никогда прежде - медный огонь на тусклой черной земле. Ткань, в которую его заворачивали, лежала под ним.
   - Мы должны посмотреть, - сказала Игранзи.
   Я пыталась найти слова. Они метались в горле, я чувствовала, как в нем собирается воздух и не может выйти - в отличие от горла Ченн.
   - Но, - начала я, - она умерла и не может просить нас о прорицании...
   - Иногда, - сказала Игранзи, - свежей крови достаточно. Крови и плоти.
   - Ее Узор завершен, там не на что смотреть.
   - Кроме того, как это было сделано. Если мы поспешим, то сможем найти след. Но надо торопиться, а Бардрем должен произнести слова.
   - Мы будем смотреть вместе? - Игранзи, наконец, взглянула на меня. - Мы не должны. Ты же говорила, что два провидца, которые смотрят на один Узор одновременно, могут пострадать, запутаться, потеряться...
   Игранзи наклонилась и кривыми пальцами взяла зеркало.
   "Она становится деревом", подумала я; дикая, быстро мелькнувшая мысль, о которой я вспомнила только позже.
   - Ты всегда хотела знать тайны, Нола. Так подойди и узнай.
  

***

  
   Я жду темноты. Но вместо неё свет, резкий, серебристо-белый, всюду и нигде, кривой и плоский. Я внутри него и над ним - в нем есть формы, и они далеко внизу. Я Нола, думаю я, чтобы свет не сжег меня, не превратил в дым. Я Нола, и сейчас я птица. Я лечу, хотя ветра нет, и нет дыхания, только давящее спокойствие.
   Внезапно я опускаюсь - или, быть может, это приближаются формы. Одна из них - Ченн. Я не вижу ее лица, поскольку над ней склонилась другая фигура, но вижу волосы, разметавшиеся вокруг, как пролитые на белой бумаге чернила. Она обнажена, и я едва могу различить ее кожу. Ченн, думаю я, это я, и я тебя слушаю; покажи мне, кто это...
   Его волосы золотисто-каштановые. Остальное размыто, образуя странную форму, низкую и округлую. Я приближаюсь, преодолевая воздух, который пытается меня расплющить.
   Кто-то хватает меня; вокруг моих крыльев возникают руки. Игранзи, отпусти, я почти здесь. Я кричу молча, но золотисто-каштановая голова поднимается. Это перья, не волосы; изогнутый клюв, алый, как горло Ченн - только это больше не Ченн. Глаза над кровавой раной мои.
   Я пытаюсь закричать, улететь, но он хватает меня, вцепляется когтями и клювом, и его голод превращает небеса в золото. Я уже не думаю, что могу - и хочу - сопротивляться.
   Да, думаю я, ослепленная, невесомая, готовая, но руки вокруг меня сжимаются, тянут, и Игранзи кричит так громко, что золото ломается.
   "Нола!", снова и снова, среди рушащихся осколков - небеса, клюв, кожа, кровь, - пока не остается ничего, кроме меня одной.
  

***

  
   Я проснулась в своей кровати. Было темно, мерцала лишь одинокая маленькая свеча в бронзовом блюде на умывальном столике. Слабый свет резал глаза; после прорицания я всегда чувствовала боль, которая отдавалась в висках, но теперь она была сильнее. Я повернула голову и попыталась подавить приступ тошноты.
   Рядом сидела Игранзи. Ее подбородок упирался в грудь, и в этот миг она была похожа на Ченн - но это длилось лишь мгновение, поскольку, когда я прошептала ее имя, она подняла голову и улыбнулась.
   - Моя девочка, - сказала она так, словно пела колыбельную, - ты вернулась.
   - Сколько? - Мой голос отдавался в голову и руки. Я почти видела, как он, пульсируя, вытекает из-под ногтей - яркий, ветвящийся в темноте узор.
   - Два дня и две ночи, - ответила Игранзи. - Я думала, ты потерялась, и Иной мир захватил тебя.
   - Я видела... - начала я. Она приложила палец к моим губам.
   - Не сейчас. Не нужно, если это причиняет тебе боль.
   Но я все равно сказала, сплетая из слов длинную нить, как это делал Бардрем, не успевая переводить дыхание. Когда я закончила, она встала и, шаркая ногами, пошла к столику за кружкой воды.
   - Я вообще не видела Ченн, - сказала она, пока я пила (едва не подавившись, так меня мучила жажда). Она смотрела в окно, поджимая губы, словно хотела сказать больше, но знала, что не должна.
   - А что видела? - спросила я, хотя уже знала ответ.
   - Тебя. - Она отвернулась от окна; в черноте ее глаз мерцал огонь свечи. - Ты в пустыне белого песка, он доходит тебе до пояса, потом до шеи. Я чувствовала его, - прошептала она, приблизившись так, что ее дыхание коснулось моей щеки. - Чувствовала, но не видела. Он был под тобой, он был везде, но я его не видела.
   - Значит, я в опасности, - сказала я, - как и Ченн.
   Игранзи взяла мои руки так осторожно, словно это были осколки стекла, хотя в моем видении она крепко хватала меня, чтобы спасти. Я ждала, что она скажет: "Это один путь, но не единственный", или "Быть может, но говори "может", а не "будет".
   Я ждала, но она ничего не сказала.
  

***

  
   После убийства Ченн несколько месяцев шел дождь: ровный непрекращающийся ливень, который смыл молодую траву и превратил двор в болото. Или мне так представлялось, поскольку я туда не выходила. Игранзи велела Бардрему внести все инструменты для прорицания в дом и теперь встречала мужчин и женщин, которые к ней приходили, в гостиной Хозяйки. Игранзи не просила меня ей помогать, отчасти потому, что посетителей было мало, но в основном из-за моего страха. Он не позволял мне прикасаться к зеркалу, и я ничего не зарабатывала; часами я лежала, свернувшись в постели, и слушала дождь, который все никак не проходил.
   Бардрем пытался мне помочь. Он писал бессмысленные стишки, вытаскивал меня на кухню, жонглировал репой, кружился, пока его глаза не сходились у переносицы, и пытался меня рассмешить. Он вкладывал мне в руку хлеб с сыром и, подбоченившись, смотрел, как я ем. Когда все его попытки развеселить меня потерпели неудачу, он просто приходил и садился на краю постели. Иногда он разговаривал, но чаще просто смотрел, как я дремлю и просыпаюсь. Однажды днем он встал рядом с кроватью. Я ждала, что он сядет, но он продолжал стоять. Я смотрела на него, а потом села сама (ноги были такими тяжелыми, будто завязли в грязи).
   - Что случилось? - хрипло спросила я. Тогда я почти не разговаривала.
   Он кусал губы. В уголке рта застряла прядь волос, но он ее не замечал.
   - Девушки кое-что слышали от Хозяйки...
   - Что? - спросила я. Раздражение было острым, как боль от возвращения крови в онемевшую ногу.
   - В борделях убивают провидцев. Хозяйка слышала о трех погибших. Иногда убивают и обычных девушек - их уже несколько.
   Я подумала: "Наверное, я теперь никогда не выйду из комнаты", и спросила:
   - Никто его не видел?
   Он покачал головой.
   - Только догадки. Один подозрительный мужчина низкий и толстый, другой - высокий и худой... - Он шумно вздохнул, стиснув кулаки. - Надеюсь, он придет сюда, Нола, - произнес он так быстро и ровно, что мне подумалось: наверняка он прежде слышал эти слова у себя в голове. - Надеюсь, он сюда придет. Я узнаю его, как только увижу, и убью. Убью прежде, чем он успеет тебе что-нибудь сделать.
   - И как? - сухо спросила я, всеми силами пытаясь не допустить в голос дрожь, которую чувствовала в животе и в ногах.
   Он приподнял край рубашки. На поясе висели маленькие кожаные ножны, из которых торчала потертая деревянная рукоять.
   - Нож небольшой, - сказал он, - но это значит, что я могу носить его с собой. Это самый острый нож на кухне.
   - Кухонный нож, - сказала я, и дрожь превратилась в смех. - Просто замечательно. Вдруг он окажется картофелиной или среднего размера говяжьей ляжкой?
   Я закусила губу, чтобы удержать слова, которые совсем не хотела произносить, и отвернулась от его раскрытого рта и округлившихся глаз. Я вновь легла, на этот раз повернувшись к нему спиной, и закрыла лицо руками, чтобы не видеть его и не слышать дождь. Когда через несколько минут или, быть может, часов я перекатилась обратно, Бардрема уже не было.
   Спустя несколько дней дождь кончился, и я проснулась в полной тишине. Я вслушивалась в нее, затем поднялась и открыла ставни. В лицо ударил солнечный свет, я почувствовала запах земли и высыхающих камней и подумала: "Хватит с меня этой комнаты". Я вымыла руки, щеки, надела коричневое платье, которое было мне мало, и отправилась искать Бардрема.
   Была середина дня, время между полуднем и вечерней трапезой, и он сидел в маленькой комнатушке, служившей ему спальней. Она находилась рядом с кухней и пропахла всем, что на ней готовилось; не так давно это была капуста. Он посмотрел на меня, заложив руки за голову, и ничего не сказал.
   - Давай куда-нибудь сходим. - Мой голос был слишком приподнятым, а улыбка - натянутой, но это не имело значения. Я чувствовала тревогу и угрызения совести. - В город.
   Он поднял брови.
   - В город?
   - Да, я не очень люблю куда-то ходить, но пожалуйста, Бардрем. Дождь кончился, сегодня замечательный день, а если возникнут неприятности, все будет хорошо, потому что у тебя есть нож. С ним я в безопасности.
   Он сел, наклонив голову, чтобы не стукнуться о скошенный потолок.
   - Ладно, - проворчал он. - Но только я выберу, куда идти.
   - Хорошо, - сказала я, обрадованная его прощением, и не стала напоминать, что в тех редких случаях, когда мы покидали бордель, он и так всегда выбирал дорогу.
   Мне не нравилось ходить по городу. Большинство девушек любили эти прогулки и иногда спорили о том, кто из них возьмет выходной, когда в городе начиналась ярмарка. (Однажды двое из них вернулись оттуда в разодранной одежде, а их щеки и руки были в кровавых царапинах: они подрались друг с другом из-за атласной ленты. Хозяйка забрала и ленту, и их месячное жалование). Я не хотела видеть ничего подобного. До появления Ченн я мало думала о мире по ту сторону двора.
   Мир, в который Бардрем вывел меня в тот день, был ярким. Я стояла за дверью борделя, ослепленная солнцем, и разглядывала омытые дождем каменные и деревянные дома.
   - Пошли, - Бардрем уже шагал по глубокой уличной грязи. - Надо уйти прежде, чем нас заметят и дадут какую-нибудь работу.
   Я последовала за ним. Вначале я следила за дорогой с колеями, следами и глубокими темными лужами. Но скоро Бардрем вывел меня на другую дорогу, вымощенную булыжником, и я начала смотреть вверх. Я не узнавала домов. Здесь у них было по два этажа, а окна украшали изящные резные ставни таких ярких цветов, что у меня снова заболели глаза. Цвет был повсюду: из высоких окон свисали гобелены и ковры, которые сушили на солнце. "По крайней мере, здесь я не встречу мать", подумала я и вспомнила наш стол, старые грязные подстилки и стены, которые наклонялись внутрь, выжимая из меня последнее дыхание.
   Бардрем торопился.
   - Куда мы идем? - спросила я, но он лишь отмахнулся. Улица начала подниматься, и я, задыхаясь от напряжения и сгибаясь от боли в боку, старалась не отставать. Я вновь сосредоточилась на ногах (обувь испачкалась и вымокла - Хозяйка будет недовольна), боковым зрением замечая остальное: у дверей свернулась черная собака; несколько человек с пустыми корзинами стоят у запертых ворот; две маленькие девочки катают мяч. С трудом я преодолела кривой лестничный пролет, нырнула в низкую арку, а потом остановилась и выпрямилась рядом с Бардремом.
   - Вот, - сказал он, - смотри.
   Я подумала: "На что тут смотреть?" Миновав все улицы, все дома и дворы, мы остановились у подножия стены. Ее красновато-желтые камни были увиты плющом. Я собиралась удивиться, но он взял меня за руку, приложил ладонь к камню и сказал:
   - Смотри вверх.
   Такой высокой стены я никогда не видела. Ее вершина упиралась в небо. В ней были щели, из которых торчали серебряные и зеленые флаги, развевавшиеся на ветру. На них были вышиты незнакомые узоры.
   Я посмотрела на Бардрема.
   - Замок, - сказала я. Он кивнул и улыбнулся так, как если бы думал о словах, а не о том, что перед ним.
   - Замок, - сказал он и положил руку рядом с моей. - Это северная стена, но я все равно его чувствую. А ты? Башни, огромные залы, люди. Музыка и пиры.
   Запела птица, и я захотела найти ее; она кружила где-то в синеве над зубцами. Птица была очень далеко, я не видела ее перьев, но вот она закричала вновь, и я подумала: "Орел".
   - Там есть и правда, - сказала я. - О Ченн.
   Бардрем прищурился.
   - О том, что с ней случилось до того, как она к нам пришла, - продолжила я, - и, может быть, о том, что произошло с ней после.
   - Может быть, - сказал Бардрем. - Может, нам стоит войти и спросить кого-нибудь?
   Я покачала головой.
   - Посмотри на стену, а ведь это лишь ее часть. Нам никогда не попасть внутрь. Даже хотеть не стоит.
   Но я хотела. Я чувствовала под ладонью камень и слышала, как он напевает мне об опасностях и обещаниях.
   - Давай вернемся, - сказала я, разворачиваясь. - Сейчас же. Нас будут искать.
   - Нола, - тихо сказал Бардрем. В эту минуту он выглядел старше своих пятнадцати. - Это нормально - хотеть того, чего, по-твоему, у тебя не будет. И нормально говорить об этом.
   - Нет, - ответила я ему и чему-то еще внутри себя и пошла к крутой, залитой солнцем дороге.
  

***

  
   Может показаться, что следующую часть своей истории я выдумала, или что в ней есть лишь фрагменты истины. Однако все было именно так и именно тогда: вечером того же дня ко мне в комнату заглянула одна из девушек.
   - Тебя ждет Игранзи, - сказала она. - В саду.
   Я спустилась вниз. Стояли сумерки, тонкие ветви дерева блестели, зеленые весенние листья выглядели бронзовыми и золотыми. Его длинная тень едва заметно танцевала от ветра, которого я не чувствовала. У дерева рядом с Игранзи стоял высокий мужчина, одетый в черное и коричневое. Из-за этих цветов его было трудно различить, пока я не оказалась рядом.
   Сейчас я пытаюсь вспомнить, что увидела в тот первый раз. Точнее, я хорошо помню, что именно видела, и все эти годы пытаюсь убедить себя, что видела больше. Но не могу. Это был высокий человек в коричневой тунике и черном плаще, человек с таким прекрасным и печальным лицом, что я стояла и таращилась на него, как мышь на сову.
   - Это мастер Орло, - сказала Игранзи. - Провидец из замка. Он здесь из-за Ченн.
   Орло улыбнулся мне мягкой, печальной улыбкой, склонив голову в умирающем свете, и это было все. Все, что я тогда увидела.
  

Глава 6

  
   Щетина на подбородке и щеках Орло отливала рыжим, хотя волосы на голове были медового цвета.
   - Нола, - сказал он. Его голос был спокойным и серьезным. - Игранзи говорит, вы с Ченн дружили. Мне жаль, что ты ее потеряла.
   Но его глаза спокойными не были. Такие же сине-черные, как у Ченн, они, казалось, пульсировали, а золотистый центр был таким ярким, что я отвернулась.
   - Спасибо, - ответила я, глядя на его рот. Верхняя губа была тонкой, нижняя - полной, а зубы - ровными и белыми.
   - Я послала за тобой, как только Орло пришел, - сказала Игранзи, - чтобы мы вместе послушали его историю. - В ее словах не было ничего странного, но за их медленными, трудными окончаниями я услышала колебания. - Я предложила ему пройти в комнату Хозяйки, но он отказался.
   - Мне лучше у дерева прорицателей, чем в мягком кресле, - сказал он, и я улыбнулась. Кресла в комнате Хозяйки были жесткими и комковатыми.
   - Это дерево не такое величественное, как во дворце. - Игранзи не улыбалась, поэтому ее слова не звучали, как восхищение.
   А Орло улыбнулся.
   - В замке их несколько, все величественные, но это... - Он положил ладонь на кору и слегка согнул пальцы. - Это прекрасное дерево. С такой... утонченной листвой.
   - Хм, - сказала Игранзи. Она медленно опустилась на камень и посмотрела на Орло. - Хватит о деревьях. Расскажи нам о Ченн.
   Орло недолго колебался, опустив глаза. Он поковырял землю ногой, как часто делал Бардрем.
   - Это непросто, - начал он и взглянул на меня. - Это непростая история, и некоторых ее частей я стыжусь. Но вы должны ее услышать.
   - Да, - сказала Игранзи. - Должны.
   Он кивнул. Теперь он не улыбался.
   - Я только начал обучать детей-провидцев, когда в замке появилась Ченн. Примерно девять лет назад. Тогда ей было четыре или пять лет.
   "А сколько лет тебе?", подумала я и покраснела, словно произнесла это вслух. Он выглядел молодым, если не считать морщин на лбу и вокруг глаз, хотя они могли возникнуть из-за прорицаний, а не от возраста. Я напомнила себе о Ченн и попыталась представить ее ребенком в высоком, обдуваемом ветрами замке.
   - Она родилась в богатой семье и была всеобщей любимицей, очень упрямой, но ее навыки росли, а характер развивался. Ее глаза всегда сияли, какими бы тяжелыми не были видения или сложными - уроки. Ученики восхищались ею. Как и один из учителей, мастер Прандел. - Он нахмурился и взглянул на листья, которые теперь, когда солнце уходило, стали темно-зелеными. - Это первая причина для стыда: я был обязан действовать. Я видел его желание. Ей исполнилось всего двенадцать, и я должен был поговорить с ним или пойти к мастеру Телдару... но не сделал этого. Мне казалось, страсть Прандела пройдет; или, быть может, я надеялся, что ее заметит кто-то другой, или думал еще что-нибудь такое же трусливое. - Орло покачал головой и провел рукой по волосам, которые сразу поднялись обратно.
   - Не знаю, когда он поддался своему желанию. Но я видел, что она изменилась. Она перестала смеяться, стала тихой, бледной, боялась собственных видений. А этой зимой исчезла.
   Он посмотрел на ствол дерева. "Может, Игранзи уже сказала, что мы нашли ее здесь", подумала я, и боль, которая читалась в его лице и опущенных плечах, пробудила мою собственную.
   - Прандел не был в смятении, как все мы - он был в бешенстве. Я тоже разозлился. Я встретился с ним, но слишком поздно. Это маленький, толстый, слабый человек, и я действительно причинил ему вред. Прежде, чем уйти, я взял прядь ее волос, которая висела у его кровати на желтой ленте. Я попросил одного из учеников произнести слова и использовал волосы Ченн, чтобы узнать ее Узор.
   - Правда? - От голоса Игранзи я вздрогнула - он больше не был слабым. - Ты увидел ее, взяв только прядь волос? Это требует большой практики и таланта.
   Орло слегка пожал плечами.
   - Мой дар всегда был немалым, и я серьезно учился. Хотя, конечно, видения были слабыми, как всегда, если перед тобой нет человека. Но их хватило. Неясные образы обнаженных рук, маленьких, темных комнат, женщин и мужчин... - Он посмотрел на меня. - Достаточно, чтобы понять, куда завел ее Путь. Но хотя эти видения неприятны, опасности в них не было. Не было. - Еще один резкий кивок. - Никакой опасности, иначе я бы стал ее искать. Но я этого не сделал и теперь стыжусь. Мне следовало знать, что видение не всегда дает полную картину - это лишь краткий образ, который быстро исчезает. Я решил об этом не думать. Я считал, что Ченн в безопасности, находясь вдали от места, где ей могут причинить настоящий вред. Прандел был наказан и стал другим. Но и в этом я ошибся. - Он рассмеялся коротким напряженным смехом. - Через несколько месяцев он исчез. И нашел ее. Каким-то образом ему это удалось.
   - Маленький и толстый? - Впервые я заговорила с ним и приятно удивилась своему голосу, твердому и недетскому. - Так выглядел человек из моего видения.
   - Твоего видения? - Его темные глаза замерцали, и на этот раз я не смогла отвернуться. - Ты его видела? Как?
   Игранзи раскрыла рот, и я быстро сказала:
   - Мы с Игранзи использовали зеркало, когда тело Ченн было еще здесь. Прямо здесь. - Я указала на место, где стоял Орло, и он вздрогнул, уставившись на корни так, словно она и сейчас сидела там с разрезанным горлом. Потом он перевел взгляд на меня.
   - Ты смотрела в зеркало, когда она умерла.
   - Да. Мы с Игранзи. Я видела низкого, толстого человека... или полного. Разобраться было сложно, потому что...
   Я замолчала, однако ни Орло, ни Игранзи этого не заметили. Они смотрели друг на друга - золото на жемчуг, - и не обращали на меня внимания.
   - Опасная вещь, - наконец, сказал он, - для того, кто так молод.
   - Мне тринадцать, - вставила я, но они на меня даже не взглянули. Я подумала: "Сейчас я покачаюсь на ветке, встану на руки и прочту самый длинный стих Бардрема", но вместо этого молчала и наблюдала за ними.
   - Да, - сказала Игранзи. - Так было нужно. Ченн только что умерла; так было нужно. - Она встала, опираясь на трость. Я видела, как Орло смотрит на ее горб, который склонялся сам по себе, в собственном направлении. Мне хотелось что-нибудь сказать, чтобы он перестал таращиться, но я снова промолчала.
   - А другие убитые девушки? - спросила Игранзи, переводя дыхание. - Почему Прандел не остановился, если хотел найти только Ченн?
   Орло глубоко вздохнул.
   - Думаю, с Ченн он только начал. Эта охота и ее убийство сделали его еще голоднее. Поэтому теперь, - сказал он, медленно улыбнувшись, - я охочусь за ним.
  

***

  
   "Я вернусь", сказал мне Орло перед уходом, и его слова вертелись в моей голове, как мелодия, чья красота блекнет от повторения, но не исчезает навсегда.
   - Он вернется, - говорила я Бардрему спустя много дней после той первой встречи. И добавляла, объясняя свой пыл:
   - Чтобы рассказать, нашел ли он Прандела.
   - Надеюсь, не найдет, - ответил Бардрем. - Я хочу его убить, помнишь?
   Я посмотрела на длинного, тощего мальчика и подумала о мужчине с улыбкой охотника.
   - Да, Бардрем, - ответила я так, словно ему было три года. Игранзи я сказала:
   - Орло точно его найдет. Прошло всего две недели. Он вернется и сообщит, что Прандел мертв.
   Игранзи посмотрела на меня так пристально, что я пожалела о своих словах. В ее комнате было темно, но с тем же успехом я могла стоять перед ней при солнечном свете.
   - Осторожнее, - тихо сказала она. - Ты достаточно взрослая, чтобы чувствовать силу волны, но слишком молода, чтобы видеть воду.
   - Загадки! - воскликнула я. - Почему ты загадываешь загадки, когда я хочу простоты, и все упрощаешь, если я хочу загадок? - Я не понимала, что это значит, но в ее словах чувствовалась истина, и я убежала, едва сдерживая слезы.
   Должно быть, мы говорили еще, но я об этом не помню. Были уроки, посетители, монеты, которые она мне давала. Я бы очень хотела вспомнить; я цепляюсь за воображаемые сцены, которые наверняка должны были происходить, с упрямством, которое бы вызвало у нее беззубую улыбку. "Нола, детка (как бы она назвала женщину, которой я стала?), ты не сможешь удержать прилив на песке - отпусти его..."
   Но я помню только, как выбежала из комнаты, а мое следующее воспоминание - я вбегаю туда неделю спустя, привлеченная звуком, который никогда раньше не слышала. Это был не крик, не плач, ни один из тех знакомых звуков, которые издавали девушки (даже когда рожали детей или избавлялись от них). Это был задыхающийся, хрипящий всхлип. Я слышу его даже сейчас, хотя не могу описать.
   Я распахнула дверь Игранзи и сделала два быстрых шага в комнату. Сперва я посмотрела на постель, пытаясь что-нибудь разглядеть во внезапной темноте (на улице стоял день, но ее ставни были закрыты). Когда глаза привыкли, я увидела, что она лежит не на кровати, а на полу, в неправильной, изломанной позе. Ее лицо и спина были повернуты ко мне. Голые пятки стучали по доскам между двумя сбившимися коврами так же громко, как мое сердце.
   Я закричала, оборачиваясь, но люди уже сходились, привлеченные, как всегда, ужасом и восторгом. Они не входили в комнату и даже не толпились в дверях. Они собирались в группки по всей длине коридора и не приближались, хотя я просила, чтобы они помогли.
   Вошел только Бардрем, спустя несколько долгих минут, когда я охрипла и уже задыхалась от слез. Я стояла на коленях рядом с Игранзи, время от времени пытаясь развернуть ее или выпрямить, но в основном просто глядела в ее закрытые глаза. Должно быть, она меня узнала, поскольку высокие ужасающие всхлипы прекратились, остались только хрипы.
   - Давай, - услышала я Бардрема. - Я возьму ее под руки, а ты за ноги... вот так, хорошо... а теперь подняли.
   Она оказалась слишком скручена, а горб был слишком большим, и нам пришлось положить ее на бок. Я укрыла ее одеялом, и вскоре ее ноги перестали стучать.
   - Игранзи, - проговорила я. - Что случилось, что произошло?
   Она вцепилась в меня жесткими дрожащими пальцами, словно это могло дать мне ответ. Она задыхалась, кашляла, из угла ее рта вытекала слюна, но никаких слов не было.
   - Помогите ей, - сказала я Хозяйке, когда она, наконец, появилась. - Пошлите за провидцем из другого борделя, за кем-нибудь старым, кто умеет лечить, как Игранзи.
   Хозяйка отвернулась от напряженного, незнакомого лица Игранзи и взглянула на меня. Больше она на постель не смотрела.
   - Нет, - ответила она, заправив за ухо прядь волос. Ее металлические кольца блестели разными цветами. - Ее Узор подходит к концу, и мы ничего не можем сделать.
   Бардрем положил руку мне на плечо. Должно быть, он видел мой гнев или чувствовал то, что я собиралась высказать.
   - Нола, - проговорил он, - это правда. Взгляни на нее.
   Я не стала. Я смотрела на Хозяйку, которая в тот момент казалась невероятно высокой. Она возвышалась, почти касаясь головой пучков трав, висевших на потолочной балке.
   - В любом случае, дитя, - произнесла она, - конец ее Пути означает начало твоего. Ты займешь место провидицы, и все мы от этого только выиграем. А пока, - продолжила она, поворачиваясь так, что бархатная ткань у ее ног собралась в узел, - ты можешь остаться рядом с ней. Приходи ко мне, когда она умрет.
  

***

  
   И я осталась. Три дня я ела только потому, что мне говорил Бардрем. Я дремала, сидя у кровати и положив голову на подушку рядом с Игранзи. Все казалось размытым: цвета ковров, вулканический камень, глиняный краб, который вдруг соскользнул с чашки на пол и взобрался по моей голой ноге. Я не шевелилась. Я смотрела, как день сменяет ночь на ввалившихся, дергающихся щеках Игранзи и на ее веках, которые дрожали, но не открывались.
   - Слушай, - сказал Бардрем, - а что здесь делает зеркало? - Оно лежало на столе среди расчесок и горшочков с маслами - яркое, блестящее, неправильное.
   - Не знаю, - ответила я. - Его здесь быть не должно.
   Его место было внутри дерева или в гостиной Хозяйки, но какое теперь это имело значение?
   Я смочила тряпку и приложила ее к губам Игранзи, дрожащим и потрескавшимся. Вода не помогала, стекая на постель, но я представляла, что она пьет. Я касалась ее лица и плеч. Прежде я никого не касалась так часто - мне надо было дать ей понять, что я рядом. Но я не говорила с ней до рассвета третьего дня, когда наклонилась и прошептала:
   - Не уходи, ты нужна мне.
   Когда настал день, комнату залило солнце.
   - Ты должна поспать, - сказал Бардрем. - И поесть. Здесь жарко и пахнет - идем со мной.
   Я придвинулась ближе к Игранзи. Я слышала, как он уходит, а после не слышала ничего, кроме ее дыхания. Оно было таким же громким, как прежде, но в нем стало больше промежутков, и от этого оно казалось тише. Я положила руку на ее волосы - последнее, что оставалось от прежней Игранзи: густые и волнистые, они заполнили всю мою ладонь. "Еще здесь, - думала я с каждым медленным, прерывистым вдохом. - Ты еще здесь".
   Я дремала, когда почувствовала, что Игранзи вздрогнула. Ее пальцы вцепились мне в руку, и я проснулась. Я склонилась к ней, готовая успокоить, дать ей воды или обнять. А потом увидела ее лицо и замерла.
   Ее глаза были открыты.
   Я вскочила. Табуретка опрокинулась, мои лодыжки зацепились, и я упала. Я сидела на полу, глядя, как она без всяких усилий садится на кровати и опускает ноги на пол.
   Ее глаза были карими.
   Она пыталась что-то сказать: ее губы и горло дергались, и она издавала звук, похожий на "о, о, о", низкий и нетерпеливый.
   "Карие, - подумала я. - Обычные карие глаза с обычными черными зрачками, как у Ченн в конце. Как у Ченн..."
   Игранзи встала. На секунду ее спина казалась прямой; это была какая-то другая, новая женщина, созданная из костей старой. Она уверенно подняла руку и вытянула ее в мою сторону. Я отползла назад, выставив локоть, словно защищаясь, но она не собиралась меня бить. Она лишь протянула руку, широко раскрыв карие глаза. "О", повторила она и упала.
   Я неуклюже поползла, застревая пальцами в прорехах ковров. Коснулась ее плеча и теплой, слабой руки, позвала по имени, снова и снова, будто пытаясь возместить все те слова, которые должна была сказать в этот или любой другой день. Я ждала, что она моргнет, но она не моргала; ждала, что ее глаза закроются, но этого не произошло. Кончиками пальцев я опустила ее веки и держала до тех пор, пока они не застыли.
   Потом я закрыла глаза, прижала ладони к ушам и начала покачиваться, одна.
  

Глава 7

  
   Мне надо перевести дух. Оторвать голову от этих страниц, пошевелить застывшими пальцами, размять плечи, чтобы тугой узел между ними ослаб. Слова, которые, как мне казалось, придется долго искать и расставлять в определенном порядке, возникают слишком быстро, наполняя голову и выливаясь на бумагу, вынуждая забыть все остальное.
   О том, чтобы я ела, заботится Силдио. Он стучит ко мне через несколько часов после рассвета, в полдень, и вечером, в сумерках. Если я слишком поглощена работой, или если ему надо покинуть свой пост у моих дверей, он оставляет пищу на подносе в коридоре. (Она должна быть в коридоре. Если он оставит поднос в комнате, животные, которые обитают вместе со мной, съедят ее раньше). А если к его возвращению еда все еще там, он стучит снова и уже не так вежливо.
   Но иногда очень сложно оторваться от страницы, которая лежит прямо перед глазами. Я должна поднимать голову. Крошечная полоска небес может быть прекрасна. Например, сейчас, когда наступает рассвет, и облака окрашены оттенками розового.
   Сейчас рассвет - и начало моей истории. (Как совпало! Бардрему бы понравилось, хотя мне вовсе не хочется привлекать к этому внимание).
   Рассвет, двор и последняя одинокая девушка.
  

***

  
   Ее имя и лицо давно выпали у меня из памяти, но видение я помню до сих пор. Оно было простым, приятным и разноцветным, не тронутым медью зеркала. Она принесла мне горсть ячменя:
   - Зеркало для моего Узора - это чересчур.
   Видение появилось, как только ячмень оказался на земле: склон холма, такой зеленый, что кажется раскрашенным, и идущая по нему девушка. Склон был крутым, но она шла легко и грациозно, подняв лицо к солнцу. В нескольких шагах от вершины она остановилась, развела руки над головой, и внезапно вокруг нее запорхали бабочки с серебристыми, синими, зелеными и желтыми крыльями, купаясь в солнечном свете.
   Это было все. Я рассказала ей видение, ожидая недовольства и даже гнева - некоторые в подобных случаях начинали кричать: "Посмотри еще раз! Скажи, что было видно с холма, или я тебе не заплачу", но она только улыбнулась.
   - Мама рассказывала, что в деревне моей бабушки в начале осени всегда появлялось много бабочек. Я подумывала туда отправиться, а теперь точно поеду. - Она сняла с шеи серебряную цепочку, на которой висел рубин.
   - Нет, - сказала я, когда она протянула цепочку мне. - Она слишком дорогая...
   Девушка кивнула.
   - Мне она тоже была дорога, и довольно долго. Теперь она мне больше не нужна. Возьми ее, Нола, и спасибо. Ты единственная в этом городе, кого мне будет не хватать.
   Когда она ушла, я собрала ячмень и высыпала его рядом с зеркалом. Зеркало, завернутое в ткань, зерно, кубок с водой, в которой плавал воск, старое дерево и резьба. Теперь все это стало моим, поскольку Игранзи больше нет. За две недели, прошедшие со дня ее смерти, у меня было много посетителей, гораздо больше, чем прежде.
   Хозяйка, конечно, это заметила. Однажды днем, придя за своей долей, она сказала:
   - Кожа и акцент Игранзи делали ее диковиной, и многие годы это было хорошо. Но потом она состарилась, да еще этот горб... - Ее передернуло, словно она прогоняла муху. - Я рада, что она умерла. Ты оказалась гораздо лучше, чем можно было представить, когда ты только здесь появилась, с грязью под ногтями и насекомыми в волосах. Мы друг другу пригодимся.
   Я должна была почувствовать гордость или хотя бы обрадоваться. Но, сидя среди инструментов прорицания, которые теперь принадлежали мне, я ощущала внутри себя только пустоту.
   Возможно, из-за этого чувства я не заметила его приближения. Я надевала на шею цепочку и услышала шаги по деревянным мосткам. Когда я подняла голову, он стоял напротив.
   - Нола, - сказал он. Рассветные часы сменились утром, золотистый свет превращался в белый, и я прищурилась, чтобы его разглядеть.
   - Орло, - спокойно сказала я, будто ждала его, и сложила руки на коленях. Ладони покрылись потом, выдавая фальшь моего спокойствия.
   - Я пришел к вам с Игранзи - к вам обеим, - потому что нашел Прандела в борделе у западных ворот, но разминулся с ним всего на миг. А сейчас услышал... Хозяйка сказала, что Игранзи...
   "У него безумные глаза, - подумала я, - слишком черные, наполовину в Ином мире или где-то еще, далеко отсюда". Он потер ладонью щетину, которая была гуще и темнее, чем в последний раз.
   - Она была старой, - ответила я, хотя эти слова раздражали меня, когда их произносили другие.
   Он сказал:
   - Да. Но все равно жаль, что она умерла, и так скоро после Ченн.
   Я сцепила руки, которые начали дрожать.
   - Спасибо. Я... я по ним очень скучаю.
   Он присел у камня, и его лицо оказалось вровень с моим.
   - Что ты будешь делать?
   Я посмотрела в беспокойную тьму его глаз.
   - Останусь здесь. - Эти слова прозвучали столь же фальшиво, как и слова об Игранзи. - Буду прорицательницей в борделе. Меня просила Хозяйка, и ко мне уже приходит много посетителей.
   Он улыбнулся, подняв бровь цвета мёда.
   - Говоришь ты не слишком уверенно. У тебя есть другой выбор?
   - Нет. - Я произнесла это слишком быстро и резко, и слово отразилось эхом в пространстве между нами. Внезапно во мне возникли образы, словно я вызвала их в зеркале: девушка, окруженная бабочками, моя рука на каменной стене замка, лицо Ченн с ее тайнами. - Нет, - повторила я, прогнав эти картины и вновь увидев двор. - Я должна быть здесь.
   - Понимаю. - Орло медлил. Он склонив голову набок, будто прислушиваясь к голосу, который я слышать не могла. - Но подумай, Нола, - продолжил он, вновь глядя на меня. - Подумай о своей безопасности. Прандел охотится на девушек вроде тебя, и было бы лучше, если бы...
   - Нола! - С приходом лета Бардрем обрел новый голос. Он был таким глубоким, что иногда я его не узнавала, как сейчас, приходя в себя после прорицания и взглядов Орло.
   - Нола, - повторил Бардрем, сходя с деревянных мостков на траву (прекрасную мягкую траву, которая доживала лишь до середины лета, когда жара высушивала ее до желтизны). - Кто это?
   Мы с Орло встали. Орло был выше Бардрема, но ненамного, что меня удивило.
   - Это мастер Орло, я тебе о нем рассказывала. Он ищет Прандела, который убил Ченн.
   - А, - сказал Бардрем. - Человек из замка.
   Орло склонил голову.
   - Все верно. А кто ты?
   - Бардрем, - сказал он прежде, чем я успела ответить за него. - Повар и поэт.
   Я со страхом покосилась на Орло и не удивилась, когда он поднял бровь.
   - Не думаю, что у нас в замке есть такая работа. Обычаи нижнего города продолжают меня изумлять.
   - Может, вы имели в виду "забавлять"?
   - Бардрем! - прошипела я.
   Он поднял руку.
   - Нет, Нола, погоди. У меня есть вопрос к мастеру Орло. Почему важный провидец из замка приходит в нижний город в поисках девушки?
   - Убийца, - процедил Орло. - Я ищу убийцу, который тоже когда-то был важным провидцем из замка.
   - Да, - быстро сказала я, - я же тебе говорила, Бардрем...
   - О, ты говорила... и я должен этому верить?
   - Бардрем, прекрати! Он из замка!
   - С каких это пор тебя начало волновать, что происходит в замке?
   - А с каких пор ты вообще перестал о чем-либо волноваться?
   - Что...
   Орло отошел от нас, и мы резко замолчали.
   - Сейчас явно не время для спокойного и разумного разговора, - сказал он со слабой улыбкой, лишившей его слова язвительности. - Скоро я вернусь. Скоро, - повторил он, обращаясь ко мне.
   Я кивнула, глядя, как он уходит в бордель. Потом развернулась к Бардрему.
   - Поверить не могу! - воскликнула я, и мой голос сорвался от злости. - Наконец ты получаешь возможность поговорить о дворце с кем-то из дворца, и...
   - Он мне не нравится, - тихо ответил Бардрем, и от удивления я закрыла рот. - Он выглядит как-то не так. Говорит не то. Не вписывается.
   - Может, потому, что он - провидец из замка, который пришел в бордель нижнего города. Но ведь дело не в этом. Ты просто ревнуешь, Бардрем. - Я мотнула головой, словно отбрасывала за спину волосы, и топнула ногой. - Ты ревнуешь, потому что он оттуда, где хочешь быть ты, и он мужчина, и...
   - А ты им восхищаешься, не забывай. Смотришь на него, как Хозяйка смотрит на шелк. И да, я ревную, да, да, да - а чего ты от меня ожидала?
   Он подходил все ближе ко мне, а я пятилась, пока не уперлась спиной в дерево. Больше отступать было некуда.
   - Бардрем, - сказала я, подняла руку и коснулась его груди. Я чувствовала, как бьется его сердце, чувствовала его дыхание на своих щеках, и когда я подумала, что его дыхание пахнет морковью, он меня поцеловал.
   Это был неуклюжий поцелуй - прядь волос (его, разумеется), языки, стук зубов, - но я не отстранилась. Меня удержал вкус: морковь, овсянка и что-то другое, чего я не могла узнать - теплые, влажные, темные вещи, делавшие его кем-то другим.
   Я не отстранилась; отстранился он. Несколько секунд он смотрел на меня, приоткрыв рот, а потом развернулся и убежал.
   Я за ним не пошла. Большую часть дня я просидела у подножия дерева, иногда двигаясь на корнях, чтобы избавиться от онемения. Телесная вялость казалась странной, поскольку мой ум кружился, как стая сильных неутомимых птиц: "Он вернется... кто - он?.. но она никогда не будет... кто она?.. а я здесь, здесь, потому что я должна быть..."
   Ко мне подошла Хозяйка.
   - Ты не заболела? - услышала я ее голос, хотя шум в моей голове был громче слов. - Девушки говорят, ты выглядишь больной... Убита еще одна провидица в борделе у западной стены... Сегодня у тебя больше не будет клиентов, так что можешь вернуться в дом... Ты слышала? Гром. Заходи внутрь. Если ты промокнешь и простудишься, мне одни убытки.
   Я закрыла глаза. Когда я их открыла, то была одна, а двор утопал в потустороннем свете: темно-фиолетовые и желтые цвета, отражающие грозовые облака над головой. Вспышка молнии превратила все в белое и черное, и я вздрогнула, словно проснувшись. Пошел дождь, и его крупные, теплые капли заставили меня, наконец, подняться на ноги.
   Я отправилась на кухню, где Рудикол ощипывал курицу, сопровождая ругательством каждое выдранное перо.
   - Где он? - закричал он, увидев меня в дверном проеме. - Где этот проклятый мальчишка? Это его работа! Отвечай, девочка, потому что ты всегда все знаешь.
   Я покачала головой и отпрянула, когда он швырнул в мою сторону пригоршню перьев (они упали на пол прямо перед ним, медленно, как снежинки). Он кричал что-то еще, но из-за очередного раската грома я его не услышала и нырнула в низкую комнатушку Бардрема. Она была пуста.
   Вспышка молнии осветила лестницу наверх. На втором этаже воздух казался тяжелее и темнее, а гром - сильнее: от него дрожали ставни и даже камни. Я провела рукой по стене, ожидая почувствовать пыль штукатурки. Света не было - ни свечей, ни масляных ламп, ни единого луча не пробивалось из-под дверей, свидетельствуя, что здесь есть люди. Моя дверь была темна, как и другие, но я открыла ее с облегчением.
   Войдя, я прислонилась к ней спиной.
   - Бардрем? - позвала я, ничего не видя, и подумала, скорее с раздражением, чем со страхом: "Теперь придется идти вниз за свечой, придется говорить с Хозяйкой о новом убийстве, хотя ее волнует только потеря денег, а не мертвые девушки..." Я шагнула вперед, и моя нога что-то задела. Предмет был легким, и мне пришлось опуститься на колени, чтобы его найти. Лист бумаги, комок со множеством граней, как драгоценный камень. "Бардрем", подумала я, сунула бумагу в карман платья и встала. Чтобы прочесть его слова, нужна свеча. Я подумала, что он мог написать о поцелуе, а мог что-нибудь бессмысленное и глупое: жаба - завтра - капуста - побег...
   Комнату разорвал раскат грома; пол словно покачнулся, я оступилась, а ставни над головой распахнулись сами по себе. Спустя несколько ударов сердца сверкнула молния, показав мне умывальный столик, кубок Игранзи, смятый ковер и человека, встающего с постели.
   Если я и закричала, мой крик потонул в новом раскате грома, а его рука зажала мне рот прежде, чем я успела сделать новый вдох.
   - Нола, - сказал Орло в звенящей тишине. Его губы мягко коснулись моей щеки, а колючий подбородок оцарапал кожу. - Тихо. Тихо. Вот мы и встретились.
  

Глава 8

  
   - Тс-с, Нола. Я ничего тебе не сделаю. А Прандел сделает, если тебя найдет. Ты должна пойти со мной. Неподалеку есть одно место, там безопасно.
   Я слышала только его. Вдалеке еще стихали раскаты грома, но его голос был ближе, чем мое собственное дыхание.
   - Сначала мне надо найти Бардрема, - пробормотала я. - Я должна сказать ему...
   - Нас никто не увидит. Никто не узнает, что ты уходишь, и не остановит тебя. Скрытность - твоя единственная защита.
   Чувствуя, как сводит живот, я подумала: "Бардрем, я вернусь, вернусь, когда Орло убьет Прандела, и опасность исчезнет". Я кивнула, потом кивнула еще раз. Даже во тьме было видно, как движутся его глаза - глубокая тьма, облако на беззвездном небе.
   - Дверь, - прошептала я, - она закрыта изнутри, чтобы девушки не вышли, и никто не вошел. - Эти слова показались мне бессмысленными, но Орло кивнул, улыбаясь. Он показал мне что-то, блеснувшее в тусклом свете. Это был ключ от входной двери, тяжелый серебряный ключ с выемками, обычно запертый в дубовом столе Хозяйки. - Как?.. - начала я, но Орло только пожал плечами. Его зубы тоже блестели, ровные и белые.
   Мы двинулись в путь; я шла впереди. Он положил руку мне на спину, и я чувствовала ее легкое, теплое давление. Вниз по лестнице, поворот, и нам навстречу вышла одна из девушек, прикрывая ладонью свечу.
   - Нола?
   Я подумала: "Только они начали обращаться ко мне с уважением вместо страха, мне приходится бежать". Рука Орло на моей спине исчезла.
   - Мне... - я прочистила горло. - Мне нужна свеча. И вода в комнату.
   - Но у тебя нет кувшина, - сказала девушка, глядя на мои пустые руки.
   - Нет, - сказала я. - Я иду за новым, старый треснул. Попрошу у Рудикола.
   - Ты в порядке? - Девушка нахмурилась, и я улыбнулась - чересчур широко.
   - Да, в порядке. Все отлично... просто хочу пить. Извини. - Я прошла мимо, чувствуя, как в горле застревает дыхание. Я ждала криков, суеты, новых свечей, бегущих ног и появления Хозяйки. Еще мгновение за моей спиной была тишина, а потом раздались мягкие шаги.
   - Иди, - прошептал он; его губы не улыбались, но глаза светились, как у мальчишки, предвкушавшего тайну.
   Входная дверь находилась близко, но дверь Хозяйки - еще ближе. Она была слегка приоткрыта, и по полу коридора тянулась полоса света. Я прижалась спиной к стене и двинулась вперед. Мне хотелось быстро проскочить мимо, но, поравнявшись с дверью, я остановилась, чтобы взглянуть. Хозяйка сидела, выпрямившись; ее деревянный стул с высокой спинкой был покрыт чем-то золотистым - по словам Бардрема, не настоящим золотом. Стол был завален бумагами и книгами; рядом с открытой стояла чернильница. В руке Хозяйки было перо, но она ничего не писала - просто сидела и спокойно смотрела.
   Орло подтолкнул меня ногой, и я пошла дальше, представляя, как Хозяйка поворачивает голову и зовет меня резким, высоким голосом. Но стояла тишина. "Она услышит дверь, - подумала я, когда Орло прошел вперед и вставил ключ в замок. - Она всегда скрипит, всегда, всегда..."
   Дверь не скрипнула. Орло придержал ее и кивнул: выходи быстрее. Я проскользнула мимо, задев его голой рукой, и внезапно оказалась под дождем. Я выпрямилась - теплый летний дождь, мягкий, как кончики пальцев. Дверь за мной приглушенно хлопнула.
   - Бежим! - крикнул Орло.
   Он опередил меня, исчезнув в аллее на другой стороне улицы. Я последовала за ним, и мои ноги быстро покрылись липкой грязью.
   - Кто здесь? - услышала я голос Хозяйки. Я не оборачивалась, представив в дверном проеме ее высокую фигуру с подсвечником и пляшущую на земле тень. - Я тебя вижу! Стой! Вернись!
   На бегу я набросила капюшон на голову и, добежав до аллеи, натянула на лоб. Нырнула во тьму, задыхаясь и ожидая, что Хозяйка вот-вот меня схватит. Но вместо нее меня схватил Орло: одной рукой он стиснул мое запястье, а другой провел по щеке.
   - Хорошо, - сказал он и потянул меня за собой. - Здесь она не будет нас преследовать.
   Он долго вел меня по целому лабиринту проходов, вдоль низких стен, пока, наконец, мы не оказались на широких улицах, мощеных булыжником, где мои ноги начали скользить.
   - Ты говорил, это близко, - сказала я, когда он удержал меня от падения. Я нагнулась, упираясь руками в колени и не сводя с него глаз.
   - Конечно я так сказал. - Он улыбнулся, натягивая мне на голову сбившийся капюшон. - Ты бы со мной не пошла, если бы я сказал, что идти придется пол-ночи.
   Я подняла глаза.
   - Мы сейчас далеко?
   - Нет, - ответил он. - Идемте, госпожа прорицательница, и не задавайте больше вопросов.
   Дождь превратился в туман, а небеса стали серебристыми, когда Орло, наконец, остановился.
   - Вот, - сказал он, и мой взгляд проследовал за его рукой.
   - Вот, - повторила я, медленно выдыхая. Передо мной была железная ограда, вершины которой причудливо изгибались. За оградой виднелся темный сад, листья и цветы, склонившиеся под дождем. Сейчас они казались тусклыми, но я представила, какими яркими они будут на солнце.
   Орло открыл ворота и низко поклонился, сделав изящный жест, из-за которого едва не потерял равновесие. Я засмеялась. В этом месте, где стены были высокими, а дома - еще выше, в предрассветный час мой смех звучал слишком громко, но мне было все равно. Я вошла в сад, на дорожку из блестящих камней (позже я узнала, что это стекло: маленькие синие, зеленые и темно-красные осколки с гладкими краями). Дом тоже был высоким - три этажа, - и не соединялся с соседними домами. Его большие каменные блоки имели светлый песочный оттенок. Арочные окна украшала резьба, изображавшая животных, чьи имена я слышала в стихах Бардрема: олени, павлины, львы. Окна были сделаны из стекла и закрывались железными прутьями, похожими на забор вокруг сада. Я протянула руку сквозь прутья и коснулась толстого стекла; оно отливало зеленым, а внутри виднелись крошечные застывшие пузырьки.
   - Нола, - сказал Орло. В его голосе чувствовалась улыбка. Я улыбнулась в ответ и прошла за ним через огромную деревянную дверь.
   - Это дом моей двоюродной бабушки, - сообщил он, идя по холлу и зажигая масляные лампы, что висели на стенах и стояли на столиках.
   - О, - произнесла я, когда в помещении стало светлее. Зеркала и портреты в золоченых рамах, мои глаза и глаза других людей (пожилой женщины, девушки, глаза мальчика). Ковры на полу, гобелены на стенах среди рам. Потолок такой высокий, что я едва его видела, и лестница наверх, расширявшаяся, словно веер.
   - Позже, когда ты выспишься, я покажу тебе все эти комнаты. - Я кивнула, слишком смятенная, чтобы сказать, что вряд ли сумею уснуть. - Идем наверх. - Мы начали подниматься; лестница под ковром кое-где скрипела. - Я поселю тебя на третьем этаже, рядом с комнатой, где ты будешь учиться.
   Я остановилась, опустив ногу на следующую ступень. Он не заметил этого, поднялся еще на десять ступеней и только потом обернулся, удивленно глядя на меня.
   - Я буду здесь учиться?
   - Да. А зачем, по-твоему, я тебя сюда привел?
   Я сглотнула. Горло было сухим, сердце стучало - не будь я так счастлива, я бы сказала, что мне нехорошо.
   - Я... не думала об этом. Ты говорил, что это безопасное место, где Прандел меня не найдет, но я даже не думала об уроках.
   Он внезапно посерьезнел. Темнота в его глазах замерла.
   - Разумеется, ты об этом не думала - не было времени. Я напугал тебя в комнате во время грозы, велел идти со мной, и ты пошла. - Теперь он медленно спускался. - Я рад, что ты пошла. Рад, что доверяешь мне настолько, чтобы покинуть свой дом, тем более так внезапно. - Он остановился чуть выше и снял мой мокрый капюшон (я совсем о нем забыла). Мне подумалось, что он должен быть тяжелым, что вся моя накидка потяжелела от дождя, но я ее не чувствовала.
   - Поэтому я скажу тебе, хоть и запоздало: ты здесь ради безопасности и ради того, чтобы учиться. Встретив тебя, я понял, какая у тебя огромная сила. Ты так и светишься ею, тем, что она сулит. Ты не можешь остаться здесь и дать ей увянуть. Я тебе этого не позволю.
   Я едва не упала, почувствовав внезапное головокружение от пустоты за спиной и от его близкого присутствия. Он положил руку мне на плечо, словно читая мысли.
   - Я буду учить тебя в свободное от дел время. Если все пойдет хорошо, то однажды я возьму тебя с собой.
   - В замок. - Мой голос был хриплым и тихим.
   - В замок. - Еще одна улыбка, мягкая и уверенная, как рука на моем плече. - Но сперва ты выспишься. Осталось недалеко... видишь ту дверь со стеклянной резной ручкой? Моя бабушка очень ею гордилась. Получила ее от какой-то цыганской торговки, которая сказала, что бабушка проживет больше сотни лет. Так и случилось. Она всегда хотела, чтобы я использовал эту ручку для прорицаний, поскольку, по ее словам, так делала цыганка. Взгляни! Она такая яркая, что тебе не понадобится свет - хотя он все равно не понадобится, потому что скоро ты уснешь.
   Я вновь подумала: "Нет, не усну", но промолчала, потому что в горле стоял комок, словно мне хотелось плакать. Комната была огромной, со множеством окон и мебелью, достойной дворца: мягкие кресла, длинные кушетки, два шкафа, украшенные листьями и цветами из настоящего золота (в этом я была уверена). Темные отполированные половицы были покрыты фиолетово-алым ковром. Но мое внимание привлекла кровать - ее деревянное изголовье тоже было резным, как и шкафы, - с лежащими на ней толстыми матрасами (по меньшей мере двумя) и горкой подушек в ярких наволочках с кисточками.
   - Нравится?
   Я издала восхищенный смешок.
   - Сойдет, - сказала я, и он засмеялся, откинув голову и прикрыв глаза.
   - Хорошо, - ответил он и снова посмотрел на меня. - Я надеялся... я рад, что тебе сойдет. Хочешь есть?
   - Нет. - Впрочем, мне хотелось пить, и я огляделась, заметив на столике у двери кувшин с водой, высокий и узкий, покрытый росписью и совсем не похожий на тот, что стоял в моей комнате в борделе. Но здесь все было таким. Я могла назвать любую вещь, однако все они выглядели так, будто принадлежали Иному миру, месту, которое было одновременно ярче и туманнее всего, что я видела прежде.
   - Хорошо, - сказал Орло. - К твоему пробуждению я приготовлю завтрак. - Он указал на шкафы. - Не забудь заглянуть туда - в них ты найдешь сухую одежду. А пока, - он положил ладонь на синее стекло дверной ручки, - я отправляюсь к себе и посплю несколько часов перед тем, как вернуться в замок.
   - Значит, когда я проснусь, тебя здесь не будет? - спросила я, сжимая в руках сырую накидку.
   - Скорее всего, - ответил он. - Когда я не учу, королю и Телдару часто требуется мое присутствие. Днем я должен быть с ними. Но вечерами я буду целиком в твоем распоряжении. - На его губах и в беспокойных глазах вновь возникла улыбка.
   Когда он ушел, я смотрела на дверь, словно там осталась его тень. Потом подошла к ближайшему шкафу и распахнула двойные двери.
   - Ого, - сказала я вслух и провела рукой по шелку и бархату, алым, зеленым и золотым тканям с серебряной вышивкой. В шкафу было много одежды - платьев, - возможно, по одному на каждый день месяца (если бы каждый день случался бал, или приходил высокий гость, или праздновалась свадьба). Меня бы не удивило, придись они мне впору - скорее, странно, если бы не подошли.
   Во втором шкафу висели ночные рубашки: длинные, цвета слоновой кости, короткие белые, с кружевами вдоль краев, которые должны были напомнить мне о борделе и девушках - быть может, даже о Ларалли, которой я рассказала о кровавых змеях, - но этого не произошло, потому что они были чистыми и мягкими. Я выбрала длинную, с двумя крошечными жемчужными пуговицами на воротнике и по одной на запястьях. Сняла свою измятую, потемневшую от влаги одежду и аккуратно повесила на спинку кресла. Кремового цвета рубашка скользнула по моей коже, но плечи и руки едва ее ощутили. Мне хотелось ее почувствовать, поэтому я закружилась, и она обернулась вокруг моих ног. Я вращалась все быстрее, пока мир вокруг меня не пошатнулся, и я не рухнула лицом на кровать.
   "Этим утром, - подумала я, согревая дыханием одеяло, - я была во дворе. Во дворе! Я бросала ячмень для одной из девушек Хозяйки и видела бабочек. Я поцеловала Бардрема".
   Медленно сев, я посмотрела на свою старую одежду. Встала, подошла к ней, погружая ноги в пушистый ковер, и сунула руку в карман платья. Листок потерял свою форму: теперь он был плоским и неровным от складок. Я вернулась к кровати и разгладила его на коленях. Там было всего четыре слова, по одному с каждого угла. Я прочла их в неверном порядке и перечитала вновь, чтобы понять написанное: "Ты самая красивая помоги!"
   Я осознала, что плачу, когда аккуратные буквы Бардрема начали расплываться. И как только я это поняла, то расплакалась еще сильнее. Мою грудь буквально разрывало. Я отвела глаза от записки и осмотрела комнату, чья деревянная мебель, одежда и высокие окна, за которыми начинало светать, утратили четкость, но при этом выглядели лучше прежнего. "Мне не грустно! - подумала я. - Я счастливее, чем когда-либо прежде!", и расплакалась еще сильнее, свернувшись на боку, сжимая одеяло и бумагу в мокрый комок.
   Когда слезы высохли, наступило утро, и сквозь оконное стекло сияло солнце. Я откинула одеяло и вновь натянула его до подбородка. "Полежу здесь еще немного, - подумала я, - а потом спущусь позавтракать; к тому времени он его приготовит. Возможно, я увижу его прежде, чем он уйдет в замок..."
   Я уснула, и мои сны были черными и золотыми.
  

Глава 9

   Однажды Бардрем сказал, что поэты должны писать о страсти, не чувствуя ее. Говорил о великих работах, требовавших упорства и твердости.
   То, что я пишу, не поэма и не великая работа, и часто я не знаю, где я. Иногда я, Нола, здесь, ищу слова для выражения старой боли и записываю их с уверенностью, почти испытывая удовольствие. Иногда некоторые из слов вонзают в меня свои когти и рвут на части; я теряюсь среди них, и тогда моя боль не старая.
   Вот уже три дня я ничего не писала. Последняя глава была простой, что меня удивило: я боялась ее, думала, что не найду слов. Но они пришли, и так легко, что я едва успевала делать перерыв на еду и отдых - до тех пор, пока не начала писать о шкафах. Тогда меня начало трясти. Именно тогда. Не на описании глаз Орло или записки Бардрема, хотя в эти моменты дрожь усиливалась. Однако началась она на шкафах. Ночные рубашки и руки тринадцатилетней девочки, которые к ним прикасались.
   Какая странная, неожиданная страсть. Прекрасная, пугающая, а кроме того, когда я чувствую такое нетерпение - слегка глупая.
   Но хватит об этом. Я возвращаюсь после трех дней сна и попыток успокоить принцессу (которая сейчас много плачет, особенно по ночам). Я вновь готова, поскольку не готова. Непонятное противоречие: несмотря на молодость, я становлюсь Игранзи!
   А вот и слова для начала:
   Я проснулась, потому что меня тянули за рукав.
  

***

  
   Проснувшись, я не увидела тех, кого ожидала: ни Орло, ни Хозяйку, ни Бардрема. (Он бы, конечно, проследил за нами, перелез через ограду, а я бы велела ему возвращаться. Он бы попытался вновь меня поцеловать, а я бы отвернулась - наверное).
   Никто из них не стоял рядом с моей постелью, но рукав продолжали тянуть. Я повернулась к краю, с которого свисала моя рука, и взглянула вниз.
   Проснись я окончательно, я бы подскочила и отпрыгнула на другую сторону кровати. А так я просто лежала и таращилась. На меня смотрела птица. Очень большая птица с янтарными глазами, синей головой, алым телом и зелено-желтым хвостом, который стелился по полу. Клюв птицы был изогнутым, черным и очень острым, хотя она аккуратно держала им мой рукав, сжимая его между двумя жемчужными пуговицами.
   - Привет, - сказала я. Мы долго смотрели друг на друга, и я окончательно проснулась. - Я тебя раньше видела.
   Я не знала об этом, пока не произнесла слова вслух. Наморщив лоб, я пыталась вспомнить, а птица склонила голову набок, слегка потягивая рукав рубашки.
   - То есть, конечно, не на самом деле; наверное, это было видение... Никак не вспомню. - Но внезапно я увидела. Взрослый Бардрем, кричащий в ярости и скорби на взрослую меня, и яркая, роскошная птица, которая взмывает в небо за его спиной. Зеркало Игранзи, впервые лежащее на моих коленях.
   - Ты, - прошептала я птице, - я и Бардрем. У меня длинная толстая коса... - Мой Путь, мой Узор, этот дом и высокие камни из будущего.
   Птица заквохтала и дернула рукав. Я улыбнулась.
   - Хорошо, я встаю. Но ты должна меня отпустить.
   Она вновь заквохтала и разжала клюв.
   В шкафу я выбрала самое простое платье: темно-зеленое, с темной вышивкой вокруг шеи и подола и медного цвета кружевами на корсаже. Оно доставало мне до лодыжек. Платье женщины, не девочки.
   Когда я обернулась, птица что-то быстро проворковала, и мне стало смешно.
   - Тебе нравится? Мне тоже. - Я закружилась, и мягкая легкая ткань приподнялась, образуя колокол. - Отлично, - сказала я, когда платье опустилось и коснулось моих ног. - А теперь покажи мне дом.
   Дверь была слегка приоткрыта. Я помнила, что Орло ее запирал, и присвистнула.
   - Не знаю, как ты это сделала, - сказала я, открывая дверь настежь, - но ты молодец.
   Птица вышла передо мной; ее серебристые когти застучали по дереву, потом их заглушил ковер. Она остановилась у соседней двери с обычной металлической ручкой.
   - Комната для занятий, - догадалась я, вспомнив, что Орло говорил на лестнице. Птица склонила голову. Эта дверь тоже была приоткрыта; я положила ладонь на ручку, но не стала открывать. "Нет, - подумала я, - он должен показать мне, что внутри".
   Несмотря на свое изящное сложение, птица вперевалку зашагала к лестнице. Я ждала, что она слетит вниз, но вместо этого птица запрыгала со ступеньки на ступень, балансируя с помощью крыльев.
   Внизу было зеркало. Раньше я не слишком смотрелась в зеркала. В этом я увидела себя целиком, с головы до пят. До сих пор мне открывалось только собственное лицо, отраженное в толстых, неровных металлических поверхностях. Но здесь было гладкое стекло. Мои пальцы коснулись пальцев моего отражения. Я видела себя так ясно, что поначалу не узнала. Девушка с короткими рыжеватыми волосами и загорелой кожей. Длинный прямой нос, покрытый веснушками, не казался таким длинным, как в зеркалах борделя. Глаза были ярко-зелеными, а возможно, такими их делало платье. Я приблизилась, разглядывая собственные глаза. Между белками и центром шел узкий обод. Он был темно-серым или светло-черным - сейчас лишь тень, но иногда он становился больше. Я вспомнила, как впервые увидела глаза Игранзи, и поежилась. Подумала о Ченн. Прорицания, видения, люди, отмеченные силой. Я улыбнулась себе - своим глазам, веснушкам, грудям (маленьким, но уже заметным под одеждой), талии, которая казалась узкой, потому что бедра под ней расширялись. "Ты самая красивая", написал Бардрем, и я подумала: "Да" с такой сильной и неожиданной уверенностью, что это даже не была гордость.
   Птица курлыкнула, и я отвернулась от зеркала. Мы пошли дальше по темному коридору с закрытыми дверьми, вдоль которого висели портреты. Птица впереди меня была единственным ярким пятном, и хвостовые перья тянулись за ней, словно шлейф платья невероятных оттенков.
   Мы завернули за угол, потом еще раз, и еще, пока не оказались в зале с узкими окнами и без портретов на стенах. В конце была огромная дубовая дверь с латунным кольцом вместо ручки.
   - Что, эту не можешь? - спросила я птицу. Она молча смотрела на меня. Я толкнула дверь, и та открылась.
   Поцарапанный стол моей матери, грязные камышовые подстилки, водосток и закопченный очаг; каменный очаг Рудикола и битком набитые полки с узкими проходами между ними. Вот кухни, которые я видела прежде. Эта была такой же, как остальной дом: детали знакомые, но величественные, словно из Иного мира. Здесь было два огромных очага, в которые я могла бы войти, покружиться, расставив руки, и не коснуться каменных стен. Вдоль центра комнаты шла стойка из темного полированного дерева. Над ней на крючках висели горшки, кастрюли, сковороды и большие пузатые ложки. На стенах были полки с кастрюлями поменьше; там же стояли тарелки, простые коричневые и симпатичные, с синим и золотым узором, которые, должно быть, использовались по особым случаям.
   Кухня была очень чистой. Все висело и стояло на своих местах; даже поленья для очагов были сложены в идеальные горки у стены рядом с входом. Я подумала о Рудиколе, который без конца кричал о чистоте, приказывал все мыть, но никогда ее не добивался. Я подумала о Бардреме - что бы он сказал, если бы стоял рядом (его глаза под светлой челкой наверняка бы округлились, он смотрел по сторонам, раскрыв рот, а потом схватил бы меня и пустился танцевать вокруг стойки). От этих мыслей защемило в груди. Я повернулась к трем окнам, словно вид цветов, деревьев и неба мог меня отвлечь. И он отвлек: я увидела, что свет становится бронзовым, приближается вечер, и поняла, как страшно проголодалась.
   Орло оставил мой завтрак на краю стойки, ближе к двери. Рядом была деревянная табуретка, и я уселась на нее, протягивая руки к еде. Черный хлеб, мед и сливочный сыр, яблоки, апельсин и темный блестящий фрукт с морщинистой кожицей - прежде я никогда такого не видела (финик, как я узнала позже), - соленая рыба и жареные каштаны. Я съела все, как в первое утро в борделе (там мне дали жидкую кашу и кусок старого хлеба, поджаренного над огнем, но это не имело значения - мне было восемь, и я голодала).
   Я слизывала с пальцев сок апельсина, когда вспомнила о птице. Она стояла рядом и укоризненно глядела на меня.
   - А, - сказала я, облизывая палец. - Хочешь чего-нибудь?
   Она вытянулась на серебристых чешуйчатых лапах и взяла клювом финик. Затем, ухватив фрукт лапой, принялась его клевать, поглядывая на меня и словно говоря: "Вот так ты должна здесь есть".
   Я встала и со стоном погладила набитый живот.
   - Да, - сказала я птице. - Ты права, моя вина. Пожалуй, стоит пройтись.
   В кухне между двух окон была еще одна дверь, низкая, широкая, из необработанного дерева, которую могли использовать для доставки продуктов или как вход для слуг. Я взялась за ручку, покачала ее, надавила, но дверь не поддалась. Я посмотрела в окно на сад, видневшийся за железными прутьями. Цветы были яркими, именно такими, как я себе представляла: розовые и темно-синие, белые с темными завитками внутри и снаружи. Деревья оказались очень высокими, а стволы - такими широкими, что обними я их, мои пальцы не смогли бы соприкоснуться. Вокруг стеклянной дорожки росла густая трава; я подумала, как было бы здорово пройтись по ней босиком, и вновь повертела ручку, словно теперь это могло сработать.
   - Ладно, - сказала я, убедившись, что дверь действительно заперта. - Вернемся в главный зал.
   Входная дверь тоже оказалась закрыта, как и боковая, к которой меня вывела птица. Я села в холле на нижней ступеньке и прислонилась к перилам. Птица смотрела на меня, склонив голову, и я вздохнула:
   - Если я не могу выйти наружу, буду ждать его здесь. Темнеет. Скоро он придет.
   Я не заметила, как уснула. Когда я проснулась, вокруг была темнота и мерцающий огонек, на секунду ослепивший меня. Я протерла глаза и увидела лампу. Лампу и державшую ее руку.
   - Госпожа Усталая Провидица, - сказал Орло, - нет никакой нужды спать на лестнице, когда у тебя есть превосходная постель.
   Я быстро встала. Ноги запутались в складках, и Орло подхватил меня под руку, чтобы я не упала.
   - Прости, - сказала я, надеясь, что в полумраке он не видит, как я краснею. - Я неуклюжая. Хозяйка всегда ругала меня за это.
   Орло слегка улыбнулся.
   - В таком случае хорошо, что провидцам не обязательно быть грациозными. Впрочем, надо будет сделать так, чтобы ты не споткнулась о платье, когда прибудешь в замок.
   "Когда, - подумала я, и мне стало жарко. - Не "если".
   - Рад, что ты немного поспала, - сказал он, поднимаясь со мной по лестнице. - Привыкай отдыхать днем, потому что наши уроки почти всегда будут ночью. - Он обернулся; я надеялась, что он не заметит, как неловко я держу платье над щиколотками. - Тебе понравилась еда?
   - Еще как! Я съела слишком много и слишком быстро, решила прогуляться, но все двери оказались заперты.
   Мы добрались до вершины лестницы. Орло поднял лампу так, что она осветила оба наших лица. Его было скрыто полумраком; в провалах - щеки, глаза, рот, - собрались тени.
   - Наверное, ты хочешь знать, почему, - сказал он.
   - Да, - ответила я, хотя днем чувствовала только слабое раздражение.
   - Прандел - умный человек. Боюсь, он знает, что я за ним охочусь. Боюсь, он однажды выследит меня. Что если он узнает, где я живу?
   - Да, это ужасно, - ответила я, - но если двери заперты снаружи, разве этого не достаточно? Если он не может пробраться в дом...
   - А если он проберется в сад? Ты выйдешь, когда меня нет, пойдешь в сад, а он будет тебя ждать... - Орло стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. Он пах чем-то крепким и сладким, медом или вином. Я должна была отвернуться - этот запах напоминал о мужчинах, которые хватали меня в коридорах борделя и пытались целовать. Пьяные мужчины в борделе. Вместо этого я представила, как приближаюсь к Орло, поднимаюсь на цыпочки и ловлю губами его дыхание. На этот раз я покраснела до ушей, даже до шеи, но мне было все равно.
   - Я уберегу тебя, Нола, - тихо сказал он. - Если хочешь погулять в саду, мы пойдем вместе, но когда меня нет, ты будешь внутри. Ты останешься внутри. И только я смогу к тебе приходить.
   - Да. - Это был ответ, хотя он не задавал вопроса. Мой голос был хриплым.
   - Хорошо. - Он отступил. - Теперь дальше. Ты заходила в учебную комнату?
   - Нет. Я видела, что дверь приоткрыта, но хотела дождаться тебя.
   Он нахмурился. Мы дошли до нужной двери, которая теперь была плотно закрыта.
   - Странно, - сказал он. - Я ее не открывал. Никогда такой не оставляю. - Он посмотрел на свою ладонь, лежавшую на дверной ручке, и пожал плечами. - Неважно. Моя бабушка говорила, в этом доме полно тайн, а в таких вещах она всегда оказывалась права.
   "Птица", подумала я, когда он открыл дверь. Я обернулась, но за моей спиной был пустой коридор.
   - Входи, - сказал Орло, и я последовала за ним.
   В холле он зажигал лампы, а здесь стояли два огромных подсвечника. Я ожидала увидеть множество мебели и украшений, но эта комната не походила на другие. Она была больше моей, а из-за своей пустоты казалась огромной. В каждом углу стояло по подсвечнику. В центре находилось то, что я приняла за чашу фонтана. Круглая и неглубокая, она стояла на низкой каменной плите. Я подошла ближе, и от поверхности отразился свет, поскольку чаша была не каменная, а металлическая. Я приблизилась, ловя на себе внимательный взгляд Орло, и остановилась, разглядывая золотую поверхность. Золотистая рябь, золотистые волны, грани и небеса открывались и затягивали меня в свою глубину.
   - Ты увидишь в этом зеркале много вещей, - сказал Орло, встав по другую его сторону.
   - Это зеркало? - Я чувствовала головокружение и вялость. - Такое большое, и из настоящего золота. Я никогда... - я сглотнула, подумав о медном зеркале Игранзи, маленьком и тёплом от ее распухших пальцев, - никогда не видела ничего подобного.
   - Знаю, Нола. Ты представить себе не можешь, как я рад, что показываю его тебе, и что здесь ты обретешь свою истинную силу. Здесь. - Он протянул руку, и я проследила за ней взглядом, обернувшись через плечо.
   У дверей стояла клетка. Она тоже была золотой, ее прутья доходили почти до потолка, сложным образом переплетаясь наверху. В клетке я увидела настоящий древесный ствол с короткими и редкими голыми ветвями. На самой верхней ветке сидела птица. В свете свечей ее перья казались шелковыми, а глаза - янтарными, твердыми и прозрачными.
   - Это Уджа, - сказал Орло, подходя к клетке. - Разве она не красавица?
   - Да, - сказала я. - Да, я видела... - Я хотела сказать, что уже встречала ее, что это она разбудила меня и привела на кухню, но тут Уджа раскрыла крылья и пронзительно закричала.
   - Уджа! - резко произнес Орло. - Тихо! Нельзя пугать гостей.
   Она медленно опустила крылья. Ее голова склонилась, и она ровно, не мигая посмотрела на меня.
   - Видела? - спросил Орло, поворачиваясь ко мне.
   - То есть... слышала. Я что-то слышала, как будто птицу, но решила, что это сон. - Не знаю, почему я солгала, однако Уджа, кажется, все поняла: она выпрямила шею и проворковала, как раньше, когда мы были одни.
   - Уджа не сон, хотя это не обычная птица. Я использую ее, чтобы вызывать видения, чтобы видеть Узор в следах ее когтей и иногда клюва. - Он сунул палец между прутьями и попытался коснуться ее серебристого когтя. Она слегка попятилась, чтобы он не смог до нее дотронуться, и он скривился.
   - Когда она полностью здесь, а не в Ином мире, то бывает не слишком вежливой. Попытаюсь убедить ее быть с тобой дружелюбнее.
   - Хорошо, - сказала я. На этот раз моя скрытность не показалась ложью - это было что-то вроде игры или странной, безобидной тайны.
   Я отвернулась от Уджи и посмотрела на стену с другой стороны двери. (Думаю, именно в тот момент меня запоздало осенило, что в комнате нет ни одного окна). Здесь стоял единственный предмет мебели, шкаф с деревянными ящиками внизу и стеклянными дверцами наверху. За дверцами были полки со знакомыми вещами: чаши и кубки, стеклянные баночки с зернами, разноцветные палочки воска. Я улыбнулась их привычности, а потом перевела взгляд выше и увидела ножи.
   С крюков над полками свисало шесть ножей. Они располагались по размеру. Самый большой напоминал тот, которым Бардрем резал кочаны капусты и салата, но лезвие было иным, изогнутым, как когти Уджи, с выемками с обоих краев. У самого малого лезвия было столько выемок, что оно напоминало крошечную пилу.
   - А это для чего? - спросила я, хотя мне не слишком хотелось знать.
   Орло прищелкнул языком, а Уджа издала звук, похожий на ворчание собаки.
   - Дорогая моя, - сказал он, - у тебя не было еще ни одного урока, а ты уже хочешь знать самые глубокие вещи? - Он встал так близко, что его рука почти касалась моей. Я чувствовала жар, идущий от его кожи, и захотела положить на нее свои прохладные пальцы - захотела так внезапно и так сильно, что мне пришлось сжать их в кулак.
   - Еще рано, - серьезно произнес он. Слыша эти слова от Игранзи, я возражала, но ему только кивнула. Глаза Орло, которые, казалось, всегда были в движении, пригвоздили меня к полу. - Но, - продолжил он, с улыбкой отходя назад, - есть многое, чему я могу тебя научить прямо сейчас. Давай приступим?
  

Глава 10

  
   Поначалу уроки напоминали те, что были в борделе: много лекций и никакой практики. В первые недели я едва замечала происходящее и еще меньше беспокоилась. Орло приходил вечером или с наступлением ночи и говорил, говорил, а темнота сближала нас, словно мы были одни во всем мире. Он много рассказывал об истории прорицания, и это должно было казаться мне скучным, но я слушала его, затаив дыхание. Я смотрела, как он ходит вокруг зеркала (мы никогда не сидели), или как расхаживает перед одним из больших деревьев в саду, и каждый шаг, каждое движение губ или бровей оживляло его слова. Я помню, как он разыгрывал "Предательство провидца Алдиниора" - все части, каждого иностранного посла к фрейлине королевы, которая на самом деле была провидицей-ученицей, замаскированной мятежницей. Помню, как смеялась до слез, а потом, когда история превращалась в трагедию, плакала так, что металл зеркала и перья Уджи расплывались перед глазами.
   Он велел мне читать книги из его библиотеки (еще одна огромная комната с деревянной и кожаной мебелью) после того, как с удивлением обнаружил, что я умею читать. Но какими бы прекрасными и таинственными не казались те книги с золочеными страницами и запахом старой бумаги, его слова были лучше.
   Я тоже говорила, и он не возражал. Он терпеливо относился к моим вопросам о замке и сам спрашивал то, чем больше никто не интересовался.
   Сегодня эти уроки-разговоры перемешались: я помню фрагменты, их цвета и текстуру, но по отдельности они не существуют. Один долгий разговор без перерыва, который тянулся все лето.
  

***

  
   - Сколько в замке учеников-провидцев?
   - После ухода Ченн осталось четверо.
   - Сколько им лет?
   - Десять, двенадцать, четырнадцать и восемнадцать. И прежде, чем ты спросишь, я отвечу: два мальчика и две девочки.
   - А сколько учителей?
   - Помимо меня, еще двое.
   - А мастер Телдару, он учит?
   - Иногда он посещает занятия, смотрит. Иногда что-нибудь говорит.
   - Сколько ему лет?
   - Ты сама должна это знать, Нола. Если ему было пять, когда он попал во дворец, если он служил королю Лоранделу четырнадцать лет, и если он служит королю Халдрину шестнадцать, то ему...
   - ... тридцать пять? Но это так мало, он такой...
   - Да, да, легенда наделила его возрастом большим, чем на самом деле, и говорят, что он мудр не по годам...
   - Ты злишься. Он тебе не нравится?
   - Он мне очень нравится, но если ты не перестанешь задавать о нем вопросы, мне будет трудно сказать то же самое о тебе.
   - Ты ревнуешь!
   - Совсем немного. Мы с ним почти ровесники - и я не скажу, сколько мне лет. Я знаю его со времен нашей юности. Иногда сложно быть рядом с таким величием и не обладать ничем подобным. Но хватит об этом. Скоро ты его увидишь и получишь все ответы, какие тебе нужны. А до тех пор ты моя.
  

***

  
   - А король?
   - Мы говорили о характеристиках вина. Причем здесь король?
   - Он должен быть ровесником Телдару, и твоим. Ты хорошо его знаешь? Они с Телдару должны быть как братья...
   - Да, они вместе росли, но Телдару на несколько лет старше, и король доверяет ему свою жизнь. Оба они невероятно симпатичные, хотя я еще симпатичнее, и они страшно мне завидуют. Этого вам достаточно, госпожа Чересчур Любопытная Провидица?
   В тот день он впервые привел в дом своего пса Борла. Помню, что Борл выпрыгнул из кустов за спиной Орло, когда тот сказал "госпожа Чересчур Любопытная". Он уронил к ногам Орло кролика и замер в ожидании; его гладкие бока ходили вверх-вниз, а язык свисал из пасти, открывавшей пятнистые коричнево-розовые десны. Я попятилась - мне никогда не нравились собаки.
   Кролик был маленький, коричневый и все еще дрожал. Орло хмыкнул:
   - Он притворяется мягким, принося их живыми. - Собаке он сказал:
   - Молодец!
   Борл заскулил и опустил в траву длинную узкую морду.
   Орло поднял кролика, свернул ему шею, и я услышала хруст. Я много раз видела, как это делают Рудикол и Бардрем, и не вздрагивала, но сейчас все было иначе. Когда шея кролика сломалась, у меня перехватило дыхание.
   Орло взглянул на меня.
   - Ах, Нола... такая мягкосердечная. Ты будешь радоваться таланту Борла, когда отведаешь кроличьего рагу. Впрочем, для этого нам понадобится повар. Я могу сделать суп и хлеб, но рагу... - Он встал, задумчиво глядя на тени деревьев. - Повар, - вновь повторил он.
   На следующий день он привел Лаэдона. Разговоры кончились, начались дела.
  

***

  
   Поначалу я была в восторге.
   - Есть кое-кто, с кем ты должна познакомиться, - сказал Орло. - Он будет готовить тебе настоящую еду и поможет с уроками.
   Я выбралась из своего любимого библиотечного кресла. Целый месяц я садилась в кресло, похожее на трон, и хотя меня никто не видел, из-за его великолепия я чувствовала себя немного глупо. Впрочем, не так давно я пересела в другое, низкое и круглое, сплетенное из толстых стеблей тростника - странная вещь, которая казалась привезенной из другой страны. Однако на его сиденье лежала глубокая мягкая подушка, и я дремала в нем не меньше, чем читала.
   - Что? - Я закрыла книгу - тонкий том о прорицании с помощью воробьиных костей, распространенном во времена правления Мальчика-Короля. "Здесь появился кто-то еще, - подумала я, и за этой мыслью устремились другие. - Мы больше не будем одни, как жаль... нет, не жаль, мне здесь одиноко, когда его нет... помощник и повар; Узор и Путь могли привести Бардрема..."
   На кухне пахло кипящим вином, мясом и ароматным бульоном. Стол был уставлен тарелками, на которых лежали овощи и кости. Теперь это было похоже на кухню и также пахло. В последний раз я подумала "Бардрем" и услышала, как Орло произносит:
   - Лаэдон.
   Из теней в дальнем конце кухни, шаркая ногами, вышел старик. Вероятно, старик: на нем было столько одежды, столько разноцветных тряпок, что его тело казалось бесформенным. На голову была натянута плотная кожаная шапка, из-под которой выбивались пряди желтоватых волос, свисая на покрытые щетиной впалые щеки. Его глаза были голубыми, подернутыми белой пленкой, и бесцельно блуждали по кухне.
   - Лаэдон нас слышит, - сказал Орло. - Правда, Лаэдон? Но он немой уже много лет, а слепой еще дольше.
   - И он может готовить? - спросила я. Голова Лаэдона дернулась, что могло означать кивок, и я попятилась, как от собаки, которая лежала перед очагом и грызла кость, похожую на маленький череп.
   Орло подошел к железному котлу над огнем.
   - Может. Взгляни сама.
   Я последовала за ним, и глаза старика проследили за мной или за звуком моих шагов. Орло поднял деревянную ложку, и я попробовала то, что в ней было.
   - Очень вкусно, - громко сказала я (это действительно было вкуснее всего, что я когда-либо ела).
   - Он слепой и немой, - заметил Орло, - но не глухой. Не нужно повышать голос.
   - Ладно, - я покосилась на Лаэдона, подумав, как он может выносить жар очагов и летнее тепло в такой одежде.
   - Он служил на дворцовой кухне, правда, Лаэд?
   Теперь его губы дернулись. Я увидела два почерневших зуба.
   - Он подружился со мной, когда я был новичком и скучал по дому. Его кухня напоминала мне кухню моей таверны, хотя они были совершенно непохожи. Возможно, ты это понимаешь, Нола.
   Я кивнула. Орло махнул рукой, приглашая меня занять свое место. Я села, и он поставил передо мной миску с тушеным мясом. Я была голодна, но ела медленно и аккуратно, чтобы с ложки не упала ни одна капля. В этом доме было время для шуток и острот, но иногда наступали моменты практики.
   - Когда Лаэдон потерял зрение, а потом голос, - говорил Орло, пока я медленно ела, - кухни замка стали для него слишком велики. Тогда его перевели на кухню провидцев. Место поменьше, но его труд весьма ценился студентами. Недавно даже эта работа стала для него слишком сложной. Хорошо, что я могу привести его сюда.
   - Значит, его никто не хватится? - спросила я. Орло говорил, что об этом доме никто не знает, как не знают и обо мне.
   Он улыбнулся грустной, мягкой улыбкой.
   - Вряд ли. Я единственный, кто в последние годы уделял ему внимание.
   Я посмотрела на Лаэдона - точнее, уставилась, уверенная, что он действительно ничего не видит.
   - Ты говорил, он поможет нам с уроками. Как?
   Орло помешал жаркое и постучал ложкой о край горшка.
   - Я объясню это, когда...
   - Объясни сейчас, - сказала я. - А еще лучше покажи.
   "Вино в бульоне развязало мне язык", подумала я, не сводя глаз с Орло. Он не разозлился - хотя он никогда на меня не злился, и я не знала, как это должно выглядеть. Долгое время он молчал. Единственными звуками было потрескивание поленьев и хруст черепа в зубах Борла.
   - Сейчас, - наконец, сказал он. - Ты уверена?
   Я отодвинула стул и поднялась. Из-за ушей выскользнули пряди волос. (Теперь они росли и становились такими же непослушными, как у Бардрема).
   - Да. Я здесь уже долго, но только и знаю, что читаю или говорю с тобой. Это хорошо, - быстро продолжила я, увидев, как он прищурился, - на самом деле даже здорово, но я готова. Я хочу что-то делать.
   Еще один момент неподвижной тишины, и он медленно улыбнулся. Мое сердце замерло.
   - Ты напоминаешь мне самого себя, - сказал он. - Как я могу отказать? - Он положил ложку поперек горшка и указал на стол. - Выбери инструмент для прорицания.
   - А как же зеркало или воск...
   - Ты сказала сейчас, госпожа Торопыга, и это будет сейчас. Выбирай.
   Кости на тарелке, сушеные трав в котле, вино в низком глиняном кувшине.
   - Помни, - добавил Орло, - одни предметы вызывают более сильные видения, чем другие.
   - Да. Вещи, которые совсем недавно были живыми, сильнее...
   - Те, что истекали кровью, - негромко сказал он.
   Я хотела взглянуть на него, но не стала и вместо этого протянула руку к тарелке.
   - Значит, ты хочешь силы, - сказал он легко. - Прекрасный выбор. Лаэдон, подойди к нам.
   Ноги старика зашаркали по полу, и он приблизился к Орло. Он был ниже и выглядел довольно плотным. (Я подумала, что это из-за слоев одежды, поскольку его щеки были впалыми).
   - Ты будешь прорицать ему, - сказал Орло.
   - Но... он же немой. Он не сможет произнести слова.
   Орло склонил голову набок, как Уджа, когда слушала меня.
   - Вспомни Ченн, - сказал он.
   - Ченн? Я помню, но...
   - Ченн была мертва, когда вы с Игранзи ее нашли. Что ты сделала?
   - Я... у нас обеих были видения. О ней.
   - И она произносила слова?
   - Нет, конечно нет.
   - Как это объяснила Игранзи?
   Золотистый свет, глубокая, изогнутая рана.
   - Она сказала, что есть вещи, которых я еще не знаю, тайны. Я никогда не спрашивала ее об этом. Я была слишком... Это же Ченн. Мне не хотелось знать.
   - Как это на тебя непохоже, - произнес Орло, и на его губах, словно тень, мелькнула улыбка. - Позволь тебе объяснить, раз уж этого не сделала она. Когда кровь только пролилась, даже если человек умер, ты можешь увидеть его Узор, если кто-нибудь произнесет слова. Иной мир близок, пока есть кровь или части тела. Лаэдон тебе покажет.
   Я сглотнула.
   - Но он не умер, и он... он...
   В руке Лаэдон держал маленький нож. Блестящий, чистый и острый, явно не для резки мяса и овощей. Подернутые пленкой глаза поднялись к потолку. Он приблизил ладонь к лезвию и остановился.
   - Бросай кости, Нола.
   Я смотрела, как мои пальцы хватают кости и поднимают их над тарелкой. Кости были маленькими, неровными и влажными. "Большие в супе", подумала я, однако часть моего сознания была ясной и обособленной. Я держала их и представляла, как они пульсируют, отдаваясь в коже, сквозь которую проступали вены. Я держала их и вспоминала.
   - Моя мать, - сказала я. Я уже рассказывала ему об этом, но теперь это казалось чем-то большим. - Она произнесла слова, когда у нее текла кровь. Я смотрела, как она льется на стол, и в этот момент у меня случилось первое видение. Без всяких инструментов. - Я облизала пересохшие губы. - Получается, крови достаточно?
   Орло медленно выдохнул.
   - Крови достаточно. Молодец. Как ты думаешь, что произойдет, если провидец использует и то, и другое? Что случится, если ты посмотришь на формы, созданные кровью Лаэдона и костями?
   - Думаю... это будет очень сильное видение. - Он кивнул, хотя я не смотрела на него, просто знала, что так есть. "Может, стоит подождать, - подумала я. - Может, это слишком сложно или слишком быстро?" Но я вспомнила его слова: "Значит, ты хочешь силы", и поняла, что он прав.
   Я раскрыла пальцы и бросила кости от себя. Слышала, как они рассыпались, застучав по дереву. Слышала, как Орло сказал: "Смотри на Лаэдона", и я посмотрела. Лаэдон резко провел лезвием вниз и от тела и встряхнул рукой. Я увидела брызги крови, крупные капли, которые падали на кости.
   - Скажи ему, Нола. Скажи, что его ждет.
  
   Кухня уплывает прочь. Остается огонь, два бледных голубых огонька - глаза Лаэдона. Они далеко, и я толкаю свое Иное Я вперед - я двигаюсь, как это было в видении о Ченн. На этот раз я не птица, а нечто меньшее, и нахожусь на земле: возможно, змея или полевка. Я скольжу, бегу сквозь тьму, которая раздвигается, словно вода. Глаз становится больше - два, четыре, шесть, - и они начинают кружиться. Я поворачиваюсь, чтобы ничего не упустить и увидеть то, что в них находится, ибо там есть образы, созданные из голубого пламени. Мальчик, сжимающий арфу, беззвучно поет; череп на куче разноцветных тканей; поле высокой желтовато-коричневой травы. Кружится голова, но я стараюсь заглянуть и в другие глаза. У меня получается. Я вижу орла на стене, его клюв в чем-то красном; обнаженная женщина спит на животе, как ребенок, держа в руке прядь темных волос. В последних глазах я вижу волка. Мое Иное Я отступает, я поворачиваюсь, чтобы увидеть мальчика или пустое красивое поле, но все глаза пролетают мимо, и я знаю, на кого должна смотреть. Волк рыжевато-коричневый. Его зубы блестят, как острые ножи, но глаза тусклые и плоские. Я приближаюсь, потому что глаза - самое важное; может, еще один круг, еще одно усилие, и я сумею их рассмотреть. Я тянусь к ним пальцами или когтями, которых не вижу. Зверь делает стремительный прыжок. На миг мои глаза наполняются пламенем, а потом оно уступает место тьме, которая заползает мне в нос, в рот и превращает мои крики в тишину.
  
   Я стояла на коленях. Из горла вылетали низкие ворчащие звуки. Нет, не из моего - рычал Борл. Он застыл рядом с моей головой, слишком близко. Я придушенно всхлипнула, и Борл опять зарычал, щелкая челюстями так, что я почувствовала движение воздуха и запах мяса.
   - Борл! - Руки Орло схватили пятнистую шерсть на загривке собаки. Шерсть казалась зеленой, кожа Орло - оранжевой, а поверх всего этого, словно стая потревоженных рыб, метались тонкие черные формы.
   Борл заскулил и отошел; его длинный тонкий хвост опустился между задних лап. Орло поднял меня, словно ребенка, и усадил на табурет. Сунул мне в руки чашку и помог поднести к губам. Вино было резким, кислым, и я чуть не поперхнулась, пролив его прежде, чем успела проглотить.
   - Не говори, пока не будешь готова. Если...
   - Там было шесть вещей, - прохрипела я. - Шесть пар глаз с разными... сценами. - Слова плохо описывали видения, и сейчас было еще хуже, чем обычно. Я стиснула кулаки.
   - Лаэдон, - сказал Орло, словно напоминая мне.
   Я посмотрела на старика, который стоял там, где и прежде. Его глаза были закрыты, на веках извивались маленькие черные мушки.
   Я начала рассказ - сперва с трудом, потом стало легче. Когда я закончила, все вокруг обрело правильные цвета, хотя головокружение осталось.
   - Были какие-нибудь отличия? - спросил он.
   - Мне казалось, что я могла двигаться, как будто была внутри видения, а не просто смотрела на него. Так происходило с Ченн, когда я как птица летела над ней и Пранделом.
   - Ты видела Прандела? - Голос Орло стал резким, и я вздрогнула.
   - Я... да. Не слишком ясно, он был далеко внизу. Я пыталась приблизиться, как сейчас к волку, но не получилось. Или получилось подлететь к Ченн, но Игранзи меня остановила. Я не помню.
   Орло улыбнулся, хотя его улыбка была натянутой.
   - Что еще? Какие отличия ты заметила?
   - Здесь было больше видений. Шесть вещей, шесть частей его Узора; думаю, я смогла бы выбрать, на что смотреть, если бы была в себе уверена. - Мне хотелось, чтобы Орло вновь стал прежним, и я добавила:
   - Откуда такая разница?
   Это сработало. Он выпрямился и прищурился, как делал всегда, начиная что-то объяснять.
   - С возрастом видения становятся сложнее. Иногда внутри Видения тебе действительно приходится выбирать то, за чем следовать. Этот выбор - искусство, как и умение рассказывать об увиденном. Ты никогда не должна рассказывать человеку все. Ты должна говорить четко, ясно и так, словно перед тобой был только один Путь.
   Он помолчал и наклонился ко мне через стол. Наши пальцы почти соприкоснулись.
   - Когда начнутся месячные, ты будешь видеть и чувствовать сильнее. Это видение подарило мне надежду. Время уже близко.
   - Сила крови, - сказала я медленно. - Моей.
   - Да, - сказал он и улыбнулся так, что мне стало одновременно жарко и холодно. - Тебе еще столько предстоит узнать, Нола. Что мы... что ты сможешь сделать, когда придет время!
   - Да, - выдохнула я, и это короткое слово заполнило меня без остатка.
   Что-то рядом со мной зашевелилось, и я повернулась. Лаэдон поднял руку; его кисть указывала на потолок. Кровь из раны на ладони все еще текла, образуя дорожку на бледной морщинистой коже и скрываясь под одеждой, которая висела на нем, липкая и промокшая.
   - Лаэдон, - бросил Орло, - хватит. Перевяжи рану и останови кровь.
   Но старик стоял неподвижно и не сводил с меня слепых голубых глаз.
  

Глава 11

  
   Сегодня у меня болит голова. Слишком много слов написано и слишком много еще придется написать. Все они подавляют и восхищают в равной степени (а они могут быть восхитительны, даже те, которых я страшусь).
   Я не думала, что помню так много. Часть меня в нетерпении: доберись до них, Нола! Доберись до слов, которые значат больше всего! Но мне кажется, без других они не будут такими важными.
   А потом я думаю: "Ты откладываешь, льешь воду в океан, который никогда не наполнится. Ты боишься, потому что за пределами этих страниц есть то, что ты должна сделать".
   Верно, хватит откладывать. Еще один кусок фрукта с тарелки, которую оставил мне Силдио, и я продолжу наполнять океан.
  

***

  
   Видения на крови были как лихорадка. Они начинались с мурашек по коже, которые не пропадали несколько недель, и я думала, смогу ли почувствовать что-то еще. Но я знала, что смогу, когда Орло произносил слова, а Лаэдон резал себя ножом (иногда он только колол палец, и я старалась игнорировать свое разочарование). Я знала, что смогу, когда меня подхватывала круговерть образов, когда я возвращалась обратно к странным цветам, головокружению и ужасной жажде. Но когда я не занималась видениями, мое желание было спокойным и скрытым. Оно пряталось в моей крови, как лихорадка, в ожидании слабости.
   Я не подходила к Лаэдону, когда мы с Орло его не использовали. Я говорила себе, что не хочу вторгаться глубже, но на самом деле он меня тревожил. Я видела его детство и юность. "У людей такого возраста легче увидеть Путь, который они уже прошли", говорил мне Орло. Я видела странные, иногда загадочные сцены, которые явно принадлежали будущему, но ни одна из них на самом деле меня не беспокоила. Беспокоили незначительные вещи: его болезненная сероватая кожа, его ногти, желтые и такие острые, что он мог использовать их вместо ножа. А его кожаная шапка! Он никогда ее не снимал (или я не видела), и мысль о том, какими под ней могут быть волосы и череп, вызывала во мне дрожь.
   Когда я ела, он не появлялся. Я не знала, где он был, но всегда чувствовала облегчение, когда входила в кухню и видела только еду, всегда свежую, аккуратно разложенную на тарелках или в мисках.
   Но я помню, как однажды за ужином подняла голову и увидела его. Он стоял у двери в сад. И смотрел на меня. Его ладонь лежала на дверной ручке.
   - Вообще-то она закрыта. - Не знаю, почему я с ним заговорила. Может, чтобы доказать, что я его не боюсь, хотя я боялась. Уджу было не обмануть - она потянула меня за юбку и издала низкий успокаивающий звук, словно я была ее птенцом. Когда Уджа выпускала себя из клетки и шла вместе со мной вниз, я понимала, что Орло будет не скоро.
   Рука Лаэдона сжалась. Я подумала, что он поцарапает себя своими ногтями.
   - Вы не сможете выйти, - сказала я, думая: "Он ведь должен это знать... а может, он действительно так глуп, как кажется?" Лаэдон не шевелился. Несколько минут я гоняла еду по тарелке. Есть больше не хотелось, и скоро я встала и ушла, надеясь, что он не услышит, как я тороплюсь.
   Несколько раз, когда мы с Орло проводили уроки без Лаэдона, я видела, как он за нами наблюдает. "Наблюдает" своими слепыми глазами, стоя у окна кухни, пока мы бродили по саду, или у окна второго этажа, прижимая руки к стеклу. Я никогда не говорила об этом Орло.
   Но когда Лаэдон был с нами, в классной комнате, он меня не тревожил. Там он был наш.
  

***

  
   Я сидела в библиотеке, и в тот день моя лихорадка, вызванная видениями на крови, превратилась из озноба в жар. Стоял дождливый день конца лета. Я в тревоге слушала дождь, стучавший в окна, и представляла его на своей коже и босых ногах. Я не знала, зачем пришла в библиотеку - мне не хотелось читать. Я села в свое любимое кресло, но оно казалось бугристым; тогда я начала ходить взад-вперед, поворачиваясь в углах комнаты так, чтобы юбка поднималась колоколом.
   В один из этих моментов я увидела книгу. Я вытянулась и посмотрела на верхнюю полку. Этой книги я никогда прежде не видела, поскольку ее обложка была сделана из ярко-красной кожи с золотистыми пряжками и бросалась в глаза. Я приставила к полке лестницу и забралась наверх. Лестница оказалась недостаточно высокой, и мне пришлось встать на одну из полок, отклониться назад и одновременно вытянуться, чтобы вытащить книгу. Я едва не упала: она была очень тяжелой, а я могла держать ее только одной рукой. Книга свалилась на пол, приземлившись с глухим стуком, и ее обложка раскрылась. Некоторые из позолоченных страниц смялись, и я лихорадочно разгладила их, а потом застегнула застежки, словно их давление могло все исправить. Я взяла ее с собой в кресло, похожее на трон, положила на колени и открыла вновь.
   Шрифт выглядел старомодным, с завитушками и рядами точек, из-за которых было сложно читать. Я прищурилась, сосредоточилась и спустя несколько секунд начала понимать.
  
   ...труд об употреблении крови для Прорицания, каковое употребление Король запретил, сочтя угрозой и опасностью для благополучия его земли и законов. Мы, Провидцы Сарсеная, возражаем закону Короля. Видение на крови дает силу нашим друзьям и ослабляет наших врагов. Видение на крови - это раскрывающийся Узор и Путь, но также Путь трансформированный. Кто из нас может отрицать необходимость трансформации? Кто, пусть и знающий о королевском предписании и страшащийся его, может честно признаться, что не желает трансформации?..
  
   Я читала дальше, хотя многого не понимала. На страницах были разноцветные схемы, потускневшие от времени; я видела синие и красные рисунки, которые когда-то были яркими, а теперь превратились в тени. На схемах изображались руки, тела и ленты, похожие на вены.
  
   Аккуратно нанеси своему врагу порезы там, где их невозможно увидеть, когда он одет. Такая предосторожность вместе с приказом молчать о Видении на крови скроет твои действия от тех, кто может пытаться остановить тебя. Однако, делая порезы друзьям, такая осторожность не требуется. Есть множество тех, кто в дни до королевского указа носил свои шрамы с гордостью, считая себя истинным инструментом Узора и Пути.
  
   Здесь я остановилась. В животе возникло покалывание, к горлу подкатила тошнота, потому что я вспомнила Ченн и ее шрамы, которые она пыталась скрыть под рукавами. Шрамы, происхождения которых она мне не объяснила. Но теперь, с этими словами и иллюстрациями, я была близка к пониманию. Я сидела, положив руки на книгу, и к тому времени, когда в коридоре раздались шаги Орло, была готова.
   - Я хочу кое-что узнать.
   Он поднял бровь.
   - А где же "добрый вечер, Орло"? А где "Могу я спросить"? - Он выглядел усталым. Он всегда был либо усталым, либо возбужденным: только крайности, и ничего между ними.
   - Добрый вечер, Орло, - сказала я, чтобы он улыбнулся. Он действительно слегка улыбнулся. - Могу я спросить?
   Он сел в круглое кресло и простонал:
   - Можешь. Но только если ответ простой, и если после этого ты принесешь мне вина.
   Я провела кончиками пальцев вдоль краев книги.
   - Сегодня я нашла вот это. - Он перевел взгляд на мои колени. Его глаза не округлились, а значит, мне надо было сильнее стараться, чтобы его удивить. - Я точно знаю, что раньше ее здесь не было. Это так?
   Теперь он улыбался, и морщины вокруг его глаз означали радость, а не усталость.
   - Если ты уверена, зачем спрашиваешь?
   - Что ты можешь делать с Видением на крови? Что на самом деле ты можешь?
   Я больше не хотела его удивлять, но внезапное спокойствие Орло меня порадовало. Он смотрел на меня, а я на него.
   - Я показывал тебе, - медленно произнес он, - как кровь может раскрыть человека для Видения даже без его устной просьбы.
   Я покачала головой.
   - Но здесь больше. Так говорит книга, но я... это написано старым языком, и мне сложно понять. Тут говорится, что ты можешь изменять вещи, если кровь от двух... - Я откашлялась, чувствуя, как щеки заливает румянец; слишком долго я готовилась к тому, чтобы это произнести, и теперь, когда он был рядом, у меня отнимался язык.
   - Действительно, ты сможешь больше. Однако лучше показывать, чем говорить...
   - И ты собираешься ждать, чтобы как-нибудь однажды мне показать. - Из-за возмущения я выпалила все это на едином дыхании.
   - Да, - ответил он. - Именно так. Думаю, ты меня знаешь - немного. - Он помолчал и нахмурился, словно пытаясь что-то понять. - О чем еще ты прочла в этой книге?
   Он пытался меня отвлечь, а я хотела возражать, но подумала о другом вопросе.
   - Чем бы ни была эта трансформация Видения на крови, она запрещена. Это было так во времена написания книги, и это так сейчас, потому что Игранзи никогда не учила меня такому, и ты тоже.
   - Пока нет, - сказал он, и покалывание в моем животе опустилось ниже. - Но ты права, Нола. Видение на крови запрещено, ему не обучают. А сейчас, - продолжил он, поднимая руку, - ты захочешь узнать, почему, и я огорчу тебя еще больше, ответив: "Нет, госпожа Торопыга, это тоже подождет".
   Он встал и подошел ко мне. Слегка нагнулся и накрыл мои руки своими. Его ладони были теплыми и чуть влажными. Большие пальцы водили круги на моих костяшках. Я почти не дышала.
   - Любопытство делает тебе честь. Твои вопросы заслуживают ответов, и я их дам. Возможно, - он убрал руки и взял у меня книгу, - пришло время позволить тебе посмотреть, что нас ждет впереди. Время дать больше.
   Я кивнула. В тот момент я видела только тьму в его глазах, которая поднималась и опускалась, как вода.
   - Идем, - сказал он. Я встала и последовала за ним.
  

***

  
   Лаэдон стоял у зеркала. Обычно он нас не ждал (за ним ходил Орло), и я так удивилась, что замешкалась в дверях. Орло положил руку мне на плечо и повернул меня к шкафчику.
   - Выбери, - сказал он. Я понимала, что он имеет в виду не восковую палочку или зерно. Я смотрела, как он вынимает из-под рубашки кожаный поясок. На пояске висело кольцо с ключами - четыре маленьких тонких ключика. Я никогда не замечала их раньше, а теперь заметила и впадину его горла, и плавные изгибы ключиц, и кожу под ними. Я сглотнула - или попыталась.
   - Ты не сможешь выбрать, пока смотришь на меня. - Он улыбнулся. В нем снова просыпалось возбуждение, волны, которые я чувствовала, даже не видя их в напряжении мышц или постукивании правой ноги. Я улыбнулась, краснея так, что дальше некуда, и посмотрела на ножи.
   Все они были прекрасны, и в разное время я представляла, как держу в руке каждый из них, но не знала, что ими делают. Теперь время пришло. "Для чего?", спросил меня тихий, далекий голос. Я указала:
   - Вот этот.
   Орло открыл стеклянные дверцы. Он снял средний нож и протянул мне. Мои пальцы сомкнулись на рукоятке, плотно обернутой в кожу, которая была темнее, чем поясок с ключами. Она была холодной, но в руке скоро нагрелась. Лезвие было самым простым из пяти: изогнутое, но не так, как у большого ножа. Осколок луны.
   - Скажи мне, - проговорил Орло, подойдя к зеркалу, - что ты узнала о Видении на крови?
   Я повернула руку, глядя, как от стали отражается свет.
   - Я узнала, что для этого достаточно крови человека, и что другие инструменты провидцу не нужны.
   - Что еще?
   - Что слова приглашения могут не произноситься тем, для кого смотрят, если этот человек истекает кровью или если кровь только что была пролита.
   - А кто говорит слова приглашения, когда Лаэдон себя режет?
   Я посмотрела на Орло.
   - Ты, конечно.
   - Да. - Он водил пальцем по зеркалу, чертя круги, как на моих костяшках. - Но я не обязан этого делать. Провидцу вообще не нужен тот, кто говорит. Если...
   Я перевела взгляд с него на Лаэдона, а потом на нож в своей руке.
   - Если... если я, провидец...
   Пересохшее горло сжимали спазмы. Было поздно, я хотела есть и пить, но это не имело значения.
   - Если я порежу его сама.
   Орло не кивнул и не улыбнулся, и все же я шагнула назад, словно меня толкнул внезапный порыв ветра. Он молчал, а это значило, что от меня ждут продолжения. Я распрямила плечи.
   - Значит, это я и должна сделать. Я должна... порезать его и попросить Узор показать себя.
   - А ты будешь использовать инструменты?
   Я знала, что буду. Я чувствовала себя выше и сильнее, словно выросла с тех пор, как вошла в библиотеку, а потому не колебалась и не медлила.
   - Да. - Не воск, не воду, не кости и не зеркало. - Уджа, - сказала я.
   На секунду я подумала, что он откажет: до сих пор он отказывал, говоря, что Уджа - совсем другое дело, и я еще не готова. На этот раз он резко кивнул.
   - Знай, что это будет совсем не похоже на то, что ты видела раньше.
   Я тоже кивнула, потому что он этого ждал.
   - Хорошо. Подойди к Лаэдону и выбери, где будешь резать.
   Направляясь к старику, за своей спиной я слышала Орло. Двери шкафа снова открылись, стукнула стеклянная крышка банки, посыпалось зерно. Я слышала эти звуки и собственное дыхание. Только Лаэдон был тих. Он стоял, как статуя, глядя поверх моей головы, притворяясь, будто меня нет. Я быстро посмотрела на его лицо, затем на одежду. Мне придется коснуться одежды, придется коснуться его кожи.
   - Нет необходимости делать глубокий надрез, - сказал Орло, - и ты не должна. Это первый раз.
   Я сглотнула. Моя левая рука сомкнулась на ткани, закрывавшей правую руку Лаэдона. Ткань была потрепанной, из нее выбивалось больше нитей, чем из верхних слоев. Материал был светлым, голубоватым, как и его глаза, с темными пятнами от еды. Я осторожно потянула рукав вверх, но нужно было действовать быстрее и решительнее: я прижала пальцы к его коже и тянула ткань до тех пор, пока она не оказалась выше локтя. Она осталась там, даже когда я его отпустила. Это было легко, потому что я не смотрела ему в лицо. Я повернула запястье Лаэдона, и вся его рука тоже повернулась - это была просто вещь, которую я держала. Несмотря на такую отстраненность, я думала: "Узор, прошу, пусть мне больше не придется никуда смотреть..." И я не смотрела. Я увидела нужное место и перевела взгляд на Орло. Он ждал, сунув руку в стеклянную банку, прижатую к бедру. Я кивнула, он зачерпнул зерна, присел и начал сыпать его перед собой.
   - Больше всего Уджа любит рожь, - сказал он, поворачиваясь и разбрасывая зерно вокруг себя.
   Только тогда я взглянула на Уджу. Она сидела на верхней ветке, прижав к телу крылья и клюв. Я не могла понять, открыты ее глаза или нет.
   - Иди сюда, - Орло говорил мне, но послушался его Лаэдон. Он прошел мимо и остановился у края зернового круга. Я последовала за ним. Когда я оказалась рядом, он подвинулся и встал лицом ко мне.
   Другим ключом Орло открыл клетку Уджи. (Странно, но мне никогда не хотелось ему рассказывать, что она выбирается оттуда сама. Какие предчувствия относительно своего Пути помогали мне держать рот на замке?) Она запрыгала с ветки на ветку и скользнула в открытую дверь. Переваливаясь, Уджа обошла зерновой круг и остановилась там, откуда начала путь. Подняла голову и, наконец, посмотрела прямо на меня.
   "Она меня не знает", с ужасом подумала я, но спустя миг птица моргнула, и я поняла, что она помнит. Она готовилась, наполовину погружаясь в свой собственный Иной мир.
   Все ждали только меня.
   Рука Лаэдона была тяжелой, как ветка дерева. Он не сопротивлялся, но и не помогал. Я подняла ее, согнула и посмотрела на впадину на локте, где была зеленая выпуклая вена (невероятно толстая, хотя остальная рука казалась сделана из сухожилий и костей). Я подняла нож: рука дрожала, пока я не прислонила лезвие к вене. Во мне рождались сомнения: может, этого не следует делать сейчас, еще рано... Наши взгляды встретились. Он смотрел прямо на меня, как когда-то на кухне, как смотрел через окна и, быть может, откуда-то еще, о чем я даже не подозревала. Внезапно меня охватила злость. Эта злость была бесформенной и холодной, но больше я ничего не чувствовала. Я наклонила нож и вонзила лезвие в Лаэдона. Один укол, и я вытащила нож и уронила его, поскольку больше он не был нужен.
   Потекла кровь. Сперва показалась одна большая капля; она росла, росла, а потом прорвалась, став тонкой неровной линией, которая распалась, ветвясь вдоль руки и пальцев. Капли одна за другой падали на зерно и скоро превратились в сплошной поток.
   Я перевела взгляд с крови на птицу.
   - Покажи мне. - Не знаю, как я это произнесла, и не знаю, почему, поскольку это было необязательно, однако слова казались верными. - Покажи мне, что его ждет.
   Уджа пошла. Не как обычно, вразвалку, неловко покачиваясь. Теперь она исполняла танец, изящно поднимая ноги: ее крылья раскрывались, на миг она замирала, а потом мягко их складывала. Каждые несколько шагов она опускала голову и подбирала зерно. Все происходило очень быстро: путь создавался клювом, хвостом и когтями. Узор, обрамленный кровью.
   Видение приходило постепенно. Я ожидала шока, скорости, ярких цветов, но долгие секунды не было вообще ничего. Со следов Уджи мои глаза переместились на капли крови Лаэдона, и предвкушение превратилось в нетерпением. Где? Когда? Почему не сейчас? Углы комнаты медленно бледнели. Смотреть было не на что.
  
   Ничто, ползущее по стенам и по полу. Белизна, которая больше, чем отсутствие цвета; белизна, где нет образов, звуков и прикосновений. Она течет у моих ног, поднимается к коленям, и я вспоминаю мать, которую поглотил черный туман. Я исчезаю, и все это даже не обо мне - где Лаэдон? Где мальчик, которого я видела в своих прежних видениях? Где волки, орлы? В моих легких разрастаются и цепляются друг за друга ледяные кристаллы. Я пытаюсь поднять руки к груди. Руки здесь, я чувствую их, но они не движутся. Я тону в белизне. Здесь нет Пути, нет Узора, нет ничего ни впереди, ни сзади. Игранзи, думаю я, потому что она спасла меня, когда я потерялась в видении Ченн. Игранзи вытянула меня обратно, но здесь ее нет, как нет и самого здесь. Белизна забивается в ноздри, в горло. Я умираю и никогда не увижу замка. Последняя попытка пошевелиться, но мои кости белые, голые и ничем не соединены. Беззвучный крик, и они рассыпаются.
  
   Я задыхалась, лежа на полу лицом вниз. Мне было так больно, что я почти желала, чтобы ничто вернулось. Столько звуков: воркование Уджи, шорох зерен, стук дверцы шкафа - все это слишком близкое и большое, оно распухает в моей голове. Единственное, чего у меня нет, это зрения.
   Орло поднял меня. Я чувствовала мышцы его рук, грудную клетку, и когда он произнес мое имя, я ощутила это внутри себя, как удар барабана. Он пах вином и солью. Он понес меня, и я подумала, что от этой качки меня стошнит, но этого не произошло. Он уложил меня в кровать, мучительно мягкую, мясистую, где я тонула. Я метнулась раз, другой, и он схватил меня за запястья. Его дыхание коснулось моего лица.
   - Я ослепла, - прошептала или закричала я.
   - Ненадолго. Вот, выпей. - Холодная глиняная посуда, вода льется внутрь, новое мучение. - А теперь спи. - Его руки и дыхание исчезли. Заскрипела кровать - он встал. - У тебя хорошо получилось, Нола.
   "Хорошо? - подумала я. - Хорошо? Я ничего не видела, в буквальном смысле ничего, и теперь все мои кости переломаны, я слепа, как Лаэдон, но раз уж у меня получилось (а ты, конечно, в этом разбираешься), то ладно, я посплю"...
  

***

  
   И я заснула. А на следующее утро у меня начались месячные.
  

Глава 12

  
   Девушки в борделе говорили о них постоянно. "Это так ужасно. В начале у меня так болит голова, что аж тошнит". "Не ищи Махелли. Она в постели, пролежит еще пару дней. Хорошо хоть зелье сработало, а то она боялась, что не поможет". Или:" Я завернулась в горячую ткань, но боль так и не прошла". Я завидовала их общим жалобам, хотя боялась понять их. И я не ожидала, что мои месячные наступят так незаметно.
   Конечно, меня отвлекали другие вещи. В голове пульсировало, мышцы болели, солнечный свет резал глаза, а вернувшееся зрение было мутным от слез. Лежа в постели, я сгибала пальцы и шевелила руками. Я осматривала комнату, стремясь увидеть как можно больше, хотя слепота была кратковременной. Все выглядело бледнее обычного, но волнистые черные линии исчезли, а цвета были правильными. "Может, худшее я проспала", думала я. В конце концов, сейчас был день, а Орло привел меня к Лаэдону после заката.
   Я страшно проголодалась. У кровати стоял поднос; я увидела его, когда села, медленно и неуклюже, как старая развалина. Лимонад, рулет с изюмом, маринованная рыба. Рыба была невероятно вкусной - съев ее, я вылизала всю тарелку.
   Еда меня взбодрила. Закончив, я посмотрела на листья и небеса. Окна были открыты, теплый ветер шевелил мои волосы и рукава рубашки. Немного внешнего мира, проникающего сквозь металлическую решетку.
   "Лаэдон", подумала я. Теперь, когда есть больше не хотелось, и никакие неудобства не отвлекали, я все вспомнила. Это было как трогать синяк: вдоль края и к центру, чтобы понять, где болит. Сейчас, при свете солнца, я знала, что болеть должно. Игранзи никогда бы не позволила мне пролить кровь ради прорицания. Она бы рассказала о Видении на крови, только чтобы предостеречь. И все же, когда я вспомнила о ноже в своей руке и о том, как текла кровь Лаэдона, на моем лице возникла улыбка. (Мне даже в голову не пришло пойти и проверить, как он).
   Поднимаясь, я на краткий миг потеряла равновесие и нагнулась над постелью, ожидая, когда головокружение исчезнет. Только я собралась выпрямиться, как вдруг увидела на простыне пятно, коричневое или темно-красное. Я подумала, не осталась ли на мне кровь Лаэдона, и проверила свои руки и ноги. Пятно было именно там, где я сидела. Я развернулась и ухватила подол рубашки. Ткань была синей, и кровь на ней выглядела черной.
   Я вновь опустилась на кровать.
  

***

  
   Этим вечером Орло был в ужасном настроении. Возможно, поэтому я ничего ему не сказала, хотя понимала, как это для него важно. Помню ощущение тяжести, которое тогда испытывала, помню смущение (чего не ожидала) и тоску по Игранзи. В какой-то момент, сложив несколько кухонных тряпок и засунув их в белье, я даже подумала о матери. Возможно, она была бы тронута моим новым статусом, может, мы бы стали ближе... Эту мысль быстро сменила другая, более рациональная: скорее, она бы принялась жаловаться на лишнюю стирку и велела не рожать детей, пока ее собственные еще младенцы.
   В любом случае, я хотела, чтобы со мной была женщина. Я села рядом с Уджей, которая сегодня не выходила из клетки. Она стояла на полу и смотрела на меня, не двигаясь.
   - У меня начались месячные.
   Птица мигнула.
   - Странно, правда? Это случилось сразу после того, как я использовала Видение на крови.
   Она вновь мигнула.
   - Я скучаю по Игранзи. Жаль, что ты не разговариваешь.
   Уджа издала негромкое бормотание, и я засмеялась.
   В тот день я не видела Лаэдона, и хотя от этого мне было легче, я чувствовала себя еще более одинокой. Возможно, поэтому я могла бы рассказать Орло все, что произошло, несмотря на смущение. Но он вошел со всей стремительностью бури и яростью грома.
   - Что ты здесь делаешь? Я тебя уже пять минут ищу.
   Я стояла в комнате искусств, огромном зале на первом этаже, наполненном скульптурами и картинами. (Стояла из опасений, что если я сяду, новое чистое платье испачкается). Моя рука лежала на статуе девушки примерно одного со мной возраста, одетой в такую тонкую сорочку, что казалось, будто на ней ничего нет. Мне нравилось касаться складок одежды: мраморные изгибы выглядели так, словно могли смяться в моем кулаке, как настоящий шелк.
   - Извини, я...
   - Никаких извинений. Мы уже потеряли кучу времени. Наверх.
   Я никогда не видела его таким злым. Он был очень бледен, но на щеках краснели две полосы. Лоб блестел от пота.
   Выйдя за дверь, я обернулась.
   - Это Прандел?
   "Может, если я его разговорю, он успокоится?"
   Он уставился на меня так, словно я говорила на другом языке.
   - Пран...? - Непонимание. Полное непонимание.
   - Прандел, - повторила я. - Он снова от тебя сбежал?
   Еще один момент непонимания, а затем Орло поднял брови и с шумом выдохнул. Как Борл.
   - Ах, Прандел... конечно... Нет. Я потерял его след много недель назад.
   - А, - в моем голосе сквозило разочарование. - Ты мне не сказал. Ты так долго о нем не говорил, но я думала, что ты его еще ищешь.
   - Ищу, - процедил он. - Наверх, Нола. Живо.
   Несмотря на то, что у меня не было мучительных болей, я испытывала слабость и медленно тащилась по лестнице в лекционную комнату. Я хотела, чтобы Орло заметил, как мне нехорошо. Надеялась, что он спросит об этом, и его забота будет сильнее гнева, но он только сказал:
   - Да что с тобой такое? - и устремился по коридору впереди меня.
   Я стояла, опираясь о зеркало, односложно отвечая на вопросы. Он бросал эти вопросы, словно стрелы, а Борл поглядывал на меня из-под полуприкрытых век, сидя рядом с клеткой Уджи. Вопросов было много. Я висла, ухватившись за край зеркала; ноги казались фруктовым желе, которое Рудикол делал по особым случаям.
   Прошло несколько часов, прежде чем Орло стукнул кулаком по золоту и закричал:
   - Нола!
   Я подняла глаза, а его крик и металл гудели, постепенно стихая. Тряпки в моем белье сдвинулись, и между сжатых бедер я чувствовала влагу.
   - Если это все, на что ты способна, - медленно произнес Орло, - ты никогда не подготовишься к замку.
   - Не будет никакого замка. Ты никогда не найдешь Прандела. И думаю, тебе нравится, что я здесь. Я твоя игрушка, только не хожу за тобой, как Борл. - Мой голос дрожал. Я помнила слова девушек о том, что месячные усиливают гнев и печаль. Эта мысль на секунду успокоила меня, но потом я увидела румянец Орло, его черные яростные глаза, и подумала: "А что ты скажешь?"
   - Как ты посмела? - Он говорил шепотом, но его слова били, словно кулаки - один, второй, третий, и все в живот. - После того, что я для тебя сделал.
   Так говорила моя мать. Мать, которая не сделала мне ничего хорошего, пока не продала. И хотя Орло дал мне гораздо больше, старый гнев придал мне сил.
   - У меня сегодня начались месячные.
   Он открыл рот. Это должно было меня порадовать, но нет. Я выпрямилась.
   - Ты... - Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Его глаза на миг замерли. Румянец на щеках переместился к шее, и я подумала, как он красив, горячий, молчаливый. Только молчал он недолго.
   - Когда сегодня? - Еще один шаг. Теперь он был близко, но я не двигалась.
   - Этим утром. Или ночью, но я только утром заметила.
   - Почему ты сразу не сказала об этом?
   Я отвела плечи и подняла голову, глядя ему в лицо.
   - Потому что ты был в отвратительном настроении.
   - В отвратительном?.. - Он сделал еще шаг, и мне пришлось отступить. Спина уперлась в дверь. - Знаешь, как давно я ждал этих новостей? - Он схватил меня за плечи, впившись пальцами в плоть. - Ты знаешь, ты, невежественная идиотка! - Он снова кричал и тряс меня. Я стукнулась головой о дверь, в ушах зазвенело, и я больше не слышала его слов, только рев, который окутывал меня и падал на кожу, словно плевки.
   Внезапно руки исчезли. Я сползла на пол и села, будто сломанная вещь. Закрыла глаза. Когда через несколько минут я их открыла, рядом сидел Орло. На его коленях примостился Борл, и он гладил собаку между ушей большими медленными движениями.
   - Прости. - Он не смотрел на меня, однако знал, что я открыла глаза. - Нола... - Его рука переместилась с Борла на мое левое бедро. Это был такой сильный и такой беспомощный жест, что я накрыла его руку своей. Наши пальцы переплелись. Я почувствовала облегчение и желание. Мне хотелось прикоснуться к внутренней стороне его руки, коснуться губами горла.
   - Идем со мной, - сказал он.
  

***

  
   Несмотря на ночь, снаружи было жарко. Стеклянная галька садовой дорожки была теплой - я чувствовала это даже сквозь туфли.
   Деревья ликаса отцвели. Их лепестки лежали на траве, и когда Орло увел меня с дорожки, я старалась наступить на все, что попадались под ноги. От прикосновений они меняли окрас с белого на фиолетовый и испускали мягкий, сладковатый аромат, из-за которого можно было представить, что они еще живы.
   - Мне не нравится держать тебя здесь, - сказал он. Мы стояли под деревом с ниспадающими ветвями, одни во всем мире. Я молчала и смотрела на лунный свет в его волосах, похожий на движущиеся бриллианты.
   - Если бы я не боялся за твою безопасность, то отвел бы в замок еще несколько недель назад. Ты готова.
   Я покачала головой, отчасти потому, что затылок болел и пульсировал.
   - Но ты не боишься за других учеников. Если они в безопасности, то почему я не буду? - И подумала: "Надо было раньше у него спросить; может, шишка сделала меня умнее?"
   Орло долго молчал. Я представляла, что он смотрит на меня, но лунного света не хватало, чтобы увидеть его глаза.
   - Есть кое-что еще, - наконец, сказал он. - Еще одна причина, по которой я вынужден держать тебя в секрете до поры до времени.
   На этот раз молчание было долгим, и мой умнеющий разум нашел ответ.
   - Видение на крови, - ответила я. - Тебе нельзя учить ему других студентов. А пока я не с ними, ты можешь учить меня.
   Он улыбнулся, и его зубы блеснули.
   - Верно, Нола. Ты не такая, как другие, и именно поэтому должна остаться здесь.
   - Но что это значит? - Мой голос повысился из-за паники. - Сколько пройдет времени, пока ты научишь меня остальному? Когда ты возьмешь меня с собой? Ты обещал - обещал! Ты забрал меня из борделя, и все эти месяцы я ни разу не была снаружи, а если я останусь здесь в одиночестве еще дольше, то просто сойду с ума!
   - Не сойдешь, - сказал Орло. - Ты сильнее любого моего ученика, и поэтому я выбрал тебя. Когда наступит время раскрыть мою работу, мне нужен кто-то сильный.
   - Если я такая сильная, - быстро проговорила я, - позволь мне это доказать. Разреши использовать свою силу, чтобы помочь тебе. Я могу искать Прандела вместе с тобой. Вместе мы его найдем, и сейчас, когда начались мои месячные, я действительно многое могу. Мы раним его сильнее, чем ты один. Но разреши мне выйти, разреши мне пойти туда с тобой. Этого будет достаточно. Мне пока не нужен замок. Я хочу просто пройтись по улицам...
   До сих пор я не понимала, как сильно этого хочу. Мне было нечем дышать, глаза наполнились слезами.
   Два шага, и Орло оказался рядом. Он запустил руки в мои волосы и слегка сжал лицо, чтобы я не могла отвернуться.
   - Скоро, - сказал он, проведя большими пальцами по моим бровям. - Терпение, моя дорогая, упрямая девочка. Впереди нас ждет столько всего...
   Он склонился. Его губы легко двигались по моему лбу - вперед-назад, вперед-назад, - вызывая мурашки и жар.
   - Но я, - влажные, теплые слова на моей коже, - могу научить тебя большему. Я ждал этого и потому злился. Это от нетерпения. Я не должен был делать тебе больно.
   Мое тело забыло об усталости. Оно стремилось навстречу его пальцам и губам с такой силой, какой прежде я никогда не чувствовала.
   - Покажи, - прошептала я.
   Он отстранился, и я выругала себя за то, что не промолчала. Его руки скользнули по моим щекам и опустились.
   - Не сейчас, - хором произнесли мы оба, и он засмеялся, откинув голову. - Госпожа Дерзкая Провидица, - сказал он, все еще улыбаясь. - Чему я тебя не учил, так это уважению. Но сейчас уже поздно. - Он глубоко вздохнул и когда заговорил вновь, его голос снова был серьезным. - Я так же хочу начать следующий урок, как и ты. Но ты устала... Нет! Не возражай. Ты устала. А для того, что я собираюсь тебе показать, понадобится вся твоя сила.
   Он взял меня за плечи и развернул к стеклянной дорожке.
   - Идем. Пора в постель.
   Вместе мы шли назад, ступая по цветам и стеклам. Ветер был прохладным, и я подняла лицо ему навстречу. В тот миг я была свободна, не связана стенами из камня и железа и полна желания, боль которого напоминала о том, что я жива, и это радовало. Но тут мой взгляд упал на дом. В моей комнате горел свет, а у окна стояла фигура. Всего лишь тень, но я знала, кто это, и видела его лицо так же ясно, как если бы он стоял на солнце.
   Я замерла. Орло сделал еще несколько шагов и тоже остановился, обернувшись через плечо.
   - Нола?
   - Мое окно, - медленно сказала я. - Там... - Но когда он поднял голову, тень Лаэдона уже исчезла. Орло вопросительно посмотрел на меня, и я пожала плечами. - Устала, - произнесла я, пытаясь улыбнуться. - Ничего.
  

Глава 13

   - Трансформация.
   Я посмотрела на Орло. Вокруг него плавали огоньки свечей. Большую часть дня я без сна пролежала в постели, отдыхая. А когда он вернулся - не слишком поздно, сразу после заката, - то принес мне кувшин вина. Теперь и свет, и все остальное расплывалось по краям.
   - Трансформация. Что это значит, Нола?
   Я сглотнула. Вино - сладкое, янтарное, как глаза Уджи, - вызвало во мне жажду.
   - Изменение, - ответила я.
   - Верно. И где ты видела это слово?
   - В красной книге с золотыми страницами.
   - Да. И ты хотела знать, что оно означает. Как это связано с Видением на крови.
   Теперь пришла моя очередь говорить "да", а в животе опять начало расти напряжение.
   Он подошел к шкафу и вставил ключ в замок.
   - Выбери, - сказал он, - и я тебе покажу.
   На этот раз я выбрала самый маленький. Его крошечные зубцы походили на зубья пилы, но у него был прекрасный кончик, который здорово сработает. (Я уже представляла вену, зеленую под кожей и красную, когда она будет вскрыта).
   - Начались твои месячные, - сказал Орло, глядя на меня с улыбкой. - Тебя ожидает новая сила. Когда ты порежешь Лаэдона, то сможешь не просто видеть его Узор. Ты сможешь его контролировать.
   Я тоже улыбнулась. Он подошел и коснулся пальцами моих губ.
   - В этот первый раз я все тебе объясню. Когда у тебя будет больше практики, ты все сможешь сама, но пока слушай меня. И сейчас, и когда погрузишься в видение.
   Его палец скользнул по моему подбородку.
   - Хорошо, - ответила я. - Скажи, что надо делать.
   Улыбка стала шире.
   - Какой твой любимый пирог?
   Я засмеялась.
   - Яблочный. - И вспомнила, как Бардрем чистил и резал яблоки, пока Рудикол возмущался убежавшим тестом и нехваткой в нем рома.
   - Очень хорошо. Пусть будет яблочный. Представь его, когда окажешься в Ином мире. Представь так ясно, как только сможешь.
   - Ладно. Но что...
   Дверь открылась. В комнату вошел Лаэдон, ощупывая стену руками. Я вздрогнула, но сейчас мне было уже не так страшно, как прошлой ночью, когда я видела его в окне своей комнаты. Я не чувствовала ни страха, ни гнева - только глубокое, выжидающее спокойствие. Нож холодил руку. Кожа была прохладной, хотя внутри все было разогрето вином.
   Орло обнял Лаэдона за плечи.
   - Он почувствует это, если ты все сделаешь правильно. Не как боль, но все равно почувствует. Ты ведь к этому привык, а, Лаэд?
   Плечи старика слегка вздрогнули. Глаза его двигались вверх-вниз.
   - Что ж, на этот раз никаких инструментов, иначе видение будет слишком сильным. Только его кровь. Я буду рядом, чтобы помочь тебе вспомнить, о чем мы только что говорили. - Он подмигнул. Я не улыбнулась. Я уже подходила к ним.
   На этот раз все оказалось не так просто. Возможно, я выбрала не тот угол - в конце концов, это маленький нож, и у меня не было времени к нему привыкнуть. Я вдавила кончик в кожу Лаэдона, туда же, куда и прежде. Кожа прогнулась, но оставалась целой. Я продолжала давить и в конце концов разозлилась. Подняла лезвие и ударила сильнее. Его рука дернулась. Я не нашла того места, но это было неважно: кровь уже текла.
   - Покажи мне... - начала я и задохнулась, почувствовав себя так, словно нож вонзился и в меня тоже, вскрыв от бедер до живота и остановившись на уровне глаз. Я согнулась. Поначалу я слышала только собственные всхлипы, но постепенно до меня донесся еще один звук - высокий свист Уджи, прекрасная мелодия, превратившая агонию в простую боль.
   Я выпрямилась. Увидела кровь, которая капала на белую ткань (должно быть, ее подложил Орло). Лаэдона скрывала пелена алого тумана. Все, на что я смотрела, было красным - все, кроме его глаз, прозрачных, подобных алмазам. Я вновь взглянула на кровь, на брызги и капли, которые закружились, смазались, и мир вокруг меня исчез в алом тумане.
  
   Через красноту проходит серебряная дорога. Я движусь к ней, как в других видениях, ожидая почувствовать себя птицей или полевкой, но остаюсь собой. Мои босые ноги утопают в мягкой, теплой тропе. Путь, думаю я и вижу, что он простирается вперед, по красным холмам, по дну красных каньонов, и заканчивается в ясных блестящих глазах Лаэдона.
   Я иду медленно, чувствуя себя странно и тяжело. Путь становится волнистым, и я погружаю в него пальцы. По сторонам видны другие дороги, но их слишком много - по какой мне идти? Все они заканчиваются в глазах Лаэдона. Я останавливаюсь, колеблясь.
   - Выбери, Нола. - Орло близко, его голос едва ли не внутри моей головы, но я его не вижу. - Выбери одну и сделай ее единственной.
   Я выбираю. Она выглядит так же, как остальные, но когда я на ней сосредотачиваюсь, она перестает извиваться. Я думаю: Иди, живо, но мои ноги (такие твердые и близкие) будто прикованы к тропе. Я вновь всхлипываю.
   - Нола, стой спокойно, все в порядке. - Я глубокий вдыхаю красный воздух. - Сосредоточься. Представь завтра. Представь завтра и ту вещь, которую ты описала мне раньше.
   Завтра, думаю я. Представь... Солнце встает в голубых небесах, не красных. Солнечный свет на темно-зеленой листве, которая стучит в кухонные окна. Кухня... пирог. Разрезанные яблоки, выложенные кругом, вылитое тесто. Коричневый пирог на подоконнике. Я вижу его, но лишь мгновение - это так глупо, вещь из моего мира, которая остывает в Ином. Я смеюсь, и пирог исчезает, как исчезают листья, свет и оконные стекла. Я смеюсь над своими голыми ногами, над дорогой, которая извивается подо мной, словно змея. Я смотрю вверх, вижу алмазную вспышку глаз Лаэдона, и мой смех превращается в боль.
  

***

  
   Я лежала в своей комнате. Я догадалась об этом по дрожащим теням и вновь прикрыла глаза. Голова кружилась. Внутри все болело, и я вспомнила красные пульсирующие холмы, алые небеса. Почти не чувствуя собственных движений, я встала и пересекла комнату, где меня вырвало в чашу с чистой водой. Потом я опустилась на пол. Между ног было влажно, но боль становилась такой сильной, что я не знала, смогу ли пошевелиться.
   Должно быть, я уснула. Когда Уджа клюнула меня в палец, я вздрогнула и взмахнула руками. Она принялась за свою песню из четырех нот "успокойся, птенчик", и я, наконец, сказала: "Спасибо, Уджа, я в порядке", хотя это было не так. Я едва ее видела: предметы в комнате были похожи на тени, а ее яркие цвета выглядели черными.
   Она зацепила когтем край моей рубашки и потянула.
   - Уджа... - Говорить было больно, в горле резало, во рту была горечь. - Я не могу с тобой пойти. Я не могу встать.
   Она продолжала тянуть. Резко свистнула прямо мне в ухо. Провела клювом по моей ладони.
   - Прекрати, ужасное создание! Хватит! Оставь меня в покое! - Но все же я поднялась. Я стояла, вытянув руки и балансируя на полу, как рыночный акробат на высоком колеблющемся шесте.
   Уджа не отпускала мою рубашку.
   - Мне надо переодеться, - сказала я. - На этой рубашке кровь... - Она вновь дернула за подол. Я поплелась за ней. Она тянула, я делала шаг; она тянула, я делала шаг. Так мы добрались до двери и спустились в холл.
   На лестнице она позволила мне отдохнуть. Я села, отдышалась, спустилась на ступеньку и вновь села. Она ворковала и щелкала, словно не зная, хвалить меня или ругать. Когда мы добрались до конца лестницы, мое зрение чуть прояснилось: теперь ее красные перья казались розовыми. Я прислонила лоб к огромному зеркалу, успокаивая рваное дыхание. Отступила назад, увидела свои глаза и заскулила, как Борл. Они были темными. Это не были мушки, возникавшие после Видения: мои глаза были темно-синими, почти черными. Как у Ченн.
   На этот раз я едва замечала, что иду. Уджа вела меня медленно, а если я останавливалась, клевала палец. Я думала: "Конечно, она тоже это делала... Ченн использовала Видение на крови, и он тоже учил ее. Это очевидно".
   Когда мы дошли до кухни, я подняла голову. Уджа царапнула дверь когтями.
   - Почему ты никогда ее не открываешь? - спросила я и открыла ее сама.
   Сперва был запах: сладкие фрукты, масло, сахар. В этом доме я никогда не чуяла такой сладости и на секунду ожидала увидеть Бардрема по локоть в муке и Рудикола, который набирал в грудь воздуха, собираясь закричать. Но вместо этого я увидела Лаэдона, стоявшего у окна. Обе ставни были отперты и открыты (хотя из-за железных решеток не могли открыться настежь). Я посмотрела в его глаза - а он, казалось, смотрел на меня, - и перевела взгляд на пирог на подоконнике. Он был идеален: коричневый, круглый и такой горячий, что воздух вокруг него дрожал.
   - Это Орло велел тебе его приготовить! - громко сказала я, потому что сама в это не верила. Не верила, что это приказ Орло, и не верила, что это сделала я. Мы с Уджей подошли к окну. Взгляд Лаэдона был прикован ко мне, но я не обращала на него внимания. Я смотрела на пирог. Дотронулась до его верха, покрытого яблоками, и быстро отдернула пальцы, чтобы не обжечься. Спустя несколько секунд я вновь к нему прикоснулась. Запустила в него пальцы, не обращая внимания на жар. Выдрала кусок, оставив на поверхности неглубокую уродливую яму, и запихнула в рот. Он обжег мне язык и горло, но прежде, чем их охватило онемение, я почувствовала вкус. Он был восхитителен.
   - Пирог из Иного мира, - сказала я и рассмеялась до слез.
  

***

  
   Вы можете подумать, что больше крови уже не бывает. Но она была, и столько, что все мои воспоминания кажутся омытыми алым, как то видение с Лаэдоном. Не будь это моя история, я бы закатила глаза и пробурчала что-нибудь о преувеличениях.
   Итак, следующая кровь.
   В тот день я дожидалась Орло с особым нетерпением. Я сомневалась, стоит ли говорить с ним о начале месячных, но теперь ходила взад-вперед, желая как можно скорее рассказать ему о пироге. Разумеется, когда я так сильно хотела его увидеть, он не шел. Его не было ни вечером, ни ночью. Проснувшись на рассвете, я обошла дом со свечой, думая, что он мог вернуться слишком поздно и не стал меня будить, но нашла только Уджу, которая сидела у самой вершины клетки, спрятав голову под крыло. Я села и стала ждать, когда она проснется. Но она не выказывала никаких признаков пробуждения, и я постучала по решетке, позвала ее по имени и посвистела.
   - Видишь, - сказала я, когда она, наконец, подняла голову (ее перья встали дыбом, потом опустились), - как неприятно просыпаться таким образом. Если бы я могла залезть к тебе и потянуть за перья, я бы и это сделала. - Она моргнула, склонила голову набок, и я простонала:
   - Извини, но Орло не пришел, а я больше не могу спать. Пожалуйста, выйди.
   Она не шевельнулась.
   - А, - сказала я. - Ты не выходишь, значит, Орло на пути домой? Почему ты никогда ему не показываешь, что выходишь из клетки сама? Почему он тебе не нравится?
   Я говорила, говорила, а она спокойно смотрела на меня. Я говорила об Орло и в конце концов перешла к Ченн. Этот мой рассказ был самым коротким.
   - Он и ее учил. Он рассказывал ей о Видении на крови, и поэтому она не хотела мне объяснять, отчего у нее на руках порезы. Это запрещенное искусство, и она боялась упоминать о нем, как боялась упоминать Прандела.
   Прошел день. На кухне, как обычно, появлялась еда, но Лаэдона не было видно.
   - Куда он ушел? - спросила я Уджу, вернувшись к ней вечером. - Может, тут где-нибудь есть тайная комната? А может, когда он закрывает глаза, то становится невидимым? - Я захихикала: глупый звук, но я никак не могла успокоиться. Казалось, от ожидания я сходила с ума.
   Я бродила, сидела. Меняла белье чаще, чем требовалось, и мыла его в ведре на кухне. Выглядывала из окон второго этажа, потому что, хотя улицы за домом были едва видны (их заслоняли деревья, а сам дом стоял на вершине холма), я все же могла заметить, пусть мельком, как он открывает ворота и идет по дорожке ко мне.
   Он не пришел ни на закате, ни поздним вечером.
   - Если он не вернется, - шептала я Удже, - если с ним что-то произойдет, мы все здесь умрем. - Днем эта мысль не приходила мне в голову; теперь, во тьме, голова гудела от страха.
   Каким-то образом я умудрилась поспать. Я прижималась лбом к окну в библиотеке и смотрела на луну, белую и круглую среди черных веток. Одиночество причиняло боль, и в упрямом своеволии юности я делала себе еще больнее, вспоминая Бардрема, Игранзи, Ченн, Хозяйку и кривое дерево во дворе. Поглощенная этим, я была уверена, что никогда не успокоюсь - и уснула.
   А потом внезапно проснулась и вскочила.
   Меня разбудил звук. Во сне я его не слышала, но почувствовала и продолжала чувствовать теперь, дрожа и глядя на дверь: резкий, разносящийся по дому грохот.
   - Орло? - Он услышал бы меня, только стоя рядом, но рядом его не было. Я открыла дверь библиотеки и выглянула в холл. Лампы освещали пустоту. Я ждала - другого звука, или самого Орло, - а потом вышла в коридор.
   В прихожей я убедила себя, что ничего не слышала. "Сон, - думала я. - Может, из-за свеклы, которой я ужинала?.." Я испытала облегчение, а мысль о свекле пробудила во мне аппетит. Я шла на кухню, шаркая ногами, чтобы представлять, будто я не одна. Собралась повернуть ручку, но дверь оказалась приоткрыта. Я слегка толкнула ее и в этот момент услышала другой звук.
   Слова, нескладные, но энергичные, неразборчивые, сказанные сквозь зубы на вдохе.
   И еще одно: ритмичный глухой стук.
   Мое сердце тоже застучало, но я продолжала открывать дверь, пока не увидела.
   На моей табуретке сидел Орло. На нем была темная полосатая рубашка - нет, никакой рубашки не было. Его плечи, грудь, спина и руки блестели от крови. На полу стояло ведро, на столе валялась тряпка, но он их не трогал. Он склонился, опустив голову, а его кулаки стучали по столу. У ног вытянулся Борл. В краткой тишине между словами и ударами я слышала скулеж пса - высокий, тонкий, вопросительный.
   Должно быть, я тоже всхлипнула, поскольку Борл вдруг вскочил, залаял, брызгая слюной, и бросился ко мне. Орло даже не поднял голову. Борл прыгнул и укусил меня за руку, которой я пыталась его отогнать; я вскрикнула, но Орло продолжал сидеть, склонившись над столом.
   - Орло! - я ударила пса в грудь и отбросила в сторону. - Орло!
   Он встал. Его плечи были опущены, и ему пришлось поднять голову, но даже тогда он меня не видел - его черные глаза метались во все стороны и закатывались вверх, как у Лаэдона.
   - Что! - закричал он. - Кто такой Орло? Ради Пути и Узора, кто этот Орло, и кто ты?
   Борл вновь был рядом с ним; тяжело дыша, он заглядывал ему в лицо, поднимая ухо в моем направлении.
   - Орло, - сказала я дрожащим голосом. - Орло - это ты. А я Нола, Нола. Почему ты меня не помнишь?
   Он нащупал позади себя табурет и сел.
   - А, - сказал он. - Да. Я... - Он покачал головой и провел окровавленной рукой по волосам. - Да. И... - Он посмотрел на меня. - Ты. Да.
   Я шагнула к нему.
   - Что произошло? Что с тобой? Почему ты весь в крови?
   - Я... - Он провел по коже, размазывая кровь. - Иногда они со мной дерутся.
   - Что?
   - Когда я пытаюсь их взять, они... - Он поднял голову. Глаза, наконец, сосредоточились на мне, но я не чувствовала облегчения.
   - Дай я тебе помогу. Смою все это. - "Займись делом, говори уверенно; тогда он не заметит, что ты боишься..."
   Я смочила тряпку в воде. Она была такая холодная, что я проснулась во второй раз, так же внезапно, как в первый. Отжала тряпку, провела по его спине, и он дернулся, его мышцы напряглись - так близко, так красиво. Я начала тереть, полоскать тряпку, выжимать и снова мыть, но не находила никаких ран - его тело было гладким и крепким.
   - Где тебя ранили? - спросила я, протирая впадину под его лопаткой.
   Он нахмурился.
   - Ранили? Нет, нет, это не моя. Кровь не моя.
   Он вытянулся так, что его спина изогнулась, и я увидела его грудную клетку (так, как я не видела ее, когда он стоял). Несмотря на кровь, на ней виднелись шрамы, длинные и морщинистые: одни белые, другие фиолетовые, третьи красные, свежие. Они пересекали друг друга, начинаясь от сосков и доходя до мышц живота. Я помедлила лишь мгновение и продолжала мыть, словно все было нормально, и я не дрожала с ног до головы.
   - Чья это кровь?
   Он повернулся. Я видела, что он уже пришел в себя. Он мог ответить, но не отвечал - просто смотрел, слегка улыбаясь сомкнутыми губами. Я могла подождать, пока он ответит. Должна была. Но меня так тревожило его молчание, что я поспешно спросила:
   - Прандела?
   Его улыбка исчезла, глаза сузились.
   - Прандела?
   - Орло, пожалуйста, неужели ты и его забыл! - С облегчением я услышала, что говорю не испуганно, а гневно (хотя мне было страшно). - Прандел, Прандел, который убил Ченн - почему ты этого не помнишь?
   Еще одна улыбка. На этот раз медленная, широкая, знакомая, но от этого мне стало еще страшнее. С тряпки, висевшей на пальцах, текла вода, и ее светло-розовые капли были как слезы его крови.
   - Да, - сказал он и обеими руками взял меня за подбородок. Его пальцы, мягкие и нежные, коснулись моей нижней губы. - Да, все верно. Это, наконец, случилось: я убил Прандела.
  

Глава 14

   Прошлой ночью, через несколько часов после захода солнца, ко мне вошел Силдио. Должно быть, сперва он стучал, но я его не слышала: разумеется, я сидела над своими бумагами.
   - Госпожа, - сказал он, и я вздрогнула. - Простите... обычно я стараюсь вас не беспокоить, но тут услышал и должен был проверить... Вы сейчас смеялись или плакали?
   Я подняла руки к щекам. Те были сухими.
   - Не знаю, - хрипло ответила я. Когда я последний раз говорила или пила воду?
   - Я волнуюсь, госпожа. Вы почти не спите, а иногда целый день не притрагиваетесь к пище.
   Я посмотрела на свои пальцы, все в чернилах, и прочистила горло.
   - Знаю. Но мне нужно закончить. Если я не буду писать каждый день столько, сколько могу, понадобятся годы, чтобы все завершить. В любом случае, разве не ты хотел, чтобы я это сделала?
   Он улыбнулся. (У него приятная улыбка. Никогда не понимала, почему Грасни каждый раз краснела при одном его упоминании, а теперь вижу).
   - Это верно, - он подошел ко мне. - Но я не говорил, что вы должны голодать. Вытяните руки. - Я протянула, и он вложил мне в правую ладонь яблоко, а в левую - кусок хлеба.
   - Силдио, - сказала я, - из-за тебя я растолстею.
   Мы оба рассмеялись. Простой разговор, простой звук, но у меня закружилась голова.
   Теперь я продолжу, а потом целый день буду зевать, глядя на спящую птицу, собаку и ребенка.
  

***

  
   Кухня. Чистая, влажная кожа Орло. Его рука на моем запястье, твердая, как железо. Его низкий голос и дыхание, которое шевелит волосы у моего уха:
   - Нола. Я хочу показать тебе кое-что еще.
   - Прандел! Прандел - это же здорово! - воскликнула я. - Где ты его нашел? Ты говорил с ним прежде, чем убить?
   Мои слова были обрывочными, и я не успевала их договаривать, потому что Орло тянул меня с такой силой, что мне приходилось бежать. Он не отвечал. Он не смотрел на меня, и, может, поэтому я продолжала говорить. Мне хотелось заглушить мысли потоком слов.
   - Теперь ты можешь выводить меня на улицу. Просто погулять, как я просила. Только... - Он так сильно потянул меня, что я споткнулась. - Орло, мне больно!
   Он стремительно обернулся, и я врезалась в него. Я не узнавала его глаз.
   - Возьми меня с собой. Возьми меня туда, где ты его убил. Я хочу посмотреть. - Я успокоила себя, восстановив дыхание. - Я хочу его видеть.
   Орло ухватил мою челюсть и сжал так, что я вздрогнула.
   - Зачем? - тихо сказал он. - Ты не веришь?
   Я не знала, что ответить, но мне и не пришлось. Он вновь потащил меня, и я бежала за ним до самого холла.
   Где был Лаэдон, заносивший ногу над нижней ступенькой.
   - Лаэдон! - закричал Орло. - Лаэд! Идешь в комнату для занятий? Хорошо, что мы тебя нашли. Подойди. Иди сюда, старик. - Лаэдон убрал ногу со ступени и направился к нам. Когда он приблизился, его взгляд замер на мне. Он продолжал смотреть, даже когда с ним говорил Орло.
   - Госпожа Кровожадная Провидица. - Он весь блестел, его глаза, волосы, зубы, кожа. Я вдруг заметила под ключицей рану - зазубренную, почти круглую, похожую на укус. Из нее текла струйка крови. - Порежь его, - сказал Орло. - Живо.
   - Но у меня ничего нет... мне нужен нож...
   - А. - Он нагнулся к лодыжке. Когда он выпрямился, в его руке был кинжал. Его рукоять сверкала крошечными алмазами. Клинок был коротким и очень тонким. Пока я медлила, он схватил мою руку и прижал к ладони рукоять. Мои пальцы сомкнулись.
   - Давай, Нола, - прошептал он. - Сделай это. Только это. Сделай, и я возьму тебя в замок. Я приведу тебя к Телдару и скажу ему, что ты будешь такой же могущественной, как он. Король Халдрин посадит тебя по правую сторону. Только сделай эту вещь, дорогая девочка.
   Я поверила ему. Действительно поверила, иначе почему я тогда стиснула нож и сделала шаг к Лаэдону? Я взяла его руку и согнула в локте. Он дрожал, и я остановилась - раньше такого не было. В его лице я увидела страх, и впервые за это время мне хотелось, чтобы он со мной заговорил.
   - Нола.
   Я подумала о стенах замка, тянущихся в небо, о словах Бардрема, что были написаны в надежде, для короля. Подумала о Телдару, мальчике, который стоял перед лордом в таверне.
   - Нола.
   Я поверила Орло, несмотря на все свое неверие. Надежда заставила меня поднести кинжал к коже Лаэдона и сделать надрез.
  
   Все тот же алый пейзаж и та же боль. Я поджимаю пальцы ног, смотрю на змеящиеся тропы, готовясь выбрать одну, и слышу Орло.
   - Ты видишь пути? Их много?
   - Да, - отвечаю я, внутри себя или вслух. Боль затуманивает зрение и ум, но все же я думаю: "Его здесь нет, он не видит того, что вижу я".
   - Притяни их к себе. - Его голос ниже и глубже обычного. - Втяни их внутрь себя.
   "Как?", хочется спросить мне, но я уже подчиняюсь.
   Сперва я пытаюсь притянуть самый тонкий, поднимаю руки и думаю: "Иди ко мне". Дальний конец серебристого пути мечется из стороны в сторону, но все же приближается, рывками двигаясь над красной землей. Скоро он ложится, свернувшись кольцами у моих ног, намного меньше, чем был, скользкий на ощупь. Скользкий, влажный, уже не серебристый, а цвета земли, камней, воды и листвы. Я думаю: "Что дальше?", но вновь откуда-то знаю, мой потусторонний ум уверен и крепок. Обеими рукам я поднимаю путь. Он извивается; я едва не упускаю его и сжимаю крепче. Он влажный, и внезапно по моей коже и внутрь течет тьма.
   - Ты его взяла? - шепчет Орло. - Он в тебе?
   Во мне. Он движется сквозь меня, оставляя след из ветра и пламени. Я становлюсь больше, давая ему пространство; мои глаза становятся острее, освещают дороги и холмы, видят то, что за ними - решетчатый узор из костей. Я ненасытна. Дороги пульсируют, и я хватаю их.
   - Медленнее, - говорит Орло. Но я слишком голодна; я тяну извивающиеся ленты и узлы и издаю стон, когда они превращаются в мои вены.
   Красное отступает. Я замечаю это, когда на земле остается три пути, и мне сложно их увидеть. Они бледные; земля бледная. Песок. Неважно, что я почти не вижу этих троп; я чую их (гнилое мясо и фрукты), и они слабее других. Я хватаю их, впитываю, растягиваю свои длинные мышцы и толстую, широкую кожу. Я все еще голодна.
   - Ты сделала. - Голос Орло дальше, чем прежде. Я улыбаюсь; я одна. - Не задерживайся там, где ты сейчас. Ты должна покинуть Иной мир, иначе можешь потеряться. Вернись и посмотри, что у тебя получилось.
   Я поднимаю руки и протягиваю их к бело-золотому небу. Я - сама легкость, пламя огня в пустыне. Эта пустыня... я осматриваю ее обширное пространство.
   Я была здесь раньше.
   - Нола!
   Я разворачиваюсь к его голосу. Он там, в холле, но также и здесь, в пространстве песка. Как? Я думаю, а затем вспоминаю укус, тонкую струйку его крови. Должно быть, я очень сильная, если без труда вижу его. Он не знает, думаю я. И не почувствует меня, если я не стану ничего трансформировать. А я не стану, хотя все еще голодна. Я лишь посмотрю...
   Я начинаю идти по песку. Чувствую себя неуклюжей из-за раздувшегося тела, но мне все равно; я словно надвигающаяся волна.
   Он сидит на корточках, его голова опущена. Перед ним на земле тень - не его, поскольку солнце прямо над нами. Я была здесь прежде. Я уже видела это. Я - птица, которая падала вниз, пытаясь разглядеть лицо. Волосы Ченн были как чернила на песке.
   Я останавливаюсь. Нет, это был Прандел. Я была в небе, он - под ней, низкий и толстый. Но сверху, думаю я. Как я могла разобрать? Я видела человека. И все. Человека, склонившегося над Ченн, которая превратилась в меня.
   - Нола? В чем дело? Где ты?
   Здесь Орло ничего не говорит. С каждым шагом тень под ним растет. Она течет по земле, обретая форму рук, ног и катящихся голов.
   - Вернись немедленно, Нола!
   Здесь Орло улыбается. Он не смотрит на меня. Он сидит на краю темного, спокойного озера из тел и спутанных волос. Рука сжимает маленький кинжал с драгоценными камнями.
   - Слушай меня! Возвращайся...
   Среди других я вижу холодное бескровное лицо Ченн. Ее глаза - один сине-черный с золотом, другой карий, - открыты. Горло разрезано до кости. Я резко отворачиваюсь и вижу Игранзи. Еще одно безжизненное тело - но нет, она встает, вытягивает руки и пытается произнести слово, которого я не понимаю до сих пор. Игранзи спотыкается о тела - их много, и с каждым шагом все больше, - но вот она почти рядом, почти касается меня дрожащими руками со вспухшими суставами.
   Орло встает. Он бьет кинжалом в живот Игранзи и поворачивает его до тех пор, пока она не падает. Он опускается на колени. Из нее течет кровь. Он приникает к ране и открывает рот.
   - Нола!..
  
   ...и я с криком очнулась, пытаясь вырваться из его рук. Я вертелась, чтобы найти Лаэдона, увидеть его своими потерявшими чувствительность глазами. Его нигде не было - не стоящего, ни сидящего на ступеньках. Я дернулась еще раз и увидела его на полу. Темную, изломанную фигуру, чьи глаза были открыты и неподвижны.
   - Ты и его убил! - закричала я, вцепившись в руки Орло.
   Он схватил меня за запястья. Его зубы обнажились в чем-то похожем на улыбку.
   - Нет, - сказал он, и я обмякла в его хватке. - Нет, дорогая. Это сделала ты.
  

Глава 15

   Я не могла двигаться. Не думала об этом и не хотела.
   - Мне даже не пришлось тебе ничего объяснять, - говорил Орло. Он все еще держал меня, хотя я больше не сопротивлялась. Я смотрела на тело Лаэдона и думала, что могу убежать от него и от остальных тел, которые навсегда остались в Ином мире.
   - Ты забрала его, Нола, всего целиком. Все его пути, весь Узор. Я знал, что ты поймешь. Я не хотел тебе говорить, хотел, чтобы ты сама поняла красоту этой силы. - Он склонился ко мне. Теперь моя голова находилась напротив укуса на его груди. Одно движение, и я могла снова открыть эту рану.
   - Это высшая из известных форм Видения на крови. Самая сложная. И ты овладела ею, ты...
   Он слегка нахмурился, и я едва не застонала.
   - Ты сказала: "Ты и его убил". Что ты имела в виду?
   "Он не знает, - подумала я. - И не может узнать".
   - Я... - Мой голос отдавал гнилью, как последние умирающие пути Лаэдона. Я постаралась не закашляться, чтобы меня не вырвало. - Я думала о Пранделе.
   Это было нелепо. Глаза Орло сузились.
   - Я едва понимала, что говорю. Орло... - "Смотри на него, Нола, сожми слегка его руки", - это было так чудесно и так ужасно. Как ты это выдерживаешь?
   Он продолжал хмуриться, улыбаясь одним ртом.
   - Моя дорогая Нола, скоро ты поймешь еще больше. Ты поймешь, что забирать жизнь таким образом - это совершенство. Радость.
   Ко мне возвращалось зрение. Его лицо казалось заостренным и оживленным. Я не могла этого вынести и опустила голову.
   - Меня тошнит. Мне нужно лечь.
   - Конечно, отдохни. Если надо, ты можешь отсыпаться хоть месяц. Идем.
   Он поднял меня, как делал это раньше. Когда я его обнимала, во мне возникало желание. Теперь я лишь положила руку ему на плечо и отвернулась. Лаэдон лежал так же, как и все остальные. На внутренней стороне его руки, на месте моего пореза, высыхало пятно крови. Нож лежал рядом. Его кожаная шапочка слетела. Я увидела единственный клочок желтовато-седых волос - он оказался лысым, что вызвало во мне далекое нелепое удивление. Я не сводила с него глаз, пока Орло не поднялся по лестнице, и скоро передо мной были только двери и тьма.
   - Ну вот.
   "Нет, - подумала я, когда он склонился надо мной. - Не трогай меня. Уходи".
   Он коснулся губами моего лба. Разгладил волосы на подушке.
   - Спи спокойно, - сказал он, улыбнулся и ушел.
   Я лежала, не двигаясь, без сна, и не могла думать. Мне надо было подумать. Надо было встать, разбить стекло шкафа, взять один из ножей - хотя даже всех пяти было бы недостаточно, - и найти его. Выследить, как он, по его словам, выслеживал Прандела, который никогда не существовал. Я должна была заставить его испытать боль Ченн, услышать от него те страшные, преследующие меня звуки, которые издавала Игранзи. Я лежала в кровати и думала только о том, как мне следует думать, пока солнце не осветило потолок.
   Когда комната озарилась ярким золотистым светом, я почувствовала, что меня тянут за рукав. Перекатилась на бок и посмотрела в янтарные глаза Уджи. Я не заговаривала с ней, потому что любое слово освободило бы застрявшие в горле слезы. Она издала резкий свист, из-за которого я приподнялась на локтях. Она затрещала, не сводя с меня глаз - поток звуков, которых я никогда прежде не слышала. Они прогнали слезы прочь.
   - Уджа?
   Она трещала, клацала клювом, поднимала и опускала голову так быстро, что цвета ее перьев сливались воедино. Она схватила меня за рукав и так резко его крутанула, что он порвался. Я уставилась на свисающий обрывок, потом на нее. Она направилась к открытой двери. Двери, которую открыла сама.
   Я села. В голове вспыхнула белая вспышка. Вновь обретя зрение, я жалобно произнесла: "Уджа?", поскольку не была уверена, но очень хотела. Она что-то проворковала и исчезла в коридоре.
   "Его здесь нет, - подумала я, вставая. - Она бы не вышла из клетки, будь он тут".
   Я потащилась к шкафу (все мышцы страшно болели). Если бы в нем висело мое старое платье из борделя, я бы надела его, но платья, разумеется, не было. Тогда я выбрала самое роскошное, шелковое, с розовыми пуговицами из ракушек, со сборками и подолом, тянувшимся за мной по полу. Если я не могла стать невидимой, то должна была выглядеть как леди. Я застегнула пуговицы, подвязала пояс и обулась в белые туфли с узором из фиолетовых лоз. Отвернулась от шкафа, но тут же вновь повернулась и взяла смятый клочок бумаги, лежавший среди обуви. "Красивая", прочитала я, и "помоги". Я сложила записку Бардрема, сунула в туфлю и вышла из комнаты.
   Уджа сидела на верхней ступени. Увидев меня, она замахала крыльями. Я медленно подошла к лестнице и спустилась, ожидая, что она ко мне присоединится, прыгая со ступеньки на ступень, но она оставалась наверху. Я оглянулась и увидела, как она поднимает голову, распахивает крылья и летит, скользнув мимо, как цветок, сорванный ветром. Она была так красива, что на секунду я забыла обо всем. Уджа описала широкий круг, перешедший в спираль, и приземлилась у входной двери. Склонила голову, поглядела на меня и вопросительно свистнула ("Чего ты ждешь?"). Я продолжила спускаться.
   Только когда я оказалась у двери, мой ум прояснился окончательно. Уджа приподнялась и вставила клюв в замок. Повертела головой, и я услышала щелчок.
   - Уджа, - сказала я, когда она посмотрела на меня. Я вся дрожала от гнева. - Почему ты не сделала этого еще месяцы назад? Ты знала. Знала, но не помогла мне!
   Молчаливое моргание.
   - Ты могла бы...
   Опять молчание.
   Мой гнев прошел, но я еще дрожала - потому что у нее, быть может, имелись причины не помогать мне, и потому, что дверь была не заперта. Я открыла ее и вышла на дорожку. От яркого утреннего света глаза зажмурились: прошли месяцы с тех пор, как я была на улице днем. Теплый воздух пах осенью, и я сделала несколько глубоких вдохов. Я двинулась по выложенной стеклом дорожке, и каждый шаг был тверже предыдущего. Передо мной возникла черная железная ограда, рядом с которой стояла Уджа. Ворота были приоткрыты.
   - Идешь со мной?
   Она повела тонкими птичьими плечами, проворковала и изящно шагнула назад, как делала в круге зерна.
   - Уджа, - повторила я. Не вопрос, лишь слово. Я положила руку ей на голову. Прежде я никогда к ней не прикасалась. Перья были гладкими, как шелк моего платья, хотя немного кололись, когда я водила по ним рукой. Я погладила холодный клюв, и она легко ткнула им в мой палец.
   - Спасибо, - прошептала я, неуклюже подошла к воротам и вышла на улицу, а она пропела мне вслед высокую, красивую прощальную мелодию, которая растаяла в воздухе за моей спиной.
   Я знала, куда иду. Вероятно, я все же ухитрялась размышлять, неподвижно лежа в постели - или существовало только одно место, куда можно было пойти, и мои расшитые туфли поняли это, едва коснувшись мостовой. Я понятия не имела, как вернуться в бордель, и это было не то место, где мне следовало быть. Возможно, позже, когда я выполню то, что должна.
   Я старалась не отвлекаться и смотрела только на замок и на дорогу перед собой. Но на улице были люди, много людей, которые кричали, смеялись, даже пели в открытых окнах. Многие останавливались, чтобы на меня посмотреть - девушка с широко раскрытыми глазами, которая заблудилась по пути с королевского бала? - и я пыталась скрыться от их взглядов, заставляя ноги двигаться быстрее. Вокруг было слишком много всего: шум, запахи еды и помоек, фыркающие уличные мальчишки, которые вертелись поблизости, воображая монеты. Я продолжала идти. Я шла по аллеям, широким улицам и тесным переулкам, и если мне приходилось поворачивать обратно, чтобы найти новый путь, я едва это замечала. Я дышала воздухом открытых пространств, думала о словах, которые должна была произнести, и приближалась к цели.
   Дорога к воротам замка была широкой. Здесь я замедлила ход и почувствовала первый болезненный укол страха, увидев пятерых стражей с пиками и щитами, сверкавшими на солнце, как зеркала для прорицания. Они говорили с человеком на повозке, покрытой алой тканью (его они не пустили), и с группой женщин и девочек, держащих охапки свитков (им они разрешили пройти внутрь). Я медлила. Посмотрела на туфли. Подобрала скользкие складки платья и приблизилась к стражникам.
   - Да? - Голос человека был грубым, но не враждебным. Он не улыбался, а его глаза скрывал шлем.
   - Я должна поговорить с королем Халдрином, - сказала я чересчур громко.
   - Неужели, - сказал другой охранник. Он явно скучал.
   - Да, - я сделала глубокий вдох. - Один из его провидцев - убийца.
   Три других стражника подошли ближе. Все они смотрели на меня, а потом переглянулись.
   - А ты кто такая, чтобы это знать? - спросил первый.
   - Я была его пленницей. Он учил меня и обещал привести сюда, но солгал. Он несколько месяцев держал меня в плену.
   - И как ты сбежала? - с ухмылкой спросил второй страж. Ему больше не было скучно.
   - Птица, - сказала я и быстро добавила, чтобы прервать их смех, - неважно. Я обязана поговорить с королем. Он должен знать.
   - Для пленницы у тебя слишком шикарное платье, - сказал один из них, и все засмеялись.
   - Посмотрите на меня! - закричала я, и они смолкли. - Посмотрите в мои глаза! Что вы видите? - Они посмотрели, а я в свою очередь взглянула каждому в лицо. Теперь они молчали. - Я прорицатель. Мои глаза темны от видений Иного мира и будут темнеть, пока не станут черными, как у него.
   - Как у кого? - спросил первый страж. - Как его зовут?
   - Орло.
   Я ожидала, что они удивятся, но вместо этого они зашевелились и хмыкнули.
   - Здесь нет никакого Орло.
   - Есть. Он учитель. Он служит королю и Телдару. Он вырос вместе с ними. Пустите меня.
   - Она сумасшедшая, - сказал кто-то за моей спиной, а другой ворчливо согласился. Третий плюнул через плечо.
   - Нет, - тихо ответила я.
   Первый стражник снял шлем. У него оказались короткие волосы с проседью, а кожа вокруг светло-зеленых глаз была покрыта морщинами.
   - Джарет, - сказал другой, - не поддавайся, как обычно. Это безумный ребенок или преступница.
   Джарет смотрел на меня, а я на него.
   - Может быть, - медленно сказал он, и стоны усилились. - Но у нее действительно глаза провидца. По крайней мере, в замке могут знать, как ей помочь.
   - Еще один раненый птенчик для отца Джарета, - сказал стражник.
   Джарет скривился.
   - Хватит, Марлсин. Сегодня вечером отстоишь два лишних часа. - Он взял меня за руку выше локтя. - Я отведу ее внутрь и больше не хочу ничего слышать. Вернитесь на свои места.
   Я слышала, как они расходятся, и Марлсин что-то бурчит себе под нос. Затем Джарет повел меня под высокую арку входных ворот.
   Мы пересекли пыльный двор. Я чуяла запах лошадей и свежего хлеба, но не поворачивалась, чтобы посмотреть на стойла или кухню. Я смотрела туда, куда вел меня Джарет, вверх по лестнице, такой длинной, что когда мы добрались до середины, ноги у меня уже болели. По пути и наверху, когда он ввел меня внутрь замка, с ним то и дело заговаривали люди, но я не смотрела ни на кого из них.
   В замке было темно. Мы остановились.
   - Где король Халдрин? - спросил он другого стража, лица которого я не видела, глядя только на щит и меч. Он ответил:
   - В библиотеке, где же еще, - и Джарет повел меня дальше по коридору, освещенному лампами. Я ожидала увидеть анфиладу залов, ступени, просторное, величественное место. Но дверь, к которой мы подошли, была обыкновенной, как и все остальные в коридоре: дерево и бронза, без вензелей и орнамента. На секунду я подумала, что он привел меня к тюремной камере, и дернула руку, пытаясь вырваться из его хватки, но Джарет постучал, и мужской голос ответил:
   - Войдите.
   В комнате было светло. Я моргнула, и солнечный свет разбился на ряд сводчатых окон, за которыми были небеса и листья. Вдоль стен шли книжные полки. Книги на них стояли кое-как, прислоняясь друг к другу, лежа в куче или даже открытыми. На некоторых полках были свитки. Я перевела взгляд на гобелены, висевшие между полками, на изношенный ковер и большой старый стол. На человека за ним, который повернулся и взглянул на меня.
   "Орло прав, он действительно молод", подумала я, словно Орло мог лгать и об этом. Волосы короля Халдрина были каштановыми, и я едва разглядела лежавший на них золотой обод. Глаза были синими. Увидев меня, он сощурился, но не нахмурился. Он был чисто выбрит, как и Орло.
   - Джарет, - сказал король. Его голос был теплым, и я почувствовала надежду. - Как ты меня нашел?
   Джарет прочистил горло.
   - Вы всегда здесь, повелитель. Если не в Тронном зале, то здесь. А кроме того, мне сказал Ларно.
   Король вздохнул. Он улыбался.
   - А я все пытаюсь скрыться. - Он подошел к нам. - Кто это?
   - Девочка, мой повелитель. Она говорит... хм, она говорит довольно безумные вещи.
   Король подошел ближе. Он посмотрел мне в лицо, в глаза.
   - У нее дар прорицания, - сказал он.
   - Да, - облегченно выдохнул Джарет. - Так и есть. И она говорит...
   - Пусть она сама мне расскажет.
   В горле у меня пересохло. По дороге сюда я представляла богатый зал, где эхом будут разноситься мои слова, зал, полный людей, и короля на высоком троне. Я была готова к этому, но не к комнате с книгами и улыбающимся, ждущим моих слов человеком.
   - Здесь... - я прикусила губу и вытерла ладони о платье. - Здесь, в замке, есть провидец-убийца. Он использует Видение... запрещенное Видение на крови, чтобы убивать людей.
   - Вот, - сказал Джарет. - Поэтому я и решил ее привести - возможно, вы разрешите показать ее госпоже Кет. - Он указал на окна и на то, что было за ними. - Она может ее вылечить. Девочка безумна, но...
   - Джарет, - голос короля был тихим. - Оставь нас, пожалуйста. - Когда дверь закрылась, он прислонился к столу. - Откуда ты это узнала?
   - Он держал меня пленницей в своем доме. Он забрал меня из борделя, сказал, что будет учить, что он живет здесь, в замке, и знает вас еще с детства.
   - Как его зовут?
   - Орло, - сказала я, едва дыша.
   Король нахмурился.
   - Орло?
   Я кивнула.
   - Я знал одного Орло, давно, когда был очень молод, но он умер.
   - Нет, - проговорила я, - нет, он провидец и живет здесь... он сам мне сказал. - Я проглотила слезы. - Он сам сказал.
   Между окнами дальней стены была дверь. Дверь, ведущая в тенистый двор, где был пруд провидцев, где была школа. Она открылась, когда я замолчала. Я не смотрела на нее, держась взглядом за короля, будто могла убедить его своим молчанием, раз его не убеждали слова. Но потом я услышала рык, узнала его и медленно обернулась.
   В дверном проеме стоял Борл. Он рычал на меня, прижав уши к черепу.
   - Борл! - резко произнес король Халдрин. - Тихо!
   "Нет", подумала я, потому что вслед за собакой вошел человек, заслонив собой солнечный свет.
   - Это он, - хрипло проговорила я. - Это он. - И подняла руку, указывая на Орло, который смотрел на короля, подняв брови медового цвета.
   Король Халдрин нахмурился, а в его вопросе сквозило нескрываемое удивление.
   - Телдару, - сказал он. - Что происходит?
  

КНИГА ВТОРАЯ

Глава 16

   Меня посадили в другую тюрьму. Больше стен, больше засовов - и он. Даже сейчас, годы спустя, окруженная только ветвями, небом и дверьми, которые я могу открыть, при одном воспоминании об этом у меня замирает дыхание.
   Я думала, что буду писать и писать после того первого "Телдару". Потому что вот оно, слово, к которому я все это время приближалась, и после него остальное будет как один глубокий долгий выдох. Но этого не случилось. Я спала, или не спала, а просто лежала, глядя в летнее небо, на тяжелые, серые грозовые облака.
   Вчера утром в приступе неугомонности я взяла на руки принцессу и вышла из комнаты. Силдио вскочил с табурета. Не думаю, что видела его таким удивленным раньше. Я велела ему закрыть рот и сообщила, что собираюсь прогуляться. Мы прошли через главную башню и спустились вниз, на центральный двор, где труппа актеров и мастеровые с севера устанавливали палатки. Я смотрела, как слепые глаза ребенка движутся, следя за звуками: равномерное шипение, исходящее от факелов; странные, напевные слова актеров. Эти вещи отвлекли и меня. С удивлением и облегчением я подумала: "Уже несколько минут я не беспокоюсь о своих записях!" Когда мы вернулись в комнату, я устала, испытывала боль (после весенней болезни мое тело уже не такое крепкое), но все еще была неугомонна.
   Этим утром я проснулась от дождя, стучащего в приоткрытые ставни.
   Время идет. Я создаю этот Узор, не создавая его; он плетется вокруг меня, и я не хочу, чтобы так было. Я вновь готова описывать Путь, который прошла, и следовать по тому, что лежит впереди.
  

***

  
   В своей новой клетке, крошечной комнате без окон с дубовой дверью, которая дрожала, когда ее захлопывали, я вспоминала. Здесь было нечем заняться, только вспоминать.
   Я вспоминала, как Телдару нахмурился, глядя на Халдрина:
   - Не знаю, что ты имеешь в виду. Кто эта девочка? - А потом, когда король объяснил, Телдару сказал:
   - Она сумасшедшая.
   - Она не выглядит сумасшедшей. - Король всмотрелся в мое лицо, которое оцепенело, как и остальное тело.
   - Хал, - Телдару выглядел опечаленным. ("Телдару", снова и снова думала я в такт биению сердца). Он был чисто выбрит. Никакой короткой рыжевато-золотистой щетины, которая отражала солнце или царапала мне лоб. - Ты и раньше видел, что некоторые люди не могут вынести собственной силы. Люди, жаждущие Иного мира, но не способные выдержать его сияние.
   Я засмеялась. Смех больше походил на кашель, и это мне не помогло - Халдрин, все еще смотревший на меня, сказал:
   - Да. Я видел таких людей. Но она другая. Она... - "Он сумеет, - подумала я. - Он поймет. Он хочет".
   - Как тебя зовут? - спросил он.
   Я повернулась к Телдару.
   - Почему ты не скажешь? - и снова засмеялась, когда он огорченно покачал головой. В его глазах было сочувствие и непонимание.
   - Он знает, - сказала я королю. - Это я не знала, как его имя, но мое он знал всегда. Я Нола. А также госпожа Торопыга, госпожа Любопытная Провидица, и...
   Слова сорвались в плач - нет, я не должна плакать.
   - Нола, - сказал король.
  

***

   В своей тюрьме я слышала звуки. Приглушенные шаги и голоса, смех и крики.
   "Это дом наоборот, - думала я, глядя на потолочную штукатурку. - Там у меня было пространство, много вещей, но никаких людей. А здесь нет ничего, кроме матраса, стула и лампы, зато с той стороны целый мир. Я слышу его. Чую лук, хлеб и мясо - кухня Лаэдона, - или Лаэдон тоже был ложью?"
  

***

  
   - Нола, - повторил король. - Телдару о тебе позаботится.
   - Нет, - сказала я с уверенностью, что было странно, поскольку в моей груди узлом извивался крик.
   - Да, - Телдару шагнул мне навстречу. Борл гавкнул. - Ты провидица. И ты нездорова. Я найду тихое, спокойное место и позабочусь о тебе.
   - Надо кому-нибудь сообщить? - спросил Халдрин. - У тебя в городе есть семья?
   Как еще можно выйти отсюда?
   - Да, - быстро сказала я. - Бардрем, он живет в борделе, где я...
   - Хорошо, - поспешно кивнул Телдару. - Мы найдем его и сообщим, где ты теперь. - Он улыбнулся обеспокоенной, подбадривающей улыбкой.
   - Нет, не сообщишь, - произнесла я еще быстрее, чтобы Халдрин услышал хоть какие-то мои слова. - Ты скажешь, что искал, но не нашел, или что нашел, но ему все равно, и все тебе поверят, потому что...
   - Видишь? - голос Телдару был громче моего. Он развел руками в стороны и вновь поднял брови, не сводя глаз с короля. - Она бредит. Но ей повезло, что безумие привело ее сюда, потому что в городе нет ничего, кроме страданий. Ей повезло, что она молодая. Молодая и сильная.
   Я не могла отвести от него взгляда. (Телдару, Телдару, Телдару, говорил мой пульс).
   - Идем со мной... Нола. - Он произнес мое имя с вопросительной интонацией, словно мог неверно расслышать. - Поищем тебе более подходящее платье. И что-нибудь поесть.
   - Я не голодна, - ответила я. - И почему тебе не нравится платье? Ведь это ты мне его дал.
  

***

  
   Я думала: "Можно снять лампу и разбить о стену". Я представляла, как пламя охватывает постель, матрас и мою одежду, начиная с подола коричневой юбки. Тогда они откроют дверь. Вынесут меня отсюда, кашляющую, покрытую волдырями - или нет, еще лучше, меня вытащит Борл, вонзив зубы в тело или уцепившись за пояс, а Телдару скажет "Молодец, Борл" и посадит меня в другую клетку, где вообще не будет света.
   Сколько это продолжалось? День, два? Дверь открывали несколько раз (звенели ключи, отодвигался засов), он приносил подносы с едой, которая превосходно пахла, но по вкусу была как пыль. Он не разговаривал. Смотрел, как я ковыряюсь в тарелке (я бы вообще не ела, но после нескольких дней проголодалась) и уносил из комнаты туалетное ведерко. Поначалу я краснела, но спустя какое-то время это превратилось в одну из тех вещей, которые он просто делал, молча и быстро.
   Когда он заговорил впервые, с ним был Халдрин. Я не знала, который час, но в тот момент я спала и проснулась от звука ключей и скрежета засова. Увидев короля, я попыталась сесть, прижимая к себе одеяло, хотя была в рубашке.
   - Нола, - король придвинул к матрасу стул и сел. На нем была богатая туника, темно-красная, с золотой вышивкой, украшенная вдоль каймы маленькими медными кругами. На него падал свет лампы, и это сияние резало глаза. - Как ты?
   - Она... - начал Телдару, но Халдрин остановил его взглядом:
   - Пусть скажет сама.
   Телдару нахмурился, и мне было этого достаточно. Я глубоко вздохнула и ответила:
   - Гораздо лучше. - Легко, спокойно, как будто не было ни темноты, ни ведерка в углу, ни Телдару у закрытой двери.
   Король улыбнулся.
   - Рад это слышать.
   - Да, - сказала я. Быстро думать и медленно говорить было сложно. - А поскольку мне гораздо лучше, я бы хотела узнать, когда мне разрешат выходить на улицу.
   Халдрин обернулся к Телдару.
   - Она не выходит?
   Телдару покачал головой.
   - Она еще не готова. Причина, по которой ей стало лучше, в том, что она остается в комнате, защищенная от суеты и впечатлений.
   - Я в порядке, - мой голос начал повышаться. - Правда. Я бы очень хотела на улицу. Пожалуйста, мой король.
   - Она не должна выходить. - Телдару говорил спокойно, даже с сожалением. Но он не спускал с меня черных глаз, и я чувствовала этот взгляд как тяжесть, как холод. - Она права, ей действительно лучше. И когда я буду уверен, что она окрепла, Нола покинет комнату. Не раньше. - Он понизил голос. - Хал, не стоит рисковать и выпускать ее во двор, чтобы она снова начала... Ты ведь этого не хочешь.
   "Нет, - подумала я, когда Халдрин обернулся ко мне. - Пожалуйста".
   - Кроме того, - продолжил Телдару, - у меня есть эгоистические причины желать ей полного выздоровления. Полагаю, она сильный провидец, и я хочу учить ее, когда она поправится. Разве ты сама не хочешь этого, Нола? - Он улыбнулся, волк со сверкающими зубами. - Разве не этого ты хотела всегда?
   Я сидела. Я так крепко сжимала простыни, что не чувствовала пальцев.
   - Хорошо. - Король встал. Стул заскрипел, двигаясь на каменных плитах. - Но не слишком долго, Дару. Мы не хотим, чтобы она ослабла от того, что не бывает на солнце и с другими людьми.
   Они ушли вместе. Засов задвинулся.
   Вскоре Телдару вернулся один.
   Я прижалась спиной к стене, обхватив руками колени. Приготовилась, что он, как обычно, будет смотреть на меня с другой стороны комнаты, но он сделал три шага и оказался рядом, опустившись на край тюфяка.
   - Я не мог сделать этого раньше, - тихо сказал он. - Не мог подойти к тебе, поговорить. Я знал, что если это сделаю, я тебя убью. - Он взял прядь моих волос и потер между пальцами. Потом завел ее мне за ухо. - А я хотел убить тебя, Нола. Особенно в тот момент, когда увидел в комнате Халдрина и понял, что ты наделала. Но я велел себе ждать. Быть спокойным. Теперь ты послужишь мне лучше, чем прежде.
   - Нет, - сказала я тихо и ровно.
   Казалось, он меня не слышал.
   - Как ты это сделала? Как выбралась из дома?
   Я молча улыбнулась, показав ему зубы и прищуренные глаза.
   Он пожал плечами.
   - Неважно. Ты моя.
   - Нет, - сказала я, и он засмеялся, запрокинув голову.
   - О Нола! Госпожа Непокорная Провидица. Сломать тебя будет мне в радость.
   Он наклонился. Деваться было некуда; я отвернулась, прижавшись щекой к стене. Он взял меня за подбородок и медленно повернул. Теперь я смотрела прямо на него: он был рядом, а темная вода его глаз безостановочно двигалась. Еще ближе, и его губы, теплые и сладкие, оказались на моих. Я чувствовала его зубы и язык. Вспомнила Бардрема, поцеловавшего меня под деревом во дворе. "Морковь, - в отчаянии подумала я, - и каша. Таким он был на вкус. Он, Бардрем, тощий и костлявый", но это было лишь воспоминание, слабое, мимолетное, исчезнувшее.
   - Нола. - Губы Телдару скользнули по моим и продолжили свой путь к впадине горла. Должно быть, он чувствовал, как пульсирует моя кровь, которая выдавала меня, в отличие от застывших рук и шеи. - Дорогая девочка. - Я чувствовала его зубы и дыхание, их щекотку на своей коже, и не могла себя сдержать. Я дернулась, застонала, словно была какой-то другой девушкой, лишенной воли. Он улыбнулся. Потом медленно выпрямился и провел пальцами по моим губам. Мой рот был влажным, а кожа горячей, хотя внутри было холодно.
   Он встал и посмотрел на меня сверху вниз. Больше никаких улыбок.
   - Все начнется завтра, - сказал он и ушел.
  

Глава 17

   Он принес зеркало и нож. Вокруг было столько золота: зеркало с филигранным ободом, рукоять ножа, рукава и подол его туники. Его волосы.
   - Значит, теперь я буду за Лаэдона, а ты - за меня? - легко спросила я (мне пришлось долго практиковаться) и протянула руку, повернув к нему бледную гладкую кожу внутренней стороны. Мои вены ветвились, зеленые, набухшие; я почти чувствовала их, как чувствовала боль в груди.
   Он долго молчал, так долго, что моя рука начала дрожать. Я опустила ее. "Идиотка, - подумала я. - Идиотка, идиотка. Молчи и жди, как он".
   - Мне надо многое тебе рассказать, - мягко произнес Телдару. По коже побежали мурашки, словно он меня коснулся. - Как на лекциях, только эти будут забавнее для нас обоих. - Он провел пальцем по ободу зеркала и посмотрел на меня. На этот раз я молчала, вопреки желанию закричать: "Я не буду слушать!" Я поклялась, что это правда, что у меня хватило бы сил отгородиться от его слов. "Просто делай то, что собирался!" - еще один крик, так и не покинувший моих легких. "Порежь меня, и закончим..."
   - Первая история - о девочках. - Он ухмыльнулся. Мне в голову пришла дикая мысль: что если использовать ровную, блестящую поверхность его зубов для прорицания? - Наверное, все истории о них. Но эти... эти были сестрами. Принцесса и провидица. - Он положил нож, и тот тихо звякнул о зеркало. - Земия и Нелуджа. Странные, дикие имена. Как у твоей Игранзи. Темнокожие островитянки, как Игранзи. - Еще одна улыбка, на этот раз медленнее. - Я от нее немного оставил - тебе понравилось? Просто чтобы продлить боль. Но вернемся к этим. К сестрам из Белакао.
  

***

  
   Земия была смелой, а Нелуджа застенчивой; это сразу бросалось в глаза.
   Телдару было четырнадцать, Халдрину - девять, и они все утро ждали белакаонскую делегацию. Та прибыла в полдень. Вероятно, так планировали белакаонцы, желая, чтобы солнце было ярким и подчеркивало их цвета. Восторг Халдрина был, как всегда, очевиден - он прыгал с ноги на ногу, свешивался со стены башни и махал рукой так, словно знал их всех. Когда няня принялась его ругать, он надулся, но через несколько минут снова склонился над улицей, болтая с Телдару.
   - Дару, посмотри, вон тот большой человек, наверное, король, а на нем ночная рубашка! А эти блестящие веера, они что, сделаны из ракушек? У них зеленая одежда! Я никогда не видел такого зеленого - он почти как желтый. Их кожа еще темнее, чем я думал. Дару, Дару, взгляни на барабаны! Как они их только дотащили? Как не потопили свои корабли? Я так рад, что они нам больше не враги!
   Телдару заметил сестер еще до того, как делегация вошла в Тронный зал. Он не знал, что они сестры, не знал их имен, потому что стоял на вершине башни, но запомнил эту сцену навсегда. Высокая, худая Нелуджа смотрела прямо перед собой. Темно-оранжевый платок на ее волосах был завязан узлом позади шеи. Рядом с ней Земия, казалось, танцевала. Она была ниже сестры и больше похожа на женщину: высокие, полные, крепкие груди; высокие, полные, крепкие ягодицы; красивые ноги. Дул ветер, и все эти детали было нетрудно разглядеть - ткань ее длинной бесформенной одежды раздувалась и облегала тело. В волосах были ленты с драгоценными камнями, завязанные сотнями маленьких узлов. Она смотрела по сторонам, даже вверх, на встречавших сарсенайцев. Ее белые зубы сверкали, окруженные темно-коричневой кожей.
   В Тронном зале гудели голоса. Белакаонский король (моабу, как его называли) говорил с акцентом, похожим на текучий мед, из-за чего знакомые слова было трудно разобрать. Телдару не прислушивался (первый официальный визит... годы вражды сменились годами дружбы... торговля, торговля...), пока моабу не представил девочек.
   - Моабе Земия, - сказал он, и девушка с лентами в волосах вышла вперед, улыбаясь белозубой улыбкой. - Моя младшая дочь. И испа Нелуджа, вторая младшая. - Высокая тоже сделала шаг, но она не улыбалась. - Мой сын дома. Ему шестнадцать, достаточно, чтобы поиграть во власть. - Большой человек обратил свой взгляд на Телдару и Халдрина, которые, как всегда, стояли вместе у подножия трона короля Лорандела. - А это, - сказал моабу, - должно быть, сыновья короля Сарсеная?
   Король Лорандел покачал головой.
   - Нет, брат-король. Не оба - только Халдрин. Это мой единственный ребенок. Двух других я потерял много лет назад из-за лихорадки, еще до смерти моей королевы. А это, - он указал на Телдару, который был рад, что стоит рядом с Халдрином, маленьким и низким даже со своей копной русых волос, - Телдару. Он провидец - ученик, любимец своего учителя и моего сына.
   Учитель Телдару, старый Вервик, вспыхнул. Он был злобным и, возможно, ненавидел Телдару так же, как белакаонцев.
   - Провидец, - сказал моабу и нахмурил кустистые брови.
   - Прорицание, - отрезал Вервик. - Видение будущего или прошлого.
   Моабу улыбнулся и положил огромную руку на плечо своей дочери Нелуджи (для этого ему пришлось вытянуться).
   - А, испу! Она испа. Видения, да.
   - Что ж! - сказал Лорандел Вервику, который был уже нездорового красного цвета. - Два королевских ребенка и два провидца! Они должны прогуляться и поговорить друг с другом. Возможно, им стоит выйти во двор прорицателей. Халдрин, Телдару, покажите девочкам дорогу.
   Двор прорицателей, такой красивый с его деревьями, прудом и змеящимися дорожками.
   - Это ваши самые большие деревья? - спросила Земия, положив руки на бедра (одежда подчеркнула изгибы ее тела).
   - Да, - сказал Халдрин. Он смотрел на нее - ребенок, такой невинный и защищенный, никогда не видевший ужасов, которых Телдару насмотрелся в нижнем городе.
   - Хм. - Земия направилась вперед. За ней шла Нелуджа, подняв лицо к небу. - А это, - продолжила Земия, указывая на пруд, - ваша единственная вода?
   - У нас есть колодцы, - сказал Халдрин, - фонтаны, а за городом река, и...
   Земия засмеялась. Первый из множества ее смехов - низкий, горловой, презрительный.
   - Ты хорошо говоришь на сарсенайском, - сказал Телдару. Халдрин ковырял ногой дорожку.
   - Конечно. Отец велит нам учить языки всех стран, которые мы захватываем.
   - Земия, - устало произнесла Нелуджа.
   - Правда? - спросил Телдару. - И как вы их захватываете? Острыми ракушками и бешеными рыбами-воинами?
   Белки ее глаз были как зубы, неестественно белые, словно какой-то художник выточил их из полированного мрамора. Центры были темно-карими и черными, а ресницы - густыми.
   - Приезжай в Белакао, - с фальшивой улыбкой сказала она, - и я прикажу нашей рыбе-менестрелю для тебя спеть.
   Он попытался улыбнуться, но его улыбка больше походила на гримасу. Он был зол, зол с тех самых пор, как увидел ее танцующей у ворот замка, словно она всегда знала Сарсенай. Испорченная белакаонская девица - что она может знать, кроме островного дикарства?
   - Здесь есть рыбы, - он указал на пруд. Теперь он обращался к Нелудже. - Их можно видеть только ночью.
   - Тогда, возможно, сегодня вечером я приду на них посмотреть, - сказала Земия. Когда она с притворной осторожностью глянула вниз, ее ресницы были невидимы на фоне кожи.
   Он долго ждал ее после захода луны. Он ждал и чувствовал себя глупцом, поскольку чем дольше сидел у пруда, тем больше казалось, будто он хочет, чтобы она пришла. Наконец, он встал, испытывая отвращение к себе и злясь на нее, поскольку она не собиралась приходить, только хотела над ним...
   - Испу Телдару.
   Она была рядом, а он ее не услышал. Она стояла босиком, с голыми руками, хотя воздух был холодным, а она привыкла к жарким ночам. На ней было длинное темное платье, такое тонкое и облегающее, что когда она повернулась к нему лицом, он увидел соски и впадину пупка.
   - Не называй меня так. - Он сказал это слишком громко, но это было неважно - так поздно сюда никто не приходил.
   - Почему нет? Разве это неправда? Ты видишь время, как Нелуджа, - она стояла так близко, что он чуял запах цветка, которого не знал, - видишь потоки, что ведут за собой великий прилив...
   - Потоки, - он фыркнул. - Великий прилив... ты, наверное, имеешь в виду Узор.
   - Слова, - сказала она, подойдя еще ближе. Теперь ее грудь касалась его туники. Дыхание было сладким, или, быть может, ее кожа - так или иначе, ему хотелось глотнуть чистого воздуха, которого здесь не было.
   Но потом она шагнула назад.
   - И где же эти рыбы? - Нормальный голос, без таинственности, хотя ее интонации вызывали у него головокружение.
   - Здесь. Подожди, ты их увидишь.
   Рыбы были крошечными, и поначалу их было сложно заметить, но как только на глаза попадалась первая, становились видны и остальные: они мелькали туда-сюда, светясь зеленоватым цветом. Когда Телдару только попал в замок, он просиживал здесь часами, зачарованный (а после этого спал на уроках).
   - Это? Это твои удивительные ночные рыбы? - Она взглянула на него. Белки ее глаз тоже были зеленоватыми. Он представил рыбу с такими блестящими зубами, как у нее, скользкую и уродливую. - В моей стране есть крабы, красные под луной. В сезон штормов они тысячами выходят на берег, всего на одну ночь. У нас есть - не знаю, как вы это называете, - существа с длинными руками и телами, которые меняют цвет каждый раз, как ты моргаешь. Но, - сказала она, посмотрев на пруд, - твои крошечные рыбки вполне ничего. Для такого унылого места.
   - Ты... как ты можешь.. - процедил он, сжав кулаки, и она засмеялась. Опять этот смех, глубокий, издевательский, и темная плоть, округлые женские бедра, груди, тоже темные, быть может, даже соски, и этот странный, головокружительный запах...
   Ее тело было мягким и твердым одновременно. Он провел руками вдоль ее спины, остановился на бедрах и притянул ближе. Она прильнула к нему. Первая открыла рот и прижала свои губы к его. Ее язык заставил их раскрыться. Он пробовал ее вопреки своим мыслям, поднял ее платье, ощутив гладкие мышцы бедер, и ни одна сарсенайская девушка не была на нее похожа, ни одна из тех, что прижималась к нему прежде, в нижнем городе или в постелях дворца. Она издала низкое ворчание, которое он почувствовал во рту и грудной клетке. Он поднял платье еще выше, и рука нашла ее грудь; он не хотел, но должен был попробовать и ее, отвести голову назад и опустить...
   Боль. Ее пальцы оцарапали ему щеку, зубы вцепились в шею. Он закричал и отшатнулся. На секунду она замерла, распрямившись - ужасный ночной зверь, блестящий и темный. Потом повернулась и убежала.
  

***

  
   - Она сбежала от меня. Даже тогда она знала, что должна меня бояться.
   - Я тебе не верю, - сказала я. - Не верю ничему, что ты говоришь.
   Телдару надулся, хотя глаза его смеялись.
   - Нет? Правда? Очень жаль. Разве не важно, чтобы тебе доверяли?
   Судя по всему, он ждал ответа. Я молчала.
   - Как провидица, ты согласна с важностью веры людей в твои слова?
   Я все еще молчала. И надеялась, что на моем лице не видно смущения.
   - Ты поймешь, - сказал он, потому что, разумеется, всё видел. Мое смущение и, возможно, мой страх. - Скоро. Когда трансформируешься и услышишь другие истории.
   Он положил зеркало и нож на пол и встал. В его руках появилась веревка. Наверное, она лежала у него в сумке или была под зеркалом, но тогда я увидела ее впервые, и ее появление казалось мне чем-то вроде колдовства.
   Когда он сел рядом со мной на тюфяк, я поняла, что веревки две: одна длиннее, другая короче.
   - Не сопротивляйся и не кричи, - сказал он. - Никто не придет.
   Он связал мне лодыжки. Я не шевелилась, пока он стоял на коленях, но когда поднял короткую веревку к моим рукам, я бросилась на него, пытаясь укусить. Он отстранился, и я расхохоталась, желая казаться смелой, хотя от страха у меня кружилась голова.
   - Мне бы понравилась Земия, - сказала я, и он ударил меня так сильно, что больше я ничего не говорила.
   Он туго обмотал веревкой мои запястья, но я и глазом не моргнула. Он завел мои руки за спину. Тут же заболели плечи и шея. Я смотрела на него, как связанное животное, в ожидании ножа, который он поднял с пола вместе с зеркалом.
   - А теперь, Нола... - сказал он и разрезал мою рубашку от шеи до пояса.
  

***

  
   Мои плечи, живот, чувствительные места под грудью. Он едва касался их кончиком лезвия, уверенно чертя линии и круги. Разрез он сделал так мягко, что в первую секунду я подумала: боли не будет. Но она была, сильная и жгучая. Я закричала, позабыв о гордости, но никто не пришел. "Девочка безумна, - сказал он всем, кто мог проходить мимо двери. - Все мои попытки будут тщетны, если нам помешают. Не подходите близко, что бы вы ни услышали".
   Я перестала кричать, тяжело дыша. Я смотрела на свою кровь, которая в сумерках выглядела темнее любых красных оттенков. Змеи и ленты, пути на моей коже. На миг я подумала, увидит ли он мои Пути так же, как я видела Пути Лаэдона. Будут ли они похожи на дороги или на что-то совершенно иное? А потом я не думала ни о чем, поскольку он склонился над зеркалом, поставив его под таким углом, чтобы в золотой оправе оказалась я, и его черные глаза застыли, сосредоточенные и Иные.
   Я никогда не видела, как он прорицает. Во время наших уроков он этого не делал. Теперь я наблюдала. Он был очень спокоен; каждый его угол и впадина купались в свете и тенях лампы. Он был прекрасен. Где-то далеко он видел меня такой, какой я не видела себя никогда, и мое сердце билось не только от боли, не только от страха.
  
   Первое ощущение - трепетание где-то глубоко под ранами. Крошечные создания бьют крыльями, мой живот поднимается и опускается. Это он, думаю я, и мой пульс колючими волнами добирается до кончиков пальцев и корней волос. Трепетание быстро превращается в царапание внутри костей и вен. Я издаю долгий, низкий стон, и вибрации немного помогают. Он тянет. Хотя его тело не движется, он что-то тянет во мне, медленно и сильно. Я падаю на бок. Сворачиваюсь и вновь выпрямляюсь, касаясь щекой грубого одеяла. Он связывает, рвет, сжигает концы до тех пор, пока они не рассыпаются, как сожженные фитили. Мое зрение затуманивается. Его фигура плывет в свете лампы, вокруг нее - золотые огни. Я зажмуриваюсь и не вижу ничего, кроме оранжевого сумрака, но это не имеет значения - он повсюду, внутри и снаружи. Моя боль едина. Забери меня, думаю я, и это происходит в приливе глубокой тьмы.
  
   Когда я открыла глаза, было очень поздно, хотя не знаю, почему я была в этом уверена. Огонь лампы уменьшился. Мое тело онемело, но его била дрожь. Ноги на одеяле дергались. Пальцы сгибались и разгибались. Я ничего не чувствовала, была здесь и не здесь одновременно.
   Телдару прислонился к стене у двери. Между нами лежал стул. Он смотрел на меня, почти не мигая.
   - Что... - Голос и мои глаза - вот все, что у меня осталось. Я не знала, как нашла их. - Что ты сделал? Что изменил?
   Он не отвечал так долго, что я подумала: "Он парализован... умирает..." Но затем угол его рта и бровь приподнялись.
   - Госпожа... Торопыга, - проговорил он. Его голос был еще более хриплым, чем мой, и прозрачным, как дым. - Увидишь. Когда закончу.
   - Закончишь? - прошептала я и снова закрыла глаза, чтобы не видеть его улыбку.
  

Глава 18

   Я не чувствовала разницы. Когда онемение прошло, появился огонь, лихорадка под кожей. Я думала, она вот-вот пойдет волдырями. Но через несколько дней я вернулась в норму. Все оставалось по-прежнему: Телдару приносил еду и выносил ведро; он не разговаривал со мной, а я не говорила с ним. Глядя на него, я думала: "Что ты со мной сделал?", но никогда об этом не спрашивала. Я ждала, что проснусь однажды утром и обнаружу, что охромела, или что мои волосы выпали, или (это казалось тем вероятнее, чем дольше я об этом думала) что я ослепну, но наутро я была такой же, как и всегда. Я почти убедила себя, что выдумала это его "когда закончу". Возможно, то был сон, а возможно, он уже закончил, и что бы он ни пытался сделать, у него не вышло. Я почти убедила себя. Но когда однажды он появился с зеркалом, веревками и ножом, я не удивилась.
   - Как ты себя чувствуешь? - спросил он заботливым тоном (после нескольких дней молчания).
   Я хмуро уставилась на него.
   - Мне надо знать, - продолжил он. - То, как ты себя чувствуешь, может повлиять на то, что я...
   - В порядке. А ты?
   Он на мгновение нахмурился, а потом улыбнулся вновь.
   - Рад, что у тебя все хорошо. Значит, мы готовы продолжать. - Он вытянул перед собой ноги и лениво подвигал ступнями вперед-назад, вперед-назад. - Начнем, как и прежде, с истории.
   - О Земии? - живо спросила я, выпрямившись и сложив руки на коленях.
   Если я и надеялась его разозлить, это не сработало.
   - Да, - спокойно ответил он. - А еще о Раниоре и Мамбуре.
   Я так удивилась, что заговорила прежде, чем вспомнила, что не должна демонстрировать свой интерес.
   - О чем?
   - О Раниоре, который триста лет назад объединил разрозненные племена Сарсеная и возвел над хижинами этот великолепный замок, и о Мамбуре, островном дикаре, который убил его немногим раньше, чем убили его самого...
   - Об этом и так все знают. - В Сарсенае было множество статуй, картин, книг и стихотворений, а в середин лета - праздник с огромной процессией.
   - Что ж. Тогда история о Раниоре и Мамбуре, а также о Земии, Нелудже, их зеленых островах и синем океане. Видишь ли, я отправился туда вместе с семьей Халдрина. Мне исполнилось восемнадцать.
  

***

  
   У Телдару была морская болезнь. У Халдрина тоже, но только в первый день. Телдару бегал к борту корабля до самого последнего утра путешествия. Он ненавидел воду - чистую, прозрачную воду, которая могла быть и зеленой, и голубой; эти пятна, как ленты, тянулись вдоль бортов корабля и позади него. Он ненавидел и воду Сарсеная, серую и грубую, но здесь было хуже. Спокойная, красивая - и все равно его тошнило до боли в груди, а Халдрин выражал сочувствие, которое его бесило.
   Ступив на белакаонскую землю, он чувствовал себя куда более худым, чем в начале пути. Однако он старался не сутулиться, стоя среди барабанов и танцоров, чьи волосы и одежды были украшены самоцветами. Он выпрямлял плечи, которые теперь были широкими, и выпячивал грудь. Земия это заметила. Она стояла на выступе, украшенном узорами черном скальном выросте - такие скалы, судя по всему, служили здесь домами, - и смотрела на него сверху вниз с медленной, голодной улыбкой на губах. Он вернул ей взгляд, скользнув по этим плавным темным изгибам; он почти чуял ее и победно улыбался.
   Она очевидно забыла, что его нужно бояться. Возможно, ее желание было слишком велико, чтобы блюсти осторожность. В первую ночь он проснулся, почувствовав на себе ее руки. Руки, а затем губы на животе, теплые и влажные, которые двигались вниз вместе с пальцами. Он проснулся, это было совершенно очевидно, но продолжал спокойно лежать. Она подняла голову, и он увидел белый блеск ее глаз и зубов.
   - Ты стал куда красивее, чем прежде, - хрипло сказала она с акцентом, превращавшим слова его народа в новый язык. Он приподнялся на локтях, собираясь сказать что-то приказное, даже резкое, но она встала и посмотрела на него. Ее губы все еще были влажными. Он и сам был мокрый, купаясь в поту, из-за чего его светлая кожа блестела.
   - Пришло время показать тебе мою воду, - сказала она, - и мою рыбу. - И исчезла за изломанной аркой двери.
   Он приказал себе оставаться на месте.
   Он встал и последовал за ней.
   Он пробежал по высокому кривому коридору мимо комнаты, где спал Халдрин, и спустился по спиральной лестнице в ночь. Она была тенью между черных каменных пиков, но он не терял ее из виду. Ленты в ее волосах, усеянные драгоценными камнями, ловили лунный свет. Они мерцали на склоне, покрытом ползучими растениями, и заманивали его на пляж с черными камнями. Она быстро забиралась вверх по скале, ступая босыми ногами, а ему приходилось искать путь среди провалов и выступов. Такая медлительность его раздражала, но лучше быть медленным, чем распластаться у ее босых ног, словно неуклюжий ребенок.
   - Вот, - сказала она, когда он остановился рядом на камне, делавшем его на голову ниже нее. - Смотри.
   Темная вода. На волнах качается сарсенайский корабль, единственная знакомая вещь в этой пустоте. Вспышки огня на расстоянии, которое он не мог измерить ни умом, ни взглядом. Он молчал, не собираясь выдавать свой интерес.
   - Восторг лишил тебя слов, - сказала она. В ее голосе слышалась высокомерная улыбка. - Я понимаю.
   Он фыркнул.
   - Что можно сказать о таком количестве воды?
   - А ее сияние? - Он видел длинные переливающиеся потоки, в которых розовое и зеленое сменяли друг друга - щупальца, чешуя? - Ее огни?
   - А что огни?
   - Как умно спросить об этом. Эти огни - новые острова, огненные горы... вулканы, поднимающиеся из моря. Белакао рождается постоянно. - Он почувствовал ее пальцы на своих бровях, потом на щеках и челюсти. - Поэтому мы такие сильные. Наша земля всегда молода.
   - Ха! - сказал он, отворачиваясь от ее руки. - Но как же мудрость зрелости? Моя земля древняя, мудрая, сделана из камня и леса, и ты можешь видеть, чем правишь. А это, - продолжил он, указав рукой во тьму, - ничто.
   Он посмотрел на нее, ожидая удара, укуса или крика. От желания у него кружилась голова.
   Она не говорила. Она смотрела на него. Волны били о скалы, а где-то там, в воде, вулканы рождали дрожь, которую чувствовали его ноги. Переливающиеся полосы в воде мерцали. Он ждал, но заговорила не Земия.
   - Земия-моабене. - Нелуджа добавила что-то на своем языке, но Телдару едва это услышал - он уставился на птицу, стоявшую рядом с ней. У создания, достававшего Нелудже до пояса, были блестящие крылья, чьи цвета он плохо видел в лунном свете. Птица смотрела на него, склонив голову. Ее клюв сверкал, как клинок.
   - Полагаю, - сказала Земия (не обратив внимания на слова сестры), - в Сарсенае птицы маленькие и коричневые.
   Он мог бы схватить ее, как четыре года назад, если бы не Нелуджа. Вместо этого он прошипел:
   - Мы бы легко переломали ваши островные кости. Королю нужны драгоценности, ткани и эти ужасные фрукты, но если бы ваш отец нанес ему такие оскорбления, мы бы загнали тебя и весь твой народ в море, и вы бы утонули в собственных отвратительных водах.
   Он задыхался. Птица издала низкий грубый звук, и Земия улыбнулась ей, а потом перевела взгляд на него и прищурилась.
   - Да? Как интересно. Потому что белакаонцы знают другую истину. - Она отвернулась и посмотрела на горизонт с мерцающими огненными точками, кусая темную нижнюю губу.
   - И что это за другая истина? - спросил он.
   - Ваши люди верят словам о будущем. В картины, которые вы видите для них.
   - Видения, - сказал он. - Пророчества.
   - У нас здесь тоже есть... пророчество. Видение, которое было у испа давным-давно. О твоей и моей стране.
   - Земия, - медленно и четко произнесла Нелуджа. - Что ты делаешь?
   Сестра вновь не обратила на нее внимания.
   - Величайшим белакаонским моабе был Мамбура, Огненная Птица Островов. У вас был Раниор, Пес Войны. Они сражались. Они умерли вместе, в вашей стране. - От этих слов Телдару сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. - Вот что говорится в пророчестве: страна холодного камня одолеет острова лишь тогда, когда птица и пес восстанут. Только если, - заговорила она быстрее, - новый великий лидер сведет их в битве, Сарсенай будет торжествовать победу. - Она вновь улыбнулась, и птица издала долгую мелодичную трель. - Видишь, этого никогда не произойдет.
   - Нет, - сказал он. - Это может произойти. Если ваша прорицательница это видела, может.
   - Я так не думаю, - тихо сказала Нелуджа. Ее рука лежала на голове птицы. Она смотрела на Земию. Ему хотелось, чтобы здесь был свет, и он мог видеть, что между ними происходит.
   - Возможно, испу Телдару прав, - ответила Земия. - Может, его маленький друг Халдрин станет следующим великим правителем, махнет своей маленькой волшебной рукой и вернет мертвецов к жизни.
   - Может, это сделаю я, - быстро сказал Телдару и выпрямился, стоя на камне, который делал его ниже. - Может, я буду этим великим лидером.
   Она запрокинула голову и рассмеялась. Он смотрел на ее закрытые глаза и линию горла, на выгнутую спину и грудь под тонкой облегающей одеждой. Птица защелкала острым клювом, словно тоже смеялась.
   - Мамбура, Раниор и Телдару, - произнес он, когда она вытерла глаза. Имена хорошо смотрелись вместе и наполняли его такой уверенностью и силой, что он чувствовал себя наполовину в Ином мире, окруженный тем, что может быть. - Тогда ты не будешь смеяться.
  

***

  
   - Она лгала, - сказала я. - Она это выдумала, чтобы над тобой поиздеваться.
   - Нет. - Теперь его глаза казались золотистыми, а не черными, словно они изменились под цвет ножа, лежащего на зеркале. - Слушай.
  

***

  
   - Нет, - сказала Земия. - Я, конечно же, буду рыдать, умоляя тебя о пощаде, а твой Пес будет скалить клыки на нашу Огненную Птицу, и мой народ с криками убежит. Уверена, так оно и будет, Великий Телдару.
   - Земия. - Он никогда не слышал, чтобы Нелуджа говорила с таким напором. - Не играй со словами испарра. Не... - и продолжила на своем языке, густом, насыщенном и гневном.
   Сестры заспорили; Земия жестикулировала, Нелуджа сердито смотрела на нее, комкая свободную ткань платья. Телдару наблюдал за ее руками, думая, какие длинные у нее пальцы, и в этот момент птица вытянула голову и клюнула его.
   Прежде его кусали собаки и кошки, клевали куры, которых Лаэдон приказывал ему убивать. Он получал раны на кухне Лаэдона и в нижнем городе, где он, мальчишка-бедняк, прислуживал богатым пьяным мужчинам. Клюв птицы пронзил его также, как те ножи, только более плавно. Плоть на его предплечье разошлась. Он посмотрел на поток крови, моргнул, почувствовал боль и с придушенным криком бросился на птицу.
   - Нет! - Между ним и удивительным созданием возникла Земия. Она схватила его за плечи; мышцы ее рук были темными и круглыми. - Уджа отметила тебя для испарра, и теперь моя сестра должна смотреть. - Ее взгляд прошел мимо него к Нелудже, глаза блестели от возбуждения или, быть может, триумфа.
   - Смотреть? - закричал он. - О чем ты? - Он еще не знал о Видении на крови. То был его первый раз.
   - Я должна смотреть на тебя как испа. - На месте Земии оказалась Нелуджа. Он подумал: "Беги!", но не двинулся с места.
   - Ты имеешь в виду, что будешь прорицать? - спросил он. - Но ты не можешь! - Облегчение, теплое, как кровь. - Ты не можешь этого сделать, пока я тебе не скажу.
   Она подняла его руку. Коснулась пальцем крови и провела по коже над локтем, где было чисто. Она рисовала спирали, волны и точки между ними.
   - Могу, - ответила она и подняла на него глаза.
   Вервик смотрел Узор Телдару, когда того впервые привели в замок. Дети с даром прорицания по прибытии всегда проверялись. Но Телдару должен был его об этом попросить, и тогда он ничего не чувствовал, только восторженно смотрел, как глаза старика становятся ровного черного цвета и вылезают из глазниц, как проступает вена на его лбу. После этого Вервик выпил целый кувшин воды и дрожащим голосом сказал:
   - Я вижу величие. Дитя должно остаться.
   Но теперь, глядя в черные с жемчужным отливом глаза Нелуджи, он чувствовал внутреннюю дрожь: она поднималась как гнев или желание, без его контроля. Он прикусил губу, пока не прокусил до крови. Кровь была всюду: во рту, на коже, на черном камне под ним. Птица Уджа мягко и плавно поводила крыльями, на которые ему хотелось смотреть, но он не мог. Им завладела Нелуджа.
   Она вскрикнула. Сделала два шага назад и упала на колени.
   - Нелуджа? - воскликнула Земия. - Испана Нелуджа... - Она склонилась над ней, хмурясь, гладя ее лоб. Телдару тяжело опустился на камень. Он задыхался, его тошнило, он не понимал - а потом Нелуджа начала говорить, выплеснув на него целый поток слов, которых он тоже не понял. Птица клацала клювом.
   - Что? - резко произнес он. - Что? - громко, высоко, заглушая другие шумы.
   Три пары глаз остановились на нем. Тихое шуршание волн и его собственное рваное дыхание. Он медленно поднялся. Наконец он был выше, сильнее, и они съежились перед ним, как Вервик много лет назад.
   - Значит, это правда? - сказал он. - Мамбура, Раниор и Телдару.
   Земия сглотнула.
   - Я в это не верю, - произнесла она.
   Он рассмеялся.
  

***

  
   - Я тоже не верю. - Я знала, что скоро будет боль, и хотела спровоцировать его, хотела, чтобы он продолжал говорить. Он встал, держа веревки, зеркало и нож.
   - Ты поверишь, - сказал он, улыбнувшись. - Поверишь, когда поможешь мне изменить Узоры Мамбуры и Раниора.
   Я открыла рот.
   - Ах, - сказал он, качая головой. - Снова я забегаю вперед, хотя столько еще предстоит сделать. Как сейчас. - Он оказался передо мной, наматывая веревки и затягивая узлы. Он распустил завязки моего платья и отошел назад, чтобы посмотреть.
   - Ты сумасшедший, - прошептала я.
   Он склонился, поцеловал обе мои груди, а потом поднял нож.
  

Глава 19

   После второго раза кровь не остановилась. Я то пробуждалась, то вновь теряла сознание, время от времени чувствуя боль, жар и онемение; видела Телдару, который сидел там же, где и раньше, в неуклюжей позе, и смотрел на меня. Осознавала что-то еще. Я была вялой, чего раньше не случалось. Я едва могла двигаться даже после того, как Телдару ушел, хотя оцепенение почти прошло. Я лежала, полуспала и слишком устала, чтобы думать, в чем дело.
   Я полностью очнулась, когда он начал меня трясти. Возможно, это было днем позже, когда он пришел с едой. "Нола!", кричал он и тряс меня, а затем перекатил на бок и резко, испуганно вскрикнул.
   Началась суета. Телдару и кто-то еще с прохладными, тонкими руками и светлой косой, свисавшей у моего лица. Они клали тряпки - на лоб и под грудью, где он меня порезал. Компрессы были такими горячими, что я кричала. Повязки так туго оборачивались вокруг ребер, что я задыхалась. Мою голову приподнимали, и я глотала теплые, горькие лекарства, которые на вкус были как грязь и холодили мою лихорадочную кожу и язык. Я закрывала глаза и видела испачканные ноги Бардрема, пальцы Игранзи, протиравшие зеркало, и медленное падение головы Ченн.
   А потом однажды я проснулась, и все было нормально.
   - Итак, - Телдару сидел рядом. Я видела его скрещенные ноги и руки, сложенные на коленях. Мне было гораздо лучше, и я могла бы повернуться, чтобы посмотреть ему в лицо, но не сделала этого. - У меня был крайне неприятный разговор с королем. Он как-то прослышал обо всей этой суете и пришел узнать, что случилось, пытался войти сюда, чтобы на тебя посмотреть. Я убедил его, что ты, наконец, спокойно отдыхаешь, и лучше оставить тебя в покое. - Пауза. В животе у меня громко заурчало, будто эта часть тела понятия не имела, как я расстроена. - Также я ему сказал, что ты разбила тарелку, которую я по глупости тебе оставил. Что ты порезала себя и едва не умерла от потери крови.
   - Жаль, что не умерла. - Я, наконец, повернулась и посмотрела на него. Лицо Телдару было почти таким же спокойным, как во время прорицаний. - Тебе надо быть осторожнее с посудой, - сказала я, и он улыбнулся.
   - Радуйся, что в этот последний раз мне не понадобится нож.
   - В последний раз?
   - Судя по всему, - продолжил он, словно не слышал моих слов, - у тебя начались месячные.
   Я посмотрела на себя. Я лежала под простыней почти голая, если не считать ткани, оборачивавшей мои ребра и бедра.
   - Да, - сказал он, - я о тебе позаботился. Сделал все так, чтобы тебе было уютно и хорошо.
   Я отвернулась и прижала колени к груди.
   - Знаю, Нола, что ты ослабла и устала. Но мы должны закончить. Мы так близки. - Я услышала стук золотого зеркала о камни. - Посмотри на меня, дорогая. Мне нужны твои глаза.
   Долгие секунды я лежала неподвижно. Представляла, как он прикасается и поворачивает меня, как вновь пылает под простыней обнаженная кожа.
   - Нола.
   Я перекатилась на бок.
   - Молодец. - Он положил ладонь мне на голову и провел пальцем по волосам. - Но сначала история. Всего одна. - Он сел на стул. Блеснуло зеркало. Только сейчас я заметила, что на его ободке есть узоры: листья, ветви и крошечные толстые птицы.
   - Мне все еще восемнадцать. Я в Белакао. Это тебя радует? Я в пещере - в гроте. Представь место между землей и морем. Глубокое, дикое и опасное.
  

***

  
   Нелуджа стояла на высоком черном камне, поднимавшемся из воды. Все остальные, включая Телдару, стояли или сидели на низких камнях и скальных выступах. Телдару смотрел на воду - море, заползавшее в залитый солнцем грот.
   Луч света упал на Нелуджу. Наверху были отверстия, вокруг которых виднелись лица. Белакаонцы внутри и снаружи застыли в ожидании.
   - Ты должен придти на церемонию выбора, - обратился к Телдару отец девушек. - Это священное время, и это испарра, то, с чем ты знаком. Другие не могут видеть. - Телдару посмотрел на поднятые брови своего короля, на опечаленного Халдрина, и уверенно кивнул моабе, стараясь не улыбаться.
   Теперь, когда он был здесь, и море подступало ("самый высокий прилив года", сказал моабе), белакаонцы молчали, глядя на Нелуджу и ее птицу, он чувствовал в животе страх. Земия была серьезна и молчалива, заняв место между отцом и братом, и это тоже беспокоило Телдару. Она не объяснила ему, что такое церемония выбора, повторив лишь слова отца. Нелуджа добавила:
   - Это время, когда сила крови больше всего. Единственное время, потому что сила голодна, и в остальные дни ею следует управлять.
   - Что именно это значит? - спросил он. Они обе молча смотрели на него. Смотрела даже птица, словно знала, но не говорила. Ему захотелось свернуть ей шею.
   Некоторые островитяне в гроте выглядели испуганными. Кто-то таращился на него во все глаза, и он с вызовом смотрел на них. "Я сарсенаец, - думал он. - Чем бы ни была эта сила крови, она меня не запугает". Но вода поднималась. Сейчас она была у самых его ног. Она свистела и шипела, касаясь скал, и он попытался отойти, но сзади были люди, и ему пришлось остаться на месте.
   Вслед за всеми он сосредоточился на Нелудже. Она выкрикнула длинное, резкое слово и повернулась к птице. Положила руку на ее блестящую синюю голову и закрыла глаза.
   Ничего не происходило. Ничего, кроме подъема воды и хриплого, резкого дыхания за его спиной. А потом птица Уджа издала пронзительный крик и распахнула крылья.
   Она взлетела. Вверх, к крыше грота, где на нее смотрели из безопасных мест, и вниз, по изящной спирали. Свет солнца и воды превратил ее в падающую искру. Она сверкала даже в тенях. Она кружила, и некоторые тянули шею, чтобы посмотреть, а другие, наоборот, приседали. Телдару смотрел на Уджу и на Земию, которая теперь чуть улыбалась и светилась своим собственным светом, одетая в желтые и синие одежды.
   Уджа пролетела мимо него, так близко, что он мог бы протянуть руку и коснуться ее крыла. Она посмотрела на него - от глубокого ровного янтаря ее глаз по коже пробежали мурашки. Затем она улетела дальше и воспарила над группой людей на скале справа. Четверо из них отшатнулись; пятая, девочка не старше десяти лет, подняла руки и закрыла глаза, ожидая и словно принимая то, что будет. Уджа приземлилась на камень; ее крылья поднимались и опускались все медленнее, и, наконец, она их сложила. Девочка что-то прошептала, и люди позади нее отошли дальше, к пористой стене скалы.
   Уджа прошла мимо девочки. Три грациозных шага, и она оказалась у стены рядом с людьми. Их глаза расширились. Кто-то за спиной Телдару всхлипнул. Птица наклонила голову и зацепила клювом платье женщины. Женщина - не старая и не молодая, - на едином дыхании произнесла три слова, и Уджа плавно провела клювом по ее руке. Женщина и птица подошли к скале, где стояла Нелуджа. Она что-то тихо сказала женщине и подняла руки к солнцу. Ее голос зазвенел, отразившись от скал. Другие негромко заговорили друг с другом; их голоса накатывали, словно волны, и Телдару обнял себя, будто это могло придать ему больше устойчивости. Вода была у самых его ног.
   Птица вновь коснулась руки женщины, проведя клювом вверх и вниз, вниз и вверх. Женщина обернулась, глядя на кого-то за своей спиной, и Телдару подумал, что из-за слез ей ничего не увидеть. Еще одно движение клюва, и на камни закапала кровь. Нелуджа что-то сказала, и женщина посмотрела на нее.
   Вода уже достигла щиколоток. Никто об этом не беспокоился, все смотрели на Нелуджу; испуганное бормотание сменилось молчаливым, напряженным ожиданием. "Наверняка все мы не умрем", подумал он, сжимая и разжимая пальцы. Жаль, что рядом нет Халдрина - его страх придал бы Телдару презрения и силы.
   Нелуджа подняла руку женщины и обхватила ее запястье. Птица подошла к краю скалы и наклонила голову к встопорщенным грудным перьям. Капала кровь, почти невидимая на черной коже. Две женщины стояли, глядя друг на друга, а волны разбивались о камни. Телдару пошевелился. Что-то должно произойти, или он бросится к камням и полезет наружу (бесполезно, учитывая угол стены, но это неважно - ему просто надо было двигаться).
   Голова женщины запрокинулась. В черных глазах Нелуджи появились жемчужные водовороты. "Испарра", подумал Телдару; ему и в голову не пришло назвать это прорицанием. Женщина упала на колени: она задыхалась, вцепившись в горло. Нелуджа ее не трогала. "И все же она ее убивает", думал Телдару. Его сердце стучало о ребра.
   Женщина лежала на боку, все ее тело дергалось. Голова билась о камни с тупым, резким стуком. Потом она скатилась к воде. С губ летела пена. Она лежала, глядя вверх. Из уголков глаз текла жидкость, слишком густая и темная для слез. Она хрипела, в груди клокотало, а потом все стихло. По щекам и спутанным волосам продолжали течь кровавые слезы.
   Нелуджа подошла к телу. Она стояла, глядя на него, потом подняла лицо и руки и выкрикнула целую череду слов, звучавших восторженно и печально. Присела, коснулась лба женщины, ее щек и подбородка, положила ладонь на глаза и произнесла еще одно слово. А потом толкнула.
   Тело скатилось в воду с едва слышным всплеском. Вода приняла его, перевернула, потянула, швырнула на камни, а потом понесла прочь, к входу в пещеру. Несколько секунд прилив бросал его туда-сюда, но скоро оно исчезло в зеленом море.
   Позже на празднике Телдару отыскал Нелуджу. Она заговорила первой, возвысив голос над барабанами и хлопками.
   - Ты опять спросишь, почему, - сказала она.
   Он улыбнулся.
   - Мне больше не важно, почему. Расскажи - как?
  

***

  
   - Она не рассказала, - проговорила я. - Она бы не стала.
   Телдару постучал ногтем по зеркалу.
   - Нет, - ответил он, - она не рассказала. Но этого хватило. Я видел силу Видения на крови и когда вернулся, начал искать это знание в книгах и у других провидцев.
   - У Вервика?
   Телдару ухмыльнулся.
   - Он едва не упал в обморок, когда я его спросил. Плевался, мялся, весь покраснел. Это сказало мне все, что я тогда хотел знать, хотя нужно мне было больше. Остальное я узнавал у бордельных провидцев, которых меньше заботили запреты. Они дали мне идеи, даже не подозревая об этом. Идеи, которые я использовал, как только понял суть Видения на крови.
   Я прижала руки к животу. Он болел с тех пор, как Телдару начал свою историю, и теперь боль усилилась. Я вспомнила девушек из борделя, то, как они жаловались на свои боли в животе, головные боли и другие ежемесячные неприятности.
   - Ты начал использовать Видение на крови на девушках, - сказала я. - Ты их убивал. Как Ченн...
   Он кивнул.
   - Я никогда не говорил ей о своих ночных походах в нижний город. И как мне повезло! Когда она сбежала, то думала, что там я ее не найду. - Он наклонился. Я хотела отвернуться от его глаз - и хотела в них потеряться. - Все эти девушки, Нола... Их плоть под моим ножом, гладкая и тонкая, как бумага. Их кровь, которую я почти чую. Иногда я говорю "Идем" и просто беру их за руку. Все они бедные, привыкли к толстым, беззубым мужчинам, которые используют их и уходят, не заплатив. Но я протягивал руку в черной перчатке, держа мешочек монет, они смотрели на деньги, а потом на мое лицо и улыбались. Кроме их крови меня восхищали их улыбки. В них было так много силы, но их губы, зубы и влажные кончики языков - одно сплошное невежество.
   Меня тошнило. Я не могла от него отвернуться.
   - Но с тобой все иначе, глубже, - продолжил он. Он провел пальцами вдоль изгиба моего бедра. Его рука на простыне была легкой и теплой. - Потому что ты знаешь. Ты уже разделила мою силу и однажды поймешь то же, что и я. Ты моя в том смысле, в каком никто из тех, других, не был. И теперь есть только ты.
   На этот раз он связал мне руки впереди и не так туго, как прежде. Лодыжки оставил свободными. Он вновь сидел на стуле, не касаясь меня, но я чувствовала внутри его Иное Я, словно лезвие ножа. Когда я проснулась, он был на полу у постели: глаза закрыты, тело обмякло. Я освободилась от веревки и села. Все происходило очень медленно; я смотрела на него, чувствуя каждый свой вдох, каждое моргание так, словно они длились год. Опустила ноги на пол. Во мне было столько разных болей - в животе, в голове, в костях, телесная боль и Иная, не менее реальная, - что я не могла думать. Я не задавала себе вопросов: "Куда ты пойдешь, когда откроешь дверь?" или "На тебе ничего нет, у тебя кровь, как ты это объяснишь?" Единственные слова, что были у меня в голове - "король Халдрин", и они заставили меня подняться, заставили встать и сделать несколько неуверенных, медленных шагов к двери.
   - Нола.
   Моя рука была на крючке. Я так дрожала, что крючок стукнул, когда я его подняла.
   - Нола.
   Он тоже встал; я чувствовала его за своей спиной. Его ноги шаркали по камням. Он был слаб, еще слабее меня. Из последних сил я потянула дверь, и в мои глаза и по коже ударил солнечный свет. Я вдохнула свежий воздух, шагнула вперед, пытаясь восстановить зрение, пытаясь обрести силу, которая помогла бы сбежать, но солнце было слишком ярким, а он был уже рядом, и его руки на моем плече и бедре тянули назад. Я снова оказалась в комнате, дверь закрыла от меня свет, а он прижал меня к ней и так вдавил в дерево, что я едва могла дышать. Он опустил голову, и мои губы открылись навстречу его (мой стыд, мой кошмар, но я должна говорить и об этом), раскрылись и впустили.
   - Ты не скажешь, - произнес он. Его рот едва двигался. Он пах землей и вином. Я укусила его за нижнюю губу, и он отпрянул, подняв руку к лицу. Я не видела, идет ли у него кровь.
   - Ты не скажешь, - повторил он приглушенно, - потому что не сможешь. Проклятье наложено.
   - Мне все равно, - ответила я горько и с вызовом. Потому что в тот момент еще не понимала.
  

Глава 20

   Когда Телдару вернулся, он привел с собой девушку.
   Она была красавица. Зеленые глаза, полные розовые губы, ямочки на щеках, которые появлялись, когда она смотрела на него. За плечами лежала толстая светлая коса. Мои собственные волосы оставались немытыми с тех пор, как я сюда пришла. Девушка стояла, сложив руки на своем светло-фиолетовом платье. Я хотела натянуть на себя простыню, спрятать и грязную рубашку, и грязные волосы, но не сделала этого.
   - Нола, это Селера.
   Я молчала. Селера улыбнулась фальшивой улыбкой.
   - Она помогала ухаживать за тобой, когда ты болела.
   Я вспомнила косу, прохладные руки, и сказала:
   - Да. - А потом тоже улыбнулась. - Ты о нем знаешь?
   Селера посмотрела на Телдару.
   - Знаю что? Что он - величайший провидец всех времен? Что он лучший из учителей?
   - Хм, - сказала я, - разумеется. - И подумала: "Но знаешь ли ты, что он собирается поднять Раниора из мертвых с помощью Видения на крови? Раниора и Огненную Птицу Мамбуру, которые будут драться друг с другом и снова умрут, чтобы каким-то образом доказать, что Телдару, как ты сказала, величайший провидец всех времен?" Впрочем, я промолчала, собираясь произнести эти слова в самый неожиданный момент.
   - А что он говорил обо мне? - спросила я.
   Светлые брови Селеры сошлись, на гладком белом лбу появились морщины.
   - Он рассказал о твоем безумии и о том, как пытался тебя вылечить.
   Я рассмеялась. В моем смехе была натянутость, столь уместная, что я засмеялась еще сильнее.
   - Прекрасно, мастер Провидец, - сказала я, указав на Селеру. - Она совершенна.
   Телдару кивнул.
   - Так и есть. - На лице Селеры вновь появились ямочки. - И она собирается помочь нам еще раз. Благодаря ней мы узнаем, действительно ли ты исцелилась.
   - Исцелилась, - сказала я. - Значит, ты это так называешь?
   Телдару виновато посмотрел на Селеру, как бы смущенный моим безумием.
   - Ты будешь для нее прорицать, - продолжил он, обратившись ко мне. - Будешь смотреть ее Узор и скажешь, что увидела.
   Селера открыла рот.
   - Но мастер... - возразила она. Ее руки теребили серебряный поясок на узкой талии. - Это... это же...
   - Запрещено? - Он улыбнулся ей. - Конечно. Тебя учили, что провидец не должен просить другого провидца смотреть свой Узор. Тебя учили, что это отнимает силу и репутацию. - Он коснулся руки Селеры, и та зарделась (что сделало ее еще красивее). - Но я прошу забыть о том, чему тебя учили, и помочь мне. Ты сделаешь это, Селера?
   Она кивнула, ее зеленые глаза округлились, а губы раскрылись в молчаливом "о".
   Потом он обернулся ко мне.
   - Ты посмотришь Узор Селеры, - повторил он, и я почувствовала волну восторга, который не могла подавить, несмотря на смущение и страх. Что если это и есть проклятие? Что если он лишил меня дара, и теперь мы собираемся это проверять?
   Я не хотела, чтобы они видели мое состояние, поэтому пожала плечами и сказала:
   - Хорошо. Что я буду использовать?
   Телдару поставил рядом с кроватью металлическую миску с водой и вытащил из сумки пузырек.
   - Тушь на воде, - сказал он.
   "Хватит же, - подумала я. - Не нервничай и не показывай, как ты этого хочешь", но голова гудела, а руки слегка дрожали, когда я потянула чашу к себе. Вода выплеснулась через край и успокоилась.
   Селера присела на колени с другой стороны чаши. Телдару передал ей пузырек, и она вытащила пробку.
   - Итак, безумная, - тихо сказала она, - скажи, куда приведет меня мой Путь. - И вылила чернила.
  
   Темные спирали, толстые и тонкие круги. Дрожащими волнами алого вокруг меня поднимается Иной мир.
   Волк, орел, нож, отрубленная рука; все это висит в воздухе, замерев, а потом уносится прочь потоком темной бурлящей воды. Скоро вода исчезает в сухой потрескавшейся почве. Не остается ничего, кроме костей: ребра, таз, вытянутые пальцы, чистый отполированный череп. Место без путей, без дорог, только широкие трещины под белым солнцем.
  
   Я лежала на спине. Потолок дрожал и становился четче. Его поверхность покрывали черные мушки, которые я всегда видела после того, как исчезал свет Иного мира.
   - Она закончила, - голос Селеры казался далеким.
   - Да. - Телдару звучал гораздо ближе. Я выдохнула. - И теперь она расскажет, что видела.
   Он поднес к моему рту чашку, и я сделала глубокий неловкий глоток - горькое, неразведенное вино. Я закашлялась и увидела, как Селера хихикает, прикрывшись изящной рукой.
   - Да, я тебе скажу, - ответила я, думая: "У Телдару ничего не получилось, нет никакого проклятия. Видение было, и теперь я с удовольствием посмотрю, как у нее исчезнут эти ужасные ямочки, когда она все услышит".
   - Я видела цветы.
   Слова эхом отозвались у меня в голове. Я хотела рассмеяться от неверия самой себе, но в горле будто стоял ком или странная, горячая шишка. Я не понимала, что это, но ощущение было отчетливым.
   - Я видела трех детей с золотистыми волосами. У двоих из них зеленые глаза. У третьего - черные.
   Селера смотрела на Телдару; ее губы приоткрылись, зеленые глаза блестели.
   "Нет, - попыталась возразить я, - это не то, что я видела".
   - Они смеялись, - продолжала я. Нет, нет, нет! - но эти слова я не могла произнести. Я встала, не обращая внимания на головокружение, добрела до Телдару и схватила его за накидку под самыми плечами.
   - Да, Нола? - мягко сказал он, накрывая своими руками мои. - Есть что-нибудь еще?
   "Что ты со мной сделал? - Я обернулась к Селере. - Посмотри, разве ты не видишь? Я закричу, брошусь на пол и буду кричать до тех пор, пока сюда не придет король Халдрин, и я все ему не расскажу".
   Я не двигалась и молчала.
   - Что? - спросила Селера, хмурясь. - Есть что-нибудь еще?
   - Нет, - сказала я. Эта ложь без усилий соскользнула с моих губ.
   - Может, она и безумна, - Селера посмотрела на Телдару, - но ее видения мне нравятся. - Она взглянула на меня. - Ты будешь прорицать мне завтра.
   "Нет, больше никогда".
   - Конечно, - ответила я и склонила голову.
  

***

  
   - Самой сложной была первая часть. - Телдару ходил по комнате. Он смотрел на меня каждый раз, когда поворачивался и шел в другом направлении; смотрел, но не видел, погруженный в воспоминания о моих Путях и о том, что с ними сделал. - Во второй и в третий раз я сильно устал, но именно первый оказался сложнее всего. Надо было найти столько отдельных нитей - видения, разговоры, желания, воля: все те, что шли к твоему будущему. Это было мучительно, и я этого ожидал: я уже пытался делать такие вещи с другими. Тогда я ошибался, но не в этот раз - я знал, что у меня получилось, еще до Селеры.
   Селера ушла. Мы вновь были одни. Я лежала на кровати и плакала. Мне было все равно, что он видит мои слезы. Я сама едва их замечала, только время от времени издавала глубокие, болезненные звуки, сотрясавшие все тело.
   - Ты будешь видеть истинные видения, но твои рассказы о них будут ложью. Мне надо было найти все пути, которые делали это возможным! Только представь! А еще найти те, что могли этому угрожать, и избавиться от них. Выжечь до пепла.
   Он сделал большой глоток вина из кувшина. Резким движением руки вытер влажные губы.
   - Потом стало легче. Ты не сможешь отказать в просьбе о прорицании. Если слова произнесены, ты должна ответить - с этим никаких сложностей не было, как только я изменил первые Пути. Ты никому не скажешь, что я сделал, или что мы будем делать вместе, и ты никогда меня не оставишь. С этими было проще всего. Хотя к моменту, когда я закончил, у меня не было сил даже пошевелиться. Я едва успел тебя схватить, когда ты попыталась сбежать.
   Теперь он меня видел. Улыбался, присев у постели. Рисовал круги из слез на моих щеках.
   - Но сейчас ты понимаешь - это не имело бы значения. Если ты попытаешься рассказать обо мне, о том, что я делаю, если попытаешься рассказать правду, у тебя ничего не выйдет.
   Он лег рядом. Я уперлась в него ладонями и коленями, но он не двигался, только притянул меня сильными руками еще ближе.
   - Я сломаю, - сказала я. Проклятие, хотелось добавить мне, но ничего не вышло. Я сломаю проклятие. Он был так близко, что мое дыхание согревало мне лицо.
   Он хмыкнул.
   - Что сломаешь, дорогая? Еще посуду? Руку? - Он замолчал и долгими, медленными движениями начал гладить мою спину вверх и вниз. Когда он заговорил вновь, его голос был серьезным. - Не сломаешь. Только если найдешь другого провидца, достаточно сильного, чтобы изменить все Пути. Того, кто сможет вернуть их на свои места. А как это произойдет, если тебе не удастся его об этом попросить?
   - Я тебя убью!
   Он запустил руку мне в волосы и притянул так, чтобы я смотрела прямо на него. Его глаза двигались, как черные бурлящие воды моего видения.
   - Если ты это сделаешь, твои Пути останутся такими навсегда. Только я могу восстановить их. Нет, Нола, если ты меня убьешь, то навсегда потеряешь шанс освободиться.
   - Ты лжешь.
   - И все же ты ничего мне не сделаешь, на всякий случай. - Он провел рукой от моего плеча до бедра и погладил его большим пальцем.
   - Тогда я убью себя.
   Он улыбнулся.
   - Не убьешь. Твое дыхание, твоя кожа - ты совсем юная, моя дорогая, и ты будешь жить. Но не прячь свою ярость слишком далеко. Она делает тебя прекрасной и сильной. А для того, что мы будем делать, сила тебе понадобится.
   - Я ничего не буду делать. - На последнем слове мой голос сломался.
   - Будешь, потому что я скажу тебе. И потому, что если ты будешь хорошо себя вести и слушаться, я сам восстановлю твои Пути.
   Мне хотелось ему верить; он увидел это на моем лице и улыбнулся.
   - Обещаю, Нола. Если ты поможешь мне и простишь, я исправлю то, что сделал. Но ты должна быть хорошей. - Он вновь притянул меня к себе. Я вздрогнула и проглотила последние слезы, слушая стук его сердца, а потом уснула.
   Когда я проснулась, он все еще был здесь. Он сидел на постели, положив одну руку мне на бедро, а другую - на платье. Я вспомнила все, глядя на чистые синие складки и шелковые ленты. Я вспомнила все разом и подумала: "Нет, этого не может быть, это не может быть правдой".
   - Хочешь есть?
   Я на него не смотрела. Я была голодна до боли, но ничего не сказала.
   - Оденься, Нола. Мы идем на улицу.
   "На улицу", подумала я, и все остальное исчезло.
   Он встал и подошел к двери. Я ждала, что он отвернется, но он этого не сделал, и даже это не имело значения. Я стянула через голову грязную льняную рубашку.
   - У тебя, разумеется, будет новая комната, - сказал он. - И ванная. Прямо сейчас. - Его глаза двигались, задерживаясь на моем теле, и я наклонилась, чтобы скрыть набежавшую краску (поскольку это, в конце концов, имело значение). Я подняла платье, и оно заскользило в моих ладонях, как вода. Я натянула его через голову и дала упасть, вспомнив то первое платье из шкафа в доме. "Значит, это не был дом твоей бабушки, - сказала бы я, если б могла. Если бы слова не касались его тайной жизни, а значит, были непроизносимы. - И я знаю, что Уджа - не твоя птица".
   Он широко улыбнулся, словно услышал мои мысли.
   - Дай-ка я заколю твои волосы. Они ужасно грязные, но что-то с ними все же можно сделать.
   "На улицу, - подумала я, подходя к нему. - Сейчас ты выйдешь отсюда. Оставайся спокойной". Он вытащил из сумки несколько заколок и расчесок. Я ожидала, что у него получится плохо (как однажды у Бардрема, когда он пытался помочь Ченн с прической), но нет - он вставил их быстро и уверенно. Закончив, он освободил две пряди по бокам и взял мои щеки в ладони.
   - Неплохо, - сказал он. - А теперь идем.
   Я ожидала, что будет день, сияющий и ослепительный, как в тот раз, когда мне почти удалось отсюда выйти. Но свет был мягким и синим; я лишь немного прищурилась, ступив за порог. Дул теплый ветер, и я подставила ему лицо. Воздух пах дождем.
   - Сюда.
   Я едва его слышала. Казалось, я плыву так легко, что ничего не замечаю, кроме касания ветра и цвета воздуха. Вероятно, я пошла за ним. Деревья, темный пруд в сумерках - все они проплывали мимо меня, или я мимо них. Были люди, их лица, размытые и нечеткие. Мягкое, хмельное забытье, но вот Телдару взял меня за запястье и сильно сжал.
   Первый, кого я увидела, был король. Он улыбался, хотя в его глазах читалось беспокойство при взгляде на меня (на мою походку, бледное лицо, худое тело и свободно висящее синее платье). Я улыбнулась в ответ. Потом огляделась: большой полутемный зал, украшенный гобеленами и уставленный длинными столами. Никто не сидел на лавках, хотя несколько слуг собирали тарелки. Я смотрела на еду и не могла отвернуться.
   - Нола. Нола, сядь... пожалуйста, поешь.
   Я села. Передо мной была миска. В ней лежал кусок хлеба и тушеные бобы, почти остывшие, но они согрели мой язык и горло. Все время, пока я ела, Халдрин и Телдару не разговаривали. На секунду я вспомнила о Хозяйке и о том, как ее ужасало шумное, жадное поедание. Представила, как она видит меня согнувшейся над миской, уплетающей еду перед королем Сарсеная и великим провидцем Телдару.
   Закончив, я выпрямилась на лавке. Я насытилась и хотела только одного - быть счастливой. Но помнила, что не могу, и понимала это, даже когда Телдару сказал:
   - Видишь, Хал, к ней возвращается аппетит и рассудок.
   Король наклонился вперед. Он сидел на деревянном троне, который стоял на помосте; трон украшали жемчужные и золотые спирали.
   - Правда? - спросил он. - Ты хорошо себя чувствуешь?
   "Телдару меня проклял. Он безумен. Он хочет использовать запретную силу, чтобы разрушить страну. Он тебе не друг".
   - Да, - ответила я. - Хорошо.
  

Глава 21

   Три дня я провела в одиночестве, сидя в комнате, которую мне выделили. На полках стояли разноцветные стеклянные бутылочки и маленькие резные шкатулки. Еще были две тряпичные лошади, такие потрепанные, что из них вылезала солома, и они не могли толком стоять на ногах.
   - К твоему сведению, это была комната Ченн, - сказал Телдару, стоя в проходе. Наверное, он ожидал, что я испугаюсь или встревожусь. Я бы испугалась, будь это ночь. Но в открытые ставни светило солнце, играя на синем и красном стекле бутылок, а лошади улыбались кривыми улыбками. Я тоже улыбнулась и ответила:
   - Хорошо.
   Три дня я сидела в этой комнате одна. Я настежь открывала дверь и ставни даже ночью, когда воздух был холодным, как в начале зимы. Снаружи всегда кто-то был, сменяясь, как в карауле: должно быть, Телдару составил для стражников целое расписание. На них не было доспехов, но толстые шеи и мускулистые плечи выдавали в них солдат, а на боку висели короткие мечи. Поначалу они настораживались каждый раз, когда я появлялась в дверях. Я смотрела на них, а потом на двор провидцев. Туда я смотрела часто, и на другие каменные комнаты, прилипшие, как моя, к красной стене; смотрела на падающие листья, на голые ветви, на небеса. А в особенности на детей, собиравшихся у дверей и под деревьями. Два мальчика, две девочки - здесь, судя по всему, Телдару мне не соврал. Они стояли по одиночке или группой и тоже смотрели на меня; чаще всего это была Селера, хотя, по счастью, близко она не подходила. Она устраивала целое представление, нашептывая что-то другим; я видела ее взгляды и презрительную улыбку, но на лицах собеседников было нечто иное. Всем им, стражникам и ученикам, я демонстрировала вызывающую беспомощность. "Видите, - говорили мои глаза и прямое напряженное тело, - я не боюсь, но я без сил. Я не смогу быстро двигаться, даже если захочу".
   Стражники в это поверили и постепенно начали расслабляться. Они прислонялись к стенам, мельком оглядывали меня из-под полуприкрытых век, и я думала: "Да, именно так вы и считаете. Что я буду стоять тут вечно".
   Но я собиралась бежать.
   Поначалу я была слишком усталой, чтобы об этом размышлять и строить планы. Я знала, что придумаю что-нибудь, когда смогу. Но прежде ко мне пришел Телдару.
   В первые три дня он вообще не появлялся. Вместо него приходила молчаливая сгорбленная женщина, которая приносила еду и отводила меня (в сопровождении стражника) в темную вонючую уборную, которой мне разрешили пользоваться вместо ведерка. Я пыталась не думать о Телдару, но по ночам каждая стукнувшая ветка или проходящий страж становились им, вновь идущим ко мне.
   Он пришел днем. Я только что поела и сидела за столом. (В комнате ничего не было - ни бумаг, ни перьев, ни чернил. Ничего, что могло бы помочь мне теперь, когда меня подводил голос). Я увидела, как он вышел из-за голых деревьев и идет по дороге из мелких белых камешков. На нем был темно-красный плащ, который он поддергивал каждые несколько шагов, чтобы тот не путался в ногах. Борл скакал рядом, высунув язык. Телдару кивнул стражу, а потом посмотрел на меня. Он не улыбнулся, и внутри меня все сжалось. Я знала, что означают его улыбки; его ровное, бесстрастное лицо могло означать что угодно.
   - Хорошо, - сказал он, войдя в мою комнату. - Ты одета и поела. Можем идти.
   - Куда? - Мне не хотелось говорить с ним, но я должна была знать.
   - На урок истории. Время познакомиться с другими.
   Я вышла на улицу, нервничая. Борл поднялся, широко расставил ноги и зарычал, показывая розово-черные пятнистые десны. Я щелкнула на него зубами.
   - Хватит, - резко произнес Телдару, возможно, нам обоим. Он уже шел, и я скорее догнала его (Борл бежал позади, все еще низко рыча). Мы остановились у здания, гнездившегося в изгибе стены. В нем было два этажа и большая дверь. Перед входом росло высокое дерево, чьи ветви касались ставней верхних окон. Внутри был коридор, гладкие, неровные ступени и сумрак, из-за которого я замедлила шаг.
   - Вверх, - сказал Телдару, взял меня за руку выше локтя и подтолкнул вперед, к лестнице, опасно перекошенной, стертой и исхоженной вдоль и поперек поколениями студентов-провидцев. Когда мы добрались до верхнего этажа, он положил руку мне на спину так, как когда мы выбирались из борделя, и постучал в зеленую дверь. Она открылась. К нам повернулись головы и глаза.
   - Мастер Телдару. - Учителем была низкая полная женщина с седыми волосами, собранными в нескладный пучок. Я увидела высокий стол, полки с книгами, открытое окно, за которым было множество голых ветвей. Все четыре ученика сидели вокруг стола. Перед каждым лежали книги: тонкие, с большими яркими картинками у двух мальчиков и толстые с текстом у старших девочек. Рядом были листы бумаги, перья и чернила. У меня вспотели ладони, и я прижала их к платью.
   - Мы вас не ждали! Но входите, конечно же. Мы только что повторяли двенадцать законов Палерической эры... - Ее черные глаза прыгали с Телдару на меня и обратно. Она явно не хотела таращиться, как ученики, но не могла устоять.
   - О, - сказал Телдару. - Палерическая эра. Великолепно. - Я слышала в его голосе улыбку. Теплый, расслабленный тон, и ученики улыбнулись, хотя все, кроме Селеры, опустили глаза к книгам или рукам. - Простите за вторжение, но я привел к вам новичка. Наверняка вы видели ее во дворе. - Я подумала, что он тоже мог наблюдать, как они разглядывали меня и шептались. "Теперь я одна из них", подумала я, ощутив рвение и еще один укол страха.
   - Ее зовут Нола. Ее сила так велика, что какое-то время она болела, но теперь поправилась. Вместе с вами она будет изучать историю.
   Пауза. Младший мальчик поерзал на стуле. Селера накрутила на указательный палец длинный светлый локон.
   - Только историю? - спросила учительница.
   - Да. - Он погладил мою спину. Мне хотелось вывернуться и закричать: "Как? Теперь, когда я, наконец, здесь, ты не разрешишь мне учиться вместе с остальными?" Вместо этого я медленно краснела, чувствуя движение его пальцев.
   - Как я уже говорил, она очень сильная. На самом деле, она и сама могла бы обучать вас кое-каким дисциплинам. - Он сдавленно усмехнулся, что было похоже на ворчание Борла. - Так что учить Нолу прорицанию буду я.
   Селера перестала играть волосами. Ее изумрудные глаза округлились. Я ощутила триумф, уничтожающий все остальное, и чуть улыбнулась ей.
   - Оставляю ее вам. Госпожа Кет, вы не могли бы выйти со мной на пару минут?
   - Конечно. Дети, запишите законы восемь и двенадцать, не заглядывая в текст.
   Она вышла вместе с ним.
   Я подошла к столу. Под него был задвинут еще один стул; я вытащила его и села между Селерой и младшим мальчиком.
   - Как вас зовут? - спросила я, взяв перо и бумагу. Мой голос был ровным, но сердце колотилось изо всех сил. Возможно, мои руки тоже задрожат, и я пролью чернила, размазав их так, что никто не сможет прочесть ни слова.
   - Кажется, госпожа Кет велела нам писать. - Селера сердито посмотрела на учеников. Мальчики отвернулись, а девочка взглянула на нее с глубоким равнодушием.
   - Да, - сказала я и окунула перо в чернильницу Селеры.
   Я знала, что напишу при первой же возможности. В последние дни я не раз повторяла эти слова:
   "Я пленница Телдару. Он использует прорицание для зла и проклял меня, чтобы я никому не рассказала. Передайте это королю. Прошу, помогите мне".
   Я не ожидала, что мне поверят, но надеялась, что они приведут короля Халдрина. Я бы написала больше, однако сейчас должна была сделать все, чтобы он просто пришел.
   Я опустила перо, сознавая, что все сейчас смотрят на меня. Моя рука задвигалась, и на бумаге возникли буквы, темные и влажные.
   Телдару Телдару Телдару Телдару
   Селера хихикнула.
   Телдару Тел
   - Что ж. Кажется, особая ученица мастера Телдару хочет узнать у него не только законы прорицания.
   Я отложила перо. Свернула бумагу пополам, потом еще раз. "Конечно, - думала я, чувствуя уже знакомое онемение. - Конечно, он подумал и об этом: он ведь должен был убрать от меня всё..." В онемении чувствовался теплый пульс, воспоминания о другом Пути, которого я не знала до того, как он исчез. На миг я опустила голову, спрятав лицо за чистыми волосами.
   - Ну ладно, - сказала другая девочка рядом с Селерой. Всю ее покрывали веснушки (даже руки), глаза были серыми, а тонкие волосы - каштановыми. Она выглядела нескладной, лет четырнадцати, но казалась старше; много округлых углов без плавности и изгибов. - Меня зовут Грасни. - Она кивнула так, словно мы только что заключили деловой договор. Я кивнула в ответ.
   - Грасни нудная и докучливая, - сказала Селера. - Вы с ней быстро сойдетесь.
   - Кажется, госпожа Кет велела нам писать, - сказала Грасни высоким ворчливым голосом, подражая Селере. Та нахмурилась, мальчик слева от меня поежился, но тут вернулась госпожа Кет, и мы склонились над бумагой.
   "Восьмой закон Палерической эры", написала я, и знакомое онемение сменилось знакомой болью.
   Этой ночью я сбежала.
  

***

  
   Под накидкой я спрятала самую большую стеклянную бутылочку. Тяжелую, с широким и толстым основанием. Кроме того, она была красной, и это казалось важным, хотя в темноте я не видела цвета.
   - Помогите... господин стражник. Помогите, - проговорила я тонким и слабым голосом, прислонясь к дверному проему и пряча обе руки под накидкой, словно у меня болел живот.
   За дверью стояла темнота. Среди черных ветвей виднелись звезды, но луны не было. Я видела только белый пар своего дыхания.
   - В чем дело? - Он тоже был темным, хотя по мере приближения я заметила серебристый блеск его глаз. Вопреки обычаю, заведенному Телдару, у стражника была борода. Я немного пожалела о том, что собиралась сделать.
   - Мне плохо. - Я рыгнула - болезненный звук, который не вызвал рвоты, но был убедителен. - Мне надо... - Я согнулась пополам.
   - Ладно, ладно, - поспешно сказал он. - Я тебя отведу.
   Я поплелась за ним к его посту. Он поднял фонарь (довольно слабый) и довел меня до уборной. Войдя внутрь и захлопнув за собой дверь, я подумала, что ночью здесь воняет не так сильно.
   В ожидании я выпрямилась у стены. В поднятой руке была бутылка. Я считала удары сердца - двадцать, - прежде чем стражник постучал.
   - Давай, - сказал он. - Выходи.
   Еще пятнадцать ударов.
   - Эй... Нола. Выходи, или войду я.
   Еще пять, и дверь приоткрылась. К счастью, он не распахнул ее настежь, поскольку за ней стояла я, а чтобы мой план сработал, страж должен был проявить осторожность. Я испытала облегчение и сожаление, ясное, внезапное, глупое - вот он, прямо передо мной, его голова и шея, - и изо всех сил стукнула его бутылкой.
   Он упал на живот, удивленно застонав. Когда я переступила через него, он попытался перевернуться на бок, но я ударила его ногой по лбу, и он вновь упал. Я выскочила наружу и бросилась во тьму между деревьями. Я бежала так, словно бегала здесь прежде, перепрыгивая через корни и скользя по хрустящей траве, направляясь к башне, мерцавшей красно-оранжевым светом. Я слышала только собственные шаги - никто не кричал, никто меня не преследовал.
   У двойных дверей башни я замерла. Прислонилась к камню, делая долгие, постепенно затихающие выдохи. "Думай. Думай. Эта часть будет сложнее..."
   Открыв двери, я увидела коридор с факелами на стенах. Ни единого охранника. Я вошла, закрыла за собой двери и направилась вперед - быстро, но не слишком. Я немного помнила это место и знала, что в конце коридора будет лестница, потом еще несколько дверей и стражник. Так оно и оказалось. Я встала, глядя на него. "Думай, Нола, думай..."
   Я вбежала в яркое помещение. Он увидел меня почти сразу и выпрямился, хотя меч не вынул.
   - Вы должны идти! - закричала я. - Стражник во дворе прорицателей!.. На него напали!
   Мгновение он смотрел на меня, а потом побежал туда, откуда пришла я. Я открыла дверь и слетела по длинной лестнице на улицу. После башни здесь казалось очень темно, а я бежала быстро; несколько раз я поскользнулась и чуть не упала, неуклюже взмахнув руками. Внизу стояли группы людей, но я пробежала мимо них и мимо стражников, сгрудившихся у телеги в главных воротах. Мои туфли стучали по мостовой. Я мчалась по аллее, отходящей от главной улицы. Она была узкой, сырой и темной, поэтому я замедлила бег и пошла вдоль грубой деревянной стены. Аллея сворачивала вниз.
   "Да, - думала я, - уведи меня от него, уведи меня на улицу, которую я знаю, туда, где бордель, чтобы я нашла Бардрема. Мы покинем город вместе, и однажды, когда состаримся, он напишет об этом стихотворение..."
   Впереди замерцал свет. Я ускорила шаг, сжимая руки, чтобы согреться. Там, где аллея выходила на улицу, стучали копыта пони. Я выглянула за угол и увидела замок, возвышавшийся надо мной на фоне небес. Я смотрела на башни дворцовых ворот, на стены, и думала: "Нет, это невозможно, я же бежала вниз, отсюда..."
   На этот раз я пошла по главной дороге. Опять вниз, оглядываясь через плечо до тех пор, пока могла разглядеть черные тени флагов на воротах. Я подышала на ладони и обняла себя. Навстречу шла женщина с коромыслом и двумя ведрами, и я отошла в сторону, чтобы ее пропустить. Когда она прошла, и я вернулась на середину улицы, замок был прямо передо мной.
   Я остановилась. Все передо мной плыло, словно я начинала погружаться в видения. Пошатнувшись, я развернулась назад и вновь увидела замок - зеркальный и настоящий, или может ни тот, ни другой? С обеих сторон ко мне шли люди. Четверо стражников, а впереди - тот, кого я ударила. Его левый глаз полностью заплыл. Я вертелась на месте, но бежать было некуда. И даже если бы было, у меня слишком кружилась голова.
   - Нола, - тихо сказал бородатый, когда другие за его спиной остановились. Он так крепко взял меня за плечи, что я вскрикнула. Его рот почти касался моего уха. - Он предупреждал, что с тобой будет непросто.
   - Нет. - Прошептала я и попыталась вывернуться из его больших рук, но тщетно. Не только потому, что он крепко держал меня; замок был там, где его быть не должно. Повсюду.
   - Идем назад, безумная девица, - сказал он. - Мастер Телдару ждет.
  

***

  
   Он не приходил до рассвета.
   Я услышала его после долгих часов тишины. Это стало облегчением: его шаги, его голос, что-то говорящий стражнику у двери. Я села на краю кровати, взяв одну из тряпичных лошадей. Подумала о Ченн.
   На этот раз вместе с ним вошел Борл. Телдару держал фонарь, чей свет отражался от его поясной пряжки и оскаленных зубов пса. В его пасти что-то было, что-то металлическое. Они остановились в дверном проеме и посмотрели на меня.
   - Что ж, Нола, - наконец, сказал Телдару. Мышцы моих рук, обхвативших лошадь, болели, но я только крепче сжала ее. - Ты все еще не ценишь того, что я для тебя сделал. Ты пытаешься бросить мне вызов, хотя я обещал снять проклятие, если ты подчинишься. - Он шагнул ко мне, и я отпрянула. - И ты, очевидно, не слишком в него поверила. Ты никогда меня не оставишь. Я связал твои Пути так, чтобы это стало истиной. Возможно, теперь ты поняла? Можешь пытаться сбежать, но твои ноги всегда приведут тебя обратно ко мне.
   Я вспомнила аллею и замок, ждавший с обоих концов улицы. Меня затошнило.
   - И все же, - продолжил он, - хоть ты и непослушная, я кое-что тебе принес. То, чего тебе может не хватать.
   Между пальцев он держал нечто маленькое и бледное. Он бросил это на кровать, и я, сама того не желая, протянула руку. Бумага. Маленький листок, сморщенный по линиям сгиба, теперь был раскрыт.
   - Помнишь это? Ты должна: это было в твоем платье, том, розовом, в котором ты сюда пришла. Помнишь?
   "Ты просто красавица помоги!"
   Я кивнула.
   Он свистнул, и ко мне подошел Борл. Он разжал челюсти, и металлическая вещь, которую он нес, упала.
   - А это, моя дорогая? Это ты помнишь? - Я взглянула. Я знала, но не понимала, и ждала, не в силах пошевелиться. - Давай, - сказал он. - Подними.
   Нож Бардрема, тот маленький кухонный нож, которым он поклялся убить убийцу Ченн. Тот, над которым я посмеялась, думая о черных беспокойных глазах Орло и его широких плечах. Я подняла его, повертела в руках и увидела на стали темные полосы.
   - Он тоже бросил мне вызов, этот твой Бардрем. - Телдару покачал головой, улыбаясь. - Закричал "Орло!" и бросился на меня, но слишком поздно.
   Мое дыхание прервалось.
   - Ты его убил, - сказала я. Кровь на клинке размазалась под моими пальцами.
   - Нет. Зачем совершать такую глупость? Он жив. Но если ты сделаешь глупость и попытаешься вновь от меня сбежать, он умрет. Умрет, Нола. Понимаешь?
   Я не кивнула, ничего не ответила, но он склонился ко мне и произнес:
   - Вот и хорошо. - Забрал нож из моих рук. - Будем считать, что мы закончили с глупостями.
   Он провел большим пальцем по моей щеке и по лбу. Склонился еще ближе и прошептал: "Спокойной ночи", коснувшись губами моих волос. Борл ворчал у двери.
   Он оставил дверь открытой. Я смотрела туда, в пустоту, пока на пороге, через несколько минут или часов, не появился кто-то другой.
   - Можно войти?
   Я моргнула и услышала собственное "да".
   Передо мной стояла Грасни. Ее веснушчатые руки мяли большое коричневое платье.
   - Я слышала... - начала она и прочистила горло. - Вчера вечером мы все слышали о той суматохе с тобой и стражником. Никто нам не говорил, что произошло, и я не собираюсь тебя расспрашивать - просто хочу сказать, что мне жаль. Тебе, наверное, здесь грустно и одиноко. Я знаю, каково это, поэтому решила сделать тебе подарок.
   Она положила что-то на кровать, туда, куда Телдару бросил записку. Я вытянула руку и почувствовала холодный металл.
   - Это для волос, - поспешно сказала она, когда я взяла из кучки пару бронзовых заколок с бабочками и положила на ладонь. - Мне показалось, что они тебя немного повеселят. Их подарил мне брат, а я по нему очень скучала, когда только сюда пришла. Из моих волос они всегда выпадают, но твои гораздо красивее, а вчера в классе они все время падали тебе на глаза, вот я и подумала, что тебе они пригодятся больше. - Она глубоко вдохнула и выдохнула.
   Я посмотрела на нее.
   - Спасибо, - ответила я тихо, чтобы скрыть в голосе дрожь. - Поможешь?
   Она собрала толстую прядь моих волос, отвела ото лба, искусно завернула ее и заколола булавкой. Она проделала это еще трижды, потом отошла и склонила голову набок.
   - Ну, - сказала она, - выглядишь ты очень мило. Селера будет ревновать.
   Она улыбнулась, и несмотря на записку, нож и дорогу, которая никогда меня отсюда не уведет, я улыбнулась в ответ.
  

Глава 22

   Иногда я смотрю на бумаги перед собой и удивляюсь. Я должна к ним привыкнуть, привыкнуть к руке, которая держит перо и чертит формы - отражения моих мыслей. Слова, тысячи слов, и ни одного лживого. Каждое "Телдару" намеренное.
   Интересно, что желание произносить правдивые слова значительно слабее, чем желание писать их. После той первой попытки я никогда ничего не писала, кроме уроков, но речь изливалась из меня каждый раз, когда об этом кто-то просил. Я страшно устала себя слушать.
   А теперь? В камине разгорелся огонь, я только что поела, не устала, животные и младенец спят - что дальше?
   Полагаю, то, что кажется смешным и пугающим одновременно.
   Я привыкла.
  

***

  
   Я привыкла почти ко всем сторонам своего заключения. Отчасти потому, что Телдару (к моему большому удивлению) был далеко, вел себя отстраненно, и я начала наслаждаться жизнью. А кроме того, вы можете привыкнуть ко всему, если у вас нет выбора.
   Шли годы. В обществе Телдару держал меня рядом, но почти никогда не приходил один, и мне было так легко, что я не задавала вопросов.
   - Не думай, что я о тебе забыл, - сказал он мне однажды. Мы прогуливались вокруг пруда; как обычно, я чувствовала на себе взгляды учеников, открытые или косые, любопытные, злобные или восхищенные. Привыкнуть к этому было нетрудно. - Я не забыл, что мы должны сделать. Просто есть вещи, которые я сперва должен попробовать один. Планы надо строить внимательно и осторожно.
   - А ты не можешь быть внимательным и осторожным, если рядом я? - Тогда мне было около семнадцати. О пышных кудрях Селеры я могла только мечтать, но отрастила такие же длинные волосы - густые, рыже-золотистые, они рождали в ней ревность.
   - Нет, госпожа Чаровница, не могу. - С улыбкой он наклонился ко мне.
   Грасни, должно быть, сказала Селере: "Наверняка он так повернулся, чтобы лучше тебя видеть. Точно, Лера: его пальцы шевельнулись! Он шлет тебе тайное послание!"
   - Скоро твое время придет, - сказал он мне. - Не сейчас, но скоро.
   Я привыкла это слышать, но не верила. В конце концов, шли годы. Какие бы отвратительные опыты он не ставил, возможно, они ему не удавались; возможно, он понял, что его мечты несбыточны, и просто не хотел в этом признаться.
   Мне было хорошо. Люди мне завидовали. Страх, отвращение и злость остались в воспоминаниях. Я дружила с Грасни. Бутылочки и игрушки Ченн, даже записка Бардрема - я смотрела на них, но не думала. Короля Халдрина я видела редко, но когда он приходил в школу, то всегда обращал на меня особое внимание. Обо мне спрашивает король Сарсеная! В его королевстве был мир, мир и процветание. Возможно, Телдару забыл. Наверняка.
   Я умудрилась привыкнуть к прорицанию, измененному проклятием, и он редко просил меня его использовать. Я боялась, что он заставит меня прорицать при дворе, но мои опасения не оправдались. Он велел обучать новичков (со временем их становилось все больше), а иногда приводил стражника или посудомойку, и восторг от прорицания уменьшал горечь от лживых слов. Это были невинные слова - так я себе говорила. Слова триумфа, когда я видела поражение; слова печали, когда видела радость. Мелочи, думала я, если вообще об этом думала. Ничего, что могло бы изменить глобальный Узор.
   Но однажды весенним вечером ко мне пришла Грасни и попросила прорицать для нее.
   Селера делала это годами. Это была игра, в которую она играла, не понимая правил, потому что ей нравилось, как в тот первый раз, когда я была безумной девочкой, рассказавшей ей о светловолосых детях с черными глазами. Она никогда не предупреждала о своем приходе - просто появлялась у дверей. Если со мной кто-то был (что случалось редко), она прогоняла их властным словом и взмахом красивой руки.
   Она не сразу просила меня прорицать. Нет, сперва она должна была поговорить о Телдару.
  
   - Вчера он меня поцеловал. На кухне. Расплел мои волосы, обернул ими ладони и понюхал.
   - Как мило, Селера.
  
   - Вчера вечером он уложил меня на траву, развязал лиф и целовал грудь.
   - И она ему понравилась?
  
   - Наконец, наконец-то, Нола! Он разбудил меня нежным поцелуем и был во мне; он двигался так медленно...
   - Да, да, это замечательно, только не надо подробностей.
  
   В тот последний раз я быстро потеряла терпение, но в других случаях все происходило дольше. Это была часть игры: Селера болтала о том, как именно он ее любил - в каком кресле, у какого дерева, - и ждала, когда я начну огрызаться. Я всегда это делала, вопреки решению, которое принимала, когда она входила в комнату. Я говорила себе, что огрызаюсь, потому что она невыносима, но за гневными словами было нечто другое, другие слои. Однажды я швырнула в нее бутылку, и она расхохоталась. Когда она ушла, я расплакалась и порезала пальцы о синие осколки, собирая их с пола.
   После того, как она добивалась желаемого, огорчив или разозлив меня, Селера прислонялась к спинке стула (она всегда садилась на стул) и открывала крышку стола, где лежали мои восковые палочки и банки с зерном. Она мило улыбалась, пока я на нее смотрела, и мы обе не двигались, зная, что будет дальше.
   - А теперь, Нола, прорицай для меня. Скажи, что меня ждет.
   Она понятия не имела, почему я не могла ей отказать. Возможно, она думала, что я попросту на это не способна. А может, она вообще об этом не думала. Важно было лишь то, что она получала желаемое.
   К этому я не могла привыкнуть. Каждый раз, когда я брала банку с зерном или воск, все внутри меня сжималось. Иногда мои руки дрожали, и она никогда не упускала возможности обратить на это внимание.
   - Приятно видеть, что тебя так и переполняет желание прорицать.
   - Переполняет старая свинина, которой мы ужинали.
   Единственным утешением было то, что хотя слова, которые я ей говорила, были светлыми и приятными, видела я только тьму. Игранзи и Телдару учили меня рассказывать о самых сильных образах, если их было много, и я не знала, какой подходит больше. Но в видениях о Селере не было разницы - как я могла выбирать? Череп, огонь, наводнение, глаза с кровавыми слезами...
   В них не было ни младенцев, ни музыкальных шкатулок, ни лебедей, но именно об этом я рассказывала своим проклятым голосом и внутренне улыбалась, думая о своих истинных видениях. Улыбалась, хотя сейчас меня передергивает от этих воспоминаний.
  

***

  
   Тем весенним вечером, когда пришла Грасни, Селера уже уходила.
   - Сегодня она великолепна, - сказала Селера, махнув на меня рукой. - Наверняка она расскажет тебе что-нибудь впечатляющее, если ты осмелишься попросить.
   Я фыркнула. Грасни никогда не пришла бы ко мне ради прорицания. Она считала, что провидец не должен просить о том, чтобы кто-то смотрел его Узор: так говорили наши учителя, объясняя важность чистоты видения и сохранения силы. Селере нравилось нарушать правила. То, что Телдару знал об этом и даже поощрял, делало нарушения еще слаще.
   Грасни верила, что видящий и видения должны быть отделены друг от друга. Она утверждала, что не хочет знать, куда ведет ее Путь. Она делала выговоры молодым ученикам, если мы находили их с кастрюлями воды и шариками воска, украденными из классной комнаты или из наших столов.
   - Я знаю, что вы собираетесь сделать, - говорила она своим мягким, ворчливым голосом, а они съеживались при виде нас. - Но вы не должны. Все, что вам требуется знать о своем Пути, это то, что вы прорицаете другим людям. Вы отдаете, а не берете. Вы слишком важны. Понятно?
   Селера брала. И просила меня ей помогать. Грасни никогда так не делала. До того вечера.
   Но прежде она спросила:
   - Почему ты все время ее пускаешь?
   Селера ушла, оставив после себя аромат духов, которые отец присылал ей в крошечных пузырьках из далекой страны, где не было дождей. Духи пахли как срезанные и подгнившие цветы. После прорицания, когда все мои чувства обострялись, запах казался невыносимым.
   - Она меня развлекает, - ответила я, едва ворочая языком.
   Сегодняшние видения были беспорядочны, как всегда: отрубленная рука с изумрудами вместо ногтей; волк с кошкой в зубах. "Яблоня, - сказала я. - Женщина, танцующая у реки".
   Я ждала от Грасни уже привычных резких и насмешливых комментариев, но она молчала. Она села, потом встала, подошла к кровати и вернулась к окну. Она смотрела на листья в лунном свете - после долгой, морозной зимы все они, наконец, раскрылись, - а потом вернулась к кровати. Я наблюдала за ней, вновь поражаясь тому, как плохо сидит на ней одежда. Она была цветущей молодой женщиной - тогда нам исполнилось девятнадцать, - но ее платья были слишком большими и бесформенными. (Однажды Селера сказала, чтобы она прекратила воровать из замка занавески). Глядя на Грасни, я всегда начинала чувствовать себя лучше, хотя из-за этого мне было стыдно.
   - Грасни, перестань ходить туда-сюда.
   Она развернулась; ее платье приподнялось и медленно опустилось.
   - Извини. Я просто...
   Прежде я никогда не видела, чтобы она не могла найти слов.
   - Грасни, что?
   Она подняла веснушчатую руку и закрыла ладонью глаза.
   - Я хочу, чтобы ты для меня прорицала.
   Я засмеялась, она - нет.
   - Нола. - Она все еще не опускала руку, закрывая все, кроме рта. - Не усложняй еще больше.
   - Я... ладно. Это... - Теперь мне было трудно подобрать слова, а в животе стало холодно и тяжело. - Это как-то связано с твоим братом? - Я знала, что он присоединился к группе повстанцев в северном Лорселланде, чьи правители запрещали народу прорицать и даже говорить об этом. Грасни рассказывала мне о вещах, о которых иначе я бы не узнала: о политике, несправедливости, насилии и скандалах за нашими стенами.
   - Нет, это... - Она опустила руку. Ее глаза сияли, но не от смеха - от голода, который делает людей беспомощными и жадными. - Кое о ком другом - об одном стражнике. Силдио.
   - Мужчина. - Мой голос оказался жестче, чем я ожидала, но внутри все похолодело. Я без зазрения совести использовала свои проклятые глаза и слова, прорицая для Селеры и других людей, которых я не знала и о которых не беспокоилась, но Грасни? - Ты хочешь, чтобы я смотрела твой Узор и Путь из-за мужчины?
   - Знаю, я тебе даже не намекнула, никогда о нем с тобой не говорила, но мне было слишком стыдно; меня волнуют серьезные вещи, я сильнее, умнее, чем все это - но на самом деле нет, Нола. - Она глубоко вздохнула и подняла глаза к потолку. - Пожалуйста, не смотри на меня так, словно я отрастила хвост. Не заставляй меня еще и клыки отращивать. Тогда я начну говорить глупости, и...
   - Подумай об этом, - сказала я. - Подумай о правиле, которое ты нарушаешь и о котором всегда напоминаешь детям. "Вы для этого слишком важны" - помнишь?
   - Когда это ты беспокоилась о правилах?
   - Речь не обо мне! Речь о тебе, о том, что важно для тебя! А кроме того, ты всегда высмеивала девушек, которые приходили к тебе и спрашивали о любви.
   Она улыбнулась так, как я никогда раньше не видела - едва заметно и осторожно.
   - Что ж, теперь пришла твоя очередь смеяться.
   - Грасни, пожалуйста! - Еще одна мольба, хотя я понимала, что толку от этого не будет.
   Из складок широкого платья она вынула медное зеркало. Оно было маленьким (уместилось на ладони). Десять лет назад Грасни привезла его сюда из дома. С ним она прорицала в свой первый раз, когда об этом попросил ее брат (у него не было дара, но он отчаянно его хотел). Она передала мне зеркало, и я его взяла. Провела пальцами по краям и, несмотря на страх, ощутила живое предвкушение.
   - Скажи мне, Нола, - произнесла Грасни. - Скажи, куда приведет меня Путь.
  

***

  
   После Селеры образы Грасни были яркими. Цветы ликаса и водопад, улыбающаяся женщина и толстые пальцы младенца. Здесь были тени, но лишь по краям.
   Когда яркость ушла, я подняла глаза. Грасни прислонилась к стене. Она была бледной; темно-красные и коричневые веснушки выглядели серо-синими. На коже плясали и другие пятна, остатки моего видения, которые скоро должны были исчезнуть вместе с головокружением. Я хотела улыбнуться, попыталась, но ничего не вышло.
   "Ты будешь счастлива".
   - Я видела море теней. Грозовые облака и молнии.
   Ее плечи опустились.
   "Ты обрежешь волосы: они будут короткими, кудрявыми, и тебе это пойдет".
   - Пустая колыбель.
   "О нет. Пустая колыбель? Она никогда в это не поверит, решит, что я преувеличиваю, чтобы над ней посмеяться". Но она отвернулась. "Нет, это неверные слова, это ложь".
   Как правда могла так громко звучать у меня в голове и не вырываться наружу? Где пути, которые он изменил и обрезал? Я должна была их найти. Я потянулась внутрь, чтобы увидеть, почувствовать, но там не было ничего, кроме белой боли. Это происходило при всех моих попытках, и я останавливалась - до сегодняшнего дня. Но теперь это было важно: она - мой друг.
   - Море теней, - Грасни вновь улыбалась. Эту улыбку я знала: ее кривая "ну конечно". - Кажется, я поняла, где это. Обещаешь меня там навестить?
   - Грасни, - сказала я, - прости, - хотя она все равно не понимала, что я имею в виду.
   А потом с внезапностью, уничтожившей головную боль, я поняла, что должна сделать.
   - Теперь моя очередь.
   Она нахмурилась.
   Я встала, подошла к ней и вложила в руки зеркало.
   - Возьми. Посмотри мой Узор, как я смотрела твой. С того самого утра, как ты пришла ко мне с бабочками-заколками, мы все делали вместе. - Мое возбуждение было как ветер, вырывавший слова изо рта. Почему я не подумала об этом раньше? Почему? Неужели я стала такой ленивой и довольной лишь потому, что жила в замке (а не в борделе и тем более не дома), потому, что у меня был друг, а король знал мое имя? Потому, что я тоже не хотела нарушать правила прорицания?
   "Нет, - сказала я себе, сжимая дрожащие руки, словно это могло меня успокоить, - просто время еще не пришло. Грасни должна была показать этот Путь, и сегодня она это сделала. Все идет, как должно, и я рада".
   - Я скажу тебе то, что говорила детям, - ответила Грасни. - Ты отдаешь, а не берешь. Не делай этого только потому, что так сделала я.
   - Нет, это не поэтому. Правда, я хочу, чтобы ты посмотрела. Мне нужно. Пожалуйста, Грасни. - Опять эти слова. Я затаила дыхание.
   Она долго не сводила с меня глаз. В тишине пела птица. Скоро в молодой траве появятся яичные скорлупы, а иногда и сами птенцы, выпавшие из гнезда прежде, чем их крылья успели вырасти.
   - Дело не в мужчине? - наконец, спросила она. - Потому что хотя бы у одной из нас должны быть возвышенные мысли.
   Она хотела, чтобы я посмеялась.
   - Может быть, - сказала я. - Не знаю.
   Она кивнула. Еще раз взглянула на меня серо-карими глазами и села на стул, держа зеркало в левой руке.
   - Скажи мне. - Так странно было говорить эти слова. Даже их звучание было необычным. Я часто слышала их, но теперь они казались мне новыми. - Скажи, что меня ждет.
   Она склонила голову. Я видела ее глаза: зеркало было маленьким и таким старым, что отражение кривилось и расплывалось. Я отошла. Голова кружилась сильнее. Ноги уперлись в кровать, и я резко села. Прежде только Телдару делал это для меня (со мной), и я не могла сказать об этом Грасни. Я не могла сказать ей ничего важного - но может быть, теперь она увидит? Может, мне не понадобится голос, перо, чернила и бумага. Я вцепилась пальцами в грубую гриву тряпичной лошади и ждала, когда она поднимет глаза.
   Когда она посмотрела на меня, ее глаза были черными. Я не ожидала, что удивлюсь - так было всегда, когда провидцы погружались в видения. Но Грасни видела Иной мир - мой, - и я с шумом выдохнула, отодвигаясь. Она смотрела на меня; шуршали листья, пела ночная птица, а мое сердце стучало в надежде, заглушая любые звуки. Она не двигалась, пока черный цвет не ушел, сменившись карим, и мигнула. Ее рот раскрылся, ноги вздрогнули, и зеркало выпало, звонко ударившись о пол.
   - Грасни? - Мой голос сорвался.
   Она облизала губы. Я подумала, что ей надо попить из кувшина у кровати, но не могла шевельнуться.
   - Скала, - произнесла она хриплым шепотом. - Скала с торчащими ветвями, обожженными, черными и голыми. Не знаю, где я была. Это не твое прошлое и не твое будущее. Это... сейчас? - Она встала, но не выпрямилась; ее спина была сгорблена, как у старухи.
   Я тоже встала и бросилась к ней. Старуха и пьяная - прекрасная пара.
   - Ты кого-нибудь видела? - спросила я. - Кого-нибудь живого? Ты поняла, что... - Но слова застряли в горле, слишком близкие к невыразимой истине. Я протянула руки, но не успела ее коснуться: она попятилась назад.
   - Что с тобой такое? - воскликнула она, повернулась и выбежала прочь. Я едва успела заметить ее слезы.
   "Теперь никогда не будет, как раньше", подумала я и была права.
  

Глава 23

   Грасни вернулась в мою комнату неделю спустя. Стоял сырой весенний вечер, и она замерла в дверях.
   - Ты промокла, - сказала я, стараясь говорить обычным голосом. Я страшно скучала, но не хотела, чтобы она это слышала. - У тебя волосы прилипли к шее. И на пол натекло... Грасни, заходи. Посиди со мной.
   Она не смотрела на меня во время занятий по истории, не смотрела, когда мы объясняли инструменты видения "малышам" (как мы называли младших учеников), и не смотрела сейчас.
   - Я не могу спать, - сказала она хриплым, чужим голосом. - Боюсь, что если усну, увижу это место. Но я все равно его вижу, даже когда не сплю. Оно здесь, в голове.
   - Ты же знаешь, такое иногда бывает с сильными видениями. Нужно несколько дней...
   - Я рассказала госпоже Кет. - Теперь она смотрела на меня. Ее глаза блестели. "Опять слезы? - подумала я, и мое зрение помутнело от ярости и страха. - Телдару, я тебя убью".
   - Я должна была, Нола. Прости. Я думала, это меня немного отвлечет, ослабит образ, если я им поделюсь. Но нет.
   - Зайди, - сказала я, хотя вряд ли этого хотела. Что я могла сказать? "То, что ты видела, сделал Телдару" превратится в "Дождь полезен для цветов".
   - Нет. - Она уже поворачивалась. От ветра пламя в моем очаге метнулось в сторону, а босые ноги обрызгал дождь.
   - Ты пять лет была моим другом, - сказала я. Я повторяла эти слова, сидя в одиночестве. - Я тот же самый человек, и неважно, что ты видела. - Я прерывисто вздохнула. - Кто еще поможет мне бороться с Селерой? Ты единственная, кто это умеет.
   Грасни почти улыбнулась - или мне хотелось так думать. Она медлила, стоя между дождем и огнем очага. Потом покачала головой, сказала:
   - Нет. Прости, Нола. Я не могу, - и убежала. Опять.
   Позже тем вечером до меня дошло: надо было спросить о реакции госпожи Кет, что она сказала или сделала. Но долго размышлять об этом не пришлось - на следующий день ко мне пришел Телдару.
   - Идем, - сказал он. Он был там, где прошлым вечером стояла Грасни. Сейчас светило солнце. Всё (его волосы, листья, небеса у него за спиной) было ярким. Я смотрела на него и не шевелилась.
   - Вставай, Нола, или я позову Селеру и велю ей идти с нами.
   - Да закончится твой Путь в муках, - любезно сказала я, - и поскорее. - Потом встала, потянулась и наклонилась за туфлями.
   - Тебе нужна обувь покрепче, - сказал он. - Идти далеко.
  

***

  
   Телдару надел одну из своих лучших рубашек, темно-синюю, с вышитыми серебряной и золотой нитью спиральными узорами. Плащ был золотистым и словно пульсировал под лучами солнца. Справа от него шел Борл. Таким был великий Телдару, которого прекрасно знали в городе. Я видела, как люди таращатся на него и шепчутся между собой. Группа девушек у колодца завизжала. Телдару замер, повернулся к ним, и они сгрудились, вцепившись друг в друга. Он вытащил из-под плаща тонкую ветвь ликаса и протянул одной из девушек в центре - невысокой, полной, с гладкими коричневыми волосами и блестящей от пота кожей. "Госпожа", произнес он звучным голосом и улыбнулся, когда она взяла ветку и поднесла бело-розовые цветы к лицу. Идеальная улыбка "я только твой".
   Мы отошли, и девушки сразу начали шептаться. Я обернулась; теперь они смотрели на меня, и все во мне наполнилось гордостью и стыдом.
   - Значит, ты всегда носишь с собой цветы, - сказала я. - На всякий случай.
   - Да, - ответил он, улыбаясь уже кому-то другому.
   На широкой дороге в восточной части города, где жили богатые купцы, к нам подбежал маленький мальчик и подарил цветок. Телдару приколол его к плащу. В нижнем городе, где жили бедняки, на узких грязных улицах, пахнувших гнилью и помойками, о чем я хорошо помнила, было много детей. Он давал монеты каждому, даже когда из переулков и домов начали сбегаться другие, крича от восторга и протягивая грязные руки.
   - А мне, о высокочтимый мастер Телдару? - сказала я, соединяя ладони в чашу. Дети остались позади. Он не ответил, быстро шагая к выцветшим палаткам городского рынка. Добравшись до ларьков (я едва поспевала, стараясь беречь дыхание), он замедлил ход и взял меня за руку.
   - Посмотри, Нола. Что ты видишь?
   Рваные ткани палаток, выгоревшие старые доски, на которых лежит соленая рыба или фрукты: бледный ликас, собранный слишком рано, незнакомые алые плоды. Женщины в таких же изношенных платьях; их лица под ярко-зелеными и оранжевыми платками. Как у Игранзи.
   Он видел, куда я смотрю.
   - Белакаонская одежда, - сказал он. - Да. И белакаонские фрукты. Я сделал так, чтобы даже самые бедные наши граждане могли купить вещи, которые ценятся богатыми сарсенайцами.
   Хихикающие девушки у колодца носили в волосах драгоценные камни, вспомнила я. Их талии украшали ленты из яркого материала.
   - Белакао, - сказал он, ни к кому не обращаясь. Я похолодела. "Он ничего не забыл, - подумала я. - Все эти годы он планировал, и я понятия не имею, что происходит за пределами школы".
   - Так ты это хотел показать? - спросила я. - Платки и фрукты? Как ты любезничаешь с девушками и щедр с детьми бедняков?
   Он взглянул на меня. Одного с ним роста, я будто уменьшилась под его взглядом, став девочкой, которая смотрела на него снизу вверх.
   - Отчасти. Ты видишь, что все эти годы я не сидел без дела, и Белакао стал ближе. А он должен стать ближе, прежде чем мы его сокрушим. - Он покачал головой и улыбнулся. - Но есть кое-что еще. У нас много дел.
   Он быстро увел меня с рынка. Если я отставала, Борл рычал и покусывал меня за ноги. Я так старалась избежать его челюстей, что едва замечала, куда мы идем. Только когда Телдару резко остановился, и мне пришлось отойти, чтобы с ним не столкнуться, я подняла голову.
   Мы были у городских ворот. Восточные ворота с большими резными дверьми и круглыми башнями с коническими верхушками, над которыми хлопали зеленые флаги. Они нравились мне больше, чем серебристые, висевшие на южных воротах. Со дня прибытия в замок я проходила через них раз в год, на празднике Пути Раниора. В тот день конца лета весь город словно вымирал. Ребенком я никогда не участвовала в процессии. Хозяйка не позволяла уходить из борделя - во время праздника дела шли в гору.
   Стражи на башнях приветствовали Телдару, и мы вышли на дорогу, которая вилась подобно ленте или змее, как видение Иного мира. Но это была настоящая дорога, мощеная булыжником, забитая телегами и людьми. Мы шли между ними, а они смотрели на нас и шептались. Скоро их стало меньше. Теперь дорога бежала между деревьями и холмами под пустым небом.
   - Ты понимаешь, куда мы идем?
   - Да.
   Прежде я никогда не замечала земель, что тянулись по обе стороны дороги. Во время праздника я веселилась, окруженная не стенами, а знакомыми людьми. Грасни настойчиво держалась за мою юбку, чтобы нас не разделили, юные ученики за нашими спинами глазели по сторонам. Телдару тоже шел рядом, но мне было все равно: под яркими лучами солнца мы пели и смеялись.
   Сейчас здесь было тихо. Только наши шаги, стук когтей Борла по камням, ветер, шевелящий листья, и высокие тонкие травы вдоль дороги. Пару раз у обочины кто-то шуршал, Борл нырял в траву, но Телдару свистом подзывал его обратно, и он возвращался, скуля и пресмыкаясь. Теперь свет бил мне лицо, а позже, когда солнце начало клониться к закату, в плечи и спину. Под этими небесами я казалась себе крошечной.
   - Скажи.
   Первые слова за несколько часов. Я вздрогнула.
   - Что? - Звук казался слишком громким, эхом отдаваясь в ушах.
   - Скажи, куда мы идем.
   Я сглотнула. Мне было страшно, я хотела пить и не знала, сумею ли ему ответить.
   - К гробнице Раниора, - сказала я и в этот момент увидела поворот, место, где начиналась проселочная дорога. Она шла от основного тракта к рощице. За деревьями был луг, который я помнила. Я помнила праздновавших горожан, которые во множестве стекались к каменистому холму, похожему на зазубренный клык. Здесь, на вершине, от рук Огненной Птицы островов погиб Пес Войны. Там же умер и Мамбура: его горло разорвала одна из собак Раниора. Это было место, где покоились кости Раниора и куда раз в год приходили его потомки, чтобы поблагодарить за Узор, который он соткал, и за Узор, который соткал его.
   Подъем был непростым, и люди устраивались у подножия холма, наблюдая за тем, как другие начинают медленное восхождение среди камней и кривых, приземистых деревьев. К единственному камню на вершине вело множество дорог, протоптанных теми, кто стремился ощутить хотя бы часть того, что чувствовал Раниор. В прошлом году мы с Грасни впервые добрались до вершины. Мы вертелись, взявшись за руки, а ветер развевал наши волосы и юбки, разносил голоса. Мир под нами был огромным и крошечным одновременно: толпа народу, дорога, крестьянские поля, сам город с его стенами и замком. Даже замок выглядел игрушечным. Всего лишь несколько пиков из красного камня на фоне небес.
   Вместе с Грасни, зажатая в толпе, я с благоговением смотрела на монумент Раниора. Разглядывая резные линии и спирали Пути героя, я сумела забыть о Телдару за моей спиной. Сумела забыть истории, которые он мне рассказывал, когда я лежала на узком, грязном матрасе и ждала, что он вот-вот вытащит нож и зеркало. Мамбура, Раниор и Телдару - эти слова становились эхом, которое уносил ветер. Теперь я стояла у начала тропы к вершине. Рядом был только он, и каждое его безумное слово звенело у меня в ушах. Будто он произносил их вчера, а не много лет назад.
   Я начала взбираться на холм. Я сделала порядка двадцати шагов, когда он меня окликнул:
   - Госпожа Торопыга, куда ты идешь?
   Я обернулась. По склону скользил ручеек из камней; Борл лаял и прыгал на них.
   - На вершину, - крикнула я. - Где ты сделаешь то, что собирался.
   Он прикрыл глаза ладонью, но я все равно их видела. Черные волны, которые бились бы о мои ноги, позволь я себе слишком долго на них смотреть.
   - Нет, моя дорогая Нола, - сказал он. - Мы идем внутрь, вниз. Под холм. Там я сделаю то, что собирался.
  

** *

  
   Он повел меня вокруг основания холма и остановился у низкой каменной двери. Камень был того же цвета, что земля и разросшиеся растения, и даже когда он счистил плющ вокруг засова, мне было трудно понять ее форму. Он вытащил из-под плаща веревку с ключами, снял их через голову, и я внезапно подумала об Удже и ее клетке. Уджа, принадлежавшая островной провидице. Уджа, которой не нужны ключи.
   - Иди первая.
   Я заглянула в открытую дверь. Шагнула и присела, чтобы посмотреть внутрь.
   - Тут нужен свет, - сказала я. Из-за двери пахло темнотой и землей.
   - Нет, - ответил он. - Это место, где провидцы становятся как их невидящие собратья. Где они спотыкаются на путях и ищут яркий центр, который придаст смысл остальному. Нет, Нола, здесь у тебя только твои глаза.
   Я начала ползти прежде, чем успела испугаться. За спиной я слышала Телдару, слышала скулящего, шумного Борла. Дверь закрылась. Я принялась ощупывать пространство и нашла угол ступеньки; за ней, ниже, была еще одна. Я вытянула руку вперед, ничего не почувствовала и остановилась.
   - Я слышал, твои Пути черны, - сказал Телдару. Его теплое дыхание касалось моей шеи.
   "Госпожа Кет, - подумала я. - Грасни".
   - Я должна была знать, - ответила я шепотом, который окружил нас обоих. - Должна была попытаться.
   - Конечно. - Он улыбался. - Я вообще-то слегка разочарован - ты так нескоро об этом попросила. Но я говорил себе, что ты счастлива, и это хорошо для нас обоих.
   - Я не счастлива, - произнесла я громче, пытаясь заглушить собственные мысли: "Он прав, он прав".
   - Госпожа Кет рассказала, что ты просила Грасни прорицать, и описала, что она увидела. Это хорошо, потому что теперь ты готова вернуться ко мне.
   Его руки были на моей шее, под волосами. Я помнила, как стояла и дрожала, когда он так меня касался. Я развернулась и нашла его во тьме: его скулы - своими пальцами, его губы - своими губами. Он отпрянул, но я обвила его руками. Его рот был приоткрыт; я провела языком и заставила его раскрыться шире. Голову переполняли слова - болтовня, шум, который был настойчивее, чем пульсация моей кожи. "Ты понятия не имеешь... я теперь взрослая, мне больше не четырнадцать... я не твоя, я тебе покажу... я не боюсь..."
   Я отстранилась. Он с шумом выдохнул. Прежде, чем он успел заговорить или схватить меня, я повернулась и начала спускаться по лестнице. Я двигалась медленно, с одной ступеньки на другую, а в голове кружились слова: "Глупая, он знает дорогу, а ты - нет, он может появиться откуда угодно и схватить тебя".
   Поначалу мое дыхание и шаги были такими громкими, что я больше ничего не слышала. Я воображала его за три ступени от меня: он улыбался, прислушивался. Десять ступеней, одиннадцать, двенадцать, и вот пол. Я двинулась вперед, ведя рукой по стене. Она была каменной, с изгибами и острыми краями. Свободной рукой я размахивала перед собой на случай, если впереди тупик. Вскоре так и оказалось.
   Я развернулась и пошла обратно. Новые изгибы, новые углы и другая стена. Я прислонилась к ней, нащупывая трещину или дверь, пространство, куда можно забраться, но это была сплошная скала.
   - Телдару. - Я ожидала услышать эхо, но звук был глухим. Я прижалась спиной к камню и позвала громче:
   - Телдару! Я потерялась! Тебя это наверняка порадует. Мне нужна твоя помощь, что порадует тебя еще больше.
   Я старалась успокоиться. Я прислушивалась, ожидая его шагов или влажного дыхания Борла, но в ушах стояла тишина.
   - Телдару! - закричала я изо всех сил, но мой голос потух раньше, чем достиг пика.
   "Может, он разозлился, что я попросила Грасни о прорицании?.. Может, я ему вообще больше не нужна, и я здесь умру?"
   - Нет, - сказала я темноте и себе.
   "Узор - это океан, - говорила Игранзи, - слишком большой, чтобы увидеть его весь. Его течения бесчисленны, и охватить их целиком невозможно". Мне было тогда восемь или девять лет, и я хмурилась, не понимая, а Игранзи щелкала языком. - Но как девочка из Сарсеная может понять, что такое океан? Представь: Узор - это все дороги, все пути, которые идут по миру. Ты видишь один, тот, на котором стоишь. Ты чувствуешь под ногами знакомые камни и знаешь, что путь приведет тебя к каким-то другим, пока не известным".
   "Малое, - подумала я, стоя во тьме под холмом Раниора. - Малое в большом. Что-то, что я могу почувствовать".
   Я положила руки на стену. Провела пальцами по выпуклостям, зигзагам и спиралям, беспокойным, непостижимым формам Узора. Так много форм - пальцы чувствовали только хаос. Я сделала несколько шагов, и мои руки соскользнули с приподнятой резьбы во впадину. Впадины были длинными и гладкими, такими длинными, что я не находила конца. Они шли вокруг резьбы и дальше, в черноту, но когда я провела по ним пальцами, пространство вокруг начало меняться. Кажется, стало светлее. Я увидела подвижные мерцающие образы, которые обычно появлялись после прорицания.
   "Иной мир, - подумала я, удивленная и уверенная. - Он здесь".
   Впадины вели меня дальше. Я ускоряла шаг, зная, что впереди больше не будет стен. Путь в камне и путь под ногами; я шла быстро и уверенно, купаясь в свете, который был виден только глазам прорицателей. Я не думала о том, где кончится этот путь. Я заворачивала за углы, перепрыгивала через две ступени сразу, перешагивала через камни и лужи темной спокойной воды. Я глубоко дышала, и даже спертый воздух светился светом Видения.
   А потом я увидела дверь.
   Я остановилась, не убирая пальцы с линий, приведших меня сюда. Линий, которые заканчивались здесь. Дверь была очень высокой, в отличие от той, что вела внутрь холма. Простой камень с металлическим кольцом в центре. Я положила руки на кольцо, поцарапанное и покрытое ржавчиной. Потянула, собираясь только приоткрыть, но дверь широко распахнулась, и я шагнула вперед.
   За дверью были четыре ступени вверх. Я медленно поднялась, вновь услышав собственное дыхание и шаги. Впереди была темнота; сияние Иного мира внутри и снаружи угасало, и я остановилась, вытянув руки в стороны.
   - Телдару! - Имя разнеслось эхом; я слушала, как оно дрожит и замирает, думая о волнах Игранзи, когда вокруг вспыхнул свет. Я закрыла ладонями глаза, вытирая слезы. Казалось, прошла вечность, прежде чем ко мне вернулось зрение.
   Телдару сидел на краю огромного каменного саркофага. Рядом горели две лампы, а на стене позади него - два факела, вставленные в кольца. Саркофаг украшали красные, белые и золотые узоры; такие же узоры были на стенах, сходившихся золотым куполом над головой. Я видела силуэты: Раниор с собаками, его армия, его враги. Но их я не разглядывала. Я смотрела на Телдару, который сидел и болтал ногами, как мальчик.
   - Подойди. - Он и говорил, как мальчик, радостный и восторженный. Я сделала два шага по красным плитам. Только два, и увидела в его руках нож. Нож Бардрема, маленький и простой. Я вновь замерла.
   - Подойди ближе, госпожа Недоверчивая Провидица.
   Еще два шага, и я увидела Борла, лежащего на боку под ногами Телдару. Я ждала, что он вскочит и бросится на меня, но он не шевелился.
   - Только посмотри. - Телдару улыбался. Я и забыла, какой он яркий при свете. - Как я мог быть так далеко от тебя? Но мне пришлось. Я должен был сделать все, чтобы мы оба были готовы.
   "Я к нему прикоснулась, - думала я, делая еще один шаг. - Я его поцеловала, и он удивился. Но сейчас он выше, наблюдает... и нож..."
   Я вновь посмотрела на Борла. Теперь я стояла рядом; он должен был хотя бы зарычать. Его бока поднимались и опускались - но нет, двигалось что-то другое, темнее и больше, стекая по телу на пол.
   - Что ты наделал? - сказала я, глядя, как кровь Борла подбирается к моим ногам. Его глаза были полуоткрыты, язык вывалился, почти касаясь камней. Шея почернела от крови, но рана, идущая поперек нее, была серо-розового влажного оттенка.
   - Я его убил, - сказал Телдару тихим голосом, голосом тайн и планов. - Как видишь. Я убил его, а ты вернешь его к жизни.
  

Глава 24

   Кровь Борла подобралась к моим ногам, а я не могла пошевелиться.
   - Я не смогу его вернуть, - ответила я. - Это невозможно.
   Телдару нахмурился.
   - Нола, когда я просил тебя сделать невозможное?
   - И запретное, - я повысила голос. - Смотреть Иной мир животного запрещено, как и...
   - Как и прорицать для провидца? Как и использовать Видение на крови? - Он оттолкнулся от саркофага и легко спрыгнул на пол. - "Запрещено" не то же самое, что "невозможно". Не позволяй страхам мешать тебе мыслить.
   - Я не боюсь. - Это была правда. Я не верила ему, но не боялась.
   Он присел рядом с Борлом, подальше от лужи крови. Положил руку на голову пса и потер так сильно, что она подпрыгнула на камнях.
   - Полагаю, неразумно надеяться, что у тебя сейчас месячные?
   - Нет, - ответила я. На миг, всего на краткий иллюзорный миг я почувствовала облегчение, а потом посмотрела на нож.
   Он пожал плечами.
   - Жаль. Мне придется тебя порезать.
   - Лжец.
   Он улыбнулся.
   - Слушай. Вот как это будет.
  
   Я одна в сером густом тумане. Туман в моих глазах, в носу, между пальцами. Я поворачиваюсь во все стороны, или думаю, что поворачиваюсь, ибо вид не меняется.
   - Я не могу, - кричу я. Мой рот полон грязи, каши, сладких гнилых фруктов, но каким-то образом он меня слышит.
   - Ты можешь. - Его голос четкий и ясный, будто он стоит рядом. - Его Пути еще свежие. Ищи их.
   - Но я не знаю, что искать...
   Сгусток оранжевого, словно пламя, которое вспыхивает рядом и исчезает.
   Вспышка желтого.
   Красный поднимается и обвивает мои колени.
   - Цвета или формы, Нола - ты их увидишь - сплети их вместе.
   - Я не знаю, как.
   - Узнаешь.
   Если бы здесь было что-то знакомое, как пустыня смерти Ченн, пустыня, в которую я превратила Лаэдона, расплетая его Пути; но это место странное, удушающее, оно пульсирует вместе с пульсацией моей собственной раны, капает вместе с каплями моей крови, и я не могу сосредоточиться.
   Еще одна желтая вспышка, на этот раз ярче. Я протягиваю жадные руки и ловлю ее. Она грубая и заостренная, как язык. Я хватаю ее вопреки желанию. Уходи, думаю я, отвернись, закрой глаза (и реальные, и провидческие). Что он сделает? Убьет тебя?
   Но я хватаю цвет и в тот же миг чувствую то, о чем говорил Телдару: дрожание в венах, новый пульс, такой сильный, что я наклоняюсь к жесткой, расколотой земле. Что-то изнутри меня летит в желтое, и это не вспышка, это лента, тонкая, но крепкая.
   Я провожу ладонями по красной пене. Она настоящая, как и лента, она собирается у меня на руках и твердеет в такт биению, внутреннему и внешнему. Другие цвета, другие формы; я хватаю их одну за другой, но не теряю остальные. Мои руки движутся быстрее, за ними следуют ноги - я словно танцую. Я собираю ленты вен и корни костей, раскручиваю их, и они извиваются, улетая прочь, хотя я все еще держу их.
   - Нола... хорошо, очень хорошо, любовь моя. У тебя получается.
   Получается что? Я не понимаю того, что понимает мое Иное Я. Я танцую в окружении боли, расцветающей у меня в руках и под ногами, боли, что добирается до груди. Земля больше не твердая, она прогибается, туман исчезает, и я вижу темную землю и близкий горизонт. Я бегу к нему. Если я буду бежать быстро, то успею прыгнуть через край.
   - Нет! - кричит он и оказывается рядом, тянет ко мне огромные кривые руки. Я кричу на него и на мягкую яркую сеть, которую продолжаю плести. Он не может быть здесь. Еще одна невозможность - и тут я вспоминаю, как едва не потерялась в своем видении Ченн. Орел с золотистой головой и алым клювом, чьи крылья затмевали небеса, пока Игранзи не освободила мое Иное Я. Мы были вместе, думаю я. В том видении Игранзи была со мной, а он со мной в этом... я мчусь, пытаюсь убежать, но боль слишком велика, а он слишком близко. Он хватает меня, и мы падаем.
  
   Мне было так холодно, что я не могла пошевелиться.
   - А теперь... посмотри. - Его голос был слабым и нетвердым. Я открыла глаза. Попыталась что-то увидеть, но тщетно. Не было даже серого тумана и танцующих черных мушек. Я полностью ослепла.
   - Это... последнее о Видении на крови. Два прорицателя вместе. Оба кровоточат. Оба рядом.
   "Невозможно", хотела сказать я, только чтобы его позлить, но голос тоже подвел. Впрочем, ощущения возвращались: я чувствовала под собой камень, такой жесткий, что почти забыла о холоде.
   - И еще, - прохрипел он. С внезапной злостью я подумала: почему слух - единственное оставшееся чувство? - Ты мне нужна. Очень. Воссоздание... не похоже на разрушение. Не дает силы. Только забирает. Много времени, чтобы понять. Теперь уверен... мне нужна твоя помощь. Когда придет час.
   Я попыталась вспомнить, что было после убийства Лаэдона - была ли во мне сила? - но не смогла. Я помнила его перекрученное тело, лысую голову и глаза, из которых текла кровь. Внезапно я подумала: где порезал себя Телдару, чтобы войти в мое видение? Возможно, он всего лишь уколол палец. Что-то незначительное. (Мне он порезал правую руку, и сейчас она пульсировала болью из-за раны и плотной повязки, которую он успел намотать).
   Воздух светлел. "Надеюсь, нет, - думала я. - Надеюсь, я и правда ослепла и больше не буду делать того, что он велит". Но я и сама в это не верила, а потому, когда мир вокруг прояснился, облегченно вздохнула.
   Долгое время он молчал. Я дремала; возможно, он тоже. Я начала просыпаться, когда он заговорил певучим, легким голосом, оказавшись ближе, чем прежде был.
   - Многое должно измениться. Ты, Грасни и Селера больше не ученицы. Ты займешь место рядом со мной, а их я отошлю прочь. Найду им места при других королевских дворах. Селере это понравится, хотя она будет возмущаться и плакать, когда узнает, что должна уйти.
   Снова молчание. Мое зрение возвращалось - камни обретали цвета, глаза болели, - тишина ранила уши, а от жесткого пола затекла спина. Все казалось слишком тяжелым, всюду было множество углов.
   - Вставай, моя радость.
   Он поднял меня, пригладил одежду и волосы. Я отдернула руку, и он засмеялся:
   - Молодец!
   Я села, прислонившись к саркофагу. "Кости Раниора", подумала я, но не испытала ни благоговения, ни интереса.
   - Взгляни, госпожа Нола. Посмотри, что ты для меня сделала. - Я не шевелилась, и тогда он взял меня за подбородок и повернул голову вниз.
   Борл лежал так же, как раньше. Его голова была у моей левой руки. Края тела расплывались, очерченные размытым пурпуром, и вопреки желанию я попыталась лучше его разглядеть.
   - Все еще не видишь? - спросил Телдару. Он перегнулся через колени и взял мою руку, погладив ее тыльную сторону кончиком пальца. Меня словно царапнули иглой. - Тогда почувствуй.
   Грубая шерсть над выпуклыми ребрами. Теплая шерсть, теплая плоть - но он умер совсем недавно и еще не остыл...
   Его бок поднимался и опускался. Один раз - воображение, невозможность, - но нет, вот второй, и третий. Борл дышал. Я слышала его влажные хрипы. Дышал ли он прежде, или это из-за моей руки? Неважно. Он дышал.
   Телдару свистнул. Несколько звуков, которыми он обычно подзывал или отвлекал Борла. Свист отразился от свода и эхом забрался в мой череп. Зрение прояснялось: я видела, как чистые розовые края раны на шее пса сомкнулись, когда он медленно поднял голову.
   - Хороший пес, - сказал Телдару и протянул руку. Борл не обратил на нее внимания. Он заскулил. Его голова дрожала. Карие глаза были подернуты белой пленкой и двигались, не мигая, над красным влажным языком. Его глаза вращались, большие и слепые, как у Лаэдона.
   - Борл! - резко произнес Телдару, и его пальцы согнулись, как когти птицы. Борл мог наклонить голову и коснуться его. Он этого не сделал. Он положил морду на мою ладонь и начал медленно лизать ее шероховатым языком, не прекратив, даже когда Телдару рявкнул на него и вскочил. Я засмеялась; он ударил меня по лицу, но я продолжала смеяться. Борл поднял голову и зарычал, оскалив зубы. К тому времени мой смех утих. Грудная клетка и ребра болели. Телдару ударил Борла в бок, потом еще раз, и еще; пес скулил, бился на полу, но продолжал рычать.
   Телдару развернулся и схватил лампу. Он дошел до лестницы и посмотрел на меня. Открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал. Смотрел на меня еще секунду, а потом оставил одну во тьме.
   Только здесь не было темно, и я осталась не одна. Рядом сопел Борл, белки его глаз сияли в свете оплывшего факела, который собирался вот-вот погаснуть. Я тоже немного хрипела. Никто не двигался. Лапы Борла дернулись; я согнула ноги, приподняла их и опустила на пол. Еще раз - вверх и вниз. Все, на что я тогда была способна.
   Возможно, мне следовало испугаться, но я не боялась. Когда я заблудилась в лабиринте коридоров и тупиков, мне было страшно, но теперь я чувствовала себя спокойно, и это не было потрясением. Несмотря на весь ужас, я знала, что в безопасности.
   Должно быть, прошло несколько часов. Я представляла, как солнце заходит за холм, представляла монумент Раниора и длинную тень на земле. Представляла звезды и ветер. Потом я уснула.
   Проснувшись, я вновь могла двигаться. Факелы погасли. Голова Борла лежала на моих коленях. Он больше не хрипел, только часто дышал, словно ему было жарко. Я потянулась и зашевелила ногами, пока он не поднял голову.
   - Идем, - сказала я. Горло болело, мне страшно хотелось пить. Борл вопросительно заскулил. - Вставай. Мне пора.
   Я сумела его опередить. Мои колени подогнулись, и я ухватилась за саркофаг с такой силой, что едва не сломала ногти. Выпрямившись, я отпустила крышку и вытянула руки, словно ребенок, впервые вставший на ноги.
   - Ну же, давай, - сказала я Борлу. Его ноги расползались, когти скребли по камням, он тяжело дышал, не в силах подняться.
   - Ладно, - я осторожно нагнулась и почесала его за ухом. - Оставайся здесь, пока не окрепнешь. - Он положил голову на лапы, следя за звуками.
   Силы возвращались. Я уперлась ладонями о резные выступы саркофага и начала подтягиваться, медленно и упорно. Заползла на крышку, словно змея, села и повернулась, глядя вниз.
   - Не волнуйся, Борл, - сказала я, когда он снова заскулил и зашевелился на полу. - Отдохни еще немного. Мы можем только ждать.
  

***

  
   Телдару вернулся почти бесшумно. Возможно, он собирался удивить меня или посмотреть, как я сплю, но я уже не спала и сидела на крышке саркофага, болтая ногами. Он поставил лампу на ступени и подошел ко мне, держа в руке сумку. Он смотрел на меня и только на меня - на Борла не глянул ни разу.
   Я взяла у него сумку. Она была тяжелой, наполненной твердыми, круглыми предметами. Внутри я увидела яблоко, хлеб и большой кусок желтого сыра. Не торопясь, я съела и выпила все, что он принес.
   - Теперь мои манеры лучше, чем в последний раз, - проговорила я между делом. - Хорошие придворные манеры. Наверное, это тебе не так интересно.
   Он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел на меня спокойными черными глазами.
   Поев, я вытерла рот краем юбки. Мы долго смотрели друг на друга.
   - Ты этого не предполагал, - наконец, сказала я и кивнула на Борла. - Ты думал, что у меня получится, но понятия не имел, что будет после. Это было неожиданностью.
   Опять молчание. Я легко смотрела ему в глаза. Сейчас я была сильной и уверенной. Я знала, что это чувство не продлится долго, что делало ситуацию еще слаще.
   - Ты не хочешь мне что-нибудь объяснить? Например, почему Борл ослеп?
   Телдару нахмурился, но я знала - он ответит: он не мог упустить возможность чему-нибудь научить.
   - Это результат воссоздания. Воссозданные всегда слепы. Иногда они плохо двигаются, иногда вообще не могут. Зависит от того, как долго они были мертвы.
   - Откуда ты знаешь?
   - Немного изучал.
   - Изучал? Это не доказательство. Ты мне ничего не доказал - возможно, на самом деле...
   Не успела я договорить, как он выхватил из-за пояса нож и вонзил в Борла. Я спрыгнула с саркофага, а он наносил один удар за другим - в живот, в грудь, снова в живот. Я била по нему кулаками, потом обхватила за плечи. Борл не издал ни звука. Через несколько секунд Телдару повис у меня на руках, прижав их к своей груди, и я замерла.
   - Ну что, - сказал он и пнул Борла носком ботинка. Собака истекала черной жидкостью, совсем не похожей на кровь. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Он поднял голову и посмотрел на меня своими новыми слепыми глазами, а через несколько секунд сел, встряхнулся и зарычал. - Такое создание не может умереть, если только не умрешь ты, - сказал Телдару. - Этого я не должен доказывать?
   Я покачала головой. Вся моя бравада испарилась, к горлу подкатила тошнота, руки и ноги дрожали. Когда он убрал руки, я согнулась и опустилась на колени.
   - Нет? - спросил он сверху. - Тогда пошли домой.
   Он подошел к двери; я встала, сделала несколько неуверенных шагов, затем остановилась и повернулась. Борл тяжело дышал, вывалив язык с черными пятнами.
   - Идем, - сказала я, и он заскулил. Я вернулась, присела и положила руки на его бок. Пес дрожал. - Идем, Борл, - повторила я. - Вставай. Идем. Мы будем вместе. - Он лизнул мне руку. Его горячее дыхание пахло гнилым мясом. - Вставай. Ну же. - Он дрожал и не двигался.
   - Отойди. - Телдару наклонился и поднял Борла. Пес молчал, не сводя слепых глаз с моего лица.
   Телдару вышел за дверь. Я подняла лампу и отправилась за ним.
   - Закрой, - велел он, и я потянула на себя каменную дверь.
   В этот раз мне не пришлось касаться стен. Я смотрела на тени во впадинах, что привели меня сюда, однако проще было сосредоточиться на спине Телдару, а шел он быстро. В моих глазах и на коже не было потустороннего сияния - только свет лампы. Мы прошли по коридорам, под украшенными низкими дверьми, поднялись по ступеням, таким маленьким, что Телдару перешагивал через четыре за раз. Приземистый выход был рядом, а за ним нас встретили сумерки. Я присела у двери и закашлялась от свежего воздуха. Дул легкий ветерок; он налетал с холма и с луга, окутывая меня зеленым, растущим, цветущим. Ветер был почти зримым.
   По пути в город мы останавливались всего несколько раз: Телдару опускал Борла и стряхивал напряжение с рук и плеч. Он не говорил со мной, даже не смотрел в мою сторону. Я едва обращала на это внимание. Я смотрела на закатное солнце: его лучи золотили травы и окрашивали алым далекие камни замка. Смотрела на темнеющие листья, на собственную тень, и думала, что она выше меня, и что она расплывается в темноте, сгущавшейся вокруг маленького огонька лампы.
   Когда мы достигли восточных ворот, сине-черные небеса были усеяны звездами. Здесь Телдару остановился в последний раз. Борл гавкнул, и Телдару опустил его на землю. На этот раз пес крепко стоял на ногах. Он повернулся ко мне и завилял хвостом. Я потрепала его по влажной морде:
   - Молодец, Борл, - и он гавкнул в ответ.
   Телдару махнул стражникам, и мы вошли в Сарсенай. Я так давно не видела ночных улиц, что даже грязные и вонючие, они казались мне волшебными. Несмотря на все, что случилось в гробнице Раниора, я с радостью смотрела на темные камни и мерцание факелов. Я думала о борделе, о Бардреме, и мне не было больно. "В мире столько красоты. Она уравновешивает ужас, - думала я. - Наверное, я пьяна", и улыбнулась - всему и ничему.
   Мы с Борлом задержались на ступенях замка. Телдару позволил нам отдохнуть. Он так пристально смотрел на башню, что это должно было меня насторожить, но я не обратила внимания. Когда мы двинулись дальше, я подумала, останется ли Борл со мной, в моей комнате, но мы шли не туда. Телдару остановился у дверей Халдрина и постучал.
   - Да? - раздался голос короля. Моя радость мигом улетучилась.
   Телдару распахнул дверь. Впереди был яркий свет и лица, которых я не узнавала, если не считать Халдрина. Он не улыбался.
   - Телдару, - сказал он напряженным голосом, которого я никогда прежде у него не слышала. - Я тебя искал, хотел, чтобы ты присутствовал, но не смог найти. Зайди ко мне позже, скажем, через час или...
   - Мой король. - Слова разнеслись по комнате. Пять человек - теперь я их сосчитала, - смотрели на великого Телдару. - Простите, что меня здесь не было, и что беспокою вас сейчас, но случилось нечто важное. У Нолы было видение, и вы должны об этом знать.
   Теперь король смотрел на меня. Я опустила глаза, но все равно чувствовала его взгляд.
   - Что за видение? - спросил он. Обычный вопрос, но за ним скрывалось беспокойство.
   - Халдрин, - медленно произнес Телдару, - речь о том, о чем я тебе говорил, о том, что видел в Узоре этой земли. В твоем Узоре. Тот факт, что видение Нолы...
   - Дару, - перебил его король. - Просто скажи.
   Телдару сделал долгую паузу. Потом глубоко вздохнул.
   - Ради себя и своей страны, - проговорил он, - ты должен жениться на принцессе Земии из Белакао.
  

Глава 25

   Многие годы мне снится один и тот же сон. Я стою у старого поцарапанного стола моей матери, но не дома и даже не в своей комнате. Окружение меняется: иногда это пустыня, иногда берег реки, иногда равнина с высокой травой. Стол есть всегда, как и пути: огромные, красные, влажные, они парят над землей и вокруг. Эти пути приводят ко мне людей. Они появляются как искры, затем превращаются в размытые силуэты и, наконец, обретают плоть: мужчины, женщины, дети, и все они кажутся мне знакомыми. Среди них Ларалли, первая, для кого я прорицала, первая, кого я ранила. Здесь Грасни, которая летает и смотрит на меня сверху. Селера лениво накручивает на палец светлые волосы. Здесь много других, чьи имена я забыла, но это не важно. Я знаю, что навредила им всем. Они возвращаются ко мне по своим рекам-путям из крови, я пытаюсь отвернуться, но единственное, что передо мной есть, это стол. На нем картофельная кожура, мешочек с монетами и отрезанные кончики пальцев моей матери и других детей - братьев и сестер, чьи имена я позабыла. Из красноты простираются руки, пытаясь схватить меня, и я просыпаюсь, задыхаясь, всхлипывая, моля о прощении и спасении.
   Этот сон снился мне прошлой ночью. Я отбросила скомканные простыни и несколько минут ходила по комнате. Потом разожгла в очаге огонь, разломала тонкий слой льда в умывальной чаше (тихо, чтобы не разбудить принцессу), выпила столько воды, чтобы горло онемело, но все равно не избавилась от тяжести сновидения. Поэтому я вышла за дверь. Было так рано, что Силдио еще не занял свой пост на табурете. Я прошла мимо к главному двору.
   Меня охватило странное, летящее чувство. Ноги несли меня по снежным наносам и ломкой траве. Легкие наполнял резкий холодный воздух, который на этот раз был повсюду, а не задувал в окно. Близится зима: я чуяла ее, чувствовала под ногами и на коже.
   На улицу меня выгнал сон. Зима. Давление слов, которые я написала за прошедшие месяцы. Моя неподвижность. Все эти месяцы в комнате я едва двигалась. Этим утром я хотела идти.
   Стражник у башни открыл мне ворота. Я плотнее закуталась в накидку, поскольку на вершине холма, в начале дороги в город, всегда было ветренно. Я не знала, куда иду, но, полагаю, собиралась гулять долго. Однако я сделала всего несколько шагов и обернулась. Мне хотелось увидеть замок снаружи, а кроме того, я услышала фонтан.
   Этот фонтан построен в замковой стене. Его чаша (точнее, получаша) очень большая, с красивыми зубцами по краям, но никто не садится рядом, чтобы посплетничать или набрать в ладони воды. Это королевский фонтан. Каменные руки, по которым течет вода - его руки, руки защитника, гладкие, побелевшие от времени. Я повернулась, ожидая увидеть только камни и воду, но там было что-то еще. Подойдя ближе, я увидела ленты и полоски ткани. Разноцветные клочки трепетали на гвоздях, вбитых между красными камнями. Я видела такие приношения прежде, вокруг фонтанов и на деревьях в нижнем городе. Они выражают скорбь по ушедшим. Но я никогда не видела их у этого фонтана. Лишь подойдя вплотную, я поняла, почему они здесь. Для кого.
   Лаиби. Имя, вышитое на одной из широких полосок ткани. Нить была серебряной и отражала свет, котоырй медленно разгорался за моей спиной. Красные и пурпурные ленты, синие и золотистые ткани, и это имя, вышитое или написанное чернилами.
   Лаиби. Маленькая потерянная дочь Халдрина. Принцесса, спавшая в колыбели в моей комнате под охраной птицы и пса. Девочка, чье лицо тоже появлялось в моем кошмаре, потому что я ранила и ее.
   Я едва помню, как вернулась в замок. Я задышала вновь, когда села за стол, сжимая перо так, словно пыталась с его помощью защититься. Или ранить - не знаю, потому что иногда это кажется одним и тем же.
   И вот я сижу здесь, глядя на бумагу и яркие бело-голубые небеса, а иногда на ребенка, который спит в колыбели у моих ног. Мое желание двигаться дальше, писать и подготовить себя к тому, что будет после, настолько сильное, что я замираю.
   Двигайся, Нола. Назад, в комнату короля, к тем глазам, что на тебя смотрят.
   К Халдрину, который прервал долгую затянувшуюся паузу:
   - Что ты видела, Нола? Почему я должен жениться на принцессе Земии?
  

***

  
   "Ты не должен. Я ничего не видела. Это план Телдару, и я не понимаю его, но знаю, что многим людям он принесет беду".
   Такого я сказать не могла; я лишь сглотнула и отвернулась от всех, кроме Халдрина. Я могла попытаться сказать то, что будет почти правдой. Я не видела ни Белакао, ни Земии; не было истинных образов, которые могут исказиться из-за проклятия. Мне надо лишь соблюдать осторожность и подбирать уклончивые слова.
   - Это еще не точно, - начала я. Один мужчина наклонился вперед, другой откинулся назад. Я почувствовала их пристальные взгляды, их ожидание, и выпрямилась.
   - Не точно? - переспросил Халдрин. Над переносицей пролегла тонкая морщина.
   - Конечно, точно, - сказал Телдару за моей спиной. Он говорил удивленно и слегка нетерпеливо. - Узор - это лабиринт возможностей, но только белакаонцы верят, что...
   - Это не так, - отрезала я через плечо. - Ты всегда учил, что возникает много образов, и провидец должен выбирать...
   - Хватит. - Халдрин не кричал, но его голос разнесся по комнате. - Сейчас не время для споров о прорицании. Нола, говори со мной.
   "Как бы я хотела", подумала я с отчаянием и желанием, от которых закружилась голова.
   - Простите, мой король, - сказала я, поклонилась, выпрямилась и убрала со лба прядь волос. "Нет было никакого видения, но есть то, что я должна вам сказать..." - Один из образов - вулкан в море, другой - северный горный хребет, затем...
   - Нола, - сказал король, и я замолчала, приоткрыв рот. - Подними руку еще раз. Как ты только что сделала.
   Я подняла, и рукав моей блузы задрался. Все уставились на мою руку. Халдрин бросил на нее один взгляд, а потом вновь посмотрел на меня.
   - У тебя кровь.
   - Да, - сказала я, покраснев и вновь ощутив головокружение. - Была. - Повязка казалась горячей, как и кровь, которая несколько часов назад вытекла из-под нее и засохла. Темная влажная ткань царапала кожу. "Телдару меня порезал. Он заставил меня использовать Видение на крови". - Телдару взял меня в город, я оступилась и поранилась. - Говорить ложь было легко, хотя горло у меня болело.
   - Да... на дороге валялся ржавый знак борделя. - Телдару встал рядом и покачал головой. - Я не хотел ее брать, но мы искали растение, которое я видел только на рынках нижнего города.
   Знак борделя. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Бордель, Бардрем; угроза, которая пугала меня после всех этих лет, и Телдару об этом знал. Я не могла вынести его триумфа и посмотрела на короля.
   - Сядь, - сказал мне Халдрин, подошел к единственному пустующему креслу и отодвинул его от стола. - Отдохни немного, если только ты не хочешь вернуться к себе в комнату.
   - Она останется, - произнес Телдару. - Эти дела касаются ее, поскольку она видела то же, что и я.
   Ко мне, слегка пошатываясь подошел Борл; он уже привык к слепоте. Пес положил голову мне на колени. Король вновь нахмурился - на это движение и, возможно, на кровь, которая высохла и теперь поблескивала на темной шерсти пса.
   - Так что насчет Белакао, мастер Телдару? - спросил кто-то из мужчин, и Халдрин вернулся в свое кресло.
   - Лорд Деррис, - сказал Телдару. - Спасибо, что напомнили о цели нашего визита. Я расскажу вам о своем видении, пока Нола вспоминает свое.
   Я уже видела лорда Дерриса. Он был кузеном короля и ходил на все праздники и процессии, на которых я бывала. Я никогда не слышала, как он говорит. У него был хриплый голос из-за раны от стрелы, которая когда-то попала ему в горло. Под бородой виднелся бело-розовый шрам. Его глаза были голубыми, как у Халдрина, но жесткими.
   Телдару подошел к окну. Небеса были темными, хотя отсюда я не видела ни одной звезды.
   - Вулкан проливал в море свой огонь. - Даже я начала прислушиваться к его словам. - Вода кипела, испарялась и поднималась волнами, которые угрожали затопить землю. Но земля тоже поднималась. Деревья и лозы валились на берег и падали в океан. Скалы рушились, образуя стену, которая постепенно приближалась к вулкану. В этом единстве земли и воды огонь превращался в дым, волны успокаивались, и весь мир был наполнен камнями и ростом.
   - Мощное видение, - сказал король, помолчав. Все в комнате затаили дыхание. - Но откуда тебе известно, что это означает? Может, я просто должен вступить с новым моабу в более тесный союз?
   - Нет, - руки Телдару вцепились в подоконник, глаза смотрели в ночь. Я подумала, как думала не раз: "Он прекрасен". Мысль возникла слишком быстро, и остановить ее было невозможно. - Это был союз, Халдрин. Единение моря и суши, камня и огня. Это были ты и Земия.
   - Она не молода.
   - Прости, мой король, но ты тоже. Однако я уверен - это будет плодотворный союз.
   - Сарсенайцы могут не принять белакаонскую королеву.
   - Сарсенайцы будут рады, что у них, наконец, появится королева и наследники. Они не понимают, почему ты так долго ждешь.
   Король взял перо. Только сейчас я увидела, что на столе лежат карты; их углы были придавлены книгами. Он повертел перо, и острый кончик царапнул по карте вверх и вдоль черных арок горного хребта.
   - А почему белакаонцы отпустят к нам одну из своих принцесс? - спросил лорд Деррис. Остальные одобрительно забормотали.
   Телдару повернулся к ним.
   - От первого мужа у нее не было детей. Она - бремя. У нее нет власти, кроме той, которой можно достичь другим браком. И, - он подошел к столу, отодвинул книгу и провел пальцем вдоль извилистой береговой линии, - как мы уже знаем, ее брат, новый моабу, хочет от нас больше, чем его отец.
   - Его отец был здравомыслящим человеком, - сказал один из незнакомцев.
   - Да, - произнес Телдару, - но не Бантайо. Он недоволен союзом между нашими странами. Он дал это понять сразу после смерти отца.
   - Теперь, - сказал другой советник, - он говорит, что Лорселланд предлагает больше.
   - Но они не предложат им такого, - Телдару улыбнулся. - Этот союз выходит за границы любого предложения. Только дурак откажется.
   - А я? - Голос короля был спокойным, но над его переносицей все еще оставалась морщина. - Раз ты так уверен, скажи, что я должен чувствовать по этому поводу?
   Улыбка Телдару чуть изменилась, смягчившись, словно оба они были моложе и одни. Я ощутила покалывание - холодное или теплое, я уже не понимала.
   - Узор ясен, Хал, - тихо произнес он. - Это путь власти и радости для тебя и твоего народа.
   "Нет, нет, это будет ужасно и неправильно! Он планирует, мой король..." Я оттолкнула кресло и ухватилась за края стола. Борл заскулил и сел на задние лапы.
   - Что вы делаете? - Мои слова повисли в воздухе, тяжелые, как готовый пролиться дождь. Телдару прищурился. Я подумала о Бардреме и в приступе отчаяния все равно продолжила говорить, пытаясь обойти ложь и как можно ближе подобраться к правде. - Почему вы об этом говорите? И почему, - продолжила я, глядя на каждого из присутствующих, - вы верите? Только потому, что он великий мастер-провидец? Потому что он - Телдару? Только поэтому?
   - Ты нездорова, - быстро сказал Телдару, направляясь ко мне. - Твоя рана... возможно, у тебя лихорадка.
   - Или это возвращается безумие? То, которое овладело мной шесть лет назад - уверена, вы все помните, потому что его причиной был он. - Истина так близка, и умные, добрые глаза Халдрина вновь обратились ко мне, но на этом все кончилось, поскольку Телдару ухватил меня за здоровую руку, и я встала.
   - Идем, я провожу тебя в комнату и позову госпожу Кет, а потом... - уже королю, - я вернусь, и мы обсудим, как составить наше предложение моабу Бантайо.
   Халдрин с резким стуком положил перо. Он больше не смотрел на меня, хотя другие наблюдали с отвращением, неприязнью и, быть может, с долей восхищения.
   - Я рад, что ты решил за меня, - сказал он Телдару, - поскольку времени немного. Только что мы узнали: Бантайо на пути сюда, и поэтому собрались.
   Пальцы Телдару впились в мою кожу, и я дернулась. Выражение его лица почти не изменилось, но я чувствовала удивление и что-то еще - едва заметную дрожь пальцев.
   - Сюда, - сказал он ровно. - В Сарсенай.
   - И в Лорселланд, - ответил лорд Деррис. - Новый король навещает своих союзников. Мы должны его впечатлить.
   - И впечатлим, - Телдару обратил на меня свои черные глаза, и я посмотрела в них, непокорная и потерянная. - Разве не так, Нола?
  

Глава 26

   Первым делом моабу Бантайо отправился с Лорселланд. Потребовалось два месяца, чтобы он добрался до Сарсеная, и к тому времени столицу украшали флаги и гирлянды, а камни были отмыты до блеска. Прошло почти тридцать лет с тех пор, как страну посещала делегация Белакао. Теперь сюда прибывал новый король.
   - Мо-а-бу, - сказала Селера, надув губы, словно пробовала что-то кислое.
   - А теперь скажи испа, - посоветовала Грасни.
   Мы сидели в одной из комнат на втором этаже школы. Комната была в тени дерева, чьи толстые ветви с густой листвой закрывали окно, но воздух все равно был убийственно жарким. С меня и Грасни ручьями тек пот, платье липло к телу, и на нем проступали темные влажные пятна. Платье Селеры было сухим. Ее лицо и волосы тоже. Она лениво обмахивала себя свернутым свитком.
   - Или еще раз скажи моабу, - добавила Грасни. - Вижу, тебе это нравится.
   Селера скривилась, и я засмеялась. Грасни не смотрела на меня, но мне было все равно: она сидела рядом и не встала, чтобы уйти вместе с учениками. Она была рядом.
   - Уродливый язык, - заявила Селера. - И сами они уроды. Но их теперь так много, что приходится привыкать.
   - Как ты привыкла к их украшениям, - сказала я, - и тканям.
   Грасни слегка улыбнулась. Селера подняла руку к волосам, в которые была вплетена зеленая лента, украшенная камнями: алыми, синими, желтыми - гладкими, но необработанными, рожденными в огне Белакао.
   - Да, мне нравятся их вещи, но это не значит, что нравятся они сами. - Селера поднялась и взглянула на меня со снисходительной улыбкой. - А кроме того, - продолжила она, - кое-кому тоже нравятся мои ленты. Кое-кто любит расплетать их по одной за раз.
   - Прекрасно, - сухо ответила я, но в мыслях было: "Не уходи". Конечно, мне хотелось, чтобы она ушла, но тогда я бы осталась наедине с Грасни, которая тоже уйдет, что-нибудь пробормотав или бросив косой взгляд.
   - Девочки, - в дверном проеме появилась госпожа Кет, опираясь на свою трость. В те дни она уже с трудом поднималась по ступеням, и мы с удивлением посмотрели на нее. - Говорят, моабу Бантайо уже рядом. В дне пути, не больше.
   Селера раскрыла рот.
   - Так завтра будет пир! - Она обернулась ко мне. - Надо подобрать лучшие заколки. - Проходя мимо госпожи Кет, она нагнулась к ней и поцеловала пучок седых волос на макушке.
   Грасни встала.
   - Мне тоже, - сказала она с таким фальшивым рвением, что я фыркнула.
   - Хочешь, помогу? - спросила я. - У тебя не слишком хорошо получается подбирать цвета.
   - Нет, - быстро ответила она. Посмотрела на меня и провела рукой по блестящему от пота лбу. - Спасибо, Нола, но нет. - И ушла. Я знала, что так будет, но у меня не хватило смелости ее догнать.
   В любом случае, я должна была найти кое-кого другого.
   Госпожа Кет оперлась о мою руку, и мы начали спускаться по лестнице. Добравшись до нижней ступени, она сжала мой локоть.
   - Тебе трудно, - проговорила она. Сейчас ее глаза, черные в молодости, были темно-серыми. У некоторых видения становятся туманными, у кого-то вовсе исчезают. Некоторых, однажды сказала мне Игранзи, они поглощают полностью, и эти люди никогда больше не видят мира собственными глазами.
   Я с облегчением подумала: "Теперь мы об этом поговорим - о том, что видела Грасни, когда смотрела мой Узор..."
   - Всем троим.
   - Что? - переспросила я, как ребенок.
   Госпожа Кет взглянула на меня. Я вдруг подумала, как это - утратить способность к прорицанию, никогда больше не бывать в Ином мире. Учителя об этом не рассказывали.
   - Вы с Грасни и Селерой на сложном этапе. Вы больше не девочки, но и не женщины - мы держим вас тут слишком долго... Да, - она крепко сжала мою руку, - это так. Мастер Телдару это знает. Вы приносите много пользы, замечательные ученицы, прекрасно обучаете младших. И все же, когда эта лихорадка с Белакао закончится, мы дадим вам назначения. - Она улыбнулась. Два ее передних зуба были странного фиолетово-коричневого оттенка; годы назад мы смеялись над ними, но к этому времени перестали. - Так будет лучше. Может, вы даже встретите свою любовь, хотя ни мне, ни многим другим провидцам это не удалось. Вы замечательные девочки.
   - Госпожа Кет, - я накрыла ее руку своей. - А Грасни? Несколько месяцев назад она кое-что вам рассказала. - Это было мучительно близко к истине; я не смогла бы выговорить больше, даже если проклятие не лишило бы меня слов. - Она сделала то, чего не должна, и...
   - Нет, Нола. - Она нахмурилась и вновь стиснула мою руку. - Нет. Мастер Телдару не велел мне говорить об этом даже с тобой. Это тайны, и только он может их понять. Остальные должны молчать об этом.
   - Ну конечно, - сказала я, пытаясь преодолеть удушающую тяжесть в груди - то ли смех, то ли слезы. - Так и есть. А мастер Телдару... где он сейчас? - Неловкий вопрос, но она снова улыбнулась, обрадованная, что я больше не говорю о тайнах.
   - Он в своей комнате. Это он послал меня к вам с новостями и скоро присоединится к королю. Нужно подготовиться.
   - Да, - сказала я с притворной радостью. - Зайду к нему, может, помогу чем-нибудь.
   Еще одна улыбка, и госпожа Кет похлопала меня по руке.
   - Нола, ты замечательная девочка.
   Его комнаты были в башне. Я точно знала, где (это все знали), но никогда там не была, ни разу за шесть лет, поскольку он всегда приходил ко мне сам. Идя с Борлом между деревьями, я думала: входил ли кто-нибудь в его комнаты, кроме короля? В них не бывала даже Селера; как-то раз я спросила ее об этом, а она начала рассуждать о чувственных удовольствиях под открытым небом и восторге пробуждения в собственной постели в его объятиях.
   Я слышала разговоры юных учеников о том, какими могут быть комнаты мастера Телдару. Мраморные и золотые статуи (все знали, что ему нравятся скульптуры). Странные музыкальные инструменты (он любил музыку). Золотые подушки, золотая ванна, кувшин, огромное золотое зеркало. "Нет, - подумала я в тот момент. - Эту вещь вы найдете в городском доме - и птицу, чьи цвета вас бы изумили".
   Когда мы завернули за угол и подошли к его двери, Борл заскулил.
   - Знаю, - сказала я, - ты жил здесь с ним. Наверное, это ужасно вспоминать.
   Он сел посреди коридора и обратил на меня слепые белые глаза. Я почесала его за ушами и провела пальцами под челюстью.
   - Хорошо, если бы ты пошел со мной, но так и быть, жди здесь. - Он лег, прижавшись боком к стене. Я обошла его и постучала в дверь.
   В комнатах, по которым меня вел Телдару, золота не было. Их было три: в одной стоял простой деревянный стол и два стула, во второй - узкая кровать и умывальный столик, а в третьей (куда я подсмотрела через полуоткрытую дверь) был пол, выложенный коричневой и белой плиткой, и низкая квадратная лохань. Личная ванная комната. Я представила, как он смывает с себя кровь, а отблески свечей мерцают в его волосах, на коже и в полуночных глазах.
   - Телдару, - проговорила я, чтобы отогнать образ. Он подвел меня к стулу. Я села, сожалея, что рядом нет Борла. В окне виднелись деревья и дорожка, а кроме того, просматривались окно и дверь моей маленькой комнаты.
   - У тебя случайно нет увеличительных стекол? - спросила я. - Чтобы ты мог видеть мою постель.
   - Хорошая идея, - сказал он. Ответа я не ожидала и поерзала на стуле, надеясь, что он не заметит, как я краснею.
   - О, Нола, - он вновь смотрел на меня, слегка улыбаясь. - Что бы я мог показать тебе в этой твоей узкой постели...
   - Так почему не покажешь? - быстро спросила я, не успев себя остановить. - Почему не покажешь, если говоришь, что так давно меня хочешь? Или ты хочешь только молоденьких девушек? Хотя, - закончила я с болезненной поспешностью, - это не объясняет Селеру.
   Он откинулся назад, и его стул заскрипел. Я смотрела в окно, ничего не видя.
   - Поистине замечательные вещи, - медленно произнес он, - требуют времени.
   - А, - я вновь повернулась, - то есть у меня еще есть шанс, что ты почтишь меня своим вниманием. Это успокаивает.
   "Хватит, - подумала я. - Нола, хватит".
   - Зачем ты пришла ко мне на самом деле, госпожа?
   Я засмеялась.
   - Это неважно. Все, что я могу, это ходить вокруг да около.
   - Как в кабинете Халдрина. Скажи, - он слегка наклонился, - каково это - выставить себя дурочкой перед всеми? Перед королем Сарсеная?
   Я тоже склонилась вперед.
   - Белакао, - сказала я. С одним этим словом в моем животе зашевелилось проклятие. - Моабу Бантайо. Земия. Что ты собираешься делать?
   Он хмыкнул.
   - Ты правда думаешь, что заслужила ответ после всех твоих предательств? Правда, Нола? Ты как будто не хочешь, чтобы я избавил тебя от проклятия.
   Я вздрогнула и заговорила прежде, чем он.
   - Если ты мне скажешь, это ничего не изменит. Я все равно не смогу никому рассказать, даже пытаться не буду, потому что нет, мне не понравилось унижаться перед королем, и да, я хочу, чтоб ты избавил меня от проклятия. И конечно, - добавила я тихо, - ты очень хочешь поделиться своими планами.
   Он больше не улыбался.
   - Мои планы, - наконец, сказал он, - растут и меняются. Столько Путей, и Узор становится шире, но все, что я знаю наверняка, это что мы должны сделать белакаонцев ближе. Об этом я уже говорил. Мы должны привлечь их, а потом сломать.
   Я поежилась, зная, что каждое слово, которое мне хотелось произнести, встанет камнем в горле.
   - Ты ненавидишь Земию и Нелуджу, - сказала я. - Но за что ты ненавидишь Халдрина?
   Телдару фыркнул.
   - Я его не ненавижу. Я ничего к нему не чувствую, и никогда не чувствовал, даже в детстве. "Какой наш принц красавец, и он будет еще красивее, когда станет королем". Люди боялись меня и подлизывались к нему, но даже тогда я почти о нем не думал, как лошадь не задумывается о мухе у себя на боку.
   Я хотела сказать: "Правда? Тогда почему ты хочешь сместить Халдрина и разорить его земли?"
   - Если так, - вместо этого спросила я, - зачем ты строишь все эти планы?
   Я думала, он улыбнется, но нет: он встал и посмотрел в окно. Я видела, как он двигает челюстью, словно пробует слова перед тем, как их произнести.
   - Хал - маленький человек, король лишь по праву рождения. Он не заслуживает Сарсеная.
   - А ты, рожденный в таверне, заслуживаешь?
   Он медленно повернулся ко мне. Под его взглядом я выпрямилась.
   - Так говорят в нижнем городе, - тихо произнесла я. - Мальчик, сын простолюдина, стал великим мастером Телдару.
   - Я знаю эту историю, - сказал он, тоже тихо. - И знаю, что дети простолюдинов никогда не становятся королями. Чтобы это произошло, мир должен измениться. И именно я, великий мастер Телдару из историй нижнего города, собираюсь это сделать - вместе с тобой, моя Нола. Вместе мы изменим мир.
   - Это будет трудно, если ты не скажешь мне, как.
   Телдару вновь повернулся к солнцу и рассмеялся.
  

***

  
   Бантайо, моабу Белакао, прибыл в полдень. Когда раздался крик, взлетев над башенными шпилями, стены города и замка наполнились людьми. Я стояла рядом с Телдару на самой высокой башне. Король и его кузен были рядом. На стене ниже я увидела Селеру и Грасни; Селера при виде меня скривилась, а Грасни быстро махнула рукой и чуть улыбнулась.
   Небо было чистым, ветер стих даже на такой высоте. Я вытерла со лба пот и прищурилась, глядя на дорогу, которая словно дрожала от жары. Вдалеке я видела блеск, вспышки света, которые спустя несколько часов (я то и дело уходила внутрь, чтобы слегка охладиться и выпить воды) превратились в кончики копий, сверкающие барабаны и украшенные драгоценными камнями одежды. "Скоро увижу Земию", подумала я, вспоминая историю Телдару о том, как давным-давно сюда приезжала моабе, но вскоре стало ясно, что на этот раз женщин нет. Только мужчины - около тридцати, в летящих одеждах невообразимых цветов. В воздухе гремел барабанный бой.
   - Как они притащили сюда барабаны? - спросил Халдрин. - Сначала на кораблях, потом по суше?
   Телдару сказал:
   - Тот же вопрос ты задавал почти тридцать лет назад.
   - Правда? - Король улыбнулся. Его локоны потемнели от пота, липли к шее и ко лбу, но он спокойно стоял на самом пекле, глядя на приближающихся белакаонцев. Телдару нетерпеливо ходил вдоль стены с бойницами, напевая себе под нос что-то немелодичное.
   - Дару, перестань, - сказал Халдрин. - Боюсь, как бы ты не упал.
   Телдару гневно посмотрел на него и продолжил ходить.
   - Мастер Телдару, - произнес лорд Деррис своим странным голосом. - Пожалуйста. - Телдару остановился.
   Моабу Бантайо оказался невысоким. Я смотрела со стены на широкоплечих барабанщиков и высоких копейщиков с блестящими копьями, а потом увидела между ними человека и не могла поверить что это он, новый моабу - по слухам, жесткий и требовательный правитель. Через несколько часов в Тронном зале я убедилась, что, несмотря на рост и худощавость, он производил сильное впечатление. Мышцы его рук бугрились, когда он жестикулировал, а тело двигалось с грацией кошки-охотника. Его борода была короткой и заостренной. Одежду покрывали маленькие драгоценные камни и ракушки, которые вспыхивали при каждом движении. А двигался он много. Он стоял перед помостом короля Халдрина и то и дело поворачивался и оглядывал зал, где каждый не спускал с него глаз.
   - Добро пожаловать, моабу Бантайо, - произнес король таким громким и уверенным голосом, что я вздрогнула. Я сидела за длинным столом рядом с помостом. Оттуда я видела глаза Халдрина, Телдару и Бантайо. Голубые, черные и карие. Не знаю, в какие я смотрела пристальнее.
   - Король Халдрин, - сказал Бантайо.
   Я вспомнила, как Телдару описывал голос отца этого моабу - "текучий мед", - и подумала, что к Бантайо это не относится. Всего два слова, но в них слышался металл, и мое сердце забилось.
   - Надеюсь, путешествие было приятным, - сказал король Халдрин. Он не улыбался. Его руки свободно лежали на подлокотниках трона.
   - Неплохим, - ответил Бантайо. - Лорселланд восхитителен. Их дороги лучше ваших.
   Брови короля чуть приподнялись.
   - Правда? - сказал он и улыбнулся. - Но их вино, насколько мне известно, хуже. - Он сделал знак, и вперед выступил слуга с кувшином. - Моабу, нам многое надо обсудить, но прежде вы и ваши люди должны сесть, отдохнуть и выпить нашего вина.
   Появились другие слуги; в зал внесли еще один длинный стол, который поместили на помосте перед троном. Принесли стулья, и Телдару сел рядом с лордом Деррисом. Бантайо наблюдал, его люди стояли позади, образуя круг (их барабаны и пики остались у дверей). Им не было жарко - после черных скал, песка и океанского солнца лето Сарсеная вряд ли могло показаться им жарой. С болью я подумала об Игранзи, о том, как могла бы вбежать в ее комнату, сесть и попросить: "Расскажи мне о барабанах, о моабу и блестящих ракушках, потому что теперь я видела их собственными глазами".
   Когда Бантайо сел между королем и лордом Деррисом, заиграла музыка. Мелодия арфы и флейты была слишком нежной и не могла заполнить тишину, поэтому скоро в зале возник шепот. Белакаонцы сели вместе с жителями Сарсеная. Один из гостей оказался рядом со мной, и я смотрела, как его темные пальцы ломают хлеб и курицу. Я не знала, что сказать, если он со мной заговорит, но он только ел, делал глотки из кубка и смотрел на высокий стол.
   Сидящий Бантайо был на голову ниже Халдрина и Телдару. По сравнению с ними он должен был выглядеть как юноша, но производил впечатление мужчины. Возможно, из-за бороды, из-за плавных, уверенных движений рук, бравших пищу, из-за наклона головы, когда он слушал других или говорил сам. Я никогда не видела такой сдержанной, управляемой силы, и это пугало и восхищало, особенно когда я смотрела на Телдару.
   "Будет сложнее, чем ему кажется, - думала я. - Этим человеком невозможно управлять. Что бы ни произошло, это случится скоро. Никто не вынесет ожидания".
   Но все ждали. Шли дни. Король Халдрин и моабу Бантайо встречались в кабинете. Они вместе ели (отдельно от других, хотя застолий было немало, и Селера наряжалась в белакаонские драгоценности), вместе прогуливались и ездили по городу в закрытой карете. На главном дворе белакаонские солдаты показывали сарсенайским, как бросать копья в соломенные чучела; заключались пари, слышался смех и крики. Сарсенайские солдаты учили белакаонцев держать меч - еще больше смеха, но уже без пари: в настоящие схватки гости не вступали. Я гуляла, в одиночестве или с учениками, наблюдала, слушала и считала часы до захода солнца, когда ко мне приходил Телдару и рассказывал, что было днем.
   - Бантайо не нравится наш эль, наши овощи, женщины и закаты. Лорселланд предложил Бантайо в три раза больше дерева, чем мы даем ему сейчас. Его не впечатляют наши предложения, и он теряет терпение.
   - А что насчет того предложения? - спросила я однажды.
   Телдару пожал плечами и ничего не ответил.
   Он пришел ко мне утром шестого дня. Было рано, но жара уже давила на кожу, забиралась под одежду и клонила верхушки деревьев. Я умывалась теплой водой, когда он коснулся моей спины, и я повернулась.
   - Нола, - он выглядел очень спокойным. - Это происходит. Сейчас. Я был с ними всю ночь до рассвета, и Халдрин спрашивал о Земии - обо всей семье Бантайо, не только о ней. Он и раньше задавал эти вопросы, но Бантайо не отвечал. До сегодняшнего дня.
   Я представляла то, о чем он рассказывал.
  
   - Нелуджа - сильная испа, честь нашей крови.
   - А другая сестра, Земия?
   - Гордая женщина, хотя у нее нет для этого причин.
   - Но она тоже королевской крови, и ее наверняка уважают, как и всех вас?
   - Она выказывает мне слишком мало уважения.
   - Но народ...
   - Народ ее любит. Мне сложно делать то же самое.
   - Я прошу всех оставить нас с моабу наедине. Нам нужно поговорить.
  
   Телдару держал меня за плечи.
   - Все, как я видел. Узор моего триумфа. Нашего триумфа. - Он улыбнулся и крепче сжал пальцы. - Это было так просто! Всегда ли так будет?
   "Пожалуйста, - думала я, идя с ним по двору, - пусть он ошибается. Пусть этот Путь уведет нас от него. Пусть он ошибся".
   Мы стояли у кабинета Халдрина вместе с Деррисом и другими лордами. Все молчали. Единственные голоса доносились из-за закрытой двери, то усиливаясь, то стихая; слова переплетались, и разобрать их было невозможно. А потом наступила тишина.
   Когда дверь открылась, люди в коридоре выпрямились. Первым вышел король Халдрин, за ним - моабу Бантайо. Теперь, стоя так близко, я видела, что Бантайо еще ниже, чем я думала, а его глаза (которые мельком взглянули на меня) очень красивые - карие с зеленым, - и очень холодны.
   Оба мужчины улыбались.
   - Вы, мои доверенные советники, должны узнать это первыми. - Под глазами Халдрина пролегли тени, на щеках и подбородке поблескивала золотисто-коричневая щетина. Туника измялась. Он был как мальчишка, который только что проснулся после краткого отдыха - жадный и дикий.
   - Мы с моабу достигли соглашения, которое навсегда объединит наши земли.
   Я видела, как Телдару сжал кулаки, и подумала: "Он был прав".
   - Моабе Земия из Белакао станет королевой Сарсеная.
   "Нет", подумала я, когда другие зашевелились, чтобы пожать руку Халдрину и поклониться Бантайо. Телдару не вышел вперед. Он стоял рядом со мной, я чувствовала его взгляд и повернулась, зная, что должна.
   - Так просто, любовь моя, - сказал он. - Видишь?
   - Нет, - снова и снова шептала я, чтобы не слышать внутри себя голос, говоривший "да".
  

Глава 27

  
   - Толлик! - кричала Грасни. - Дрен! Немедленно прекратите, пока не упали!
   Мы были на улице: девять юных учеников, Селера, Грасни, я и даже госпожа Кет, сидевшая на лавке в тени дерева. В классе было слишком жарко, дети ленились, ворчали, и учить их было невозможно. Поэтому мы вышли во двор, где время от времени дул легкий ветерок, и у Толлика с Дреном нашлось достаточно сил, чтобы побороться.
   Мы их не останавливали. Грасни смеялась, другие дети подбадривали. Толлик и Дрен были старшими в группе - им исполнилось одиннадцать и десять, - неуклюжие, изящные подростки, одно удовольствие смотреть. Только Селера возражала: она махала руками, пытаясь встать между борцами.
   Дрен, который был ниже Толлика, но шире в плечах, бросился на соперника, и вся эта отчаянная куча-мала свалилась в пруд.
   Внезапно воцарилась тишина. Пруд был священным: он появился здесь прежде замка, его использовала для своих видений первая провидица Сарсеная. В нем жили маленькие рыбки, которые в темноте светились зеленым. В воде можно было смочить руку, но и только.
   Мы с Грасни присели на берегу и протянули мальчикам руки. Они бултыхались, взбаламучивая прозрачную воду. Пруд был неглубоким, но они паниковали, задыхались и соскальзывали обратно прежде, чем нам удавалось их зацепить.
   - Нола! - резко произнесла Селера.
   - Селера, - громко ответила я. - Я занята, подожди...
   - Нола, - сказал другой голос, и я замерла. - Отойди. - Телдару склонился над прудом и вытащил Толлика и Дрена. Он поставил их на выгоревшую желто-коричневую траву, и они согнулись, отплевываясь, кашляя и не глядя ни на кого из нас.
   Я сидела на корточках. Телдару стоял, стряхивая с колен землю. Он улыбался. "Он должен злиться, - подумала я. - Что еще..."
   - Я пыталась их остановить. - Селера была рядом. Я вновь удивилась, как ей удаётся выглядеть жеманной и строгой одновременно. - Они неисправимы, все до одного. - Она посмотрела на Грасни, потом на меня, словно мы сами прыгнули в пруд, ослушавшись ее приказа.
   - Это так, - согласился Телдару.
   - Я пыталась... - начала Селера, но он поднял руку.
   - Да, Селера, ты пыталась. И я благодарен тебе, как всегда.
   Ее жеманство потеряло уверенность. Одна из учениц (девочка лет семи) хихикнула, и госпожа Кет стукнула тростью о землю:
   - Тишина, когда говорит мастер Телдару!
   Сам мастер Телдару продолжал улыбаться.
   - У меня для вас хорошие новости, - сказал он.
   Селера вновь загорелась.
   - О свадьбе? - Ученики начали перешептываться, некоторые вновь захихикали.
   - Нет, - ответил он. - О вас, о трех моих замечательных взрослых девушках.
   Грасни посмотрела на меня. Я пожала плечами, не заботясь о том, что он увидит. Живот скрутило от страха.
   - Подойдите сюда, госпожа Кет. - Она медленно встала; Селера поспешила к ней, чтобы помочь.
   - Селера, Грасни, Нола. Вы больше не ученицы. Вы давно это знаете - мы все знаем, - но теперь пришло время воплотить это знание в жизнь. Пришло время занять вам свои места в качестве провидиц.
   Селера онемела от изумления.
   - Нола, - сказал он. Эта благожелательная улыбка, спокойные черные глаза; я чувствовала во рту сухость и привкус желчи. - Ты останешься здесь. - Не новость, но почему мое сердце едва не выскочило из груди? - Ты нужна госпоже Кет и мне, поскольку, как тебе наверняка известно, в замке не хватает учителей с тех пор, как его покинули мастер Парво и госпожа Мандола. - "Они сбежали вместе, - рассказывала нам Селера. - Хотя она похожа на жабу, а он старый, все равно это ужасно трогательно." "Везет, - думала я. - Они свободны".
   - Грасни, - продолжил он и взглянул на нее. Она сидела, выпрямив спину, среди непослушных складок платья. - Ты отправишься в Нарленел. Это хороший город, а тамошний правитель и его жена - добрые люди.
   - И он недалеко от моего родного городка, - ответила она. - Спасибо, мастер Телдару.
   Он кивнул и перевел взгляд на Селеру.
   - Селера.
   - Мастер, - оживилась она. В тот момент она выглядела очень красивой: светло-зеленое платье, золотые серьги и ожерелье, белакаонские камни и ленты в волосах. Она излучала уверенность.
   - Ты отправишься в Мериден - еще один важный для Сарсеная город. По богатству и влиянию он на втором месте после нашего.
   - Но... - ее блеск потускнел, пальцы вцепились в платье. - Мастер, я думала... я думала, что вы оставите меня здесь.
   На последнем слове ее голос сорвался. Я отвернулась, жалея ее, несмотря на все свое торжество.
   - Нет, дорогая, - ответил он. - Останется только Нола. А ты будешь рада, когда увидишь свой новый дом. Там такие шелка, что...
   - Я не хочу шелка! - закричала она. Один из учеников всхлипнул. - Я хочу остаться! Я должна остаться, мастер, вы же знаете!
   Грасни открыла рот. Ученик начал плакать. Телдару нахмурился - от тревоги, не от гнева, - шагнул к Селере, но она подняла юбки, развернулась и побежала.
   - Не беспокойтесь за нее, - сказал он, пока мы смотрели ей вслед. Она споткнулась, зацепившись за траву, но не упала (и я с удивлением поняла, что не хотела бы этого). - Трудно принять изменения вот так сразу. Скоро она будет счастлива. Особенно, - добавил он, улыбнувшись, - когда я расскажу ей о грядущем празднике.
   Как позже выяснилось, нас ожидал пир. Спустя несколько дней я наблюдала, как во дворе провидцев ставят столы, а нижний двор заполняется палатками и сценами. Земия должна была прибыть через несколько недель, и король призвал артистов Сарсеная в замок на соревнование за право участвовать в торжестве. Певцы, поэты, скульпторы, художники и танцоры - они заполонили все дворы замка и гостиницы Сарсеная, надеясь победить и прославиться на королевской свадьбе. Мы слышали далекую музыку и пение, хлопки, смех и крики. А за всем этим - шум живых людей, собравшихся вместе.
   - Хотела бы я быть там, - сказала Грасни. Я вздрогнула и обернулась. Она смотрела на столы и лавки, на фонари, висевшие на ветвях. Незадолго до этого я искала ее, мысленно повторяя свои слова и пытаясь предугадать, что она мне ответит. Я ее не нашла, но теперь она стояла рядом, и мне не хотелось ничего говорить, чтобы не портить момент.
   - А, - сказала я (потому что ответить было надо). - Но только здесь, сегодня, ты увидишь Селеру в облике служанки - так она думает избежать Пути, на который ее ставит истинная любовь.
   Это были пустые слова, эхо тех, что когда-то могли нас рассмешить.
   - Уезжать будет трудно, - сказала Грасни, - и Селере, и мне.
   Я с облегчением заметила, что на этот раз она не плачет, и удивилась, что слезы выступили у меня на глазах.
   - Грасни, не знаю, что я буду без тебя делать.
   - Будешь учить, - ответила она, - найдешь друга, который знает, что фиолетовое не носят с красным, и который не знает...
   - Как выглядит мое Иное Я? - спросила я, когда она затихла. - Кто не будет испытывать отвращения и страха, как ты? - Не знаю, от чего дрожал мой голос - от печали или от гнева, потому что чувствовала я последнее. Внезапно гнев, словно жар, охватил меня целиком.
   - Нет, - сказала она, повернувшись. - Нола, мне очень жаль...
   На этот раз не она сбежала от меня. Убежала я. Я неслась меж деревьев и столов, мимо людей, которые расставляли на них серебряные тарелки и кубки, а потом влетела в свою комнату и захлопнула дверь. Я долго плакала, прижимая лицо к игрушечной лошади - так, как не плакала много лет. Словно ребенок, я задыхалась от слез, поглощеная чем-то, что не могла назвать. Но я не была ребенком и знала, что меня гнетет. Я могла вытереть глаза, умыться и вернуться во двор, чтобы поговорить с уезжающей подругой.
   Но я осталась. Я ждала, как много лет назад ждала возвращения Ченн, захлопнув другую дверь и надеясь, что она ко мне придет. Свет в комнате превратился из золотого в бронзовый, а потом сменился синевой сумерек. Лампу я не зажигала и сидела в темноте, пока весь двор светился огнями и серебром. Я сидела одна, жалея себя, ожидая, чтобы кто-нибудь пришел: мой ученик, или Грасни, или все сразу.
   Спустя несколько часов, уже вечером, раздался стук в дверь. Я выждала долгий момент и сказала:
   - Войдите.
   Селера сияла в свете, что был за ее спиной. Она казалась силуэтом из огненных точек; ее контуры были плавными и четкими, волосы - блестящим золотом. Я никогда не видела их такими, волнистыми, струящимися, без заколок, расчесок и лент.
   - Уходи. - Я говорила, как обиженный ребенок.
   Она вошла в комнату.
   - Селера, прошу. Я хочу побыть одна. - Мой голос дрогнул и смолк.
   Она сделала еще шаг, и еще.
   - О чем тебе плакать?
   Она стояла прямо передо мной, и теперь я видела ее лучше: большие глаза, слезы на щеках.
   - Это мне надо плакать, Нола. Я... - Она села рядом на кровать, и я не стала прогонять ее.
   - Что? - спросила я. Она изменилась, и дело было не только в распущенных волосах. Когда она повернулась, я поняла - от нее не пахнет духами.
   - Давай поменяемся, - сказала Селера. - Отправляйся в Мериден.
   Я засмеялась.
   - А ты останешься здесь и будешь госпожой Телдару? И что на это скажет мастер?
   - Я уже его спрашивала. - Она говорила так тихо, что я едва ее слышала. - Он отказал. Но я подумала, если попрошу тебя, и если ты согласишься...
   Я фыркнула, вытерла глаза и провела рукой под носом.
   - А что еще он сказал?
   - Что если я захочу, он разрешит мне остаться, пока не приедет принцесса Земия.
   - А ты хочешь?
   Она придвинулась ко мне так, что ее лоб почти коснулся моего.
   - Конечно хочу - не спрашивай о том, что и так знаешь, и не высмеивай меня. - Слюна попала мне на лицо, но я ее не стерла. - Ты... ты. Ты и он. - Она осела, словно я держала ее и внезапно выпустила. - Что между вами происходит? Скажи, потому что теперь это уже не имеет значения.
   - Что ты имеешь в виду? - Мне действительно вдруг захотелось узнать.
   На этот раз засмеялась она.
   - Ты и он, Нола! Постоянно друг на друга смотрите, хотя притворяетесь, будто это не так! Вы все время вместе, даже если находитесь в разных местах! С самого первого дня, с той ужасной вонючей комнатушки, где ты лежала, безумная и грязная, я пыталась не замечать, но все равно видела, и вижу до сих пор. Не понимаю... он любит меня - а что между вами?
   Я слышала пение в тишине: пели две наши девочки, и их голоса поднимались над шумом двора, как дым. Они плели узор, красивый и яркий.
   - Он сам должен тебе сказать, - наконец, ответила я. - Я не могу.
   Селера встала. Было странно видеть ее естественной, без духов, чей аромат разносился с ее движениями, без украшений, которые она обычно поправляла. С завистью я подумала, что сейчас она еще краше, чем у пруда, где Телдару объявил о ее отъезде.
   - Надеюсь, он тебя разрушит, - произнесла она.
   Я засмеялась так, как до этого плакала: отчаянно, дико, чувствуя только тяжесть в голове и в груди. Когда я открыла слезящиеся глаза, Селеры уже не было.
  

***

  
   Я немного поспала. Когда я проснулась, стояла глубокая безлунная ночь. Впрочем, тишины не было: с главного двора доносился шум. Я слышала людей, которые там собрались.
   Мой собственный двор был пуст. Столы исчезли, лампы на ветвях погасли. "Может, они были похожи на звезды", думала я, идя под ними. Я представляла, как огоньки разбивают стекло и плывут сквозь листву. Запах горящего дерева и жареных плодов, кипящая вода, воздух ярче, чем днем. "Я сплю?" Под босыми ступнями кололись камешки, так что вряд ли я спала, хотя даже сны бывают четкими. Даже видения.
   У дверей башни стояла дополнительная охрана. Для безопасности, объяснил мне Телдару, из-за всех этих людей. Лорд Деррис вообще не хотел никаких соревнований. Он спросил короля, что принцесса подумает обо всем этом шуме и толпах.
   - Я ее встречу, - ответил Халдрин. - Не думаю, что она будет против. - И улыбнулся.
   Я остановилась на лестнице над главным двором. Лампы и факелы сияли так ярко, что я не видела звезд. Внизу двигались тени. Народ Сарсеная танцевал, ел, дрался, пел песни, и все это внутри красных каменных стен замка. Во мне медленно расцветала радость. Я почти не хотела спускаться и видеть эти факелы, что не были звездами, однако сошла вниз, ступень за ступенью, и оказалась среди них.
   Здесь было жарко: ветер утих, людей было много, и много огней. Я подвязала волосы, но пот все равно собирался на висках и стекал по щекам и шее. Я увидела мужчину, на котором была лишь набедренная повязка: он сидел перед большим камнем. В камне возникала женщина: брови, глаза, изгиб носа и подбородка. Незавершенный портрет. Мужчина посмотрел на меня, держа в руках долото и деревянный молоток.
   Здесь была сцена, украшенная разноцветными тканями. На ней танцевали три девушки моего возраста в свободных легких накидках, которые скользили во время движений. Я видела бедра, грудь, блестящую от влаги кожу и мышцы. Я смотрела на них, и вдруг меня кто-то схватил.
   - Красавица, - грубый, нетвердый голос; мужские руки комкали мою одежду, задирая подол. - Идем со мной...
   Я вывернулась, на миг увидев его (блестящая лысая голова, седая щетина), и побежала. Я слышала, как он заворчал, ринулся за мной, и я понеслась между огней, телег и людей. Вскоре он отстал, но я не замедлила бег и не останавливалась, пока передо мной откуда ни возьмись не выросла женщина. Мы столкнулись и растянулись на земле.
   - Простите! - сказала она, помогая мне встать. - Мы, поэты, всегда попадаем кому-то под ноги.
   - Поэты?
   - Да, - ответила она. - Я покажу.
   Она провела меня под низкими помостами, на которых разговаривали люди; кто-то сидел и читал, кто-то писал в свитках или смотрел на них, как скульптор смотрел на камень.
   - Скоро король будет оценивать наши стихи, - сказала женщина. - Никто не может уснуть... здесь так замечательно... мы все слегка чокнулись, но так и должно поэтам.
   "Ты меня раздражаешь", подумала я, и это была моя первая четкая мысль с момента пробуждения. Я замедлила шаг, готовясь повернуть обратно.
   - О! - сказала женщина и ухватила меня за руку. - Слушай...
   Кто-то говорил громким, звучным голосом, таким звучным, что его трудно было воспринимать всерьез. Когда мы протиснулись сквозь толпу зрителей, голос задрожал, достигнув пика. Люди рассмеялись, женщина тоже улыбнулась и сжала мою руку.
   - Послушай, - прошептала она. - Он великолепен!
   Мы оказались в первых рядах. Я увидела его.
   Он стал выше и крепче, волосы были короткими, но я сразу узнала его. Форма глаз, изгиб рта, когда он катал на языке слово "разрушительный". Он ждал, когда уляжется смех, и открыл рот, чтобы произнести очередную строку глупого стишка, когда увидел меня, и слово, возникшее у него на губах, было: "Нола?"
   Я подошла. Протянула руку к тому, чего прежде не видела - к длинному белому шраму над бровями, - и коснулась его дрожащими пальцами.
   - Бардрем, - сказала я.
  

Глава 28

  
   Он пах хлебом, дымом и луком, как в детстве. Но было что-то еще - пот, нечто ароматное, иное. Я обнаружила это, когда мы крепко обнялись, а потом он меня оттолкнул.
   Он протискивался сквозь толпу, а я следовала за ним. Он не смотрел на меня, зная, что я иду, и обернулся, как только нырнул в палатку.
   - Уходи, - сказал он.
   Палатка была очень мала. Ее бока давили на нас, как только снаружи кто-нибудь проходил.
   - Уходи, - повторил он глубоким, резким, мужским голосом. - Прежде это не составляло для тебя труда, так почему сейчас медлишь?
   - Нет, Бардрем, - в глубине горла я почувствовала боль проклятия. - Это было не так. Я не уйду.
   - Не так. - Он резко ударил по ткани, и с той стороны крикнули: "Аккуратнее, мастер Бардрем, или уведите свою даму куда-нибудь еще!" Бардрем не обратил на них внимания. Он был так близко и глядел с таким неприкрытым яростным гневом, что я должна была испугаться, но при виде него дыхание перехватывало от радости.
   - Тогда расскажи. Объясни. Извинись, хотя уже шесть лет как слишком поздно.
   "Орло - это Телдару. Он увел меня из борделя. Сказал, что убьет тебя, если я попытаюсь сбежать. Я никогда о тебе не забывала".
   - Я стала ученицей Телдару. За мной пришли из замка и увели с собой. У меня не было времени тебя найти.
   Бардрем улыбнулся широкой, кривой, фальшивой улыбкой.
   - Так вот в чем дело! Ну что ж. А тебе не приходило в голову, - его голос внезапно упал, улыбка исчезла, - скажем, написать? Сообщить, что ты в порядке, что ты счастлива и живешь в замке, а не умерла, как я думал?
   "Телдару меня проклял. У меня нет слов правды. Ни сказать, ни написать".
   - Я не могла.
   - Что, в замке нет бумаги? Чернил? - Он засмеялся также, как до сих пор улыбался, и я попятилась, словно его горечь коснулась моей кожи. - Я никогда не думал, что ты такая. Что ты из тех, кто забывает друзей, как только находит что-нибудь получше.
   - Я не забывала, - сказала я, но он отмахнулся.
   - Мы были молоды; разве я мог думать, что знаю тебя?
   - Ты знал. - Я так крепко схватила его за запястья, что мои пальцы побелели. - Ты знал, Бардрем. Это... невозможно объяснить. - Я заплакала, и каждое слово сопровождалось всхлипом. Он смотрел на меня смущенно и выглядел таким знакомым, все тем же - и при этом настолько другим, что я заплакала еще сильнее, почти без слез. Наверное, слезы кончились раньше.
   - Знаешь, что было хуже всего? - сказал он, когда я замолчала. Я все еще держала его за руки, ослабив пальцы. - Я думал, что ты умерла, и это было легче вынести, чем знать, что ты просто сбежала, ничего мне не сказав.
   - Я бы думала так же, - ответила я хриплым шепотом, который какая-то далекая моя часть сочла соблазнительным.
   - А знаешь, что убедило меня в обратном?
   Я покачала головой.
   - Однажды ночью, много лет назад, появился тот человек, Орло. Он спросил, знаю ли я, где ты, и когда я сказал, что нет, напал. Ударил моим собственным ножом. - Он коснулся шрама над глазами. - Не знаю, почему, но после этого я решил, что ты жива.
   - Это ужасная рана. - Я вспомнила Телдару с ножом Бардрема и Борла с его запиской, которые медленно надвигались на меня из темноты комнаты. - Хотя, - добавила я, - ты должен немного ею гордиться.
   Он уставился на меня, а потом улыбнулся по-настоящему - медленно, едва заметно, но я испытала облегчение, а в голове впервые за вечер появилась четкая мысль.
   Орло. Телдару. Бардрем.
   - Тебе нельзя здесь оставаться, - проговорила я. Он нахмурился, и облегчение исчезло, превратившись в тяжесть. - Тебе нельзя находиться рядом с замком.
   - Да? И почему же?
   Я выпустила его запястья - в любом случае он скоро освободится сам. "Телдару увидит тебя, ты его узнаешь, и он тебя покалечит..."
   - Я не могу сказать, - расстроенно ответила я. - Не могу...
   - Не можешь! Как удобно, Нола, говорить и ничего не объяснять!
   - Ты не должен выступать на состязаниях, - сказала я, и на этот раз мой голос был резким.
   - Значит, ты теперь такая! - Я вновь ощутила странную дрожь, когда его горячее дыхание коснулось моего лица. - Настолько обезумела от эгоистичной слабости, что не можешь вынести чужой успех! Ты живешь той жизнью, о которой мечтала, а мне нельзя попытаться сделать то же самое?
   - Нет... - Тихое, нечеткое слово, которое никто из нас не услышал.
   - Я останусь в замке, Нола, но не здесь, не с тобой. - Он протиснулся к выходу, откинул полог палатки и убежал - или так мне подумалось, потому что я не смотрела ему вслед. Я смотрела только на открытый полог, и внутри меня было спокойствие, пустота и холод. С той стороны слышался шепот и взрывы смеха: несколько мужчин удивлялись, что это стряслось с "мастером Бардремзо".
   Выйдя из палатки, я медленно пошла вперед. Я вернулась туда, где впервые увидела его, но теперь там читала стихи пожилая женщина, а в толпе его не было. Я бродила среди костров и сцен, среди обнимавшихся и среди спящих; кто-то шагал мне навстречу, но потом отворачивался (что было в моем лице?). Когда небо начало светлеть, я потащилась вверх по башенной лестнице и вернулась во двор.
   "Бардрем, - думала я, и даже его имя было подарком. - Бардрем... куда приведет нас этот новый Путь?"
  

***

   После той ночи я едва ела и почти не спала. Каждый молодой человек, которого я видела, казался Бардремом, и сердце выпрыгивало из груди, а потом стихало, когда становилось ясно, что это солдат или садовник, кто-то вообще на него не похожий. Госпожа Кет спросила, что со мной происходит; даже Грасни спрашивала. Селера не разговаривала со мной с тех самых пор, как побывала в моей комнате. Не знаю, что я отвечала. Помню только, что была в полном изнеможении - а потом прибыла Земия.
   - Госпожа Нола! - В дверях стоял один из моих учеников, Дрен. Небо за его спиной было пурпурно-черным, его черные локоны казались темнее обычного, а лицо - болезненно белым. Я смотрела на него, сидя на краю постели, словно готовилась встать. Возможно, я сидела так уже несколько часов.
   - Да, Дрен? - сказала я и подумала: "Мне надо выйти во двор: прошло два дня с тех пор, как я была там в последний раз. Теперь я точно его найду..."
   - Госпожа, принцесса прибывает. В смысле... - он откашлялся. - Она почти здесь. Госпожа Кет велит придти к мастеру Телдару и королю Халдрину в Тронный зал.
   Внезапно моя голова просветлела - сделалась даже слишком ясной, - и я поняла, что на мне старое потрепанное платье, и что я слишком долго не причесывалась. Поэтому я привела волосы в порядок, заколола их бронзовыми заколками с бабочками и переоделась в коричневое платье с кремовыми кружевами на манжетах и подоле. Обула коричневые туфли и побежала во двор.
   Приближалась буря. Мы ждали ее, ждали прекращения жары, избавления от пыли, но сейчас она была невовремя. Нервничал даже Борл: он скулил, тяжело дышал и не ходил за мной по пятам. Чернота тревожила, давила на меня, на деревья, и я представляла, как все мы стараемся спрятаться от того, что готовит небо.
   Все произошло быстро. Когда я добралась до двери башни, начался дождь (толстые, тяжелые капли), а когда вошла внутрь, желтая молния осветила тьму. За молнией последовал гром - еще далекий, но от его раскатов задрожали камни под ногами.
   Из башни я побежала в Тронный зал, даже не думая искать Бардрема. В любом случае я его не найду - я едва видела собственные ноги в грязи и воде. Дождь налетал теплыми, слепящими волнами.
   - Ты этого не сделаешь, кузен! - услышала я лорда Дерриса, когда передо мной открылись двойные двери.
   - Я должен, - отвечал король. Он расхаживал перед помостом. Я никогда не видела его таким: обычно это Телдару ходил туда-сюда, а Халдрин делал ему замечания. Теперь Телдару стоял неподвижно, прислонившись к помосту и скрестив ноги в лодыжках. Но хотя его тело выражало спокойствие, глаза бегали туда-сюда, словно он видел все или ничего определенного.
   - Я должен, - повторил Халдрин, потом развернулся и увидел меня. - Нола! Хорошо. Входи. Мы ждали тебя, поскольку ты тоже видела Земию, и мы хотим, чтобы ты была здесь.
   - Хал, обрати внимание, - сказал Телдару. - Нола только что была снаружи.
   Халдрин скривился и осмотрел меня. Его взгляд скользил по моей вымокшей одежде и волосам, с которых текла вода.
   - Я хочу ее встретить, - сказал он мне. - На дороге за городом.
   - Ты можешь назвать хоть одну причину, по которой он должен это сделать? - Прежде лорд Деррис никогда не обращался ко мне напрямую. Я откашлялась, как Дрен, когда он замялся в дверях. Я прекрасно сознавала, что одежда плотно облегает мое тело, и внезапно подумала: как хорошо, что я не выбрала платье с белым корсетом.
   - Возможно, мой король, - ответила я с притворной серьезностью, - если сегодня у вас не было времени искупаться...
   Халдрин засмеялся, лорд Деррис улыбнулся, а Телдару кивнул, словно я неожиданно его удивила.
   - Я хотел ее приветствовать, - сказал король. - Хотел, чтобы ее встречал весь город. Чтобы на дорогу бросали лепестки.
   - Так и будет, - выпрямился Телдару. - Но здесь. Перестань тревожиться, а то из-за тебя мы все нервничаем.
   - Только подумай, - сказал лорд Деррис. - Дождь смоет запах уборных, хотя бы на какое-то время.
   - И трава может вновь зазеленеть, - добавил Телдару. Я почти видела его энергию, волнение, возбуждение и гнев в глазах.
   - Ну хорошо, - вздохнул король. - Значит, остается только ждать.
   Позже я услышала, что в это время происходило в городе, поскольку многие сарсенайцы выглядывали из окон, несмотря на дождь, и стояли на улицах вопреки буре. Карета, посланная Халдрином к белакаонским кораблям, остановилась у южных ворот. Из нее вышла женщина и встала под ливнем, глядя на дорогу, по которой только что проехала. Ее темную кожу и волосы можно было разглядеть только при вспышке молнии, но даже тогда образ быстро исчезал. Ее платье могло быть одного из тех ярких и удивительных цветов, которые так любили сарсенайские девушки, но в тот момент оно тоже было темным, побитым ветром, и висело на плечах.
   Рядом стояла другая женщина, выше и стройнее. Она коснулась первой - плеча, говорили одни; спины, говорили другие, - и та медленно повернулась к воротам. Она жестикулировала, что-то говоря высокой женщине. Высокая вернулась в карету. А Земия, моабе Белакао, вошла в город Сарсенай одна, в сопровождении дождя, ветра и грома, глядя только на дорогу, но не на людей, которые стояли вдоль нее.
  

***

  
   - Халдрин, король Сарсеная, представляю вам Земию, принцессу Белакао. - Голос белакаонского герольда звенел, но сам он выглядел крайне встревоженным - вымокший, как и все остальные, он стискивал копье так, словно боялся, что его руки задрожат.
   - Приветствую тебя, - сказал король Халдрин Земии, - как моабе твоей земли и будущую королеву этой.
   Он стоял у подножия помоста. Земия остановилась у дверей. "Она и сейчас выглядит как королева", подумала я со своего места рядом с лордом Деррисом. Она была прекрасна и словно не замечала воды, стекавшей с платья и кончиков пальцев на лепестки цветов, которые укрывали пол.
   - Благодарю, король, - ответила она. Ее голос был низким, именно таким, как его описывал Телдару.
   Король направился к ней, и я почувствовала запах цветов, по которым он шел.
   - Земия, - сказал он. Услышав, как он произносит ее имя, я удивилась и почувствовала что-то еще, чего не хотела называть. - Тебе следовало обсохнуть...
   - Нет, - ответила Земия. Она покачала головой, и драгоценные камни в ее волосах замерцали. Прозрачный и красный. Синий, желтый, зеленый. - Я решила придти немедленно.
   Герольд сделал два шага и стукнул копьем о пол.
   - Представляю вам...
   - Нелуджа, - сказала Халдрину Земия. - Да... ты помнишь ее? Она - представитель семьи в это благословенное время, поскольку мой брат не нашел возможности приехать лично. - Я ощутила горечь, которая скрывалась за этой фразой и легкой белой улыбкой.
   Вошла Нелуджа и встала рядом с сестрой. Она не так вымокла; я видела, что ее платье оранжевое, с белыми кругами. Платок, скрывавший волосы, был темнее - зеленый или коричневый. Глаза были сплошь черными, кроме центральных белых точек.
   - Король Халдрин, - сказала она более высоким и холодным голосом, чем у сестры.
   - Испа Нелуджа, - ответил он. - Я рад, что ты приехала.
   - Я должна была. - Она приблизилась к королю, но ее глаза остановились на Телдару. - Я должна была приехать, чтобы сказать тебе лично: этот брак не должен состояться.
   Лорд Деррис задохнулся, герольд вздрогнул, а король нахмурился. Но я смотрела на Телдару. Мое сердце билось тяжело и неровно. Я знала эту его улыбку, голодную, ту, что показывала лишь кончики зубов.
   - Я с нетерпением ждал нашей встречи, - сказал он Нелудже, - чтобы приветствовать вас обеих, но теперь вынужден спросить тебя, испа, что ты имеешь в виду и почему хочешь лишить нас радости этого брака?
   - Мастер Телдару, - сказал Халдрин, поднимая руку. - Испа Нелуджа, давайте сейчас не будем об этом говорить. Отдохните, а...
   - Нет, - сказала Земия. - Халдрин, поговорим об этом сейчас.
   Все ждали. Я заметила на плече Нелуджи ящерицу. Она была маленькой, ярко-красной, а ее глаза напоминали крошечные янтарные купола.
   - Испарра показала мне, - наконец, произнесла Нелуджа. - Я видела образы будущего.
   - Я тоже, - взгляд Телдару скользнул по мне. - И госпожа Нола. Много месяцев назад она смотрела Узор белакаонского купца и увидела то же, что и я: совместный путь изобилия и радости.
   - Так ли это? - спросила Нелуджа. Глаза ящерицы болезненно быстро двигались туда-сюда. Хвост свернулся и зацепился за руку выше локтя. - Поскольку мои видения мрачны.
   Телдару слегка пожал плечами.
   - Но если в вашей стране один Путь не всегда главнее другого, такие видения не должны тебя беспокоить.
   - В моей стране мы говорим о приливах и течениях, о воде, которая движется по руслам; одни мы можем предвидеть, другие - нет. Я много раз смотрела в эти воды и видела только тьму. - Она повернулась к Халдрину. - Я пришла не для того, чтобы препятствовать этому браку. Если бы мы хотели его избежать, то не приехали бы. Но я надеялась... - Она сглотнула, и ящерица, свесив голову, посмотрела на нее. - Я надеялась, что ты подумаешь о моих видениях, король Халдрин. Мой брат отказывается это делать. Но, возможно, ты согласишься.
   Халдрин переводил взгляд с Нелуджи на Земию. Моабе едва заметно улыбалась: вызов, обещание, вопрос - я не могла понять.
   - Телдару, - король обернулся и посмотрел прямо на него. - Взгляни еще раз. - Затем он обратился ко мне. - И ты, Нола. Оба посмотрите и скажите, каков будет мой Узор.
   Прямо над нами прозвучал раскат грома, прокатилась огромная нисходящая волна. Когда стихло эхо, лорд Деррис воскликнул:
   - Мой господин! - Его голос был взволнованным, как никогда.
   "Он счастлив, - поняла я. - Даже чересчур". Я знала, что король просил о прорицании только когда этого требовал обычай, предпочитая свои собственные выводы священным видениям, что всегда расстраивало лорда Дерриса. Теперь он лучился радостью, когда я подходила к Телдару, думая: "Нет, нет, не теперь..."
   - Мы сделаем это, - негромко сказал Телдару.
   - А ты, Нелуджа, присоединишься к ним?
   Она покачала головой.
   - Я знаю, что видела. Мне нет нужды смотреть снова. Но он поможет. - Ящерица соскользнула с ее руки и упала на пол.
   - Любопытное создание, - произнес Телдару.
   Нелуджа кивнула.
   - Так и есть. Он нашел меня после того, как я потеряла свою птицу, Уджу. Возможно, ты ее помнишь?
   - Уджа его клюнула, - сказала Земия. - Несколько раз. Уверена, он этого не забыл.
   Внезапно все это стало невыносимо: тяжесть воздуха, знание того, что где-то здесь, рядом, находится Бардрем, улыбки, которых я не понимала, низкие, ясные голоса, слова, которые они произносили. Я опустилась на колени, проклятая и беспомощная, наблюдая, как лапы и хвост чертят в лепестках дорожки. Халдрин повторил:
   - Скажи мне, что будет, - и Телдару легко коснулся моей руки. Путь в Иной мир открывался навстречу моим желаниям и моим страхам.
  
   Халдрин. Он один, стоит на коленях на сухой потрескавшейся земле. Его плечи дрожат, спина сгорблена. Я шепчу его имя. Он поднимает голову, и я вижу на его щеках слезы. Он смотрит на меня, улыбается, и из земли под ним начинает пробиваться трава, плющ и ростки; они извиваются и тянутся во все стороны. покрываясь крошечными цветками. Он поднимает руки и снимает корону (темно-красную, не золотую). Ставит ее на землю, и плющ окружает ее, скрывая из виду. Слезы чертят глубокие зеленые борозды на его щеках.
  
   Когда окружающий мир вернулся, я стояла на коленях, опираясь на кулаки. С трудом мне удалось успокоить дыхание. Я подняла голову и увидела Телдару, глядящего мимо короля. Его неподвижные глаза были заполнены видениями. Халдрин переводил взгляд с него на меня и обратно. Все остальное было далеко - размытое, нечеткое, скрытое за черными мушками.
   Телдару опустил голову. Когда он ее поднял, его взгляд был сосредоточенным и ясным.
   - Ну что, Дару? - спросил Халдрин.
   - Я... - начал Телдару. Он улыбнулся королю, мне, Земии и Нелудже. Протянул руку, погладил ящерицу и усмехнулся, когда та укусила его за палец. - Я видел спокойный океан. Новую землю, которая вырастала из него так медленно, что воды почти не двигались. Это было прекрасно, Халдрин. Мой король.
   - А Нола? - спросил Халдрин. Напряжение из его голоса уходило. - Что видела ты?
   "Вас и себя. Не знаю, как это описать, даже если бы это было возможно".
   - Драгоценные камни, - ответила я, - которые разлетались, как огонь из жерла вулкана. Там, где они падали, прорастали валуны; их становилось все больше и больше, пока не возник монумент, как у Раниора, только выше и красивее. - Я не смотрела ни на Нелуджу, ни на остальных. Я склонила голову, как Телдару.
   - Благодарю испу Нелуджу за то, что поделилась со мной своими видениями, - произнес Халдрин, - и Телдару и Нолу, которые рассказали о своих. Они дали мне пищу для размышлений. - Он подошел к Земии. - А теперь, - сказал он, - я хотел бы показать тебе твои комнаты.
   Она не улыбнулась; в ее темных глазах была дистанция, но она положила руку на его локоть и сказала:
   - Да. Вероятно, время пришло.
   Телдару незаметно взял мою ладонь и провел по ней большим пальцем. Я почувствовала его дрожь и свою, и не смогла вырвать руку.
  

Глава 29

   Иногда я размышляю о точности слов. О том, насколько реальным они могут сделать прошлое. "Селера надела белое платье с узором в виде плюща, украшенное белакаонскими драгоценными камнями". Даже если я не совсем в этом уверена, слова на бумаге делают это правдой.
   Обычно я уверена в образах - и своих видений, и других. Платья Селеры, кровь на хвосте орла. Другие вещи вспомнить сложнее. Когда после того или иного события случилось следующее? Через неделю? Через месяц? Он действительно меня об этом спрашивал, а я ему ответила так, а не иначе? И если я не уверена, надо ли мне об этом промолчать или все же написать: "Я не могу вспомнить точно, хотя, быть может, дело было так"?
   Но тогда истории не получится. А мне надо ее рассказать. Целостную и вполне определенную.
   Иногда образы помогают вспомнить остальное: цвета, свет, текстуры, за которыми вновь начинаются слова. В такие времена, как это. Потому что платье Селеры действительно было длинным, белым и вышитым драгоценными камнями. Платье, в которое она нарядилась перед отъездом.
  

***

  
   Грасни нашла меня во дворе, на скамье у главной сцены. Эта лавка стояла далеко от выступавших, и оттуда я могла видеть короля и Земию на небольшом возвышении, остальные лавки и пространство вокруг. За последний час я увидела представления четырех танцоров (трех великолепных и одного настолько ужасного, что даже Халдрину стало не по себе), двух акробатов и актера, который пытался превратить себя в извергающийся вулкан с помощью красных шелковых шарфов и кучи больших камней. Бардрема я не видела, хотя мои глаза метались в ожидании.
   - Неудивительно, что принцесса выглядит несчастной, - сказала Грасни, втиснувшись рядом со мной. - Посмотри на этого: запутался в своих шарфах и пытается не заорать, потому что ему на ногу свалился камень. Зачем король ей показывает, какими глупыми могут быть сарсенайцы?
   - Она не несчастна, - сказала я с напускной легкостью, пытаясь скрыть удивление от прихода Грасни. - Она немного улыбается. Может, он того и хочет.
   - Это улыбка? Не похоже...
   Но Земия улыбалась - по крайней мере, разглядывая ее в лучах утреннего солнца, я была в этом уверена.
   - Давай сядем поближе, - предложила я. - Народу много, но Борл поможет нам пробраться. - Услышав свое имя, он поднял голову, и я почесала его между ушей.
   - Нет, - Грасни посмотрела на него, потом на меня. Я подумала, что она может задать вопрос, на который я не сумею ответить; например: "Почему он так к тебе привязался, хотя раньше постоянно кусал?" Но она ничего не сказала, и я продолжила:
   - Или можно уйти. Давай узнаем, разрешит ли Деллена отведать блюда, которые она готовит к свадьбе. Или, - я заговорила быстрее, потому что Грасни больше не смотрела на меня и теребила кончики волос, - мы могли бы пойти к тебе или ко мне и поговорить о чем-нибудь, потому что скоро...
   - Не скоро, - тихо сказала она и внезапно подняла голову. - Сегодня. Мастер Телдару только что сообщил, что мы должны ехать сегодня. Мы с Селерой.
   - Сегодня? - переспросила я. - Но он говорил, что это будет после свадьбы. Селера... Где она?
   - В своей комнате. Не хочет выходить. Я даже предложила ей отрезать мои волосы.
   Я встала.
   - Он не может так поступить.
   - Еще как может. Его торопят наниматели. Они написали, чтобы мы выезжали немедленно.
   - Он показывал вам эти письма?
   - Нет... Нола, в чем дело?
   "Он снова лжет и что-то затевает. Я знаю, знаю и не могу вынести этого знания, не могу больше это терпеть, а тут еще ты уезжаешь".
   - Ты уезжаешь, - ответила я. - Это трудно вынести.
   В молчании мы покинули двор. Борл тыкался носом в мою руку, и я подумала: "Разве не замечательно: единственный, кто меня понимает - пес, которого я воскресила из мертвых".
   Мы остановились у двери Селеры. Я позвала ее, но она не вышла. Изнутри не доносилось ни звука. Дрен принес нам хлеба и сыра. Мы подошли к пруду. Грасни сказала:
   - Я очень хочу уехать, но буду скучать, даже по жаре и по таинственному супу Деллены с твердыми кусочками. - Мы обе попытались рассмеяться, но у нас не вышло. Я подумала о стражнике, Силдио, в которого она была влюблена, и хотела спросить об этом, показать, что я помню и думаю о ней, но не стала.
   Когда пришел Телдару, мы сидели у двери Селеры.
   - Она наверняка выйдет в уборную, - сказала Грасни, и в тот момент мы увидели, как он шагает к нам между деревев. Он улыбался.
   - Вы пропустили невероятно талантливого музыканта, - сказал он, подойдя ближе. - Никогда не слышал такой великолепной игры. - Он говорил очень быстро, слегка покачиваясь на кончиках пальцев. Я ощутила в животе знакомый холод и обняла себя руками, словно это могло меня согреть.
   - Грасни, иди собираться. Кареты ждут.
   Я смотрела, как она бежит в свою комнату; длинное бесформенное платье развевалось за ее спиной, как облако оражневой пыли.
   - Что ты задумал? - спросила я. Мой голос слегка дрожал.
   - Нола! - воскликнул он. Я не повернулась, но представила, как он поднимает брови и широко раскрывает глаза. - О чем ты?
   Грасни уже возвращалась, сгибаясь под весом мешка; в руках у нее была кожаная сумка.
   - Это не может быть она, - быстро произнесла я. - Что бы ты не планировал, это не может касаться ее.
   - Глупая, подозрительная девица, - пробормотал он и шагнул, чтобы взять у Грасни сумку. Опустил ее на землю, рядом поставил мешок и постучал в дверь Селеры.
   - Селера! Слышишь, время пришло. Пожалуйста, выходи.
   Тишина.
   - Селера. - Чуть громче.
   К нам подходила госпожа Кет, стуча тростью по дорожке. Рядом шел Дрен, за ними - другие ученики. Прощальная процессия. Я проглотила неожиданные слезы и посмотрела на дверь.
   - Дорогая, - новый тон, которого я никогда раньше не слышала. - Выйди ко мне.
   Я взяла Грасни за руку и потянула ее прочь, ближе к остальным. Я видела, как он говорил что-то еще, прижав лоб к двери и разводя руки в стороны, словно пытаясь вытащить ее сквозь дерево.
   Дверь медленно открылась, и из комнаты вышла Селера; Телдару отошел на несколько шагов, тоже медленно, и само время замерло, увидев ее.
   - О! - воскликнула девочка за моей спиной. - Она еще красивее, чем обычно! - Так и было. Я никогда не видела этого белого платья с узорами в виде плюща из драгоценных камней. Я никогда не видела такой сложной прически с локонами и завитками, украшенными золотом и драгоценностями. Туфли были позолоченными, а каблуки делали ее еще выше.
   - А, - пробормотала Грасни, - она хочет, чтобы он пожалел о том, что делает.
   "Возможно, он жалеет, - подумала я, наблюдая за тем, как он смотрит на нее. - Возможно, в этот самый момент он жалеет".
   Она не взглянула на него. Она подошла к нам, наклонилась, чтобы поцеловать детей и макушку госпожи Кет. Госпожа Кет плакала.
   - Дитя, - сказала она, - мы будем тобой гордиться. Они полюбят тебя так же, как мы.
   Селера не посмотрела ни на меня, ни на Грасни, даже когда Телдару произнес:
   - Госпожа Кет, для вас с детьми там слишком много народу. Пусть Нола проводит нас до ворот.
   Сложно не смотреть на своих спутников, когда их всего трое, но Селера смогла. Она шла чуть впереди, придерживая платье. Она шла быстро, и стражники с вещами едва за ней поспевали. Мы миновали башню и спустились на главный двор, прошли между палатками и вокруг самой большой сцены, где девушка играла на виоле. Только у ворот замка и двух ожидавших карет Селера замедлила шаг.
   Теладру прошел мимо нее и обернулся.
   - Подойдите ко мне, вы двое, - сказал он. Они подошли и остановились рядом; теперь все трое стояли лицом ко мне, хотя смотрели на меня только Телдару и Грасни.
   - Нола, - сказал он. - Возможно, после того, как ты попрощаешься, тебе захочется подняться на башню и проводить кареты оттуда.
   - Только мне? А ты? Ты сам не хочешь попрощаться?
   Он коснулся каждой из них: Грасни тронул за локоть, Селеру - за гладкую бледную кожу спины выше лопатки.
   - Я поеду с ними, - сказал он. Теперь Селера посмотрела на него, удивленно приоткрыв рот.
   - Ты уезжаешь? - Из-за внезапного стука сердца я едва услышала собственные слова.
   Он улыбнулся.
   - Ненадолго. Ты не заметишь, как я вернусь. - Он убрал руку с локтя Грасни и погрозил мне пальцем. - Не впутывайся в неприятности, - сказал он. - Последствия могут быть печальными.
   "Последствия? - подумала я. - Но что будет, если ты покинешь меня? Эта часть проклятия перестанет работать? Если перестанет, ты не сможешь сделать Бардрему ничего плохого, потому что он здесь, а ты об этом не знаешь. Я могу найти его, мы сбежим, и ты ничего не сделаешь".
   - Не впутаюсь, - сказала я ровным голосом. - Как всегда.
   Он смотрел на меня без улыбки, и я повернулась к Селере.
   - Прощай, - сказала я. - Желаю тебе найти в новом доме то, что ты ищешь: признание, удачу. Любовь. - Я не хотела быть злой, не теперь, но мои блуждающие мысли и возбужденное настроение вызвали эти неприятные слова. Она злобно уставилась на меня - в последний раз, подумала я, - и подошла к ближайшему экипажу.
   - И ты, - обратилась я к Грасни, но поняла, что больше ничего не смогу сказать.
   - И ты, - повторила она, улыбнувшись, хотя в ее глазах блестели слезы. Мы обняли друг друга, и она отошла. Похлопала по веснушчатым щекам, по бесформенному платью, сказала:
   - Признание, удача и любовь, - и мы обе рассмеялись. В последний раз, снова подумала я. Перед тем, как забраться во второй экипаж, она обернулась и посмотрела на стены замка - на него. На Силдио, из-за которого она пришла ко мне тем вечером, изменившим между нами всё. Вечером, который связал нас невысказанными словами, а не теми, которые были произнесены.
   Прежде, чем сесть в карету Селеры, Телдару наклонился ко мне.
   - Береги себя, Нола, - произнес он. - Я ненадолго. - Он провел пальцем по моей челюсти, скользнул по губам - и уехал.
   "Уехал, уехал", стучало в моей голове, пока я бежала к лестнице башни. Я должна была убедиться, что кареты скрылись из виду, прежде чем отправиться на поиски Бардрема. "Тебе не надо его искать, - шептал голос в моей голове. - Просто беги, сейчас же". "А что потом? - спрашивал другой, более громкий голос рассудка. - Что сделает Телдару, когда узнает, что я сбежала? Кого он будет преследовать? Нет, я не могу подвергать Бардрема опасности..."
   Как только кареты выехали в город, я потеряла их из виду. Я перегнулась через край башни и вытянула шею. Казалось, прошла вечность, прежде чем я увидела их вновь, одну за другой, за въездными воротами, на длинной и прямой восточной дороге. Прежде, чем они исчезли, прошла еще вечность. Солнце стояло за моей спиной, и чистый, яркий свет делал крошечных лошадей и кареты слишком отчетливыми и не вполне реальными. Я ждала, пока они не превратятся в искры, отражения света от упряжи и осей колес. "Уехал, уехал", подумала я, подобрала юбки и побежала.
   Я едва заметила стражников у лестницы. Один из них посоветовал мне глядеть под ноги. Я выскочила во двор и помчалась бы дальше, если бы кто-то не ухватил меня, остановив на бегу. Я развернулась, открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но вместо этого воскликнула: "Бардрем!" и схватила его за руку. Мы стояли, вцепившись друг в друга, как два танцора, которые забыли свои шаги.
   - Я тебя видел, - наконец, сказал он, пока я безуспешно пыталась вспомнить все, о чем думала еще секунду назад. - Видел, как ты поднималась, и наблюдал за тобой на стене. Ты могла оттуда свалиться. Я бы не успел тебя поймать.
   Я наполовину всхлипнула, наполовину засмеялась.
   - Ты видел кареты? - спросила я, и он кивнул. - Видел, кто в них был?
   - Нет, - ответил он. - Я их знаю?
   - Нет, - сказала я и подумала: "Конечно, он не видел Телдару; если бы видел, был бы расстроен, зол и потрясен". - Это мои друзья. Они уехали. - Я глубоко вздохнула. - Бардрем. Я тоже должна ехать. А ты - со мной.
   - Что? - Он отпустил мою руку, хотя я продолжала держать его. - Почему?
   - Потому, - быстро сказала я, как нетерпеливая мать, не желающая ничего объяснять своему ребенку. - Потому что я должна.
   На этот раз он не злился, только удивлялся.
   - Завтра моя очередь выступать, и я искал тебя. Подумал, может, ты захочешь придти и послушать... Думаю, я пойду с тобой, как только вернусь.
   - Нет, - я вцепилась в него, и он дернулся. - Я уезжаю сейчас.
   Он отвел мою руку.
   - Ты не можешь, Нола. Серьезно, не...
   - Да, - я чувствовала, что сейчас расплачусь. Когда еще я столько плакала? - Это самое важное, что я должна сделать. Пожалуйста, Бардрем, оставайся здесь. Жди меня. Я вернусь, как только смогу.
   Я едва дышала. Я смотрела в его лицо, которое ничего не выдавало, даже когда он произнес:
   - Не понимаю. Не понимаю ничего с тех пор, как ты меня нашла. - Долгая пауза. Я пыталась не ухватиться за него снова. - Откуда мне знать, - наконец, сказал он, - что ты вновь не исчезнешь?
   Я с шумом выдохнула.
   - Не исчезну. Я вернусь, обещаю.
   - Я ничего не обещаю, - ответил он. - Я подожду, если ты этого хочешь, но...
   Я уже мчалась прочь, махая ему через плечо.
   Мне надо было вычистить всю комнату. Если я что-то оставлю - волос, ноготь, - Телдару использует его для прорицания, как делал это во время охоты на Ченн. В комнате Грасни я нашла еще один мешок и утащила к себе. Побросала в него платья, юбки, белье - хотя он не мог использовать одежду, на ней оставались волосы, застрявшие в лентах и кружевах. К счастью, одежды было мало, и скоро я перешла к расческам, заколкам, ожерельям, браслетам и серьгам. (Украшения я взяла только потому, что они мне нравились). Их было не слишком много - к счастью, не как у Селеры с ее пятью сумками, - и в конце концов я добралась до игрушечных лошадей. Они были слишком большими, чтобы брать с собой. Я внимательно осмотрела их и ничего не нашла, кроме потрепанной ткани и глаз из бусин. Долгий миг я просто держала их в руках, а потом вернула на полку. Надо было снять простыни; может, я смогу убедить Деллену, что там клопы, и она их сожжет? Надо подмести и вымыть пол... слишком много, слишком долго. Я собиралась взять метлу, и в этот момент в дверь постучали.
   Я замерла. Ничего не ответила.
   Раздался еще один стук, пауза, и, наконец, голос:
   - Госпожа?
   Я сделала три шага и открыла дверь.
   - Вот ты где, - сказал король Халдрин. - Слава Узору. Идем со мной, Нола. Ты мне нужна.
  

Глава 30

  
   - Что произошло? - спросила я. Кровь приливала к щекам и шумела в ушах.
   - Я сделал перерыв в состязаниях. Земии надо отдохнуть - возможно, для нее это действительно чересчур, хотя я никогда не скажу Деррису, что он прав. А теперь мне надо сделать кое-что важное, и полагаю, ты единственная, кто может мне в этом помочь.
   - Но что?..
   - Идем со мной.
   - Мой король, я не могу, я...
   - Прошу.
   Он улыбался. Вокруг пруда собрались ученики, наблюдая за нами, перешептываясь и широко раскрыв глаза. Король Халдрин иногда приходил сюда вместе с Телдару, но никогда один.
   Его улыбка была победной. Я не могла отказать королю, особенно в присутствии других людей. А если стоять здесь слишком долго, он может заглянуть в комнату и увидеть сумку на кровати и кучу простынь на полу.
   - Хорошо.
   Он отвел меня в комнаты, где прежде я никогда не бывала - в его покои, яркие от гобеленов и вечернего солнца. Я смотрела, но не видела. Я глядела только в окно, выходящее во двор, на верхушку башни с воротами, не зная, ждет ли меня Бардрем.
   - Я пытаюсь выбрать для нее подарок, но не могу решить. Взгляни, Нола, и помоги мне.
   Парчовое кресло и маленький круглый стол были уставлены вещами. На кресле висел плащ; пара туфель, кучка ожерелий, книга, маленькая статуэтка на столе. Я подошла ближе и прикоснулась к вещам: "Просто выбери, быстро". Он стоял, не двигаясь, наблюдая за моим лицом, и я не могла торопиться. Рассматривая каждую вещь, я задумалась - подарок для новой королевы, и он хочет моего совета.
   Я выбрала статуэтку. Это была девушка с длинными прямыми волосами; ее изящные каменные ладони складывались чашей у груди.
   - Она очень древняя, - сказал Халдрин, забирая у меня фигурку. - Думаю, моей прабабушки. Мне говорили, что это она и есть. У нее в руках что-то было, но давно потерялось. Почему ты ее выбрала?
   - Потому что это сарсенайский камень, - ответила я и ощутила краткое теплое прикосновение правды. - И она красивая. И девушка, и Земия.
   - Это так. - Он говорил серьезно и тихо. Он предложил мне поесть с ним за большим столом у окна. Я отказалась. Он настаивал. Земия отдыхала, а у него были важные дела, которые он хотел отложить. Солнце клонилось к закату. Долго ли это продлится? Я пыталась не смотреть в окно, но небеса будто притягивали мой взгляд. Я ела, не чувствуя вкуса, и пила вино так быстро, что мои щеки зарделись, как в тот момент, когда я увидела его у своей двери. Он говорил, я отвечала. Свет за окном стал бронзового оттенка.
   Наконец, он отодвинул свое кресло.
   - На сегодня осталось еще двое танцоров, - сообщил он, вставая. - Последние, к счастью. Завтра я буду слушать стихи.
   "Будь там, - думала я, пробегая через двор. - Пожалуйста, будь там. Я иду".
   Мне уже было все равно, что оставалось в комнате, подмела я пол или нет. Я собиралась просто схватить сумку и бежать.
   Когда я была у двери и уже коснулась замка, от глубоких теней стены и деревьев отделилась еще одна тень.
   - Испа Нола, - произнесла Нелуджа, и Борл заворчал на нее. - Прости, что беспокою.
   Я едва не рассмеялась своим несчастливым истерическим смехом. Но мне удалось ответить, напряженно и тихо:
   - Я устала. Приходите завтра утром.
   - Это насчет испу Телдару.
   - О, - беспомощно сказала я. Мы вошли. Она встала у двери, которую я закрыла за ее спиной. В комнате было темно, но я не зажигала лампу. Ее глаза светились.
   - Что ты вчера видела? - спросила она. - Когда испарра показала тебе короля.
   - Я же говорила - вулкан из драгоценных камней...
   - Что ты видела на самом деле?
   Я забыла о Бардреме. Я стояла, пытаясь не опустить голову перед ее черными глазами.
   - Почему вы думаете, что я видела что-то другое?
   Из рукава ее платья выползла ящерица. Она поднялась по руке, изогнула шею и устроилась во впадине ключицы. Ее хвост лежал на плече, а кончик скрутился в спираль.
   - Я не думаю. Я знаю. Твои слова отличались от твоих глаз. - Она помолчала. - И я видела тебя. Когда была девочкой, когда испарра показала мне Телдару. Я видела тебя - старше, другой, - но ты была с ним, и ты плакала; твои слезы были словами, и хотя вокруг тебя собрались люди, они не могли их прочесть.
   - Что еще вы видели? - Я едва могла говорить.
   - То, что казалось невозможным. Земия кое-что сочинила много лет назад - дикое, безумное видение, чтобы высмеять Телдару. А потом у меня было настоящее, поскольку любое сказанное слово, любая мысль, которая кажется кому-то истинной, даже если на самом деле это ложь, ведет к изменениям. Он изменит все течения, все приливы. И ты вместе с ним. Я белакаонка, я не всегда говорю с определенностью, поскольку воды испарры редко бывают ясными. Но в этом я уверена. И я боюсь.
   - Нелуджа, - сказала я. - Испа. Я ничего не могу вам сказать, хотя очень хочу.
   Ящерица дважды обежала вокруг ее шеи. Она мягко положила руку на голову животного, и тело ящерицы обмякло, когтистые лапы расслабились.
   - Тем не менее, - произнесла она, - я поговорю с тобой в другой раз.
   - Да. - Я почти сожалела, что этого не случится.
   Она аккуратно затворила за собой дверь. С минуту я просто стояла. Потом схватила сумку и открыла дверь в последний раз.
   На улице было темно, но камешки дороги все еще поблескивали.
   - Борл, - тихо позвала я и услышала, как он ворчит. Я сделала несколько шагов, и второй раз за этот день кто-то взял меня за руку.
   - У тебя были гости? - прошептал Телдару. Его губы касались моих волос на шее. - А теперь ты собираешься прогуляться? Как мило. Тогда идем вместе.
  

***

  
   Он был одет как Орло: простая темная рубашка, темный плащ. Все было как той ночью в борделе - его рука на моей спине, хотя на этот раз он не обещал ни безопасности, ни заботы. Он набросил на меня другой плащ, кажется, темно-фиолетовый, поскольку ткань не выглядела черной. Плащ был бархатным и висел на плечах как пара рук, тянущих меня к земле. По спине и животу стекал пот.
   "Нет, - думала я, - только не сейчас", но его кулак смял одежду на моей спине, пальцы царапали кожу, и я пошла.
   У ворот нас никто не остановил. Да и зачем? Он был мастер Телдару, который с улыбкой приветствовал стражников и краснеющих служанок. Я была Нола, его любимая ученица, с недавних пор госпожа. Некоторые стражники произносили мое имя и кивали, пока Телдару вел меня к двери башни и вниз по лестнице.
   Когда мы спустились вниз, он натянул мне на голову капюшон.
   - Теперь ты никто, - сказал он, скрыв лицо под собственным капюшоном. - И я никто. - Его зубы сверкали; это было все, что я увидела, когда он отвернулся, и его лицо утонуло в тенях.
   Плащ был длинным, и я путалась в складках. Он торопил, я спотыкалась. Поначалу я злилась, а скоро пришла в ярость. Ярость была холодной; я чувствовала, как застывают ноги и мышцы. Мы шли сквозь толпу к воротам. У основания башни никого не было, кроме незнакомого стража. Бардрем ушел много часов назад, уверенный, что я вновь предала его или забыла. Сквозь ярость пробивалось отчаяние, но усилием воли я прогнала его. Я смотрела на Телдару и думала: "Не теперь".
   Мы были почти у ворот. Я слегка замедлила шаг и почувствовала, как его рука на спине сжимает плащ. Я сделала вдох и вывернулась из его хватки. Стремительно бросилась вперед, сделав четыре длинных прыжка к воротам. Я заставила себя забыть, как безуспешно пыталась сделать то же много лет назад. Я ничего не помнила, думая только о том, чтобы вырваться на свободу, но в эту секунду меня толкнули, повалили на землю и с такой силой вдавили в грязь, что я не могла вздохнуть.
   Он хохотал. Я чувствовала, как он смеется, лежа на мне, слышала его смех, когда он вставал, выпустив меня. Я тяжело дышала, кашляла, царапала землю и камни.
   - Госпожа Бестолковая Провидица, - сказал он, стоя рядом на коленях. Я смотрела прямо на него. Его голову и лицо все еще скрывал капюшон.
   - Что тут происходит? - Через плечо Телдару заглядывал стражник. - Вставай. И ты тоже, - кивнул он мне.
   Телдару поднялся, натянув капюшон еще глубже.
   - Прошу прощения, - сказал он чужим голосом с акцентом. - Это была глупая беготня. Мы уходим.
   Я села, стряхнув с головы капюшон. "Я госпожа Нола, - попыталась сказать я. - А это мастер Телдару".
   - Я из борделя, - проговорила я. - Помогите мне найти дорогу назад.
   Стражник нахмурился, открыл рот, но Телдару засмеялся нервным резким смехом.
   - Какая глупость, - он нагнулся и схватил меня за руку. - Идем, Джелис, - и потянул меня к воротам.
   "Хватит, - думала я, пытаясь восстановить равновесие и собраться с мыслями. - Больше ничего никому не говори, не давай ему повода делать из тебя сумасшедшую. Есть другой путь, думай..."
   Он остановился за воротами. Ухватил меня за руки выше локтей и притянул к себе. Любой, кто это видел, решил бы, что он собирается меня поцеловать, но вместо этого он отрезал:
   - Хватит, Нола. Достаточно. Ты меня злишь. - И внезапно так крепко сжал мои плечи, что я вскрикнула. В ту же секунду он издал придушенный звук, и одна его рука упала.
   Челюсти Борла сомкнулись на лодыжке Телдару. Я слышала низкое рычание пса и внезапно услышала воду в королевском фонтане, ее постоянный плеск, ее песню, которая иногда менялась, но никогда не заканчивалась.
   - Борл! - резко закричала я. - Борл, прекрати! - поскольку в этом не было смысла: Телдару все еще крепко держал меня и не слишком удивился нападению. Но даже отпусти он мою руку, я должна была думать, а не бежать.
   Борл меня не слышал - или не слушал. Он не разжимал зубов, его когти скребли землю между камнями мостовой. Телдару тряхнул ногой, и я увидела, как он напрягся, почувствовала, как сжались его мышцы. Через секунду он поднял свободную ногу и ударил. Его ботинок с глухим стуком врезался Борлу в бок - как будто полный мешок зерна упал на другой, - и пес с визгом отскочил. Он встряхнулся, зарычал, блеснув зубами и деснами, и вновь прыгнул на Телдару, царапая и разрывая плащ и плоть под ним. Еще один удар - на этот раз Борл упал на спину. Он перекатился, но нога Телдару уже била его по ребрам, еще раз, и еще. Меня он отпустил. Я схватила его и изо всех сил потянула от Борла. Он снова ударил, я услышала хруст, будто сломалась ветка, и Борл опустился на камни.
   Телдару яростно смотрел на него. Он тяжело дышал, по лицу стекал пот (его капюшон сполз, хотя не открыл голову целиком). Он улыбнулся и взял меня за руку. Его пальцы мягко переплелись с моими, но он продолжал смотреть на пса, который неподвижно лежал на земле: только грудная клетка поднималась и опускалась. Борл скулил - еще один звук, как вода, но гораздо тише. Телдару погладил мою ладонь. Я не шевелилась.
   Он свистнул. Этим сигналом - три коротких низких свиста и один длинный, высокий, - он подзывал к себе Борла раньше. Борл дернулся, пытаясь встать, но не смог. Он тянул голову к ноге Телдару, впустую щелкая зубами. Тот вновь засвистел, очень тихо, затем хмыкнул и отвернулся. Он поднял сумку и повел меня по дороге (вначале он немного хромал, но это было недолго), и я пошла, размышляя. Пытаясь размышлять. В белой звенящей тишине моего сознания должно было найтись то, что подскажет следующий шаг.
   Когда мы сошли с дороги, ведущей к замку, нам встретилось всего несколько человек. Мы прогуливались как пара влюбленных, рука в руке, ища свет звезд вместо тусклых городских огней. И звезды были - когда дорога становилась ровной, я запрокидывала голову, чтобы на них взглянуть. Днем я смотрела, как на восточной дороге исчезают кареты. Днем я касалась статуэтки на маленьком круглом столе в покоях короля Халдрина. Днем я умоляла Бардрема дождаться меня, и он сказал "да, хорошо, может быть". Теперь я держала Телдару за руку и не могла представить свет солнца.
   Мы шли по городу извилистым путем. Дома и площади сливались в одно целое. "Думай, - с каждым шагом твердила я. - Должен быть способ - только думай, глупая женщина".
   Теперь мы были у городских ворот. Восточные, заметила я и не удивилась: по этой дороге мы ходили прежде. Привычный путь. Телдару поговорил с одним из стражников, тот позвал другого, и под скрежет механизмов и цепей ворота открылись. Я вновь не удивилась. Когда мы отошли от стен, Телдару внезапно обернулся. Он выглядел хмурым. Я тоже посмотрела назад, но не увидела ничего, кроме темного силуэта города и пустой дороги. Мы двинулись дальше, уходя в шелестящую траву, к высоким склоненным деревьям. Прежде, идя этим путем под солнцем, я чувствовала на плечах вес неба; теперь оно хотело подцепить меня и унести ввысь. Только пальцы Телдару держали меня на земле.
   - Прости, - наконец, сказала я, потому что теперь, как мне казалось, знала, что делать.
   Он покосился на меня. Капюшон был опущен, волосы сверкали серебристым в свете звезд.
   - Я больше не буду сопротивляться. Я просто боюсь. Того, что может случиться с королем и Земией. Того, что я могу сделать вместе с тобой. Это... слишком огромное. Не для тебя, но ты же понимаешь лучше, чем я.
   Он остановился, и я вместе с ним. Приложил ладони к моим щекам, поднял голову и заглянул в глаза.
   - Конечно, - медленно сказал он. - Этого и следовало ожидать. - Его пальцы коснулись моей нижней губы и замерли. Я не шевелилась. - Но, - продолжил он, слегка улыбаясь, - ты всегда была очень сильной. Скоро ты узнаешь мои планы и свою роль.
   Мы сделали еще несколько шагов. Я надеялась, что моя рука не вспотеет, выдав меня.
   - И вот еще что, Нола, - сказал он легко, едва ли не радостно, - если ты мне лжешь, я тебя покалечу. Сильно, хотя и поправимо. Впрочем, наверняка ты это знаешь.
   Мне удалось улыбнуться и сжать его ладонь. Мы отправились дальше, к гробнице Раниора.
   Даже на расстоянии холм выглядел выше, чем в последний раз: обман зрения из-за темноты или страха. Когда я посмотрела на вершину, мне показалось, что камень падает, и я вздрогнула.
   - Ну-ну, - сказал Телдару. - Мы ведь уже это делали.
   - Конечно, - я засмеялась, словно от смущения.
   Огней мы не зажигали, но он без колебаний вел меня внутри холма. "Что теперь? - думала я. - Покажи хотя бы образ, одно быстрое видение, намек на Узор и Путь". Но вокруг была только глубокая, влажная темнота и его рука в моей.
   Я поднялась за ним по ступеням к внутренней двери. Он повернулся, мгновение постоял и провел рукой по моим волосам. Я слышала, как он вздохнул, подумала, что он собирается что-то сказать, но он просто открыл дверь.
   От яркого света факелов глаза мгновенно наполнились слезами. Я вошла, ничего не видя, поэтому яснее всего был звук - тихий сломленный стон, отражавшийся эхом от расписанных камней. "Что это?", подумала я и несколько раз моргнула, сосредотачиваясь.
   Платье Селеры больше не было белым, хотя плющ из драгоценных камней блестел ярче, чем при свете солнца. Она лежала на боку у подножия саркофага. Запястья и лодыжки были связаны золотистой веревкой. Должно быть, она услышала наши шаги, подняла голову и посмотрела на нас из-под спутанных волос. Ее лицо было покрыто кровью.
   - Нола, - прошептала Селера. - Нола... - Она опустила голову на пол и заплакала.
  

Глава 31

   Селера плакала недолго. Пока я глядела на нее, она вновь подняла голову и села, опираясь на камень и прижимаясь спиной к саркофагу.
   - Нола, - выдохнула она, повернувшись. - Я должна была догадаться. Ты всегда мне завидовала... да сожжет тебя твой Путь до самых костей, ты... - Слова вырывались так быстро, что я едва их понимала. Ее рот был в крови.
   Телдару поставил у входа мою сумку.
   - Селера, - сказал он, - ты не должна винить Нолу. И не будешь, когда поймешь, что мы собираемся делать.
   - И что же это, о великий Телдару? - Я поглядела на него. - Сумею ли я это понять?
   - Не дерзи, - он нахмурился. - Конечно, сумеешь. Я намеревался приберечь это до более позднего времени, когда Халдрин и островная шлюха поженятся и какое-то время поживут вместе. Я думал, терпение послужит нам лучше, если мы узнаем, как начнется их общий Путь. Но когда я вновь увидел Земию, - он облизал губы, и я подумала, осознает ли он это движение, - то понял, что надо торопиться. Мы должны знать, сможем ли это сделать.
   - Грасни, - произнесла я тихо, хотя мысль о ней возникла, словно вспышка. - Где она?
   Он подошел к Селере и опустился на колени. Прижав кончики пальцев к окровавленной щеке, медленно прочертил на ней две полосы. Она смотрела на него, не шевелясь. Ее глаза были такими же черными, как его.
   - По пути в Нарленел, - ответил он. - Как я тебе и говорил. Хотя, - продолжил он, на миг приложив пальцы ко рту, а затем вновь коснувшись ими ее лица, - я подумывал о том, что призвать на помощь ее. Над этим мне пришлось поразмыслить. Но в конце концов я решил, что тебе больше понравится, если это будет Селера.
   - Понравится что? - спросила я.
   Селера прислонила к нему голову, а он положил руку ей на щеку.
   - Лаэдон и Борл, - произнес он. - Скажи Селере, что ты с ними сделала.
   Я рассмеялась.
   - Я не могу, разве ты забыл? Нет, погоди, дай попробую. - "Я использовала Видение на крови и убила Лаэдона; я использовала его с Борлом и вернула его к жизни. - С обоими я дружила. - Я вновь засмеялась, и мне было все равно, что этот смех звучит как смех безумца.
   Селера согнулась и положила голову себе на плечо. Телдару поднял ее вновь.
   - Она расплела Пути Лаэдона, используя Видение на крови, - сообщил он ей. - Я научил ее этому. - Глаза Селеры расширились. - Да, - сказал он, словно она что-то у него спрашивала. - Понимаю, ты удивлена: еще одна запретная вещь. О, моя прекрасная глупышка, как сложно было сохранить это от тебя в тайне. А потом, когда Борл умер, и Нола возродила его Пути, молчать стало еще сложнее. Но мне пришлось. Я ждал этого.
   Он встал и протянул мне руку. Я подошла; глаза мои бегали туда-сюда. "Факелы слишком высоко, - думала я, - хотя, может, я смогу достать один, если встану на крышку саркофага... если сумею дотянуться, если он отвернется... Я знаю, куда ударить: ведь у меня получилось с тем стражником, с бутылкой Ченн".
   Он сжал мою руку.
   - Мы с Нолой убьем тебя, - сказал он Селере. Его пальцы дрожали; я стиснула их изо всех сил, но он даже не шелохнулся. Он присел перед Селерой, потянув меня за собой. - А потом вернем обратно. Мы разрушим тебя и восстановим, и однажды об этом узнает весь мир.
   Он замолчал. Мы оба смотрели на Селеру, глядевшую на свои связанные руки. Она медленно подняла их, бросилась на него и трижды ударила в грудь, прежде чем он схватил ее за запястья.
   - Это должна быть я, - прошипела она и внезапно закричала, плюясь розовой слюной. - Я! Почему ты выбрал ее... это должна быть я... ненавижу тебя, ненавижу!..
   Он ударил ее кулаком в челюсть, и этот звук был громче ее криков. Она сложилась пополам и осела у саркофага. После этого она не издала ни звука.
   - Нола, - тихо сказал он. - У тебя сейчас месячные?
   - Да. - Нет смысла отрицать, да и зачем? Все равно он пустит мне кровь.
   - Хорошо. Ты ранишь Селеру...
   - Но она уже ранена.
   - Я вижу. Теперь ты ее ранишь, и мы вместе отправимся в Иной мир.
   - А тебя мне не надо ранить? - лукаво спросила я, пытаясь сдержать дрожь в голосе.
   Он улыбнулся.
   - Неужели я бы тебе доверился? Нет, к счастью, я уже готов.
   Он откинул плащ, и я увидела, что его левая голень потемнела от влаги. "Борл, - подумала я. - Конечно. Его укусил Борл, и он всю дорогу истекал кровью. Я должна была понять. У меня и у него кровотечение, я могу войти в его Иной мир и ударить. Но есть нож. У него должен быть нож для Селеры".
   Я улыбнулась.
   - Где кинжал?
   Он склонил голову.
   - Кинжал? А кинжала нет.
   - Но... - начала я. - Как же я ее раню?
   Он пожал плечами.
   - Ты что-нибудь придумаешь.
   Я сделала шаг назад.
   - Нет.
   Еще шаг, еще "нет", я повернулась и бросилась к двери.
   Он поймал меня прежде, чем я до нее добралась, и швырнул так, что я с треском ударилась головой о стену. Ослепленная, я пыталась отцепиться от его рук, но он с силой вдавливал меня в камни.
   - Помни, - сказал он, и я ощутила на лице его дыхание. - У нас обоих кровь. Я могу оказаться в твоем мире в мгновение ока и причинить больше вреда, чем любой кинжал. Помни это, Нола, и делай, что я тебе говорю. Живо.
   Он отошел, и я упала на колени. Зрение возвращалось, перед глазами плыли пятна - росли, сжимались и вновь росли. Я подумала, что меня вырвет, но несколько раз сглотнула, и тошнота ушла.
   Когда я подняла голову, он стоял рядом с Селерой. Она смотрела на меня, как и он. Теперь она улыбалась кривой усмешкой - искушала, отвращала, уязвляла. "Я сошла с ума, - подумала я. - Да. Он снова прав"
   Я подошла к ним. "Безумие, безумие" - в голове вертелось единственная мысль. Внутри была отстраненность, даже когда я присела подле Селеры и заглянула ей в глаза, снова зеленые и такие близкие.
   - Ты этого не сделаешь, - прошептала она. - Не сможешь.
   Я укусила ее за шею. Стремительно наклонившись, я сильно сжала зубы и потянула на себя. Она закричала. Я сплюнула на камни.
   Телдару засмеялся.
   - Отлично, просто замечательно! А теперь, теперь... - Он взял мою руку и поднес тыльную сторону ладони к губам; они щекотали мою кожу, когда он произнес:
   - Теперь веди. Веди, дорогая, а я - за тобой.
   "Я могу попробовать отказаться", подумала я, но эта мысль была слаба: его слова звучали гораздо громче и несли в себе силу проклятия. Думаю, в своем ясном, холодном безумии я тоже этого хотела. Я нашла ее глаза и темно-серые кольца, окружавшие зеленое, знаки ее дара. Они двигались собственными путями, и я вместе с ними, по кругу и дальше, вглубь.
  
   Эти дороги похожи на пути Лаэдона, и я останавливаюсь, удивленно глядя на расстилающееся серебро. Холмы и каньоны, алые, дышащие, как у него. Чувствуя пальцами широкую дорогу, я вижу, что здесь не только серебро, но и золото, которое идет рябью, как вода. У Лаэдона все было спокойно, по крайней мере в начале.
   "Нола". Телдару позади меня. Я вижу его тень, чувствую руки - настоящие или Иные, а может, и те, и те. Они гладят мои волосы и спину. "Выбери", говорит он, и я выбираю, потому что не могу не подчиниться, и потому, что Видение на крови рождает во мне алый голод. Я выбираю большую дорогу, которая сворачивает вправо. Она хлещет в моих руках, а я тяну ее, думая, как и с Лаэдоном: "Иди ко мне". Эту дорогу удержать труднее, и я крепко вцепляюсь в нее. Она извивается, вырывается, и я встаю на колени, утопая во влажной земле.
   "Она сильная", говорит Телдару; он обнимает меня и кладет руки на мои. Мы хватаемся вместе, тянем, и путь слабеет. Он дергается раз, другой и теряет свою форму, течет по нашим рукам, вливаясь в вены. Я слышу, как Телдару стонет. Поворачиваюсь и нахожу его губы своими - да, я ищу его, и наш поцелуй, настоящий и Иной, делает меня еще голоднее.
   Мы вместе поглощаем серебристые дороги, сперва одну за другой, а потом сразу несколько. Мы - одно тело, когда едим и когда касаемся. У меня больше нет разума, я - поверхность и пространство, кожа, растущие мышцы и желание. Золота больше нет, скоро исчезает серебро, и остается костяной узор, прорывающийся сквозь холмы, которые тоже рушатся. Кости и летящий песок, а потом - только песок. Телдару огромный, как и я; я не вижу его, но чувствую кончиками пальцев и языком.
   "Нола, - его голос одновременно внутри меня и вдалеке. - Мы должны возвращаться. Еще много дел".
   "Нет, - говорю я, и мой голос звучит как гром. - Я хочу еще..."
   Он смеется, и я чувствую его губы на своем горле.
   "Знаю. Такой ты и должна быть, если мы хотим ее вернуть. Идем. Мы должны убедиться, что эта часть закончена".
  
   Гробница вокруг меня плавала, стены уплотнялись каждый раз, когда я мигала. Огонь факела был ярко-зеленым, на камнях расплывались черные пятна, будто синяки. Я лежала на боку лицом к саркофагу. Телдару был на ногах, и на секунду его фигура показалась мне серебристой и золотой. Я прижала к глазам дрожащие руки, а когда отвела их, увидела белое платье Селеры и ее драгоценности, покрытые черными рыбами зрительных пятен.
   Я села и подползла к Телдару. Я чувствовала силу своего Иного Я, которая давила на плоть и мышцы, и это она толкала меня, а не желание знать, что он замыслил. Я направлялась к нему с силой, немая от ужаса, а потом поднялась на колени и увидела.
   Глаза Селеры были открыты. Она смотрела ему в лицо - мертвая, подумала я с облегчением и очередным приливом ужаса, но потом она моргнула. Это было медленное движение, как подъем и падение ее грудной клетки.
   - Жива, - еле слышно сказала я.
   Телдару притянул меня к себе; я не сопротивлялась. Он обнял меня и Селеру, нас обеих.
   - Да, - ответил он. - Но смотри.
   Ее глаза нашли меня и сосредоточились. Потом вернулись к нему, замерли. Она испустила влажный, долгий выдох. Телдару взял мою руку и положил ей на щеку, которая оказалась обжигающе горячей. Я ожидала холода, вздрогнула, попыталась отдернуть ладонь, но он держал крепко. "Пустыня, - подумала я, - кости, песок и белое горячее небо".
   Он наклонился и поцеловал ее в лоб, потом в губы. Я услышала еще один хрип. Ее глаза замерли на его лице. Кожа внезапно похолодела, и я усомнилась, была ли она горячей. Я только представила это, вообразила. Но я была полна сил и голодна, а ее шея кровоточила - там, где я ее прокусила, еще текла кровь.
   Он вновь поцеловал ее, теперь глубоко, словно она могла ответить. Должно быть, он почувствовал мою дрожь, поскольку выпрямился и сказал:
   - Ты волнуешься; нам надо торопиться. Взгляни на нее и найди путь назад.
   "Нет", подумала я, но разве я могла возражать? Мы должны вернуть ее, и я была готова: меня торопили мое тело и видения, не только он. Я прогнала черные пятна, сосредоточилась на ее лице, но мой взгляд был прикован к шее. Ясный влажный узор, который создали мои зубы. Я прищурилась и в следующую секунду уже была по ту сторону, а он со смехом следовал за мной.
  
   Живой мир Селеры был похож на мир Лаэдона; мертвый ничем не напоминал мир Борла. "Конечно, - думаю я. - Ведь он животное". Но голова все равно кружится. Вытягиваю руки - или мне кажется, - но пространство вокруг такое черное, что я ничего не вижу. Под ногами нет ничего, что тянется и искривляется, ищет и прячется.
   "Стой спокойно", откуда-то говорит Телдару. Я расслабляюсь, и он рядом, прижимает меня к себе. Я упираюсь, но его руки как корни оборачиваются вокруг меня, и я чувствую облегчение, поскольку тьма непроницаема.
   "Слишком поздно, - бормочу я. - Она умерла".
   "Нет, - он берет мое лицо, целует в лоб, нос и щеку. - Найди цвет, - произносит он у самых моих губ. - Должно быть несколько цветов; найди хотя бы один".
   Он разворачивает меня, оказываясь за спиной, как в последнем видении. Я закрываю глаза, потом открываю и действительно вижу разницу. Мир полон теней. Некоторые кажутся черными, и их движение я вижу: они извиваются и летят, словно дым. Другие, чуть дальше, светлые - серые или белые, - и когда я сосредотачиваюсь, некоторые начинают меняться. Я вижу вспышку зеленого, вспышку бронзового и бросаюсь вперед. Я не жду, что смогу прикоснуться к этим огонькам, но зеленый уже в моей руке. Он слабый, горячий, как щека Селеры, и я едва не роняю его. Рука Телдару накрывает мою, и мы оба крепко его держим.
   "Теперь еще", говорит он, и внезапно там, где был зеленый, я вижу самые разные цвета - путаница лент, каждая из них - своего оттенка, и все они неподвижны. Телдару проходит мимо; я вижу его руку, невозможно длинную. Он хватает пригоршню лент и осторожно тянет к себе. Он сплетает их, касается одной, соединяет с другими, и они начинают светиться и подергиваться. В каждой яркой переплетенной полосе я вижу образ: младенец, солнце, ожерелье, зеркало. Их много, и они меняются с каждым ударом моего сердца.
   "Откуда ты знаешь, что делать?", спрашиваю я.
   "Чувствую, - отвечает он. - Они помнят. Добавь свои и увидишь".
   Я наклоняюсь и притягиваю зеленую ленту к другим. Коснувшись их, она начинает дергаться и хлестать во все стороны. Мои ладони горят, но я умудряюсь обернуть ее вокруг синей и оранжевой. Она выскальзывает из руки и завершает то, что я начала, вплетая себя сама, создавая собственный узор. Я смеюсь от удивления, вновь чувствую силу, а потом тянусь за новой лентой, жадная и уверенная.
   Темнота начинает проясняться, или, быть может, это лишь смена образов. Я не могу их определить - они приходят и уходят очень быстро. Небеса - я вижу небеса, а значит, это не просто светлые картины. Подо мной земля в грубых трещинах. Впереди красный холм. Телдару бросает переплетенные ленты, которые падают и превращаются в дорогу, пульсирующую серебристую тропу с золотистым оттенком. Я бросаю свою сплетенную нить, которая тоже становится дорогой. Она ползет прочь, и земля под моими босыми ногами смягчается.
   Поначалу все просто. Во мне много силы, и я работаю легко, притягивая слабые провисающие ленты и заставляя их дышать. "Легко, легко", думаю я, глядя на то, как они твердеют и скользят прочь. Легко, и передо мной открываются каньоны, а у горизонта вздымаются холмы.
   Но затем легкость исчезает. В моих руках синий шнур, и внезапно я чувствую, как изнутри меня что-то тянет. Я задыхаюсь от внезапной боли, резкой, как металл, которым меня режет Телдару.
   "Не беспокойся, - говорит он. - Ты почти не почувствуешь, если будешь продолжать", но я чувствую. Каждый раз, касаясь ленты или видя образ, я чувствую, как внутри меня все рвется. Я помню, как из моих вен текла сила, наполняя мертвые пути Борла, но сейчас все иначе. Я кричу, царапаю кожу, но боль слишком сильна.
   "Нола! Оставайся со мной!" Он касается меня. Я едва его чувствую. "Нола!" Красное чернеет - это мое или ее? - и все цвета исчезают. Его руки на моих плечах. Он толкает меня, и я падаю, чувствуя движение воздуха.
  

***

  
   Вокруг меня был камень. Настоящий камень. Гробница Раниора. Я лежала на спине. Все мои кости казались переломанными. Но нет, я шевелилась и дергалась.
   "Он разозлится", подумала я, слишком устав, чтобы волноваться. Когда его руки начали ощупывать меня от колен до груди, я ждала, что они будут мять и давить. Но они двигались медленно, и каждое касание возвращало меня обратно в тело. Его руки. Моя обнаженная, чувствительная кожа.
   Я открыла глаза. Его голова склонялась над моей грудью. Он выглядел очень далеким. "Мое платье", подумала я. Мысли были неповоротливыми, но я поняла, что оно поднято вверх до самых подмышек. Его складки двигались, словно волны. Я хотела закрыть глаза, но черные формы, мельтешащие поверх головы и рук Телдару, притягивали внимание.
   Его язык был прохладным. Я видела, как он рисует влажные круги на моих сосках, как нежно сжимаются на них зубы. Я стонала. "Селера", подумала я или, быть может, произнесла вслух, потому что он поднял голову и проговорил:
   - Все хорошо. Ты отлично поработала. В следующий раз сделаешь лучше.
   Я заставила себя посмотреть на Селеру. Она оказалась не там, где мы ее оставили, а на полдороге к двери, и я подумала, доползла ли она туда сама, или ее отодвинул Телдару. ("Телдару и я", подумалось мне, но я отстранилась от этой мысли). Селера была вся изломана, как когда-то Лаэдон. Голова и ноги кривились, одна рука завернулась под спину. Даже нарушенное зрение не убеждало меня в том, что она жива.
   Телдару был на мне. Его вес прижимал меня к полу - он почти не поддерживал себя. Он взял в ладони мое лицо, а я была слишком слабой, чтобы отвернуться. Его черные глаза были в пятнах красного и серебряных вспышках, похожих на маленькие молнии. Они оставались открытыми, даже когда он меня целовал. Даже когда он раздвинул мои колени и еще сильнее прижал к полу. А потом он оказался во мне, и я застонала, извиваясь под его спокойным телом. Когда, наконец, он начал двигаться, это было легкое движение вперед и медленное, плавное возвращение. Только это, снова и снова. Я закусила губу, чтобы больше не издать ни звука. Зажмурила глаза, но он раскрыл их своими пальцами. Он смотрел на меня до тех пор, пока не сделал последнее плавное движение. По нам обоим прошла дрожь. Потом его глаза закрылись, и он опустился на холодные красные камни.
   Я сделала вдох, но воздух застрял в горле. Всхлип, который я услышала, был моим собственным. И другой звук - низкий, ровный рокот. Я перекатилась (моргая и дрожа) и увидела его лицо у моей груди. Его дыхание было теплым. Я изогнулась, чтобы заглянуть ему в глаза. Закрытые веки подергивались. Я легла, вслушиваясь в храп, а потом начала двигаться.
   Мне понадобилось много времени, чтобы сесть, но когда это получилось, остальное оказалось проще. Я поднялась на колени и наклонилась, опираясь на кулаки, потом села на корточки, и платье опустилось вокруг тела. Я чувствовала теплую кровь, но не хотела тратить время на поиск ткани, которую подкладывала в белье. Я встала на ноги и посмотрела на него сквозь мерцание черных мушек.
   "Убей его. Если ударить факелом, у тебя получится".
   Телдару втянул воздух и на мгновение, которое показалось мне слишком долгим, затих. "Умер", весело подумала я, но он задышал и перекатился с бока на живот.
   "Убей его, и проклятие никогда не разрушится".
   Я стояла, глядя на его расслабленные руки, на щеку с пушком рыже-золотистых волос, которые сейчас казались зелеными. Его ноги были беззащитно раскинуты, как у ребенка.
   "Если не можешь убить - беги".
   "Нет смысла, ты же знаешь. Ты не можешь покинуть его: глупо даже думать об этом".
   "Все равно беги. Сделай что-нибудь".
   Я обошла вокруг него и Селеры. Замерла перед входом, подняла сумку, толкнула дверь, и на этот раз меня никто не остановил. Я нырнула во тьму и приложила к стене дрожащую ладонь.
   "Пожалуйста, пожалуйста, веди меня, как раньше, будь сильнее, чем проклятие, покажи Путь отсюда"... Узор гудел. Я следовала ему быстрее, чем в прошлый раз; пальцы легко скользили вдоль впадин резьбы. Каждый шаг придавал новых сил. У верхней двери я почти бежала. В ушах стучала кровь. Я схватилась за засов и распахнула ее. "Сработало, я вышла! Я ухожу!" На этот раз по-настоящему...
   Дверь я не закрыла. Я начала огибать холм, идя к началу тропинки. Еще несколько шагов, как вдруг что-то ударило меня в грудь и повалило навзничь. Я закричала, замахала руками, но этот кто-то был все еще на мне - теплый, шерстистый, пахнущий гнилым мясом.
   - Борл! - воскликнула я и засмеялась, отчего грудь заболела немного сильнее. - Слезай, Борл, дай мне встать!
   Он быстро спрыгнул, заскулил и оказался во внезапно появившейся тени. Чьи-то руки подняли меня и поставили на ноги; передо мной возникло лицо, испещренное темными пятнами мушек, и я не узнавала его до тех пор, пока не услышала голос.
   - Что происходит? - спросил Бардрем. - Скажи, Нола, пока я...
   - Нет, - сказала я, пытаясь вывернуться из его рук, - не сейчас, нам надо идти. Быстрее, уходи.
   Он держал меня. Наверняка он все видел - кровь на моем лице и то, что было в глазах.
   - Почему? - спросил он тихим, требовательным голосом. - Скажи мне - я никуда не пойду, пока не скажешь, почему он это делает. Я следил за тобой, ждал, злился, а потом увидел тебя и его, как он поймал тебя, как бил собаку... я шел за псом. Не знаю, надо ли было, но я так разозлился. Он тебя бьет. - Бардрем коснулся моих щек, и я отпрянула. - Где он? - тихо спросил Бардрем. - И кто он?
   - Ага, - произнес Телдару из-за наших спин. - Я ведь был в капюшоне, и ты не видел моего лица.
   Теперь капюшона не было. Он остановился в пяти шагах от нас. Борл заворчал и притаился. Бардрем встал - я увидела это и вспомнила тонкое голое дерево Игранзи. Мне хотелось прикоснуться к нему, но я не могла.
   - Орло, - сказал Бардрем.
   Телдару улыбнулся.
   - Поваренок. Ну что, попробуешь меня убить?
   Он держал погашенный факел. У Бардрема не было ничего.
   - Хороший шрам, - сказал Телдару, указывая на него факелом. - Тот, который я тебе оставил. Ты с ним много девок в постель затащил? Мои шрамы мне очень пригодились. Правда, Нола?
   Зубы Телдару блеснули.
   Бардрем рванулся вперед - вихрь, стремительное движение, которое оттолкнуло меня назад. Он врезался в Телдару, и они оба упали. На миг Бардрем оказался наверху, поднимая кулак. Но Телдару сбил его одним-единственным ударом и придавил коленями грудь. Его факел взмывал и опускался, и звуки ударов были громче, чем крики Бардрема и мои. Я видела его кожу, бледную в свете звезд, которая постепенно темнела от крови. С каждым ударом крови на лице становилось все больше. Она обрызгала мои руки, когда я схватила Телдару и потянула его изо всех сил. Он отбросил меня и встал; теперь дуга, по которой опускался факел, была больше; он ударил Бардрема в грудь и по спине, когда тот попытался отползти. Я опустилась на колени, собравшись, готовая прыгнуть снова. Я должна быть сильнее. Я должна выцарапать ему глаза, вонзить зубы в тело... но нет. Он уже поворачивался ко мне. Бардрем лежал без движения. Его светлые волосы почернели. Лицо Телдару тоже было покрыто черным. Он поднял руку и провел ладонью по щеке; кровь размазалась, на лице остались полосы.
   - Ну давай. - Его дыхание было прерывистым. Глаза казались серебряными, и этот взгляд пригвоздил меня к земле. - Попробуй сбежать еще раз. Я не пойду за тобой. Давай.
   Я покачала головой. Я должна была сказать или хотя бы подумать: "Нет, я не оставлю Бардрема, даже если ты его убил". Но сказала я другое:
   - Я все равно вернусь сюда, разве не так? Неважно, куда я пойду. Ты только посмеешься.
   Обеими руками он медленно поднял факел.
   - Что-то в этом роде. Прости Нола, правда.
   Его первый удар пришелся на правый бок. Я растянулась в траве, выпрямилась и поползла на тропинку, словно там было безопасно, словно я собиралась возвращаться в город. Ноги немели и волоклись за спиной. Я видела Борла, прижавшего живот к камням. Слышала, как он скулит, хотя мой собственный плач был выше и громче. Следующий удар пришелся на спину, и я упала на живот. Рот наполнился галькой, землей и кровью. Ботинки Телдару хрустели так близко, что даже с закрытыми глазами я знала - он рядом. Я ждала. Боль пронзала меня от кончиков пальцев до внутренностей, от груди к голове. Я представляла волны, исчезающие линии тьмы, после которых на песке остаются панцири крабов.
   - Нола, - тихо и нежно сказал он, а потом боль вспыхнула белым, и я потеряла сознание.
  

Глава 32

  
   Очнувшись, я обнаружила, что Телдару плачет у меня на груди. Позже я думала, что это мне показалось, поскольку в глазах и в голове все плавало от лихорадки, а когда я действительно очнулась, он вновь был самим собой, спокойным и улыбчивым. Странно, но сейчас я уверена в этом больше, чем тогда. Он был там. Его голова лежала на моей груди, а сам он плакал, как ребенок.
   У меня были сломаны челюсть, нос и несколько ребер. Много дней целительница поила меня сонным зельем. Когда отпала нужда в постоянном сне, я грезила (но не о нем). Я видела свою мать и старые нары, где спала с другими ее детьми. Видела серебряный пояс Хозяйки и поношенное синее бархатное платье. Я грезила, будто проснулась, сижу на краю постели и качаю голыми ногами, готовая встать и выйти во двор.
   Когда я открыла глаза, он был рядом и плакал, но боль под кожей оказалась слишком реальной и слишком внезапной; я вновь потеряла сознание, выпав в Иной мир, в котором прежде никогда не была.
   Я пыталась прогнать боль, но она была слишком сильной. Я просыпалась снова и снова, на все более долгие промежутки, и лежала, слушая звуки собственного дыхания. Мои глаза пересохли, а все, что я видела, окружало голубое пламя. Окно (не мое) и занавески. Чьи-то руки - чьи? Телдару? Селеры? - держат чашу. Я ожидала увидеть ее косу, думая, что в окружении голубого пламени она будет очень красивой, но скоро поняла, что Селера не может быть рядом, хотя не знала, откуда мне это известно.
   Однажды голубое мерцание начало гаснуть. Я перекатила голову на подушке. В челюсти пульсировала боль, стонать было нельзя. Одну из занавесок отдернули, и на постель падал солнечный луч. Я смотрела на зеленое покрывало и выпирающие под ним коленки. На Телдару, который сидел в кресле, протянув ноги на солнечный квадрат, а его склоненная голова оставалась в тени.
   Помню, как смотрела на него спящего. Слои снов исчезали, пока не остались только реальные образы. Тогда я застонала. Борл положил морду мне на руку; он лежал рядом, вытянувшись во всю длину. "Тебе тоже досталось, - подумала я. - Ты пострадал из-за меня". Он заскулил, голова Телдару поднялась, и его черные глаза открылись.
   - Нола, - сказал он. На лице возникла нежная улыбка, та, что рождала во мне ощущение безопасности и ценности, даже несмотря на мысль: "Мне надо было тебя убить".
   - Я боялся, что потеряю тебя, - сказал он. Он наклонился, и его пальцы коснулись покрывала. Борл напрягся и зарычал, так низко, что это было больше вибрацией, чем звуком. - Но Узор привел тебя обратно, и я ему благодарен.
   "А я нет, - хотелось сказать мне. - Ты лжешь или безумен?" Не знаю, какие слова у меня бы появились, но дыхание застряло в горле, и Телдару щелкнул языком.
   - Тихо, любимая. Ты пока не можешь говорить.
   Я подняла руку. Она дрожала и казалась очень тяжелой, но мне удалось коснуться головы. Челюсть, щеки и уши были закрыты повязкой. Я не находила узлов. Когда я коснулась ткани, кожа под ней, которая до сих пор пульсировала, начала гореть. Я могла бы зарычать на него сквозь стиснутые зубы и мышцы, которые разрывало на части от боли. Но я молчала.
   Он встал и пересек комнату, на миг скрывшись из виду. Я услышала, как он отжимает воду, и внезапно поняла, что хочу пить. Он сел рядом и оттолкнул скулящего Борла ногой. Поставил на кровать таз и приложил к моему лбу тряпку. Она была такой холодной, что я вновь закрыла глаза. Я слышала, как он опускает тряпку в воду, вынимает ее, и почувствовала на губах капли, которые покатились по шее вниз.
   - Позже я велю принести тебе суп, - сказал Телдару. - Возможно, завтра ты поешь что-нибудь мягкое - очищенный фрукт или хлеб, смоченный в молоке. Или что-то более экзотическое, что осталось после свадебного пира.
   Он внимательно следил за моими глазами. Когда они расширились, он улыбнулся.
   - Ты спала очень долго, дорогая.
   Он вернулся к своему креслу. Придвинул его ко мне и сел, положив руки на край постели. Его ладони легли на мой правый бок, и я почувствовала вокруг ребер тугую повязку. Любое место, которого касались он или я, пробуждало в моем теле воспоминания.
   - Они поженились два дня назад. Как мило. Селере бы понравилось. Хочешь, я расскажу тебе подробности?
   "Ненавижу тебя, - подумала я, - ненавижу, ненавижу". Слова путались даже в голове; я вновь хотела спать, меня трясло и вдавливало в постель. Я пыталась остановить на нем сухие, горячие глаза.
   - Ритуалы происходили на холме Раниора. Представь, Нола, насколько больше смысла в нем было для меня, чем для любого из моих предшественников! Стоять под землей, в гробнице Пса Войны, в самом сердце нашей земли, где ты и я недавно управляли мощью Узора... Там было чисто, - оживленно продолжал он, - слуги целыми днями скребли стены и саму гробницу. Камни сверкали. В коридорах светили факелы. Лорд Деррис плакал от потрясения, когда я еще и рта не раскрыл.
   Я устала и не хотела его слушать, но все же слушала и думала: "Сколько в этой истории лжи?"
   - Думаю, тебе интересно узнать, во что была одета Земия, - сказал он и усмехнулся. Если бы я могла, я бы свернулась калачиком и натянула на голову покрывало. Меня затошнило, и я на миг подумала, что будет, если меня вырвет.
   - На ней были белакаонские одежды и по дороге к холму и после, в замке. Я думал, что она наденет сарсенайское - с этой своей коричневой кожей и толстыми мускулистыми руками она выглядела нелепо. Но под холмом Раниора на ней было островное платье, зеленое с желтым. Одежду украшали маленькие ракушки, которые звенели при движении. В волосах тоже было несколько ракушек. Ее сестра не надевала украшений.
   Я попыталась представить прямую высокую Нелуджу у каменного саркофага Пса Войны и не смогла.
   - Я произнес слова клятвы над Королевским зеркалом.
   Маленькое, старое зеркало, сделанное из бронзы, а не из золота. Его использовали только для ритуалов свадеб и рождений, и я никогда его не видела, только слышала рассказы. Госпожа Кет учила нас словам этих ритуалов: "Путь, который вы пройдете вместе, да будет прямым и гладким и проведет вас через все преграды". Телдару произносил эти слова глубоким, торжественным голосом. Халдрин и Земия держали край зеркала, а он положил свои руки на их, темную и светлую, и сказал, что они пойдут прямым и гладким путем, вместе.
   - Пальцы Земии были стиснуты, но все равно немного дрожали. Она боялась. Гордая принцесса, рожденная в море, жившая среди вулканов, боялась комнаты из сарсенайского камня - или меня, Узора, который она видела в моем взгляде. Не знаю, но мне было приятно. А потом мы вышли на солнце, и король с королевой сели на лошадей. Они поехали вперед, а лорд Деррис, Нелуджа и я ехали за ними в карете. Вдоль дороги стояли люди - больше, чем когда мы проезжали туда на рассвете. Люди на сельской дороге и на городской. Некоторые бросали лепестки, ленты и яркие полосы белакаонской ткани. Бедные радовались. Богатые молчали.
   Не знаю, почему в тот момент я подумала о Бардреме. Возможно, из-за слов Телдару о богатых и бедных. Я увидела бордель, девушек, которые приходили туда в грязи и синяках, и мужчин в шелках, которые им платили. Бардрема, сидящего на камне во дворе, и кончики его длинных волос, что касались бумаги на коленях. Бардрема, лежащего на животе, избитого, в крови. Я отвернулась от Телдару, закрыла глаза, но голова еще кружилась, и я его слышала.
   - Белакаонские купцы в верхнем городе колотили ладонями или деревяшками по балконам и дверям - неудивительно, что сарсенайские соседи так таращились на них и на свою новую темную королеву. Дикари, но все же они живут в городских домах, а одна из них теперь в замке. Наши богачи имеют право тревожиться.
   В его словах я слышала улыбку.
   - Потом начался пир. Королева Земия, - он сказал "королева" так, словно это было ругательство, - надела красное платье, так густо усеянное драгоценными камнями, что оно едва шевелилось. Камни в спиральных узорах отражали свет ламп и факелов, и она была будто в огне. Халдрин пялился на нее, как глупый ребенок. Я произнес речь из тех, которую встречают пьяными возгласами. А потом были пьяные танцы, и я вернулся сюда. К тебе. Смотрел, как ты спишь.
   Его голос стихал. Я осторожно потянулась к темноте, возникавшей вокруг меня.
   - И еще кое-что о пире, - сказал он. - Вещь, которую Нелуджа подарила сестре после моей речи. Браслет из костей.
   Такие далекие слова. Тени плотно накрывали мои уши.
   - Кости Мамбуры, Нола. Ты слышишь? Кости героя - и мы их используем.
   Я не понимала его слов, но это было неважно. "Бардрем", подумала я и последовала за его именем во тьму.
  

***

  
   Кости Мамбуры. Слова кружились и плавали в моем сне. Они тоже были снами. Бессмысленными, летящими, и я забыла бы их, пробудившись.
   Но когда я открыла глаза, надо мной стояла Земия. Ее платье было оранжевым, ракушки в волосах - желтыми, а браслет, который оборачивался вокруг запястья до самого локтя - белым. Он был сделал из полированных частей, похожих на бусины, но это были не бусины. Одни части выглядели неровными и узловатыми. "Костяшки", подумала я и вспомнила Игранзи. Другие были длинными, тонкими, изящно изогнутыми, следуя подъему ее предплечья. Некоторые гладко блестели, а некоторые были покрыты линиями, напоминавшими твердые желтоватые вены.
   "Кости Мамбуры", вновь раздалось у меня в голове, и я подняла глаза, чтобы взглянуть на королеву.
   - Нола, нам жаль, что мы тебя разбудили. - Говорил Халдрин. Он возник в поле моего зрения и остановился рядом с женой. Он улыбнулся. Она - нет.
   - Но мы рады, что ты очнулась. И должны поблагодарить тебя.
   "Теперь ты скажешь ложь, которую услышал от Телдару", сказала бы я, если бы не проклятие, и если бы моя челюсть не была перевязана. Я попыталась поднять брови. "Давай, рассказывай".
   - Испу Телдару говорит, что ты его спасла, - продолжила Земия. В ее голосе не было благодарности. "Холодный, - подумала я, - подозрительный", но эти слова не могли полностью описать ее интонацию и выражение глаз.
   Халдрин сказал:
   - Он считает, ты можешь ничего не помнить. Это так?
   Я покачала головой. Мои волосы на подушке зашуршали. Коса, словно змея, свернулась на зеленом покрывале, натянутом до плеч.
   - Тогда мы не станем тебе напоминать, - продолжил король. - Это неприятно, а ты должна набраться сил. Знай только, что Сарсенай тебе благодарен. Я благодарен.
   Я подшевелила ногами и плечами. "Благодарен? Нет. Он убил Селеру. Мы убили. Наверное, Бардрем тоже погиб. Он бы и меня убил, если бы не нуждался в моей помощи, чтобы уничтожить еще больше людей, белакаонцев, в битве, о которой рассказала ему ты, моя королева".
   - Так что мы тебя оставим, и...
   - Халдрин, - странно было слышать его имя из уст Земии. - Она вся чешется. Кожа под повязками вокруг грудной клетки. - Я двигалась по другой причине, но как только Земия это сказала, поняла, что она права: мне было жарко, я вся взмокла и чесалась. И я вновь пошевелилась под одеялом.
   - Я развяжу ее, - сказала королева, - и осмотрю. Бабушка по отцу учила нас таким вещам. За испой будет хороший уход.
   Халдрин слегка нахмурился. Земия протянула руку - голую, коричневую, мускулистую, - положила ладонь на его живот и улыбнулась.
   - Иди, муж.
   Он улыбнулся в ответ.
   - Ладно, - сказал он, - но не задерживайся.
   Земия посмотрела, как он закрыл дверь, потом повернулась, подошла ко мне и стянула покрывало до бедер. Я увидела, что на мне нет ничего, кроме чистых белых полос ткани, плотно обернутых вокруг тела от пояса до груди.
   - Испу Телдару говорит, что ты решила еще раз попрощаться со своими друзьями, - она развязывала узлы, наблюдая за моим лицом, а не за пальцами. - Он говорит, ты взяла из конюшни лошадь и отправилась за каретами. Одна из них повернула на север, а другая лежала на боку у гробницы вашего героя-пса.
   Костяной браслет холодил кожу, и после тех дней, что я лежала перевязанной, воздух тоже казался холодным. Мои соски напряглись, и я увидела, как взгляд Земии скользнул по ним.
   - Испа Селера сошла с ума, говорил Телдару. - Королева смотрела на мою грудь; ее голова склонилась набок. "Она видит синяки, - подумала я, а потом, в очередном приступе головокружения, поняла: она видит шрамы. Пожалуйста, смотри дольше, Земия, пожалуйста, спроси, откуда они взялись. Даже если мой голос тебе не скажет, может, сумеют глаза".
   Она перевела взгляд с груди на лицо.
   - Она уже убила возницу. Когда ты приехала, она стояла над испу. Он был зажат под колесом кареты. Она кричала. Он заставил ее уехать, а она не хотела. Он не имеет права отсылать ее так далеко от него. Но он вынудил ее уехать, а потому будет страдать. Так, по его словам, она кричала. Стояла над ним с ножом и собиралась его опустить, - Земия была так близко, что складки ее платья касались моей руки, - когда ты схватила палку у дороги и ударила ее. Один сильный удар, и она упала, нож отлетел, а ветка оказалась у ее руки. Она схватила ее. Селера ненавидела тебя, говорит испу. С того самого момента, как ты пришла сюда много лет назад, вы были с ней как огонь и вода. Она напала на тебя, словно горный поток, но ты сопротивлялась. Когда испу освободился, ты была уже на земле, вся в крови. Он поднял нож и ударил ее в спину, а потом, когда она повернулась, в грудь. Чудовище погибло, красавица стала народным героем. Что ж, - она села в кресло и расправила оранжевую одежду, - это помогло тебе вспомнить? Или нет, потому что в этом нет ни слова правды?
   Я издала низкий звук, и она улыбнулась широкой холодной улыбкой.
   - Ну да, ты ведь не можешь говорить. - Улыбка погасла. Она смотрела на мое обнаженное тело, в мои глаза. - Что произошло на холме? И что он для тебя?
   Я подняла руки и положила их под груди, где были шрамы. Это словно напомнило ей, зачем она здесь; Земия встала и начала завязывать полотнища, на этот раз свободнее. Я коснулась кожи в черно-желто-зеленых пятнах, которые увидела только сейчас, а потом ухватила ее за руку и приложила к шраму.
   - А, - сказала она, оттолкнула мою руку и завязала на этом месте узел. - Значит, в этом все дело. - Земия выпрямилась, пока я издавала придушенные звуки, и опустила ворот своего одеяния, обнажив большую грудь и фиолетово-черную границу соска. Она прижала палец к коже, и я увидела шрам, розовато- коричневый, длиной и толщиной с мой большой палец.
   - Меня он тоже порезал, - сказала она. - Однажды, разбитой ракушкой. В Белакао, когда мы были молоды, и он разозлился. Моя кровь... восхищала его. - Она отошла, поправляя платье. - Я сопротивлялась. А ты, судя по всему, нет. Может, тебе кажется, что ты его любишь?
   Я хотела расхохотаться ей в лицо тем своим безумным смехом. Хотела спрыгнуть с постели, ухватить ее за плечи и закричать: "Нелуджа бы поняла!" Но я не сделала ничего, ибо в эту секунду дверь отворилась, и в лучах солнца появился Телдару.
   - Земия, - сказал он. Его рот и глаза широко раскрылись. - О, прости меня - королева Земия.
   - Халдрин зовет меня моабене, - сказала она, внезапно показавшись мне выше и ярче. Она прошла мимо него и покинула комнату, больше не взглянув ни на кого из нас.
   - Видела? - Он подхватил меня под руки и посадил на кровати. я задохнулась от боли и облегчения. - Браслет, - добавил он нетерпеливо. Жаль, что я не могла ухмыльнуться: "Нить с белыми костями на половину ее руки? Нет, не видела". Я кивнула.
   - Он нужен нам, Нола. Имея кости Мамбуры, мы его восстановим. Огненная Птица снова полетит.
   "Разумеется", подумала я, когда он прикоснулся к ткани вокруг моей головы. Я пыталась засмеяться, но это прозвучало как фырканье Борла.
   - Я буду щедрым. Возможно, щедрым дураком, но все же я собираюсь тебе довериться. После все твоих попыток меня предать ты докажешь свою пользу. Ты украдешь для меня кости Мамбуры.
   Время остановилось. Его пальцы легко двигались за моей головой. Прошло несколько минут, и он повернулся. Его улыбка заполнила собой все пространство. Гладкая золотистая щека почти касалась моей.
   "Пока ты не восстановишь мои Пути, я не стану тебя убивать, - подумала я. - Буду притворяться. Буду женщиной, которую ты хочешь, и когда я узнаю столько, сколько знаешь ты, а проклятие исчезнет, я пойму, как тебя уничтожить".
   - Нола? Ты меня слышишь?
   Ткань упала. На миг я закрыла глаза, ожидая боли, но почувствовала только приятную расслабленность, которая заполняла щеки и проникала между зубами. Я открыла глаза и улыбнулась.
   - Да, - ответила я.
  

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 33

  
   Это была игра. Всего лишь слова и кровь, которая быстро высохла (даже кровь Бардрема). Я бы хотела сказать, что выбросила из головы все ужасы, потому что онемела от потрясения или не могла с ними жить. Потому что должна была сосредоточиться на планах, играть роль благодарной женщины Телдару - провидицы, которая его спасла. Но это было не так. Мне нравилось быть такой провидицей, а быть такой женщиной оказалось очень легко. Кровь высохла, я была героиней, люди приветствовали меня, кланялись, а симпатичные стражники краснели, когда я им улыбалась.
   Игра. И даже сегодняшняя ненависть к себе кажется ее частью.
  

***

   Прошли недели, прежде чем героическая госпожа Нола смогла выйти в замок. Недели ожидания, за которые срастались кости и исчезали синяки.
   - Мы должны быть терпеливы, - говорил мне Телдару. - Когда ты решишь забрать браслет, Нелуджи здесь быть не должно. Она слишком умна. Надо дождаться, пока она уедет.
   Сам он терпел почти месяц после смерти Селеры, до одного вечера в Тронном зале. Он едва притрагивался к еде и пил больше, чем обычно в присутствии короля. Я ела и наблюдала за ним. (Теперь я могла есть твердую пищу - картофель, яблоки, хлеб, не вымоченный в молоке). Он покраснел, глаза горели и метались от одного человека к другому.
   - Почему она не уезжает? - шипел он.
   Я повернула голову, искоса глядя на Нелуджу. Она сидела рядом с сестрой, поднимая куски картофеля плоской белакаонской ложкой. Маленькие куски она давала ящерице, примостившейся на ее плече. Я заметила мелькание крошечного черного язычка.
   - Почему он это позволяет? - спросил Телдару. - Разве он не видит, что людям и так сложно принимать островную королеву, а островную провидицу и подавно?
   - Ты ведь должен этого хотеть, - пробормотала я. - Напряжение, гнев. Разве нет? Разве не это - часть твоего замысла?
   Когда он скривился, я мысленно улыбнулась. "Глупец, - думала я. - Ты ребенок, который не получил того, что хочет. Ты ревнуешь или нервничаешь - неважно. Она тебя беспокоит, и это беспокоит тебя".
   - Возможно, она будет на дне Пути Раниора, - сказала я.
   Он повернулся и уставился на меня. Я едва заметно улыбнулась. За прошедший месяц я выучила новую улыбку - зовущую и невинную, больше в глазах, чем на губах. Она позволяла говорить откровенно, но при этом мои слова не звучали неуважительно или чересчур прямолинейно. Прежней Ноле для этого не хватило бы сдержанности.
   - К тому времени я надеялся получить кости Мамбуры, - сказал он и придвинулся ко мне. Его дыхание было теплым и пахло вином. - Хочу тебе кое-что показать. Надеялся сделать это сразу после ритуалов на холме.
   - Все равно покажи. - Я пыталась выглядеть безразличной, но вилка в руке слегка дрожала. Я представила, как вонзаю зубцы в его предплечье, и это меня немного успокоило.
   Он хмыкнул. Как легко его отвлечь.
   - Нет. Сначала принеси кости. Тогда покажу.
   В день Пути Раниора, через две недели после нашего разговора, Нелуджа все еще оставалась в замке. Утром стоял плотный туман - густой белый туман конца лета, - и его присутствие казалось неправильным. Он должен был исчезнуть к полудню или перейти в дождь, но этого не случилось: туман окутал город и восточную дорогу, заглушая музыку и голоса, которые должны были чисто звучать под ясным небом.
   - Путь скрыт, - сказал лорд Деррис, пока наша карета ехала по дороге, подпрыгивая на кочках. Я впервые совершала путешествие к холму Раниора в карете, впервые не шла среди друзей и горожан. Но теперь я была госпожой Нолой, избранной Телдару; я ехала с ним, с королем и лордом Деррисом (Земия и Нелуджа сидели в другой карете). Снаружи доносились приглушенные голоса: люди пели, кричали, но словно вдалеке. Я пыталась представить их предвкушение, их ожидание, когда дверь кареты откроется, и перед ними окажется Мастер, готовый вести на вершину холма. Готовый заглянуть в будущее страны и раскрыть его перед народом. Я пыталась представить это, но не могла: колени лорда Дерриса стучали о мои, король пытался застегнуть пряжку плаща, а Телдару рядом со мной опустил голову на руки.
   - Путь скрыт из-за тумана, кузен, - сказал Халдрин, облизывая уколотый палец.
   Деррис скривился.
   - Разумеется. Но туман вплетен в Узор; он послан, чтобы противостоять нам или бросить вызов. Не так ли, мастер Телдару?
   Телдару не двигался.
   - Мастер? - Глаза лорда Дерриса расширились. Я представила, какими круглыми они станут, проведи я рукой по бедру Телдару или запусти пальцы в его густые рыжие волосы.
   Он все еще не поднимал головы.
   - Дару. - Халдрин склонился и нахмурился. - Что с тобой? Ты нездоров?
   Телдару выпрямился так внезапно, что оба мужчины вздрогнули.
   - Лорд Деррис прав, - тихо сказал он. - Узор странный и туманный. Я вижу это.
   - Даже сейчас? - прошептал лорд Деррис. - Без Великого зеркала?
   Мне хотелось закатить глаза. Хотелось ударить пятками о сиденье или вытянуть ноги вперед, закинув руки за голову.
   - Он близко, - сказал Телдару, сплетая и расплетая пальцы. - Иной мир, все Пути, здесь и там. Я чувствую, как они тянут мои ноги, ведут к откровению, от которого пробивает дрожь.
   "Откровение, - подумала я. - Он, наконец, собирается произнести пророчество". Я знала это, видела так ясно (возможно, Узор тянул и мои ноги?). Я засмеялась. Негромко - скорее, смешок, чем смех, - но теперь все трое посмотрели на меня.
   - Госпожа Нола? - сказал лорд Деррис своим странным задыхающимся голосом. - Вам это кажется смешным?
   Я повернулась к Телдару, который смотрел на меня, подняв бровь.
   - Нет, господа, - медленно проговорила я, сама серьезность. - Просто я чувствую то же, что и мастер Телдару. Это наполняет меня восторгом. В такие моменты я лишь дитя перед чудом Узора.
   Телдару улыбнулся, но глаза его оставались холодными. И тогда меня осенило: сегодня я должна сделать что-то, что его удивит. То, в чем ему не удастся меня обвинить - просто чтобы позлить его. Встревожить, но не выглядеть непослушной. "Я так устала от твоих игр, - подумала я, улыбаясь в ответ. - Пришло время сыграть в мою".
   Туман начал рассеиваться в ту минуту, когда я ступила на землю у подножия холма Раниора. Позже я узнала, что тогда говорили люди: будто в момент моего приезда миры начали смешиваться и меняться. Когда я об этом услышала, мое сердце забилось сильнее. И даже сейчас, после всего, что случилось потом (стыд добавляет гордости не слишком приятную остроту), я вспоминаю об этом с волнением.
   С этого можно было бы начать красивую историю, но мне все помнится иначе: туман не исчезал, пока мы не добрались до середины холма. Я смотрела под ноги, поскольку только их я могла хорошо разглядеть. Телдару был где-то впереди; король и его семья - сзади. Замыкал процессию лорд Деррис, наверняка с волнением размышляя о том, что означает весь этот туман, и беспокоясь, что добрые сарсенайцы не смогут увидеть то, что должны. Они спотыкались и смеялись, ничего не видя перед собой. Я слышала смех и думала о Грасни, о Селере, и мне хотелось, чтобы всем нам снова было четырнадцать.
   Я задыхалась от усталости, взбираясь по крутому склону, когда заметила медные бусины на подоле плаща Телдару. Я оглянулась и увидела Халдрина, который держал за руку Земию. Через несколько минут я уже могла разглядеть силуэты идущих позади людей. На вершине туман стал больше похож на изморось, и небеса наполнились светом. Большое золотое зеркало, висевшее на монументе Раниора, было ярким, но не слепило глаза.
   Мы с Телдару встали перед ним, ожидая, когда соберется народ. Люди подходили, и смех стихал. Здесь были ученики-прорицатели, бабушки и дедушки, дети, и все они молча ждали, когда мы с Телдару заглянем в зеркало. Оно висело на черной металлической раме и было размером с него. Оно отражало все лица и небо. Оно показывало будущее Сарсеная.
   - Образов будет множество, - когда-то говорил мне Телдару. - Подумай, какими сложными бывают видения одного-единственного человека, а теперь увеличь эту сложность в сотню раз. Мы должны смотреть по-настоящему: люди должны быть уверены в видении, а кроме того, за нашими глазами будет наблюдать лорд Деррис. Однако слова будут отличаться от образов. - Я подняла брови, и он пожал плечами. - Знаю, это публичный и самый знаменитый ритуал прорицания, но все же слова выдуманы. Спланированы. И это правильно, поскольку неважно, о чем видение - люди хотят быть уверены, что их земля и дальше будет процветать.
   "Выдумка, - подумала я, когда вперед выступил король Халдрин. - План". И глубоко вдохнула холодный сырой воздух, пахнувший землей.
   На холме Раниора не было речей (это происходило позже, во дворе замка и в Тронном зале). Здесь король произносил всего пять слов. Раньше я слушала их, стоя на склоне холма, и воображала, будто они обращаются ко мне. Но теперь я думала: "Нет, мой король, обратись к Телдару, только к нему, чтобы на меня не повлияло проклятие, не заставило меня смотреть, потому что на самом деле я ничего не должна видеть..."
   Халдрин посмотрел на Телдару и сказал:
   - Скажи нам, что ожидает Сарсенай.
   Мы с Телдару повернулись к зеркалу. В этот миг остатки тумана рассеялись. Небо стало чистым, синеву затопили золотые лучи солнца. В следующую секунду Халдрин повторит эти слова, и металл покроется образами. Я слегка подвинулась, чтобы Телдару оказался между лордом Деррисом и мной. Все остальные были сзади.
   - Скажи нам, что ожидает Сарсенай, - произнес король. Его голос был глубоким и сильным.
   Я закрыла глаза.
  

***

  
   Слова короля едва успели стихнуть, когда я отвернулась от зеркала и упала на колени. Кто-то раскрыл рот, кто-то всхлипнул; засмеялся ребенок. В золотистых небесах пела птица. Когда вернулась тишина, король Халдрин наклонился ко мне. Я почувствовала движение, но не увидела его - глаза все еще были зажмурены. Я ухватилась за руку и позволила себя поднять. Встав, я прислонила лоб и руки к монументу Раниора. Мои пальцы искали резьбу: спирали, изломанные линии, отметки жизни героя, его Пути, сформированные и формирующиеся.
   - Госпожа, - король говорил тихо, но его услышали многие. - Что ты видела?
   Я приоткрыла глаза. Телдару подвинулся. Он тоже отвернулся от зеркала, хотя двигался медленнее. Те, кто был там, позже рассказывали, как он стоял, мигая, а в его глазах светились золотистые точки, исчезающие видения Иного мира. Говорили о том, как он смотрел на свою бывшую ученицу, и одни уверяли, что на его лице читалась гордость, а другие полагали, что гнев.
   - Мой король, - произнесла я. Голос задрожал, но постепенно выровнялся, поднимаясь над толпой и холмом. - Я видела гору посреди моря, которая дышала огнем и дымом.
   Должно быть, королева Земия склонила голову, и камни, вплетенные в ее волосы, зазвенели, как маленькие колокольчики. Я представила ее глаза, прищуренные и темные. Представила ее сестру, смотрящую в землю.
   - За горой стояла стена из красного камня. О нее разбивались волны, которые были подобны пламени. - Я замолчала, словно у меня перехватило дыхание. - А потом из горы вырос человек, - продолжила я, распрямив плечи, но не открывая глаз. Теперь я представила шелк своего синего платья, переливающийся, как вода или длинные гладкие перья. Те, кто был неподалеку, позже говорили, что мои глаза под веками закатились. Некоторые утверждали, что отметины, которые Селера оставила на моих руках, начали светиться серебристым светом.
   - Он был высоким, широкоплечим, и его голова была как черный блестящий камень. Вместо рта у него был черный клюв. Он пошел по воде, а его копье высекало дорожку из искр. Когда он подошел к красной стене, из камней появился другой человек, яркий, с длинными зубами охотничьей собаки. У него был меч и щит с двумя серебряными руками на синем фоне. Эти люди начали сражаться среди летящих камней и огромных приливных волн. Их битва переворачивала землю и порождала гигантские волны, и ничто не могло остановить их, пока не появился третий.
   Я открыла глаза. Хотя я знала, что они чистые, люди говорили, будто в них была темнота видений, похожая на туман, который только что рассеялся. Я была спокойна, как и все остальные, кроме королевы, переводившей взгляд с меня на Телдару, и самого Телдару, который глядел только на меня. Нелуджа продолжала смотреть под ноги. Ее длинная шея изящно изгибалась под красным платком.
   - Он был выше их обоих, - сказала я. - Из его глаз лился черный огонь. Этот огонь окружил воинов, и те застыли, словно вмерзнув в море. Их глаза остановились. Он поднял руки, и из кончиков его пальцев полился черно-золотой свет. Волны успокоились. Оранжевый огонь превратился в пепел и рассыпался. Воины в почтении склонили головы. Красная каменная стена становилась выше, устремляясь к солнцу, но глаза этого человека были ярче. - Я повернулась, подняла руку и вытянула указательный палец. - Глаза этого человека. Телдару.
   Воцарилась тишина. Тихо застонал ветер; зеркало заскрипело на металлических петлях. Вскрикнула птица - другая или та же самая, - а потом ребенок, которого быстро утихомирили. Кто-то закричал: "Телдару!", рядом воскликнули "Раниор!" и "Сарсенай!", и от их радости небеса стали ярче.
  

***

  
   Телдару не говорил со мной, пока мы наблюдали, как внизу, на равнине, люди исполняют танец Узора. Сейчас там собрались почти все, хотя на вершине еще оставались дети, танцуя вокруг камня собственные танцы. Иногда они останавливались, чтобы перевести дыхание, и глазели на короля, королеву и провидцев.
   Телдару молчал, поэтому заговорила я.
   - Телдару, - произнесла я тихо, хотя рядом никого не было, и нас не могли подслушать. - Ты недоволен. Почему?
   - Почему? - Он хмыкнул, но в его голосе не было удивления. - Это мой вопрос, не твой. Почему ты сказала то, что сказала?
   - Я хотела тебе помочь. Сделать то, что будет иметь больше силы, если сделано мной, а не тобой. Ты расстроен? - Я положила руку ему на спину, ощутив напряжение его мышц и мягкий изгиб поясницы. - Ты сомневаешься в видениях, моих или Нелуджи?
   Он завел руку за спину и накрыл мою.
   - Не сомневаюсь.
   - Значит, ты не боишься, что люди разочаруются или будут негодовать, если видения не окажутся истинными?
   - Они были истинными. И есть.
   Он не смотрел на меня; я улыбнулась, чтобы он мог услышать эту улыбку в моем голосе.
   - Тогда ты должен быть благодарен, поскольку я сделала их еще правдивее. - Я пошевелила пальцами, пока он не ослабил хватку. - Надюсь, ты не злишься из-за того, что не ты говорил об этом перед людьми? Ты слишком сильный человек и провидец, чтобы завидовать.
   Внизу кто-то запел. Один голос, потом второй; древняя песня Узора, в которую вплели мое имя. Я покраснела.
   - Телдару! - крикнул Халдрин. - Подойди ко мне, пожалуйста.
   Телдару отпустил мою руку. Он направился к королю, а Земия и Нелуджа приблизились ко мне. Я подумала: "Его плечи и шея напряжены - он хочет обернуться, но не может себе позволить".
   - Испа Нола, - сказала Земия. - Что за удивительное видение у тебя было.
   Мое сердце забилось так, что едва не выскочило из груди.
   - Да, - ответила я.
   Королева провела рукой по браслету. Кости задвигались. Самые маленькие повернулись вокруг своей оси, показав все шишки и прожилки.
   - Так удивительно, - повторила Земия, - и так странно, что испарра показала тебе те же картины, что и моему народу много лет назад. Картины, которые...
   - Это были не картины, - тихо сказала Нелуджа, но ее слова прозвучали резко. - Не тогда, в Белакао, Земия-моабене. Ты это знаешь, и я говорила об этом Ноле. Поначалу это вообще не были видения - только подарок, использованный тобой, как игрушка. Обман, ставший истиной. И сегодня тоже не было никаких картин.
   Ее глаза остановились на мне. Я смотрела в них вопреки желанию. Их центры были белыми, отмеченными испаррой.
   - Твои слова были другими, - сказала Нелуджа. - Ты другая. В тебе что-то есть - молчание. Когда я вижу тебя, оно давит на уши, словно я ныряю. Испарра плотная, но темная.
   Теперь стучало у меня в голове. "Да, - думала я, и, - нет!" Откуда такой страх, когда должна быть только надежда?
   - Она его любовница, - сказала Земия. - Возможно, ты видишь его испорченность.
   Это было слишком. Я прогнала страх. "Нелуджа, - хотела сказать я, - твоя сестра видела шрамы, но не поняла их. Взгляни на них, потому что ты поймешь, что это следы Видения на крови..." Я попыталась поднять руки и отвернуть ворот, но они оставались висеть по бокам. "А, - подумала я, вновь ощутив в горле смех, - понятно: мое желание и воля пробуждают проклятие. Земия увидела шрамы, потому что я не собиралась их показывать". Я представила проклятие как ткань, которая плотно оборачивала мое тело.
   - Нет, - сказала Нелуджа и нахмурилась. Из выреза ее платья высунулась алая голова ящерицы, и ее глаза, не мигая, уставились на меня. - Это не то, я...
   - Идем! - К нам шел король и махал рукой. - К каретам!
   Мы с Телдару первыми спустились с холма. На нас смотрели все: танцоры, дети, король и лорд Деррис, белакаонские женщины. Когда мы достигли подножия, Телдару положил ладонь мне на шею.
   - Что сказала островная ведьма? - прошептал он. - О чем вы говорили?
   Я пожала плечами, и его пальцы сдвинулись.
   - О моем видении.
   - Госпожа Нола! - закричал мужчина из глубины толпы, и я с улыбкой подняла руку.
  
  -- ***
  
   Через две недели Нелуджа покинула Сарсенай.
   - Халдрин только что мне сообщил, - сказал Телдару. Мы шли по лестнице к стене замка. - Она ни с кем не говорила - только с ним и с Земией. Она хотела уйти одна, пешком! Представляешь? Но Халдрин послал с ней стражников. Мы еще успеем ее увидеть...
   Солнце сияло. Здесь, вдали от конюшен, куч мусора и кухонных печей воздух был холодным и чистым. Я вгляделась в башню над воротами. Там были Халдрин и Земия. Он стоял позади нее, обнимая за плечи. Ее спина была прямой. Руки вцепились в камни бойниц.
   - Вон там, - сказал Телдару, - за городскими воротами: карета и два солдата, спереди и сзади.
   Я смотрела не туда. Я не могла отвести взгляда от короля и королевы. Она была напряжена - руки, шея, челюсть. Жаль, что я не видела ее глаз. Халдрин коснулся губами ее шеи. Возможно, он что-то говорил; возможно, целовал ее. Она повернула к нему голову. Его руки опустились на ее живот и остались там, касаясь кончиками пальцев. Она убрала ладони с камня и положила поверх его.
   За моей спиной Телдару с шумом выдохнул.
   - Ага, - сказал он. Я не оборачивалась, но знала, что он видит то же самое. - Значит, это правда - наследник. Хал сказал мне об этом в день Пути Раниора; сказал, что она почти уверена. Нола, Нола, ты видишь, как ветвится Узор? Все Пути - и они исходят от нас. Взгляни на них, любимая...
   Земия крепче сжала руки Халдрина, и кости Огненной Птицы блеснули на солнце.
   - Да, - прошептала я. - Вижу...
  

Глава 34

  
   Сейчас середина зимы. Мои ставни открыты - облака нужны мне больше, чем тепло маленького камина. Иногда перо выпадает из холодных пальцев, и тогда я замечаю, что их кончики (торчащие из шерстяных перчаток) синие.
   Мне есть что сказать - но много ли? Хватит ли на это зимы? Весны? Расцветут ли деревья ликаса ко времени, когда я закончу?
  

***

  
   Телдару сказал, что я должна сама украсть браслет. И что он не хочет знать, как и когда я это сделаю.
   - Принеси его, - велел он. - Это все. И не пытайся меня обмануть. Ты ведь этого не сделаешь, Нола? Ты теперь изменилась. Ты женщина.
   Мне потребовалось десять дней: три, чтобы придумать план, и еще семь, чтобы его осуществить. На четвертый день Телдару встретил меня у школы (поскольку я вновь начала учить) и спросил:
   - Твои уроки закончены. Куда ты собралась? Я с тобой не пойду - просто любопытно.
   Я пожала плечами и улыбнулась. Через два дня, поравнявшись со мной на нижнем дворе, он спросил:
   - Куда сегодня, госпожа?
   Я состроила ему рожицу и ответила:
   - Я ничего тебе не говорю, потому что ты сам так велел. И закончим на этом: я не могу пойти туда с тобой.
   Когда он скривился, я засмеялась, крепко сжимая кулаки. План был почти готов, и от страха и ожидания у меня кружилась голова.
   У королевы Земии было две служанки: одна белакаонская и одна сарсенайская. Белакаонская служила ей днем, сарсенайская - ночью. Обе помогали королеве принимать ванну: одну на рассвете и одну на закате. Сарсенайские слуги ни разу не видели, чтобы ванну принимали так часто; белакаонские сообщили им, что дома Земия полдня проводила в море, в горячем бассейне или в источнике. У меня тоже была служанка, Лейлен, и все это я узнавала от нее. Она рассказала, что королевские служанки живут в двух крошечных комнатушках над кухней. Там же, где и Лейлен.
   - Покажи, - сказала я ей. - Хочу знать, где тебя найти, если вдруг ты мне понадобишься.
   Лейлен было тринадцать. Телдару попросил короля дать мне служанку, когда я выздоравливала после ранений. Она была единственной служанкой в замке, не боявшейся Борла. За это она мне и нравилась - а еще за ее болтовню и копну рыжих волос, - но временами, когда я ее о чем-то спрашивала, и она с готовностью отвечала, я жалела, что Телдару направил ее ко мне.
   Лейлен отвела меня в комнаты служанок. Они были такие маленькие, что едва вмещали соломенные матрасы. Дверей не было - проемы закрывались простыми занавесками. В комнате белакаонской служанки висела кривая полка, которую украшала спиральная раковина. У сарсенайки полки не было, зато имелся крючок и вышитая сумочка. Занавеска висела на выцветшей голубой ленте с обтрепанными концами, завязанными в узлы.
   В комнате Лейлен тоже был крючок, где висело простое коричневое платье, такое же, как то, что на ней.
   - У меня нет ничего интересного, - сказала она, наблюдая, как Борл обнюхивает матрас. - Ничего такого, как у служанок королевы. Мать запретила брать с собой то, что могут украсть. Служанки королевы другие. У них никто ничего не украдет.
   - Как их зовут? - спросила я, когда мы поднимались по лестнице в башню. Я глубоко дышала - в маленьких комнатушках было не продохнуть от лука и мяса. - Служанок королевы?
   - Белакаонку - Джаменда. Сарсенайку - Селви.
   "Селви, - подумала я. - Это будешь ты".
  

***

  
   "Нола, детка, зачем тебе это?"
   Костяшки моих пальцев прижимались к двери. За ней слышались приглушенные звуки: слова, звон металла, краткий высокий смех.
   "Зачем?"
   Последние десять дней меня поглощало планирование. Только теперь, стоя перед дверью, спокойная и готовая, я задала себе этот вопрос. Но времени не было. Ничто не сдвинется с места, если я буду бездействовать. Ничто не кончится, если не начнется. При этой мысли я улыбнулась: так могла бы сказать Игранзи.
   Я громко постучала. Дверь сразу открылась. Передо мной стояла Джаменда. Она была одета в сарсенайскую одежду, казавшуюся яркой на фоне темной кожи. Она поклонилась, а я подумала, почему она носит именно ее?
   - Мне нужно видеть моабе, - сказала я.
   - Она в ванной, - голос Джаменды был тихим и низким. Я не знала, приехала ли она из Белакао или родилась здесь. Надо будет спросить Лейлен.
   - Это очень важно.
   Из-за спины Джаменды вышла Селви и чуть шире открыла дверь. Я не хотела смотреть на Селви, но все же посмотрела, без выражения рассматривая ее золотистые волосы и веснушки, напомнившие мне о Грасни. Ее глаза были светлыми, хотя их цвет я не разобрала из-за теней и света лампы.
   - Госпожа Нола, - сказала Селви. Она была всего на несколько лет младше меня. Возможно, ей было столько же, сколько и мне, когда Орло увел меня из борделя.
   - Узор принес мне видение, - сказала я. - Я должна поговорить с королевой.
   Джаменда и Селви переглянулись.
   - Я ей скажу, - ответила Джаменда и выскользнула из комнаты.
   - Простите, что заставили вас ждать, - Селви говорила очень торжественно. Жаль, что она оказалась такой симпатичной. Если бы у нее были кривые зубы, кожа в оспинах, зоб на шее... "Стоп, - сказала я себе. - Сосредоточься".
   - Испа Нола, - произнесла Земия из дальней комнаты. - Войди.
   Я никогда не была в покоях королевы - только короля, когда он просил помочь ему с подарком. Теперь я увидела этот подарок: в первой комнате, на полке над узкой кушеткой стояла статуэтка прабабушки Халдрина. У ее ног лежал браслет. Я велела себе идти дальше, отвернуться от него, хотя это было очень сложно. Он рядом. Не у нее на руке, не на полу в ванной комнате. Он далеко от нее, и я на это очень надеялась.
   Эта комната была пустой: в ней не было ничего, кроме кушетки, полки и толстого ковра на полу. Следуя за Селви, я думала, где же все белакаонские вещи - и в этот момент мы вошли во вторую комнату.
   Посреди нее стояла ванна. Самая большая ванна, какую я только видела. Она была как зеркало Телдару - широкая, сверкающая, и в ее гранях отражался свет ламп. На стенах и на потолке мерцали водные блики. С потолка свисали раковины крабов и других морских существ, чьих имен я не знала. Некоторые были маленькими, другие - огромными; они были нанизаны на черную колючую нить - наверное, тоже из океана. Я видела скелеты рыб, чьи раскрытые рты были усеяны мелкими зубами. Я видела копье, чей бронзовый конец нацелился на один из скелетов. Все это двигалось. Земия, глядящая вверх, на волны света и воздуха, представляла, будто это море.
   - Видение, - сказала она. Ее руки лежали по краям ванной. Ноги были вытянуты во всю длину, и я не видела коленей. Остального тоже - ничего, кроме шеи и головы. В заплетенных волосах не было ни раковин, ни драгоценных камней, но они все равно блестели, усеянные каплями воды.
   - Да. - Я должна была смотреть на нее, и это оказалось не так сложно, как я представляла: при взгляде куда-то еще мерцающий свет кружил голову.
   - Столь же великое, как то, что было на холме у камня? Еще одна битва между Огненной Птицей и Псом Войны, и твой любовник, который усмиряет обоих? Оно должно быть величественным, иначе ты бы сюда не пришла.
   Она повернула голову. В ее взгляде и полных, влажных губах я увидела усмешку и хотела сказать: "Земия, если бы ты знала правду, мы бы могли стать друзьями", но во мне были другие слова, которые тоже просились наружу.
   - Я видела вашего ребенка.
   Она не двигалась. Поверхность воды была гладкой, словно шелковая простыня. Мои губы пересохли, но я не облизывала их; я не могла пошевелиться, пока не шевелилась она.
   - Какого ребенка?
   - Того, которого вы носите, моя королева.
   Еще мгновение она оставалась неподвижной. Потом пожала плечами, и вода вокруг ее плеч и груди разошлась. Я увидела ярко-розовый шрам. Влажный, он был гладким и одновременно выпуклым.
   - Халдрин сказал твоему любовнику, он - тебе, и ты увидела сон. Может, в этом все дело?
   - Нет. - В моем хриплом голосе была настойчивость. - Это истинное видение. Он - Телдару - попросил меня о прорицании после видения на холме Раниора. Я видела многое, но ребенок, ваш ребенок, был самым ярким образом.
   - До сих пор ты ко мне не приходила.
   - Я не знала как... королева, я привыкла говорить людям о боли и тьме, но это были вы. Я не знала, как это сделать.
   Внезапно мне стало нехорошо. "Почему? - вновь подумала я. - Почему эта причина, эта история? - Я проглотила кислую слюну. - Потому что причина должна быть убедительной. Потому что в конце концов это никому не причинит вреда".
   - Халдрин тебя ценит, - сказала Земия. Я посмотрела на нее. - Он верит тому, что ты говоришь.
   - А вы нет?
   - Моя сестра не верит. А я... ты мне просто не нравишься. Но знай, что Халдрин слушает твои пророчества и доверяет им. Не забывай, что это его ребенок.
   На лбу выступил пот. Волосы прилипли к шее.
   - Ну скажи, - произнесла королева. - Скажи, во что ты хочешь, чтобы я поверила.
   Я сглотнула, как и до этого: конвульсивно, едва не поперхнувшись. "Помни, - подумала я, - ты готовила эти слова".
   В начале они возникали естественно, так, как планировалось.
   - Я видела младенца на кровати, украшенной яркими красными перьями. - "Очевидно, слишком очевидно... не смотри на нее, иначе ты собьешься". - Мальчик, пухлый, коричневый, с густыми локонами. Под локонами - собачьи уши. - И почему мне казалось, что это прозвучит убедительно? Слишком поздно.
   - Он смеется. Он очень красивый. Его лицо освещено солнцем. Но потом перья превращаются в огонь, а уши собаки - в открытые раны.
   Эта последняя часть была неправильной. "Его подбородок вытягивается, а лицо превращается в собачью морду, - собиралась сказать я. - Его усы переплетаются, и пламя опаляет их до черноты. Младенец плачет". Но я этого не сказала. Слова вылетали изо рта так, словно я описывала истинное видение, и все они были ложью. Было ли это проклятием или Узором, или мой мятущийся ум сочинил их прямо на ходу?
   - Он истекает кровью. Горит. Его плоть опадает, пока не остается ничего, кроме горки костей на земле. Кто-то смеется - мужчина и женщина. Наступает ночь, и хотя огня больше нет, кости светятся красным.
   Я глубоко вздохнула. Я не планировала говорить ничего подобного и все же знала, что закончила.
   Глаза королевы были полузакрыты, словно она спала.
   - И что, испа, - медленно произнесла она. - Что это означает?
   Я закрыла глаза.
   - Опасность, - ответила я. - Опасность для вашего ребенка и наших стран.
   Она поднялась. Я слышала, как разошлась вода, открыла глаза и увидела, что Земия стоит и смотрит на меня. Вся темная, с мокрыми выступающими мышцами.
   - Какое прозрение, - прошипела она. - Опасность, правда? Оставь меня, - громко сказала она. - Возвращайся к своему учителю и любовнику и скажи, что я тебе не поверила; скажи ему, как благодарна, что я не позвала мужа. Джаменда! Селви!
   Джаменда вошла немедленно.
   - Я желаю одеться, - сказала Земия, - а испа Нола уходит.
   Джаменда подняла с пола длинное желтое платье. Она не смотрела на меня, как и Земия. Смотрела только Селви, появившаяся в дверном проеме. Ее глаза были широко раскрыты, руки мяли юбку.
   - Простите, королева, - сказала я. Наконец, слова правды. Я повернулась и пошла к двери. "Иди, Селви, - думала я. - Иди к Земии". Но она последовала за мной.
   - Госпожа Нола, - зашептала она. - Мне жаль, что она с вами так говорила. - Она все еще крутила юбку. Костяшки пальцев побелели. Синие глаза метались от меня к двери ванной комнаты. "Пожалуйста, - подумала я. - Иди, иди". Я не смотрела на полку, но чувствовала кости Мамбуры, как огонь на спине.
   - Госпожа... - начала девушка, и в этот момент ее громко окликнула королева. Селви кивнула мне и поспешила в ванную комнату. Она закрыла двойные двери, и в эту секунду я ясно увидела ее лицо. Веснушки напомнили мне о Грасни. Потом я повернулась, сделала четыре шага и протянула руку. Схватила с полки браслет и плотно обернула вокруг кисти под свободным рукавом. Открыла дверь в коридор и как можно тише закрыла ее за собой.
   Потом я побежала. Стояло раннее утро, в коридорах башни никого не было, кроме нескольких слуг и стражников. Увидев их, я слегка замедлила ход и улыбнулась. Все они улыбнулись в ответ, некоторые поклонились. Один мальчик с всклокоченными волосами и сонными глазами споткнулся и покраснел. Пройдя мимо, я добежала до выхода, спустилась по длинной лестнице во двор и бросилась к кухонным зданиям и крошечным комнатушкам.
   У лестницы в коридор мне пришлось остановиться. Передо мной были ряды одинаковых занавесок. Слышались чьи-то приглушенные голоса, но никого не было видно. Я подошла к нужной занавеске (шаги были тихими, дыхание - шумным), отвела ее и заглянула в комнату. Вышитая сумка висела на крючке. Я посмотрела по сторонам, а потом скользнула внутрь.
   Я сняла браслет. Кости висели на тонкой нити с узлами на концах. Мне понадобилось несколько минут, чтобы оторвать один из узелков: потные пальцы скользили, я то и дело ранила кожу под ногтями и слизывала кровь. "Уходи, - думала я, - бери всё и уходи, в этом нет нужды - Телдару спрячет кости, и тебя никто не обвинит". Но таков был мой план, его умная часть. В любом случае, теперь это стало чем-то большим, чем просто планом - историей, которую я должна была продолжать. Поэтому я рвала узел, слизывала кровь с металлическим привкусом и, наконец, справилась.
   Кости рассыпались по матрасу Селви. Теперь они больше не напоминали бусины - мертвые и маленькие, они напоминали кошачьи останки. "Телдару, - подумала я, - из этого тебе никогда не воссоздать героя". Самые большие я спрятала в мешочек на поясе. Самые маленькие (я взяла четыре) зажала в кулаке. Открыла вышитую сумку и высыпала их туда. (Внутри были другие вещи, но их я не смотрела). Нить я оставила так, чтобы она наполовину свисала из сумки, зацепив ее конец за старую синюю ленту. Еще миг я осматривала сумку. Снаружи послышался крик, звук бегущих ног, и я вернулась к занавеске.
   У подножия лестницы, наклонив головы, стояли две девушки. Они разговаривали, и у меня не было времени ждать, пока они уйдут. Это была не Селви, не Джаменда и не Лейлен, но я все равно напряглась. Они заметили меня, когда я была в шаге от них, и выпрямились, произнеся мое имя. Я кивнула. Мне хотелось что-то сказать, как-то объяснить свое присутствие, но я промолчала. Я улыбнулась, словно говоря, что я спешу, и у меня нет времени на объяснения. Да в них и не было нужды: я - госпожа Нола, которая вещала о своих видениях на холме Раниора. Даже если одна из девушек вспомнит, что я была здесь перед тем, как у Селви обнаружили королевский браслет, это бы не имело значения ни для них, ни для кого-то еще. Поэтому я просто улыбнулась и прошла к лестнице.
   Небеса над башней были бледно-серыми, но коридоры все еще оставались темны. Я миновала свою комнату и подошла к двери Телдару. Она была не заперта и никогда не запиралась, хотя я слышала, как Халдрин ругал его за это. Пройдя мимо деревянного стола и стульев, я оказалась в его спальне. Ставни были открыты, и я отчетливо его видела. Он лежал на спине, закинув руки за голову. Живот был накрыт простыней (бедра выступали двумя мягкими холмами). Грудь обнажена. Лицо и руки были золотистыми, остальное бледным.
   На полу у постели, между старых кожаных ботинок, лежал крошечный нож с драгоценными камнями.
   "Возьми нож. Вонзи ему в сердце. Он сказал, что проклятье останется, если он умрет, но может, он солгал, может, оно умрет вместе с ним".
   "Нет - все, что он говорил о проклятии, правда. Если ты его убьешь, проклятие не исчезнет. И что тогда? Ты не сможешь сказать правду и уйти отсюда. Твой Путь навсегда будет испорчен".
   "Ты трусиха".
   "Должен быть иной способ".
   Я глубоко и тихо вздохнула. Подняла юбки и забралась на кровать. Когда он открыл глаза, я была над ним, едва касаясь бедрами его боков. Он не шевелился. Я склонилась, усевшись на него верхом. Открыла мешочек, подняла его, наблюдая за тем, как концентрируется его черный взгляд. Взяла кончик мешка, и кости высыпались ему на грудь. Я коснулась губами его губ.
   - Вот, - сказала я. - И что теперь?
  

Глава 35

  
   Он заставил меня ждать еще три дня.
   - Ты молодец, - сказал он в тот первый день, через несколько часов после того, как я высыпала кости на его обнаженную грудь. - Просто молодчина. Посмотрим, что выйдет из твоего умного плана.
   - Что значит - выйдет? - Мы стояли под деревом во дворе провидцев. Помню, я очень устала: сразу после того, как я украла браслет, ко мне обратилось четверо с просьбой о прорицании. После холма Раниора я стала очень популярна, и это было тяжело, потрясающе и ужасно. Столько истинных видений, столько слов лжи, и Иной мир, мерцающий, словно туман, боковым зрением.
   - У нас есть кости, - ответила я ему тогда. - Этого мы и хотели. Что еще?
   Телдару запустил пальцы в мои волосы и притянул к себе так, чтобы положить свою голову на мою.
   - Всегда есть что-то еще, - сказал он.
   Конечно, он оказался прав.
   - О, госпожа! - затараторила Лейлен, как только вошла ко мне в комнату несколько часов спустя. - Одна из служанок королевы украла браслет, который ее сестра подарила королеве для безопасности. Он сделан из костей великого героя Белакао - представьте, если бы кто-нибудь сделал такое с костями Раниора...
   Она распускала мои волосы (в самом начале ее службы это казалось мне странным, но теперь очень нравилось). Я вывернулась из ее рук.
   - Что за девушка? - Я пыталась говорить с любопытством, но вышло слишком резко. Лейлен посмотрела на меня.
   - Селви. Ей хватило времени, чтобы разорвать вещицу на куски и запихнуть в сумку, прежде чем королева сообразила, что браслета нет, и пришла обыскивать вещи Селви. Надо было видеть, как она держала браслет в руках - я имею в виду Селви. Плакала, говорила, что ничего не брала, а королева просто смотрела на нее и молчала.
   "Синие глаза", подумала я и вновь отстранилась от Лейлен, словно это она меня расстраивала.
   - И что сделала королева?
   Лейлен пожевала щеку.
   - Она велела нам выйти и стала говорить с Селви за занавеской, но слишком тихо, чтобы мы услышали. Потом пришли два стражника и увели ее. Наверное, к королю. Я слышала, - она склонилась ближе, и от ее восторженного шепота я почувствовала отвращение, поскольку почти разделяла ее восторг, - что королева хотела, чтобы ее выпороли, а король запретил. Селви услали обратно в деревню и запретили возвращаться. А теперь, - сказала она, выпрямляясь, - белакаонцы в Сарсенае узнали об этом и очень недовольны.
   "Недовольны, - подумала я следующим вечером, стоя с Телдару на стене замка и глядя на факелы внизу. - Недовольны - не то слово".
   Новости о воровстве распространились быстро. На рассвете, когда повозка с Селви покинула замок, улицы города были заполнены людьми. Некоторые белакаонцы бросали в нее камни и сгнившую еду. Одни сарсенайцы просто смотрели, другие нападали на белакаонцев - на любых, не только на тех, кто швырял камни и пищу.
   - Ради Пути и Узора, - сказала госпожа Кет, услышав об этом от учеников, - неужели эта нитка с камнями была такой драгоценной?
   Телдару расхохотался, когда я рассказала ему об этом.
   - Старая дура, - произнес он. - Она не заслуживает своих черных глаз. "Нитка с камнями" - подумать только!
   - Но я тоже не знала, - ответила я. Отсюда огни выглядели красивыми, крики были едва слышны. - Я не знала, а может, просто не думала... - Игра. Умный план, который бы его впечатлил. Я представила Селви в повозке, обнимающую свою вышитую сумку. Той ночью я не могла заснуть - единственное, что я видела, была она.
   Спустя ночь пожары продолжались. Город патрулировали солдаты. Некоторые возвращались в замок окровавленными, других приносили без сознания. Камеры под башней заполнились белакаонцами; попали туда и несколько сарсенайцев. Королева Земия попросила свой народ быть великодушным и успокоиться; король Халдрин обратился к здравому смыслу сарсенайцев. А Телдару позвал меня с собой в самый центр того, что творилось в городе.
   - Идем, Нола. Ты должна увидеть дела своих рук.
   - Мне бы не хотелось. - Несмотря на позднее время, я расставляла в классе учебники. Он подошел и положил руки на мои. Борл у двери зарычал, словно видел его движения.
   - Пришло время показать тебе, что будет дальше. А для этого нам надо в город.
   И я вышла с ним на улицы, где пахло пожарами. "Не смотри, - говорила я себе. - Скоро ты узнаешь то, что сможешь использовать против него. Думай только об этом". Но мои ноги ступали по пеплу и обрывкам окровавленной одежды, я слышала крики и прижималась к стене, когда мимо пробегали солдаты.
   В третий раз, когда я спряталась в попытке уклониться от молчаливой драки сарсенайцев и белакаонцев, Телдару схватил меня и потащил за собой. Под рукой я чувствовала горячее дыхание Борла.
   - Нола, Нола, - проговорил Телдару, когда звуки ударов стихли. - Ты не должна бояться - ты должна наслаждаться, как я. Однако ты не такая сильная... поэтому иди рядом, вот так, и слушай только мой голос.
   Он сжал мне руку. Мои пальцы были вялыми. Я смотрела под ноги, на бело-серый пепел и черную сажу.
   - Я помню другую ночь, - сказал он так, словно мы прогуливались по двору провидцев. - Дождь. Ты рядом со мной, впервые. Это было почти шесть лет назад. Помнишь?
   - Конечно. - Я подумала о своих старых надеждах и ощутила бессмысленный и острый стыд.
   - Мы идем назад. Можно притвориться, будто не было всех этих лет. Идем так, словно в первый раз.
   - Значит, ты все еще там бываешь? - спросила я.
   - А ты думаешь, я перестал туда ходить, потому что там нет тебя? Да ты что!
   Он остановился, и я вместе с ним. Он провел пальцами по моему горлу, челюсти, щекам. Я смотрела на него и думала, как тянулась к нему под холмом Раниора, как касалась его, принеся кости Мамбуры. Вспомнила его удивление и подумала: "Будет ли это так же?", а потом сделала шаг назад.
   - А другие девушки, которых ты там держишь? - быстро спросила я. - Думаешь, они сидят и ждут, пока ты вернешься?
   Он рассмеялся, взял меня за руку, и мы пошли дальше.
  

***

  
   Снаружи дом выглядел так же. Сад изменился, но я не могла сказать, в чем тут дело: было темно, а он слишком быстро провел меня по гравийной дорожке. Цепочка с ключами висела у него на шее. Он вставил ключ в замок двойных дверей, и я почувствовала, как мне в руку уткнулся влажный нос Борла. Я почесала его голову.
   - Идем, Борл, - сказала я, когда двери открылись, но он заскулил и отошел прочь.
   Запах внутри изменился. Я не помнила, каким он был прежде, но определенно не тем тяжелым, сладким запахом разложения, который наполнил мой нос, горло и желудок. Телдару, казалось, не слышал, как я поперхнулась: он зажигал лампы, как в тот первый раз, много лет назад. Я смотрела на вспыхивающее пламя, сжимая кулаки, и думала, что вот-вот увижу источник запаха, но все, что видела - только знакомый холл с зеркалами и гобеленами.
   - Сперва в твою спальню, - произнес он, закончив с лампами.
   Я пошла вперед, думая: "Я забыла. В замке я его не вспоминала, но теперь кажется, будто я только вчера ходила по этим лестницам".
   Когда мы подошли к старой двери, он положил пальцы на хрустальную рукоятку, а потом убрал их.
   - Прошу, - сказал он и посторонился, указывая на дверь.
   Я открыла ее. Первый взгляд на высокие окна, шкафы со стопками мягкой, чистой одежды. Внутри стояла невыносимая вонь. Я закрыла лицо, согнулась, и меня едва не вырвало. Глаза слезились. Свет единственной лампы у двери расплывался. Я выпрямилась, все еще держа руку у рта. Шкафы были здесь, как и все остальное - стулья, ковры, высокая кровать. Но нет: один из стульев был придвинут к постели и стоял под углом ко мне. Я сделала три шага; мои ноги начали двигаться раньше, чем я успела приказать им остановиться. Еще шаг. Телдару за моей спиной поднял лампу, и я увидела, что на стуле сидит человек.
   "Иной мир, - подумала я, когда его лицо стало отчетливым. - Телдару каким-то образом поймал меня внутри, и мне только кажется, что это реальность..."
   На стуле сидел Лаэдон - та же шапочка, те же жидкие волосы, однако плоть его была такой тонкой, что под ней виднелись кости. Кости были неправильными: челюсть, шея и бровь выглядели размытыми, словно я смотрела на них сквозь воду. Губы обвисли. Глаза были открыты.
   "Иной мир, - снова подумала я. - Он мертв".
   Он моргнул.
   В этот момент я услышала звук - высокий, приятный перелив. "Уджа, - и от этой мысли исчезло все, даже запах. - Уджа, помоги мне..."
   - Он всегда такой оживленный? - спросила я.
   Телдару улыбнулся через плечо, подходя к окну.
   - Нола, как я восхищаюсь твоим духом. - Он раздвинул занавески. За окном я увидела тени деревьев. Прислонившись к подоконнику, он смотрел на живого мертвеца и на меня.
   - Я выкопал его тело, - сказал он. - Остались только кости; я использовал их все и остался доволен результатом.
   - Да, - ответила я, - он даже лучше, чем был при жизни.
   Телдару оттолкнулся от окна и подошел ко мне. Полный энергии, он хотел показать что-то еще.
   - Теперь на кухню, - сказал он. Вновь жест, и я пошла вперед, спустилась по лестницам, миновала коридор, и мне казалось, что я никогда отсюда не уходила.
   У дверей кухни я не медлила - лучше покончить с этим до того, как я успею испугаться. Я толкнула дверь и вошла.
   Огни в обоих печах едва горели. Телдару подошел к поленице, набрал дров, положил их в очаги, и пламя начало разгораться, становясь выше и ярче. Из огня летели искры. Я осматривала полки и подоконники, длинный темный стол. Все эти поверхности были забиты вещами: мисками, кувшинами, подносами, ножами, мотками веревок. Я подошла к столу. Одна из веревок оказалась вовсе не веревкой: это был длинный локон черно-белых волос, обвязанный красной лентой. Рядом стоял кувшин янтарной жидкости, в которой плавал толстый бледный палец с фиолетовым ногтем. Подле кувшина была тарелка со множеством маленьких желто-белых полумесяцев - обрезков ногтей. Еще один кувшин, где плавало что-то, напоминающее глаз. Я отвернулась и посмотрела на Телдару.
   - Ты времени не терял, - сказала я. Мне удалось произнести это уверенно.
   Он кивнул так, словно слышал, но не слушал.
   - Да, да, а теперь взгляни. - Он указал на один из очагов. Над разгоревшимся огнем висел котел, из которого доносилось бульканье. - Его надо помешать. - Он наблюдал за моими глазами.
   "Нет", хотела ответить я, но мои ноги сами несли меня, как в спальне. Подойдя к очагу, я подумала: "Помни, Нола - все это приближает его падение и твою свободу. Будь сильной".
   В котле пенилась темная жидкость. Рядом на полке висела ложка с длинной ручкой. Я сняла ее и опустила в котел. Помешала и отстранилась от ужасного запаха. Он с улыбкой наблюдал за мной. Кивнул - продолжай, любимая, - и я вернулась к котлу.
   Широкими, глубокими кругами я размешивала жидкость. Ложка застряла; я подняла ее, и вместе с ней на поверхность всплыл какой-то кусок. Большие кости, спутанные волосы, бледная, пористая плоть. Я опустила ложку. В горле возник спазм, и все же мне удалось спросить:
   - Что это?
   - Не что. - Он подошел и встал за спиной. Его дыхание щекотало мне шею. - Кто.
   Я вытащила ложку и повесила ее на крючок. На каменный пол стекали капли.
   - Девушка из борделя? Ребенок из нижнего города? Кто-то, кого ты убил.
   - Нет, - ответил он. - Кто-то, кого убила ты.
   Я отшатнулась. Возможно, я бы упала, не стой он за моей спиной. Он обнял меня и провел губами по шее.
   - Скажи, - прошептал он. - Назови имя.
   Я сглотнула; в горле пересохло.
   - Селера, - сказала я и начала смеяться, все сильнее и сильнее, пока не согнулась пополам, и меня не вырвало прямо на камни очага.
  

Глава 36

  
   Мы ходили в дом каждую ночь. Наши плащи всегда были темными, капюшоны глубоко натянуты, скрывая под собой лица, хотя когда насилие в городе утихло, на улицах почти не было людей, и нас все равно никто не видел.
   Но гнев кипел. Даже сквозь пелену усталости я слышала о происходящем: делегация белакаонских купцов принесла королю просьбу об освобождении соотечественников; некоторых король отпустил, но не тех, кто ранил или убивал (виновные сарсенайцы тоже оставались в камерах). Моабу Бантайо написал королю Халдрину, выражая негодование святотатством - воровство костей героя, недостаточное наказание воровки. Бантайо надеялся, что кости Раниора будут разбросаны и расклеваны птицами - только тогда Халдрин поймет чувства белакаонцев.
   Телдару сообщал мне эти вещи со злорадством.
   - Это настоящее начало, - говорил он. - Теперь мой план живет собственной жизнью.
   Я слышала его слова, как и все остальные, сквозь пелену усталости, словно моя голова была под водой. Днем я учила - больше, чем прежде, поскольку здоровье госпожи Кет ухудшалось, - а вечерами пророчествовала всем, кто ко мне приходил. Помню невероятную яркость образов, словно способность к прорицанию - единственное, что во мне бодрствовало; помню, какими темными и путанными были мои слова; и помню, что мне было все равно. Когда последний человек покидал двор прорицателей или комнату для прорицаний на первом этаже школы, я возвращалась к себе, несколько часов спала, а потом просыпалась, чувствуя, как Борл лижет мне руку, а Телдару стучит в дверь.
   - Госпожа, вы сама не своя, - однажды утром сказала Лейлен. Она уходила, когда я отправлялась в постель, возвращалась с рассветом и не знала, что ночью меня не бывает.
   - После холма Раниора Иной мир постоянно со мной, - ответила я. Она кивнула так, словно поняла, и больше об этом не заговаривала.
   Мы с Телдару уходили из замка через ворота в южной стене, так что нас не видела даже ночная стража. Мы были тенями.
   - Прошлым вечером я тебя искал, - однажды сказал Халдрин Телдару, - но тебя не было ни в одном из обычных мест.
   - Да, - ответил Телдару. - Мы с Нолой иногда уходим... - Он махнул рукой и посмотрел на меня с улыбкой, столь нежной и полной желания, что я залилась краской. Халдрин взглянул на меня и прокашлялся.
   "Земия ему рассказала, - подумала я. - Или Телдару. Король считает, что мы любовники". Я представила - без всякой пользы, в тысячный раз, - как встаю и говорю королю правду. Представила, как выкрикиваю вместо этого ругательства. Как говорю самые разные слова, но ни одно из них, даже истинное, не может описать того, чем мы с Телдару занимаемся в большом и темном доме посреди города.
  

***

  
   Телдару снял с пояса нож - не Бардрема, а тот, что был украшен сапфирами и рубинами, нож, которым я убила Лаэдона. Он уколол кончик пальца, и мы оба смотрели, как из раны появляется кровь. Он подошел так близко к кровати, что его бедра касались матраса у головы Лаэдона (теперь тот лежал). Капля медленно упала. Мгновение она цеплялась за бесформенную бровь старика, а потом скатилась по лицу на простыни.
   Глаза Телдару широко распахнулись и застыли. В них больше не было золота, только чернота или что-то еще более глубокое. Губы приоткрылись. Я подумала: "Он прекрасен". А потом добавила, как и прежде: "Ты можешь убить его, Нола", именно сейчас, когда его рука ослабла, и он был в мире видений. Я могла бы выхватить нож и зарезать его прежде, чем он вернется. Но я могла ошибиться, и даже если у меня получится, как мои Пути станут прежними? Мне было плохо от стыда. Я не шевелилась.
   Он нагнулся к Лаэдону, чье лицо было повернуто в другую сторону. Лаэдон моргнул. Потом еще раз. Телдару издал горловой звук, и голова Лаэдона перекатилась на подушке.
   Я отпрыгнула. Я оказалась у окна, цепляясь пальцами за дерево; сердце стучало так громко, что если бы Телдару что-то сказал, я бы не услышала. Лаэдон смотрел на него. Он действительно смотрел, его глаза были ясными и сосредоточенными, какими никогда не были при жизни, и постепенно их синева наполнялась черным. Его тело перекатилось на бок, и теперь он лежал лицом к Телдару и ко мне. Простыня сползла, собравшись в кучу между бедер. Рубашка была незашнурована, и я видела желто-серую кожу с сухожилиями и мышцами, которые выглядели так, словно наросли в самых неподходящих местах.
   Телдару наклонился вперед, и нож упал на пол. Его локти и ладони лежали на кровати. Лопатки были похожи на зачатки крыльев.
   Лаэдон сел. Его мышцы напрягались и скручивались. Движения были медленными - эхо тех, что когда-то давались ему без усилий. Он спустил ноги с края кровати. Ладони были повернуты вверх, пальцы дергались. Глаза были прикованы к склоненной голове Телдару. А потом они переместились и нашли меня.
   Его рот и остальное тело обвисли. Жили только глаза. "Это Телдару", подумала я, но все же в черноте скрывалась синева. Лаэдон был здесь, и он меня видел.
   Я выпрямилась, оттолкнувшись от окна. "Когда он приблизится, - подумала я, - не беги; он медленный, неуклюжий, и у тебя будет время отойти". Но он не подошел. Еще мгновение он сидел, глядя на меня, а потом упал на бок, так быстро, что при других обстоятельствах я бы засмеялась. Телдару опустился на пол, прислонившись спиной к кровати. Он облизал губы. Его глаза были закрыты, плечи и руки застыли. Я видела его таким прежде, в крошечной комнатке без окон, которая когда-то была моей клеткой. Наверняка и я так выглядела, вывернутая наизнанку Видением на крови.
   - Пить, - прохрипел Телдару. Я взяла кувшин и налила в толстую глиняную кружку воды. Подумала, будет ли она на вкус такой же гнилой, как здешний воздух. Когда я приблизила кружку к его рту, мои руки немного дрожали.
   - Если тебе так тяжело его усадить, - сказала я, - какие усилия нужны, чтобы он встал? А когда это будут Мамбура или Раниор, как ты заставишь их держать мечи и размахивать ими? Ведь так ты собираешься вывести героев в битву? Ты будешь их контролировать.
   Телдару поднял уколотый палец и облизал его.
   - Мы, - медленно проговорил он, - мы будем их контролировать. Мы будем ими. Ты будешь Птицей. Я - Псом.
   Он встал. Его сила возвращалась; он двигался плавно, хотя осторожнее, чем прежде. Он уложил Лаэдона на спину, выпрямил тело, чтобы голова вновь оказалась на подушке, и накрыл впалую грудь простыней.
   - И что произойдет потом? - спросила я так, словно это было возможно. Словно я не собиралась остановить его намного раньше.
   - Я стану великим по сравнению с любым из них, - ответил Телдару. - Я буду править. И ты со мной.
   Когда он протянул мне руку, я хотела засмеяться, но вместо этого заставила себя сделать шаг, взяла ее и с силой стиснула пальцы. "Я тебя уничтожу", вновь подумала я, улыбаясь темноте его глаз.
  

***

  
   Кости Селеры лежали на отрезе красного бархата. Телдару разложил их по размеру, от крошечных пальцев ног до черепа цвета слоновой кости. Она была сотней частей, но при этом целой.
   - Мы должны выбрать, - сказал он однажды ночью. - У нас нет всех костей Мамбуры, поэтому мы не можем использовать все ее кости. - Он погладил коричневатый моток, который когда-то был ее волосами и лежал отдельно на куске бархата.
   Он выбрал плечевую кость и таз. Сунул запястье в пространство между тазовыми костями и ухмыльнулся.
   - Теперь ты, - сказал он.
   Я выбрала быстро - три ребра, изящные и не страшные. Я держала их в одной руке. Они были гладкие, с крошечными отверстиями, ни теплые, ни холодные. Борл скулил; его глаза метались, словно он видел мое лицо и предметы в руке.
   - Хорошо, - сказал Телдару и повернулся.
   Мы поднялись наверх.
   - Это должно произойти здесь, - сказал он, открыв дверь в комнату с зеркалом. - Мир видений здесь, всегда.
   "И Уджа", подумала я. За все время, что я была в доме, я ни разу ее не видела, только слышала долгие, приятные мелодии и считала, что она поет специально для меня. Мое сердце колотилось, когда я вошла и обернулась. Она была в клетке, на одной из нижних ветвей своего дерева. Ее янтарные глаза находились на одном уровне с моими. Я ожидала еще одной песни или хотя бы свиста, но она сидела тихо и неподвижно. Даже не моргала. Она смотрела на меня так, словно видела впервые, а на Борла не взглянула вообще. Я ждала, что он зарычит на нее, как это было раньше, но даже он притих, хотя мышцы его спины под моей ладонью напряглись.
   На полу между шкафом и зеркалом Телдару растелил красный бархат. Ножи были те же, золото было то же. На миг я представила здесь женщину, чья коса теперь лежала на кухне: как она смотрит на ножи, на красоту его лица и начинает бояться.
   Он опустился на корточки и разложил кости. Костей было очень мало.
   "Это не сработает", подумала я.
   - Что мы будем делать? - В моем голосе слышалось оживление. Я и вправду его чувствовала - его и страх.
   - Думаю, ты знаешь. - Свет лампы мерцал на золотистых гранях зеркала и отражался от его кожи, такой же гладкой, такой же яркой.
   Я улыбнулась и присела на корточки вслед за ним. Не помню, чтобы я решала это делать - во мне двигался Узор. Я взяла нож, торчавший из его ботинка, и вытащила лезвие. Встала. Взяла его левую руку и поднесла к своей. В свете лампы наши ладони казались рыжеватыми. Быстрым уверенным движением я провела лезвием вдоль его ладони, а затем вдоль своей. Никто из нас не вздрогнул.
   - Ну вот, - сказала я, и наша черная кровь полилась, объединяясь.
  
   Темнота, спокойная и душная. В ней нет цветных лент, как в мертвом мире Борла. Нет ничего, только Телдару за моей спиной. Его дыхание и слова холодят мне кожу.
   - Жди. Будь терпелива. Наблюдай.
   Проходит время. Обычно я этого не чувствую, но сейчас знаю: идут минуты, часы, а я в темноте, едва дышу. Здесь не на что смотреть. Я устала, хотя ничего не делала.
   - Вот. - Это мой голос. Мои руки тянутся к глубокой тени. Передо мной черная искра. Я осторожно приближаюсь; искра подрагивает, и я смыкаю вокруг нее пальцы. Холод расходится по рукам, достигая пространства за глазами. Мои пальцы слабеют, и Телдару накрывает их своими, вновь соединяя вместе. Искра теплеет. Свет пульсирует - убывает, потом вспыхивает белым и скоро становится серебристым. Руки Телдару раскрываются, за ними - мои, искра взлетает и движется прочь, оставляя серебристый след на черном фоне. Она отдаляется, превращаясь в точку, но путь за ней теперь зеленый. Я смотрю на нее и одновременно держу - она летит от меня и завершает свой путь во мне. Я поворачиваюсь, тяжело дыша от усталости.
   - Я не могу, - с трудом выговариваю я. Телдару обнимает меня за талию, и мир видений исчезает.
  
   Я кашляла до боли в грудной клетке, из глаз текли слезы. Когда они пропали, я увидела плавный изгиб ребра. Перед глазами метались черные всполохи, и от этого казалось, что оно дрожит. Но разницы не было. Кость оставалась голой и дырчатой.
   - Не сработало, - хрипло сказала я.
   - Сработало. - Телдару тоже хрипел. Его рука двигалась у меня на бедре. Он лежал позади.
   Я подняла голову, и он поддержал ее, чтобы я смогла разглядеть. Ребро было голым, но больше не сухим: оно блестело, и сейчас этот блеск казался оранжевым. Кость стала темной, желтизна ушла. Темно-красной, чуть позже увидела я, когда села, и зрение прояснилось. Другие кости вокруг ребра оставались такими же, как раньше.
   - Видишь? - сказал Телдару, и Уджа отозвалась протяжным тихим переливом.
  

***

  
   Так началась Селера - с влаги и единственного темно-красного ребра. Мы воссоздавали ее каждую ночь на протяжении двух месяцев. Я знаю, что их было два, поскольку мои месячные наступали дважды. В те дни для входа в Иной мир мне не надо было себя резать - и какое это было облегчение, потому что мое тело уже покрывали многочисленные крошечные шрамы. Живот, подмышки, грудь - чтобы воссоздать Селеру, потребовалось много порезов.
   Мы разрывали тьму ее Иного мира, создавая алый песок и тусклые серые небеса своей собственной кровью. Все кости на ткани блестели, покрываясь жиром и плотью. Глядя на то, чем становились старые мертвые Пути, я испытывала головокружительный триумф: ногти и уши, растущие волосы, влажный блеск глаз. Когда этот момент проходил, мой пульс замедлялся, я с ужасом взирала на то, что мы творили, и думала: "В следующий раз мне это не понравится; я не стану радоваться, когда Телдару прошепчет: "Готова, любимая?" Но я радовалась все равно.
   Я не понимала и не могла удержаться от вопросов, хотя знала, что проклятие не позволит разумно их сформулировать.
   - Как это работает? Как мы можем это делать, имея лишь несколько кусочков тела?
   Он улыбался, радуясь, что я спрашиваю, и с удовольствием объяснял.
   - Целое содержится в любой части. Каждая часть - целое. Человека можно воссоздать из одного-единственного волоса или позвонка. Хватит и ресницы, но это трудно. Старейшие, мельчайшие Пути хорошо спрятаны. Их легче найти, если есть большие, свежие кости, поэтому мы используем их.
   - Но откуда они знают, что надо воссоздавать?
   - Они помнят.
   И они помнили. Я надеялась, что однажды открою глаза и увижу, как нос Селеры вырастает у нее из живота, а на лбу образуется сосок, но этого не случалось. На костях появлялся жир, которого там прежде не было. Все ее кости, старые и новые, скрывались под белым и красным веществом, которое дрожало или растягивалось, но все было на своих местах.
   - Я хочу посмотреть, - как-то раз сказала я. Он принес Селере подушку: на тот момент ее голову покрывал слой влажной желтой кожи и клочки тонких волос. Бархат мы убрали, заменив его плотной сложенной тканью, потому что поверхность была влажной, и всюду возникали мокрые пятна. - Можно мне взглянуть, как ты это делаешь? Как они соединяются?
   Телдару покачал головой.
   - Мне нужно, чтобы ты была там вместе со мной. Сейчас не время для уроков. Мы должны как можно скорее воссоздать ее, а потом Мамбуру и Раниора, поскольку после того, как родится ребенок, все изменится. Мы должны быть готовы.
   - Только раз, - произнесла я, будто не слыша его слов. - Разреши посмотреть на тебя хотя бы раз. Это нас не задержит.
   Он провел по моей щеке костяшками пальцев, испачканных кровью - Селеры, поскольку она была черной, не красной.
   - Нет, любимая, - сказал он и погладил мой сосок, который мигом затвердел под рубашкой. - Ты нужна мне рядом, всегда.
   Мы собрали алый песок и запустили его в костяную решетку. Мы поймали цветные ленты, которые вились между костями, среди холмов и под небом, и превратили их в зелень, покрыв ею холмы. Но Селера все еще была мертва. "Она такой и останется", думала я, лежа в изнеможении и разглядывая свежий блеск ее губ или изгиб брови. Видя, как от меня по зеленеющим холмам расходятся ее Пути, я думала то же самое, поскольку эти Пути были черными, как сажа или пепел, и концы, которые я держала, не шевелились. "Может, Лаэдон единственный, - думала я, - может, Селера, Мамбура и Раниор будут просто лежать на полу, как мясо, у нас ничего не получится, и битвы не будет?"
   Но в конце второго месяца Путь в моих руках шевельнулся. Он шевельнулся, потом дернулся, и я увидела, что лента в руках Телдару тоже задвигалась. Две дороги пульсировали на зеленых холмах и медленно заполнялись серебром от наших пальцев до края небес. Я вскрикнула, поскольку выходящее из меня серебро разрывало вены. Телдару засмеялся. Он ухватил следующую дорогу, я последовала за ним и тоже рассмеялась, наполненная болью и голодом. Каждый Путь, которого мы касались, становился серебристым. Красные небеса разгорались, синевато-фиолетовые лозы на холмах свивались и раскручивались.
   - Возвращаемся, - услышала я слова Телдару. Он поднял руки, все еще истекающие серебром, и я почувствовала сильный толчок. Я лежала на деревянном полу, задыхаясь и плача, а пение Уджи заглушал стук крови в ушах. Телдару сидел рядом; его глаза были черными от видений, плечи напряжены и опущены. Я поднялась на колени и начала тереть глаза, чтобы избавиться от черных мошек. Селера лежала так же: конечности выпрямлены, лицо повернуто к потолку. Нос провалился, губы были черными. Кожу от лба до пальцев ног покрывали белые и коричневые пятна. Волосы были слишком тонкими, короткими и грязными, а потому не выглядели светлыми. Такой она была вся, кроме глаз. Глаза - не зеленые, а черные, - были открыты, как и всегда. Но теперь они мигали.
   Я отпрянула, мои пятки стукнули по полу. Ее голова пошевелилась, словно она услышала. Голова на подушке перекатилась, и Селера посмотрела на меня - или это Телдару смотрел из ее оживших глаз, а может, они оба. Ее губы дрогнули и приподнялись, обнажая зубы. Она улыбнулась, улыбнулся Телдару, и я убежала от них, едва сдерживая рвоту.
  

***

  
   Запах был стойким, как бы часто я не мылась. В доме я едва его замечала, но в замке он окутывал меня, расходясь волнами от кожи и волос. Когда пришла зима, вонь стала сильнее из-за одежды и сырости в комнатах. Я проводила время снаружи, прогуливаясь по заснеженным дорожкам под деревьями, но мне приходилось преподавать, прорицать, а кроме того, холод не помогал. Единственным облегчением было одиночество.
   - Здесь что-то гниет, - сказала за ужином королева. Она сидела, положив руки на растущий живот, и переводила взгляд с меня на Телдару.
   - У тебя сейчас чувствительное обоняние, - ответил Халдрин. - Возможно, мясо старое, и только ты это чуешь. - Он прочистил горло. Я знала, что он лжет; мне было стыдно, и я злилась.
   - Нет. - Телдару легко коснулся моей руки. Я уставилась на булочку с изюмом, которую в ней держала. Теперь я не могла ее поднять, да и не хотела.
   - Я показываю госпоже Ноле глубочайшие тайны нашего дара. Я веду ее Путями мертвых.
   За моим плечом стоял слуга с ковшом супа. При этих словах он выронил ковш, и суп пролился на мои колени и наши соединенные руки. "Прекрасно, - подумала я, едва сдерживая стон. - Теперь от меня воняет не только мертвыми людьми, но и мертвой курицей".
   - Это запрещено, - сказал лорд Деррис. Я едва слышала его среди общего гула, и все же эти слова прозвучали отчетливо.
   - Идти этими Путями - нет, - ответил Телдару. - Это опасно и очень тяжело, но не запрещено, если только вы не решите изменить их. Мой собственный учитель боялся этих путей и ничего мне не объяснял, поэтому я искал сам. От этого опасность была сильнее. Теперь я показываю их госпоже Ноле. Веду ее. - Он погладил мои пальцы.
   - Будь осторожен, - сказал Халдрин так тихо, что я едва его расслышала.
   - Конечно, - ответил Телдару. Мои губы растянулись в улыбке, и я склонила голову.
   "Великолепно, - подумала я. - Великий мастер подведет их так близко к истине, что они ее не увидят".
   Возможно, слуга рассказал об услышанном другим слугам; возможно, лорд Деррис поделился новостью со своими благовоспитанными друзьями. Как бы то ни было, моя популярность и уважение росли. Вечерами после уроков я сидела в комнате прорицаний, и ко мне выстраивалась целая очередь - в основном знать, которая давала монеты, но нередко это были слуги или солдаты, считавшие, что я делаю им великое одолжение, прорицая и не прося за это денег.
   Я думала: "Бедные глупцы; мои слова смердят, как и моя кожа". Но даже запах вызывал в них благоговение. Усаживаясь напротив, многие кривились. Я наблюдала, как вздрагивают их руки, расширяются ноздри, а потом они придвигались ближе. Я видела удивление, отвращение, нетерпение, и ненавидела их больше, чем ложь, которую была вынуждена говорить.
  

Глава 37

  
   Той зимой мы воссоздали Мамбуру. Он рос, как и ребенок Земии. Я помню эти события так, словно они были одним и тем же - единый акт творения, ужасающий и удивительный. Длинные кости пальцев Мамбуры, голые, а затем обернутые в темную кожу. Темные пальцы Земии гладят живот, внутри которого другие кости. Череп Мамбуры на полу зеркальной комнаты, созданный из ничего - его изгибы, подбородок и скулы, брови и глазницы. Живот Земии, круглый и высокий. Ее лицо и груди становились полнее; влажные мышцы Мамбуры утолщались, обрастая жиром и плотью.
   На это ушло пять месяцев. Мы не торопились, были аккуратны и использовали все провидческие инструменты, какие только могли, поскольку Телдару сказал, что это сделает героя сильнее. Каждый инструмент менял его мир: когда мы использовали воск на воде, небеса становились светлее и меньше; когда брали зерно, дальние холмы тускнели. Но когда между зерен шагала Уджа, а наша кровь капала на следы ее хвоста и лап, Узор становился невыносимо ярким: цвета, холмы, резкие границы лент и дорог.
   Единственным, чего мы не использовали, было зеркало.
   - Жди, - повторял Телдару. - Это в самом конце.
   Селера лежала в моей старой кровати. На ней была шелковая рубашка - зеленая, разумеется, под цвет ее глаз за белой пленкой. Мои глаза стали черными.
   Я не замечала этого, но однажды ночью Телдару взял мое лицо в руки и сказал:
   - Твои глаза полностью иные. Теперь ты принадлежишь Узору.
   Я приникла к зеркалу в холле и увидела, что он прав. Взглянув в свои глаза, я подумала об Игранзи, Ченн, а потом о Бардреме и была рада, когда Телдару увел меня прочь.
   Селера лежала на моей кровати, Лаэдон сидел на стуле рядом, Огненная Птица Белакао обретал форму на полу у зеркала. А Земия - моабе, королева, ведьма островов, - тоже обретала форму, нося ребенка, который изменил всё.
  

***

  
   - Когда ребенок родится, провидец должен быть рядом. - Халдрин держал ее за руку, но Земия казалась где-то далеко. Она глядела в окно библиотеки. Оранжевое платье свободно спускалось к ногам, но на животе было натянуто. Там же лежала ее рука.
   - Нет, - сказала она.
   Телдару рядом со мной вздохнул. Она не спускала глаз со снега, который танцевал, залетая в приоткрытые окна.
   - Таков наш обычай, - сказал король.
   - То есть этого хочет лорд Деррис.
   Халдрин взглянул на нас.
   - Да, конечно, но дело не только в этом. Провидец на королевских родах - свидетель, он произносит слова приветствия. Это традиция.
   Земия повернулась спиной к нам. Мы с Телдару видели ее затылок: мелкие косички, крошечные раковины. Халдрин видел больше.
   - Я хочу сестру.
   В ее голосе мне послышалась дрожь. Я подумала, не плачет ли она - или мне просто этого хотелось.
   - Невозможно, моабене, - он помолчал, потом сжал ее руку и сказал:
   - Нола будет рядом.
   - Нет.
   - Тогда Телдару. Это должен быть кто-то из них.
   Земия повернула голову. Она переводила взгляд с меня на Телдару. Слёз не было.
   - Тогда она. - Земия обращалась к Халдрину, но в тот момент смотрела на Телдару. Рука на животе сжалась в кулак. Я подумала, каково это - ребенок, который шевелится и брыкается внутри. Подумала о серебряных дорогах, которые оживают от моей крови и дыхания.
   - Госпожа Нола, - произнес король. Он улыбался, как обычно, поскольку никогда не понимал. - Ты принимаешь наше приглашение? Будешь присутствовать при рождении нашего ребенка и приветствуешь его?
   Я склонила голову.
   - Благодарю вас обоих, - ответила я. - Конечно.
  

***

  
   Халдрин призвал нас к себе в то утро, когда мы закончили Мамбуру.
   В конце мы использовали зеркало. Наши взгляды перескакивали от создания на полу к золоту и той крови, которая на него пролилась. Вокруг возникал Иной мир, словно золотистый дождь, тянущий вниз и вдаль. Небеса и холмы казались тенями за слепящей белизной; извилистые пути были черными и даже темнее. Они выпускали дым, и Телдару толкнул мои руки в него, чтобы он вырос еще выше. Поначалу дым был холодным, но постепенно согрелся, протекая сквозь наши пальцы, и скоро начал обжигать. Я вскрикнула, и в тот же миг дым из серого стал серебристым и собрался над дорогами. Они задрожали и тоже засверкали серебром. Из моих вен полилась жизнь, отправляясь туда, где белые небеса становились красными.
   Черные глаза Мамбуры моргали и смотрели на нас. Его темная грудь - настолько темная, что я видела фиолетовые пятна лишь когда двигалась, - поднималась и опускалась. Его голова была гладкой и безволосой. Мускулистые руки и ноги лежали неподвижно. Казалось, они вот-вот согнутся, распрямятся, и он вскочит.
   - Он великолепен, - произнес Телдару. Я застонала. Я слишком устала, чтобы говорить. Мои собственные мышцы были как вода.
   Через несколько часов я спала так глубоко, что Лейлен пришлось долго трясти меня, чтобы разбудить. Я отмахнулась, заметив, как она уворачивается от кулака, прежде чем поняла, что он мой. Перед глазами плавали пурпурные пятна, как на теле Мамбуры.
   - Госпожа, - сказала она, - вас зовет король.
   Когда я пришла, Телдару сидел за столом в библиотеке. Лорд Деррис тоже был там, и Земия, глядящая на двор провидцев, но на этот раз она стояла. Халдрин ссутулился в кресле, положив локти на стол, и опустил лоб на сплетенные пальцы.
   - Еще одна смерть, - сказал он, когда дверь за мной закрылась. Головы он не поднял. - Белакаонского купца убил другой купец. Сарсенаец, его сосед. Прежде, чем я решу, что делать, мне нужен ваш совет.
   - Совершенно очевидно, что мы должны наказать убийцу, - произнес лорд Деррис. - Мы должны заверить короля Бантайо, что не потерпим подобных эксцессов, независимо от того, какие могут быть провокации.
   - В таком случае, - сказал Телдару, - убийца тоже должен умереть.
   Глаза лорда Дерриса расширились
   - Нет! Мастер Телдару, это чересчур. К смерти приговаривают только убийц знати. Народ разозлится. Будет больше крови.
   Телдару и Халдрин смотрели друг на друга.
   - Возможно, - медленно сказал король. - Но злить Бантайо еще опаснее. Он уже угрожает разорвать наш союз. Если сейчас мы будем действовать быстро, то сможем его успокоить. Земия, что он подумает?
   Некоторое время она не шевелилась. На этот раз я видела ее лицо: она смотрела на деревья, но ее глаза были полуприкрыты, словно она пыталась не заснуть. Руки были прижаты к животу.
   Она облизала верхнюю губу.
   - Неважно, что вы сделаете. Он ненавидит Сарсенай. Даже если он не помнит, за что, это ничего не изменит.
   Она закрыла глаза и облокотилась бедром на подоконник. Чуть нагнулась к окну. Ее пальцы побелели.
   - Королева, - сказала я и сделала шаг вперед. Голова кружилась - я проснулась не до конца, и при движении все вокруг становилось алым и черным.
   Земия повернулась и посмотрела на меня. Другие за моей спиной вскочили, но я видела только блеск ее белых зубов и глаз.
   - Это схватки? - спросил Халдрин. - Долго они у тебя?
   - Всю ночь, - ответила она. Ее дыхание перехватило, голос сорвался. Она не сводила с меня глаз. - И теперь пора.
  

***

  
   Поначалу она не издавала ни звука. Ни плача, ни криков, которые я так часто слышала в борделе и даже (если я позволяла себе об этом вспоминать) от своей матери. Земия стонала, когда схватки начинались, между ними ее дыхание было глубоким и прерывистым, но она молчала.
   - Роды будут легкими, - прошептала повитуха, когда королева застонала вновь. Земия сидела в ванной, положив руки на бортики. Джаменда наливала горячую воду. Глаза девушки метались от меня к повитухе, которая добавила еще тише:
   - Да, легкие. Потому что островитянки созданы для родов.
   "Откуда ей это знать? Она слишком молодая, - подумала я. - Сколько родов она приняла у белакаонок? Как она может говорить так уверенно, как может быть так уверена, когда опускает руки в воду и разминает живот Земии?"
   И все же она оказалась права. Всего через несколько часов после того, как королева покинула библиотеку, она, наконец, вскрикнула - высокий, протяжный звук, из-за которого в дверном проеме появился король, а повитуха оказалась у края ванной.
   - Вылезайте, - сказала она Земии, чей крик перешел в низкий, нутряной стон. - Ребенок выходит.
   Королева подняла голову. Ее глаза были черными, как у провидицы. Мне хотелось оттолкнуть Халдрина и убежать, но Узор, из чьих переплетений я так стремилась выбраться, приковал меня к полу.
   - Знаю, - ответила Земия. - Я остаюсь. Здесь. В этом месте нет приливов, течений... волн. Но мой ребенок родится в воде.
   Она закрыла глаза. Опустила голову ниже края ванной и вновь застонала, потом еще и еще, делая паузы только чтобы вдохнуть, из-за чего ее тело приподнималось над водой.
   - Мой король, - позвал лорд Деррис из другой комнаты. - Возвращайтесь, оставьте их.
   - Нет. - Голос был негромким, но звучало твердо. Я не оборачивалась, видя тень короля: он прислонился к стене, на которую падали остальные тени - кости рыб, раковины крабов, водоросли.
   Земия запрокинула голову, и ее крик превратился в смех. Руки повитухи были в воде; она вынула их вместе с маленьким, вялым, мокрым существом. Одной рукой она ухватила его за лодыжки, а другой потянулась за лентой, которую положила рядом с ванной несколько часов назад. Я подошла, чтобы помочь, но повитуха уже перевязала пуповину, соединявшую ребенка с Земией. Она зажала ленту в зубах и пальцах, и внезапно на ней появился узел. Он перетянул толстую пуповину, и пульсация прекратилась. Повитуха взяла нож, лежавший рядом с лентой - обычное маленькое лезвие, - и начала пилить пуповину, из которой хлынул поток темной крови. Земия все еще смеялась, теперь тише. Белки ее глаз покраснели.
   Ребенок оказался девочкой. Увидев это, я испытала облегчение: "Конечно, сон, который я рассказала королеве, был ложью - тот ребенок был мальчик". Но облегчение исчезло, когда я посмотрела на ребенка. Казалось, у него нет костей. Он двигался только потому, что повитуха растирала тело тканью (мягкой, плотной, белой, которая быстро стала желтовато-зеленой). Повитуха прекратила тереть и нагнулась к ребенку. Засунула палец в крошечный рот, мягко нажала на грудную клетку, подула. Младенец лежал - распростертый, блестящий, неподвижный.
   Шли секунды. Халдрин сидел у ванной. Его руки лежали на плечах Земии, которая цеплялась за металл, пытаясь приподняться. Всхлипывая, она говорила непонятные слова; Джаменда за нашими спинами повторяла то же самое. Земия опустилась в воду, а повитуха положила на лицо ребенка сложенную ткань.
   - Дай ее мне, - сказала королева таким твердым голосом, словно и не плакала.
   - Королева... - начала повитуха, Халдрин обратился к Земии, но та рявкнула:
   - Дай ее мне! - и повитуха передала ребенка. Тот казался бесформенным комком, пока Земия не развернула его, бросив ткань на пол. Она держала младенца над водой. Я видела только голову, влажные черные волосы и две сложенные руки, лежавшие на груди Земии.
   - Оставьте меня, - велела королева.
   - Нет. - Повитуха, как и Джаменда, мяла юбки. - Еще послед... я должна быть рядом, пока он не выйдет.
   Земия положила руку под голову ребенка, словно не желая, чтобы тот слышал.
   - Я о себе позабочусь. Ты пробыла здесь достаточно. - Она посмотрела на всех по очереди. - Оставьте меня, вы все.
   Повитуха попятилась и вышла из комнаты. Король медлил, подняв одну руку, словно не в состоянии решить, куда ее деть. Он не заметил, что я присела рядом на мокрый пол. Королева меня не замечала. Я подняла нож. Все это время я наблюдала за лицом короля, видя, как его губы произносят неслышные слова.
   - Иди, любимый, - сказала Земия.
   Халдрин повернулся и вышел из комнаты. Джаменда вышла за ним.
   Я уколола кончик пальца.
   - Ты. - Королева говорила устало и с отвращением, но я поднялась на колени и наклонилась ближе к ней.
   - Моабе. Прошу, дайте мне ребенка.
   Еще один смешок, на этот раз недоверчивый.
   - Королева, пожалуйста. Я должна посмотреть - всего на секунду, а потом я верну ее вам. - Земия не шевелилась. - Узор... испарра покажет мне больше, чем сможет увидеть кто-то другой. Ваша сестра бы это знала. И вы это знаете.
   Руки Земии поднялись из воды. Они держали голову и низ ребенка; остальное безвольно висело.
   Я взяла тело. Оно было скользким, гладким и теплым, но только от воды. Я положила его на ткань и наклонилась так, чтобы Земия не видела. Я смотрела, как из обрезанной пуповины, торчащей из живота младенца, сочится кровь. Тонкая розоватая струйка - вполне достаточно. Я коснулась ладоней, лежавших по обе стороны от головы. Посмотрела на следы крови, оставленные моими пальцами на бледной морщинистой коже. На ряды ребер, выпиравших из подъема грудной клетки.
   "Принцесса, - подумала я, - нам надо торопиться", и комната вокруг меня исчезла.
  

***

  
   Ее Иной мир маленький и тусклый. Не темный и не слепяще белый, как мертвые пространства, в которых мне довелось побывать. Просто тусклый мир, погруженный в алый туман, который раздвигается каждый раз, когда я выдыхаю. Я вижу маленькие холмы и низкую дугу неба. Я чувствую, как вытекает моя кровь и как течет ее; вижу, как она клубится в воздухе. Два потока, ее и мой: я тянусь к ним, наполняю себя металлом и ветром; я дышу и плету до тех пор, пока туман не уносится прочь, а кости холмов не покрываются зеленым.
  
   Я открыла глаза. Я стояла на коленях, как и прежде.
   - Госпожа Нола. - Голос повитухи. Ее тень маячила у входа; за ней виднелась тень Халдрина. Я посмотрела на них, потом опустила глаза и попыталась сосредоточиться на расплывающемся пятне, младенце.
   - Нет смысла, госпожа, ничего не поделаешь. Идемте. Давайте я ее заберу. Королева, вышел послед. Я...
   Младенец издал булькающий звук. Он шел из живота, а может из легких, но оказался достаточно громким, чтобы повитуха замолчала. Все замерли. Все, кроме Земии, которая поднялась из ванной с волной воды и опустилась на колени рядом.
   Мое зрение прояснилось. Я видела, как поднимается и опускается грудь ребенка. Видела толстую густую пену, лившуюся изо рта и носа. Видела, как мои пальцы стирают жидкость и замирают на губах, которые подергивались и надувались.
   - Да защитит нас Узор... - прошептала повитуха.
   Глаза младенца открылись. Дымчато-серый цвет скрывался за прозрачным слоем белого. Они смотрели на меня, хотя не видели.
   - Что ты сделала? - прошептала Земия. Наверное, эти слова слышала только я. Я не смотрела ни на нее, ни на Телдару, который окликнул меня от дверного проема. Я не смотрела на короля, который опустился на колени и всхлипывал.
   - Добро пожаловать, - уверенно произнесла я, когда младенец начал плакать. - Добро пожаловать на твой Путь.
   "Только он не твой, - подумала я. - Ты была мертва. Я воссоздала тебя, и единственный Путь, который у тебя есть, мой".
  

Глава 38

  
   - Ты моя. - Он провел ладонями по моим рукам и остановился на бедрах. Я лежала в постели обнаженная; чуть раньше я вымылась, но не стала надевать чистую рубашку. Он гладил мои бедра, ноги, и я что-то сонно пробормотала. Не слова - вопросительный звук.
   - Я учил тебя, Нола. Я показал тебе Узор, который можно видеть только с кровью, а ты мне противилась, подчинялась, но ни разу до сегодняшнего дня, до рождения этого ребенка, не использовала его самостоятельно. Не делала ничего подобного. - Он опустил голову. В отсветах пламени камина его волосы сверкали красным. Он поцеловал мой живот, потом спустился ниже, и я очнулась, объятая огнем.
   Когда он поднял голову, на его щеках были слезы.
   - Я рада, что ты мной гордишься. - Мой голос был хриплым. Ворот его рубашки опустился. Я не могла отвести взгляда от его ключицы, такой прекрасной - светящейся, изогнутой, гладкой. Мне хотелось ее коснуться. Во рту была горечь.
   - Я бы хотел тебе что-нибудь дать, - сказал он.
   Я сглотнула.
   - Ты можешь. - Я вновь сглотнула и попыталась все обдумать, но не слишком долго, иначе вряд ли вымолвлю хоть слово. - Ты мог бы меня воссоздать. Мог бы вернуть мне мои слова - сейчас, не потом.
   Я ожидала, что он рассмеется, но нет. Он смотрел на меня, и в его глазах не было золота - возможно, его затеняли слезы. Потом он отстранился. Он вновь положил руки мне на бедра и сжал их; я не сопротивлялась, даже когда он перевернул меня на живот и стянул с постели. Моя щека прижималась к одеялу, колени стояли на полу. Он развел мои руки в стороны и вытянул вдоль края кровати. Я была неподвижна. Мои пальцы не сжимались, когда он двигался за моей спиной. Его обнаженная плоть была на мне. Я чувствовала жар, его крепкие мышцы, его руки, которые гладили меня и себя.
   Он прикусил мое ухо и застонал. Его дыхание щекотало, и я чуть дернулась, не в силах лежать спокойно; он застонал вновь и плотно прижался ко мне. Я не двигалась. Так было надо, и неважно, что он делал.
   Он подвинулся, встал, и я ощутила холодный воздух. Я не оборачивалась, глядя на его тень на стене. Он надел рубашку-тень и нагнулся. Я вновь почувствовала, как он шепчет мне на ухо.
   - Молодец, - сказал он. - Молодец, милая Нола. Я подумаю о твоей просьбе.
   И ушел, оставив меня на коленях в темноте.
  

***

  
   После рождения принцессы Лаиби у меня выдалось несколько спокойных ночей. Не знаю, почему - Телдару без конца говорил, что мы не должны прекращать работу, пока Раниор не начнет дышать. Но я спокойно спала рядом с растянувшимся Борлом, и никто меня не будил, кроме Лейлен, приходившей с рассветом. Я вела уроки, лучше понимая, что говорю, по сравнению с прежними месяцами. Я начала замечать вкус еды. Я принимала долгие обжигающие ванны, а когда выходила и вытиралась, представляла, что запах гнили исчез.
   Несколько таких ночей, и он вновь появился у двери, улыбаясь и протягивая руку.
   "Раниор, - думала я, когда мы шли, пригибая головы под снегом. - Настало время Пса Войны". Но если дело в этом, мы бы пошли в гробницу, а мы направлялись в город. В дом.
   - Я думал о том, что ты у меня просила, - сказал Телдару, зажигая лампы в холле. - Я обещал, что подумаю, и подумал.
   - Да? - Я отошла от Борла, который отряхивал с шерсти снег. Я стряхнула собственный плащ и повесила его на крючок у двери. Телдару был уже на лестнице, покачиваясь на кончиках пальцев. "Восторженный мальчишка", подумала я, и в горле пересохло.
   Селера была не в кровати - она сидела на стуле неподалеку от Лаэдона. Я прошла мимо них, мимо измятой кровати, к креслу у окна. Простое деревянное кресло, которого здесь прежде не было, и на нем сидела девушка.
   - Я тебе немного верну, - сказал Телдару. - Ты заслужила.
   Запястья девушки были привязаны к ручкам. Между челюстей - перекрученный кусок красного бархата. Корсет грязного коричневого платья был расшнурован, темные локоны выбились из кос и касались маленьких грудей. Я перевела взгляд на кровать с разбросанными подушками и измятыми простынями. На Селеру и Лаэдона, чьи глаза мигали. Девушка стонала. Ее пальцы скребли по дереву, ноги упирались в пол, и она смотрела на меня из-за пелены слез.
   - Отпусти ее, - сказала я.
   Телдару фыркнул.
   - Ты хочешь, чтобы я воссоздал твой Узор, или нет? - Он подошел к окну и поставил напротив ее кресла еще одно. - Я сделаю это для тебя. Садись, Нола.
   Я села.
   Из своего пояса он вытянул длинную золотистую веревку и провел один конец под ручкой кресла. Я отдернула руку.
   - Со мной такого не надо делать, - сказала я. Борл уже был рядом, ворча и скаля зубы. Телдару махнул на него ногой, тот щелкнул зубами, но отошел в сторону и сел.
   - Разве? - Телдару покачал головой.
   Он привязал мои кисти к ручкам. Связал лодыжки. Девушка тихо сидела, я тоже, а он напевал песню Узора. Закончив, он подошел к девушке и провел пальцем по ее щеке. Ее глаза округлились, но она не шелохнулась.
   - Ее кровь не нужна, - сказал он, - но твоя должна быть.
   Он вернулся с кинжалом, маленьким ножом с драгоценными камнями. На этот раз я подалась вперед, натягивая веревку. Меня захлестывала ненависть. Он вздернул мое платье, царапая пальцами по ткани, по коже, и сделал разрез на левом бедре. Я видела, как расходится плоть. Смотрела, как она наливается кровью, и ненависть обращалась на меня саму - ненависть за собственный голод и собственную радость.
   Он уколол указательный палец и выжал каплю крови, которая упала на мою рану. Нагнулся и провел языком вдоль разреза на бедре. Когда он поднял голову, его улыбка была влажной и красной.
   Я видела, как из его глаз исчезает золото. Почувствовала тянущее напряжение, плотную боль, а значит, он внутри меня, сплетает или расплетает мои Пути. Девушка вновь застонала и всхлипнула, и я тоже издала звук, похожий на пение Уджи. "Мои сожженные черные Пути становятся серебром", подумала я. Он опустился на колени. Я смотрела в его черные глаза и пространство между губами, покрытыми кровью. Не было ни Селеры с Лаэдоном, ни извивавшейся девушки, ни скулящего пса. Только я и Телдару.
   Прошло много времени, прежде чем он моргнул. Его глаза между мирами были пусты, но вот еще вздох, и он увидел меня.
   - Что... я для тебя делаю. - Его голос был не таким слабым, как в тот день, когда он впервые изменил мой Узор. Телдару не ослаб: он поднялся медленно, но почти сразу, и вытянул руки над головой. "Становится сильнее, - подумала я и ощутила холодок. - Чем чаще он использует Видение на крови, тем проще оно ему дается".
   - Давай посмотрим, - мой голос дрогнул. - Давай посмотрим, что ты для меня сделал.
   - Теперь без крови, - сказал он. - Выбирай, как ты будешь для нее прорицать.
   Я облизала губы.
   - Воск на воде.
   Он хмыкнул и подошел к маленькому круглому столику у двери.
   - Я так и думал. Твой любимый способ. - Он взял уже готовую чашу и палочку темно-красного воска. Поставил основание чаши между моими бедрами и подержал воск над свечой. Одна быстрая мягкая капля, затем еще одна рядом, медленная и круглая. С трудом я отвела взгляд, посмотрела на него и сказала так, чтобы меня услышала девушка:
   - Не трогай ее.
   Он улыбнулся.
   - Какая ты мягкосердечная. Это бордельная девка, какой и ты была когда-то. Мы ее отпустим, и даже если она кому-нибудь расскажет, ее слова не имеют значения. А теперь смотри, любимая. Смотри вниз.
   Крошечные темные островки соединялись и разделялись, застывая в собственном море. Это так просто - первый метод, показанный мне Игранзи. Я вспомнила ее и другую девушку, Ларалли, которая умерла после того, как я рассказала свое видение так, как его поняла. Я чуть наклонила чашу, чтобы в воде была видна тень девушки и тень Телдару, который к ней подошел.
   - Говори, - сказал он - говори слова, которым я тебя учил. - Он вытащил ее кляп, и она взвизгнула. Послышался удар. Я увидела, как тень ее головы откинулась назад. Услышала слова - ее невнятное бормотание и его тихий гневный голос:
   - Давай, шлюха, или я тебя убью.
   - Скажи мне, - теперь она говорила громче, но слова все равно были невнятными. - Скажи, что меня ожидает.
   Ее тень задрожала, воск распался, и мир вокруг меня тоже.
  
   Видение кажется таким же. Образы: крутящийся дождь с разноцветными гранями, в каждой из которых - лица и формы. Грядущее и Пути, которые уже пройдены. Котенок - снег на его шерсти; арка синего неба; мужские ноги в красных кожаных ботинках, вышитых серебряной нитью. Волк с длинной темной мордой нюхает ветер, которого я не чувствую. Волк со спутанной грязной шерстью - тот же или другой, - сидит в дверном проеме. Его лапы объяты пламенем до самых глаз, пламенем, что сжигает края Путей и сам Узор. И все же глаза волка горят ярче и не мигают.
  
   Мое платье было влажным и липло к бедрам. Чаша валялась на полу. Телдару стоял на коленях, обхватив ладонями мои лодыжки. Черные мошки видения казались дрожащим слоем серебристой воды.
   Серебро.
   - Что ты видела? - спросил он.
   Я открыла рот почти бессознательно, не осторожничая. Зачем осторожничать, если все слова - ложь?
   - Ноги богатого мужчины в красных кожаных ботинках.
   Едва произнеся это, я должна была вскочить. Должна была попытаться сбежать от него хотя бы с этим единственным восстановленным Путем. Но я сидела. Мое тело было мертвым и тяжелым - живым оставался только голос. Я засмеялась и заплакала, кашляя и задыхаясь, пока не обрела способность говорить.
   - Волк на ветру и еще один, у двери в бордель. Волосы мертвеца прилипли к камням, покрытым грязью и дерьмом. - Я вновь была Уджей, и каждое слово становилось частью песни, ярким, красивым пером. - А потом - огонь, Узор, сжигающий все Пути в пепел.
   Лицо девушки сморщилось, как лицо Ларалли много лет назад. Прошло столько времени, а я оставалась все той же - свободной силой, и рядом не было Игранзи, чтобы меня наказать; только Телдару, который приблизил ко мне лицо, погруженное в тени, чтобы поцеловать.
   - Спасибо, - говорила я, - спасибо, спасибо... - сжигая себя желанием вернуть то, что у меня было. Желая все, что он мне обещал.
   Он отстранился. Я продолжала бормотать, снова и снова описывая видение, песнь Узора из горечи и триумфа. Он подошел к девушке. Я видела, что кляп снова у нее во рту, что он мокрый и темный. Я видела это своими прежними глазами, но моему голосу было все равно. Эти глаза смотрели, как он вытащил кляп, смотрели, как он поцеловал ее, и как она качает головой вперед-назад. Она закричала, и Уджа ответила ей из соседней комнаты. Возможно, этот звук вернул меня обратно еще до того, как он вспорол ее горло кинжалом.
   - Волк, - услышала я собственный голос. - Ветер треплет его шерсть. Его уши прижаты. Пятнистый голодный волк. - Я вновь издала хриплый смешок.
   - Ну что ж. - Он вернулся ко мне и вновь уколол палец. - Видишь, что я для тебя сделаю, когда битва закончится - это и гораздо больше.
   Я вздрогнула, когда он вернулся в мой Иной мир, чтобы разрушить только что созданное. Я смотрела на горло девушки, похожее на распустившийся цветок ликаса, и плакала, но не из-за нее.
   Когда он закончил, за окнами был серый тусклый свет, и я больше не плакала.
   - Идем, - сказал он, протянув руку. Он выглядел усталым и таким же серым, как небо; под глазами были фиолетовые мешки. Наши руки дрожали.
   "Я видела волков и грязь", попыталась сказать я, но у меня получилось:
   - Я видела поляну с высохшим источником.
   Я слишком устала, чтобы смеяться или плакать - в горле застревали и смех, и слезы.
   - Тихо, - произнес он, поднял меня на ноги, но я не устояла, и он пошатнулся. Мы поплелись к двери. В холле я повернула к лестнице, но он сказал:
   - Нет, не сюда, - и мы отправились к комнате с зеркалом.
   Я думала: "Не могу смотреть на Мамбуру. Ни на кого из них - Селеру, Лаэдона, мертвую девушку. Я хочу только свою постель и простое лицо Лейлен". Но смотреть пришлось. Мамбура лежал там, где и прежде, темный, с открытыми глазами. Телдару обошел его, встал у зеркала и пригласил меня.
   Чаша была покрыта костями. Их было так много, что они блестели в каждой золотой грани. Они были старыми, гладкими, желтыми - я повидала уже очень много костей. Эти принадлежали одному человеку. Ребра, таз, длинные кости ног и кости пальцев - когда-то все они были единым целым.
   - Раниор, - сказала я.
   Он сжал мою ладонь.
   - Прикоснись к нему, Нола. Давай.
   Я уже тянула руку. Я смутно помнила, что выбрала ребра Селеры, поскольку они были тонкими и маленькими, однако на этот раз я взяла череп.
   Телдару засмеялся.
   Я провела пальцами по челюсти и куполу, почти ожидая нащупать шишки - шрамы отрезанных ушей Пса Войны.
   - Видишь? - сказал Телдару, накрыв мои пальцы своими. - Смотри, как мы близки, как ты близка. Скоро ты тоже будешь целой.
  

Глава 39

   Некоторые главы я начинала с описания неба или размышлений о словах. С мыслей о том, где нахожусь сейчас, а не где была. Долгое время я этого не делала, отчасти потому, что у меня больше нет нужды задумываться о словах, а кроме того, я кое-что поняла и боюсь, что если перо остановится слишком надолго, мне придется об этом написать.
   Я сосредоточилась на том, что было и что есть, но начинаю видеть и то, что будет. Оно надвигается, как нечеткий образ в тусклом медном зеркале, но его края уже определены. Я и боюсь, и радуюсь, но от этого мне еще страшнее.
   Впрочем, достаточно - об этом я писать не собираюсь. Не сейчас. Мне нужно подольше вглядеться в этот образ.
   Поэтому я вернусь к тому, что было.
  

***

  
   Скоро все пришли к выводу, что королева Земия не любит свою дочь.
   - По словам Джаменды, принцесса постоянно плачет, - рассказывала мне Лейлен, - а королева просто смотрит в окно. Только король пытается успокоить ребенка. А еще Джаменда говорит, что у королевы есть островитянка, которая кормит дитя, и что в Белакао так никогда не делается.
   Никто их не видел, кроме слуг и короля. Мои ученики шептались, будто королева сошла с ума или даже умерла, а Халдрин так боится гнева Бантайо, что скрывает этот факт. Я слышала, как они говорили, будто ребенок тоже умер. Будто у него необычные отстраненные глаза, которые не видят этот мир.
   - Прекратите болтать, - осадила их я. - Они в порядке. Скоро мы их увидим.
   Это случилось спустя месяц, на празднике в честь именования ребенка. Зима сменялась весной; вечером, проходя по двору провидцев, я вдруг почувствовала запах цветов ликаса. Я взглянула на деревья и не увидела ничего, кроме голых черных ветвей, но запах все-таки был: лепестки и зелень, где-то недалеко.
   В окна Тронного зала светило вечернее солнце. Медные тарелки на столах внизу блестели, как и серебряные на королевском столе, как и драгоценные камни в волосах Земии. Казалось, их были сотни: ее окружали цвета и блики, которые бы танцевали, если бы она двигалась. Но она не шевелилась. Она сидела рядом с Халдрином и смотрела в тарелку. Она не глядела ни на него, ни на младенца, которого король держал у груди.
   Ребенок плакал. Не просто плакал - орал, и так пронзительно, что его крик заглушал звяканье металла, а позже - звучный голос поэта и музыку. Сев рядом с Земией, я обрадовалась шуму, думая, что мне не придется говорить с ней или с Телдару, сидевшим справа от меня. Но плач быстро напомнил мне о собственных братьях и сестрах, о голоде, грязи и нашей матери, которая ни о ком из нас не заботилась. Я покосилась на королеву. У младенца была маленькая круглая голова, черные волосы и пара стиснутых кулачков, которые Халдрин ловил своей огромной рукой и целовал. Вопли ему не мешали. Он легко покачивал украшенный кружевами комок и весь светился, кроме тех моментов, когда смотрел на Земию.
   Он подвинул к ней тарелку и что-то проговорил. Она взяла кусок белакаонской песчаной рыбы, но есть не стала. Сегодня почти вся еда была белакаонской: рыба, крабы, суп из темно-зеленого растения, такой острый, что у меня слезились глаза.
   - Все для нее, - прошептал Телдару. - Чтобы она улыбнулась. - Он улыбнулся сам и легко коснулся под столом моей ноги.
   В конце концов ее сердце растопил десерт: фрукты, вырезанные в форме раковин. Большим и указательным пальцем она взяла маленький желтый кусок (дыню) и повернулась к Халдрину. Я не видела ее лица, но видела его: облегчение на нем было таким же явным, как боль, которую оно сменило.
   Он встал и поднял руку. Он все еще держал дочь; ее кружевные одежды доставали ему почти до колен. Она сопела и вертела головой в поисках молока. "Быстрее, мой король, - подумала я. - У вас мало времени - скоро она опять закричит".
   - Пелор! - позвал он. Человек у дверей зала выпрямился, гости смолкли. - Это блюдо порадовало меня и королеву. Мы бы хотели видеть поваров, которые его приготовили - всех до одного, даже низкого происхождения. Приведи их сюда.
   Как только Пелор ушел, гости зашептались. Лорд Деррис, сидевший по другую руку от Телдару, пробормотал:
   - Глупости. Заниматься поварами и младенцами, когда столько проблем с Лорселландом и Белакао.
   Он нагнулся к Телдару, и я перестала слышать его голос.
   "Хорошо, - подумала я, когда Телдару отвернулся к лорду Деррису. - Теперь мне ни с кем не придется говорить".
   - Она была мертва. - Королева произнесла это тихо, но ее слова коснулись моей кожи, как кончики пальцев. - А ты ее вернула.
   "Да. Он меня этому научил".
   - Нет.
   - Моя сестра так делает. Я видела. Не лги мне.
   "Я должна".
   - Я просто вычистила ей слизь изо рта.
   - Это сделала повитуха. Почему ты лжешь, испа Нола? Почему ты все время лжешь?
   Я смотрела ей в глаза - темные, но не глаза провидицы. Мое сердце стучало. Я ничего не ответила.
   - Если бы сестра была здесь... - начала королева, а потом замолчала, закусила губу и не стала продолжать, все еще не отводя от меня взгляда.
   Я поерзала на стуле. "Говори, - подумала я в бессмысленном и отчаянном порыве, - подумай о словах, которые окажутся достаточно правдивы", но в этот момент двери зала распахнулись, в нем появились люди, и король снова встал.
   - Добро пожаловать! - воскликнул он. - Подойдите ближе, чтобы мы могли с вами поговорить.
   Я начала их считать - два низкорослых приземистых мужчины и высокая женщина, еще две женщины, низкие и круглые, - но увидев шестого, забыла о счете. Тонкий молодой человек со светлыми волосами и шрамом на лбу, хромающий среди остальных. Его кожа была рыжеватой и блестела от пота.
   "Хромота из-за того, что Телдару его избил, - четко и ясно подумала я. - Пот из-за кухни". Он сделал еще один спотыкающийся шаг, поднял глаза, и больше я ничего не слышала.
   Он смотрел прямо на меня. Не на короля или королеву - на меня, словно знал, где я буду. Он не улыбался, но выглядел победителем.
   - Прекрасно, прекрасно, - говорил король первым поварам, собравшимся перед помостом. Бардрем встал за их спинами. Он смотрел на меня еще секунду, а потом его глаза переместились на того, кто сидел рядом.
   - Мастер Телдару! - сказал Халдрин. - Какое блюдо понравилось тебе больше всего?
   Телдару обернулся и посмотрел на короля. Я перевела взгляд на Бардрема, и его глаза округлились, а рот открылся.
   "Теперь он знает, - подумала я. - Орло - не Орло, а величайший провидец Сарсеная. Бардрем снова в опасности".
   Телдару пожал плечами.
   - Рыба, - сказал он, махнул рукой поварам, даже не взглянув на них, и вернулся к лорду Деррису.
   - А моабе Земия? Каков твой выбор? Фрукты, да? Кто их делал?
   Все молчали. Высокая женщина оглянулась и прокашлялась.
   - Хмм, мой король... - Однако Бардрем уже ковылял прочь к двойным дверям.
   - Эй, ты! - закричал Халдрин, но Бардрем не остановился.
   - Он странный человек, сир, - сказала женщина. - Прибыл недавно и не говорит, откуда. Раковины - его идея.
   - Как его зовут?
   Женщина улыбнулась. Она тоже раскраснелась - от жара кухни и, возможно, от того, что говорит с королем.
   - Бардо, - ответила она.
   Король позвал его по имени, и Бардрем замер, ухватившись за дверные ручки. Он обернулся на миг, показавшийся мне бесконечным, и на его лице я прочла страх или гнев.
   Телдару разворачивался - я чувствовала это, видела краем глаза. "Иди", сказала я Бардрему губами и взглядом. Он распахнул двери и вышел во двор, где на влажной земле удлинялись тени.
   - В чем тут было дело? - спросил Телдару, когда служанка закрывала двери.
   - Ни в чем, - мой голос дрожал, и я сказала лишь это.
   - Хмм. - Он взял кусок дыни в форме длинной тонкой раковины с кристалликами сахара и сунул в рот. Я смотрела, как он втягивает щеки, высасывая сок, осела на стуле и закрыла глаза.
   - Испа Нола. - Моей щеки коснулось горячее дыхание королевы. - Почему ты лжешь?
  

***

  
   На кухнях было жарко и тихо. Стояло утро: первый пир кончился, второй еще не начался. Когда-то мы с Грасни приходили сюда, чтобы попросить у Деллены сладостей или мягкого горячего хлеба.
   - Давно это было, госпожа, - проговорила Деллена. Она состарилась, как и госпожа Кет, но глаза у нее оставались ясными и яркими, а волосы были стянуты в такой тугой узел, что из него не выскальзывала ни одна прядь. Она сидела на скамье и чистила бобы. "Такая работа не для нее, - подумала я, - но, может быть, она ее успокаивает". Вокруг носились черные и белые котята, играя с шелухой, которую она им бросала.
   - Здесь я просто Нола, - сказала я.
   - Нола иногда у меня воровала. И ругала мою баранину. Я рада, что вместо нее здесь госпожа Нола. Хотя не знаю, зачем она пришла.
   Я одернула складки платья, темно-синего, со спиральными узорами, вышитыми серебряной нитью. Я думала, что оно поможет мне чувствовать себя сильной и красивой, но нет - я выглядела нелепо, как ребенок в одежде матери. Подмышки и спина были мокрыми.
   - На вчерашнем пиру, - начала я и остановилась, на секунду сжав губы. - Там был один человек, Бардо. Он вышел из зала до того, как король успел с ним поговорить. Я хотела - король хотел - убедиться, что этот Бардо знает, как высоко оценили его работу.
   Кроме нас, в кухне было всего несколько человек - самые младшие слуги, чистившие очаги, столы и внутренности железных котлов. Бардрема не было, что меня огорчило и обрадовало.
   Деллена нахмурилась и улыбнулась одновременно.
   - Бардо - да, я слышала о его побеге из зала. Это меня не удивило. Он не очень любит компании. Он здесь с середины зимы, но так ни с кем и не подружился.
   - И он не скажет, откуда пришел - так вчера говорила одна из поварих.
   Деллена бросила на пол последнюю шелуху и дважды хлопнула в ладоши. Подбежала девочка и опустилась на колени, собирая шелуху в корзину. Котенок вцепился в кружева ее фартука и перекатился на спину, тихо и яростно заворчав.
   - Нет, не скажет. Когда он появился, то сказал только, что когда-то был поваренком. Я велела ему нарезать картошку и разделать утку - простые испытания для любого, кто ищет здесь работу. Он разрезал картошку такими тонкими спиралями, что они казались прозрачными, и уложил ее на тарелке с зеленью в виде цветов. - Она пожала плечами. - Теперь он повар, не поваренок - Путь несколько иной, но это не делает его счастливым.
   "Он поэт, - подумала я, - и все же Узор всегда приводит его на кухню".
   - Вы не могли бы отвести меня к нему?
   - Сейчас он спит. Да и в любом случае, вряд ли станет разговаривать.
   - Пожалуйста.
   Она прищурилась, открыла рот, словно собиралась что-то сказать, а потом медленно встала, держась за поясницу, и повела меня между длинных, покрытых царапинами столов к узкой лестнице.
   - Его комната третья от конца, с деревянной дверью. Тебе придется искать ее самой, потому что по лестнице я не спущусь и должна готовить. Иди осторожно: я всегда велю вытирать ноги, но никто меня не слушает.
   Ступени действительно были скользкими: я представила поколения ног, покрытых жиром, мыльной водой, мокрыми очистками овощей и фруктов. Я шла медленно, даже добравшись до низа. Миновала помещения, похожие на комнаты Джаменды и Селви, где вместо дверей были занавески, и добралась до третьей от конца. Гладкая деревянная дверь была в маленьких дырками. Я провела пальцем по одной из них и наклонилась, чтобы заглянуть внутрь.
   - Заходи, госпожа Нола.
   Он говорил устало, словно издалека. Я дождалась, пока с лица сойдет краска, и открыла дверь.
   Он стоял, прислонившись плечом к стене. Из-за низкого потолка голова была слегка опущена. Я помнила его крошечную комнатушку в борделе, записки, которые он оставлял для меня на матрасе (похожем на этот), если знал, что я его ищу, одеяло, испачканное чернилами и сломаными кончиками перьев. Здесь одеяло было плотно натянуто на матрас, и на нем не было ничего, даже контуров его тела.
   - Выглядишь ужасно. - Он надул губы так, словно обиделся, но глаза его сверкали. Я раскрыла рот, он засмеялся и протянул руку. Тонкие пальцы немного дрожали. Мизинец был согнут, сустав казался воспаленным.
   - Нет, - сказал он, - не трудись объясняться. Все равно единственное, что ты скажешь, это что ты не можешь говорить. Позволь мне: ты действительно выглядишь ужасно. Старше. Осунулась. Щеки ввалились, глаза тоже - и какие они теперь! Черные, с серебряными центрами - глаза настоящего провидца. Но твои выглядят мертвыми.
   Он тяжело дышал. Я думала о палатке, в которой мы стояли в тот последний раз, когда нашли друг друга, когда он ударил по ткани, а люди с той стороны назвали его "мастер Бардремзо". Свой страх перед силой его гнева, радость от его живого присутствия. Сейчас я чувствовала то же самое. Я хотела прикоснуться к нему или хотя бы улыбнуться.
   - Мне сказали, ты не слишком разговорчив, - произнесла я. Я не ожидала, что он улыбнется или раскроет другую руку, но надеялась на это. Он покачал головой, скривил рот, и я быстро добавила:
   - Я не собираюсь ничего облегчать, Бардрем, но я так рада тебя видеть. Я была уверена, что ты умер.
   "Дура, - подумала я, когда он оттолкнулся от стены и сделал нетвердый, хромающий шаг. - Какая же ты дура".
   - Почти, - проговорил он сквозь зубы. - Надо мной уже кружили птицы. Если бы меня не нашли, я был бы трупом. Из-за... - Бардрем провел рукой по лбу, по шраму от ножа. - Из-за него. И из-за тебя. Я здесь из-за тебя. Я долго не хотел возвращаться, но постоянно слышал: у госпожи Нолы было видение на дне Пути Раниора; госпожа Нола молода, красива и однажды затмит самого мастера... Я говорил себе, что не желаю видеть эту госпожу Нолу, но все равно хотел и вот вернулся, когда поправился. С тех пор я здесь, но не искал тебя специально, знал, что и так встречу. А теперь нашел и его. Орло. - Он вновь засмеялся. - Я мог бы узнать его еще в борделе. Мог заметить мастера Телдару в какой-нибудь процессии: в детстве я достаточно болтался у стен замка. Но я ни разу его не видел. Ни тогда, ни в последние месяцы. А прошлым вечером услышал, что король зовет нас, и подумал, что Узор, наконец, позволит мне увидеть тебя, а тебе - меня.
   - И ты увидел, - сказала я, когда он сделал еще один шаг. Он был очень близко. Я могла коснуться его щеки, взять мизинец, погладить его. - Ты увидел меня и...
   - И его, и как только я его увидел, все изменилось. Я благодарен. Поскольку причина, по которой я здесь, больше не ты, а он.
   - Нет, - быстро сказала я, - ты не понимаешь, ты не должен ничего делать. Тебе надо уходить, немедленно.
   Он нахмурился, и я подумала о мальчике, который копал носком ботинка сухую землю двора Игранзи.
   - В последний раз ты говорила это до королевской свадьбы. Значит, ты хочешь, чтобы я сбежал от Телдару, предупреждаешь меня, но не говоришь, почему. Тебе так стыдно из-за того, что вы с ним делаете, что ты не можешь сказать мне правду?
   - Бардрем, - произнесла я тихо и резко, - ты почти понял, ты близок. - Я стиснула его руку. - Но если ты подойдешь еще, я уже никогда не буду той, какой была в детстве - я изменюсь...
   - Значит, в конечном итоге ты боишься за себя. - Он пожал плечами. - Ты уже изменилась. Иди, Нола. Уходи. - Он высвободился из моих рук, и я словно уменьшилась, почувствовав его отвращение - и свое.
   - Нет, - сказала я, но все же ушла, пошатываясь и поскальзываясь на лестнице.
   Вернувшись в кухню, я сумела собраться. Я научилась вести себя спокойно: любое другое поведение служило поводом для слухов и вопросов, на которые при всем желании я бы не смогла ответить.
   - Ну что? - спросила Деллена, когда я проходила мимо. - Как Бардо? Он хотя бы поздоровался?
   - Он назвал меня госпожой Нолой, - сказала я, улыбаясь одним ртом, и растворилась в утре.
  

Глава 40

  
   Через день после того, как я поговорила с Бардремом, город вновь был объят огнем. Моабу Бантайо решил торговать только с Лорселландом, сообщил мне лорд Деррис - уже несколько недель назад, добавил он, глядя на меня так яростно, будто я должна была это знать (а я должна была). Прошлой ночью самый богатый белакаонский купец города был убит своим конюхом, который на допросе сознался, что группа сарсенайских купцов заплатила ему золотом и обещала больше, когда дело будет сделано. Теперь убийца сидел в камере; прежде, чем купцы успели к нему присоединиться, некоторые из них погибли от рук собственных белакаонских слуг. Через несколько часов Сарсенай горел.
   - Король Бантайо идиот, если думает, что наши люди смирятся с унижением, - прохрипел лорд Деррис.
   - Не смирятся, нет, - сказал Халдрин, склоняясь над столом в библиотеке, - а будут убивать и поджигать. Мы должны быть выше этого.
   Лорд Деррис все еще хмурился.
   - Иногда Узор может сотворить покой только из хаоса. Разве не так, мастер Телдару?
   - Да, - сказал Телдару, глядя на меня. - Верно.
   - Если бы Деррис был королем, - сказал мне Телдару позже, когда мы шли к школе, - битва была бы не за горами. Но нет, пусть лучше так - нам с тобой нужно больше времени. Хотя мы все равно должны торопиться.
   Он говорил очень быстро, захлебываясь словами. Подбородок и щеки заросли щетиной. Я почувствовала надежду, за которой, как всегда, возник страх - если он ослаб, как он меня восстановит? А если умрет, если Бардрем доберется до него, я и дальше буду жить калекой?
   - Сегодня вечером, - Телдару положил ладони мне на щеки. Его лицо было в солнечных пятнах и подвижных тенях ветвей с набухшими почками, которых вчера еще не было видно. Ветер пах весной и дымом.
   - Сегодня Раниор. О провидица, которая скоро станет королевой. Сегодня Раниор, и завтра, и все ночи до тех пор, пока он не начнет дышать. У нас мало времени.
   Как и раньше, я всюду воображала Бардрема. Среди толпы на главном дворе, где были солдаты, слуги, конюхи и стражники. Город почти опустел (все прятались за стенами, еще не тронутыми огнем), но я представляла его и там, мысленно видела, как он прячется за углами зданий или в переулках, почему-то вновь мальчишка. Каждую ночь мы с Телдару уходили в дом, вдыхая тяжелый воздух с запахом гари, и я все сильнее уставала от воссоздания Пса Войны, от мыслей о том, что Бардрем где-то рядом, хотя рядом его не было.
   Но он был.
   - Госпожа, - однажды утром сказала Лейлен. С начала пожаров прошел месяц - месяц поджогов по всему городу, и ни один из поджигателей не был пойман; месяц, в который Бантайо выражал свою ярость в пространных письмах. - Госпожа, я должна вам кое-что передать.
   Ее голос был странным; я чувствовала это, хотя еще не окончательно проснулась. Я спала всего час. В те дни я редко могла позволить себе больше - это был даже не сон, а простая смена образов: куски плоти и чистые, острые, красные кости.
   - Госпожа! Вот, у меня в руке...
   Это был маленький клочок бумаги. Я взяла его в ладонь и вспомнила - так внезапно, что у меня закружилась голова, - как Бардрем оставлял записки в борделе, под ковриком или в туфле.
   Я села. Лейлен краснела и теребила край косы.
   - Он симпатичный, этот Бардо. Это он передал записку. Сказал, что когда-то давно вас знал. И что не хочет, чтобы об этом узнал мастер Телдару. Большой секрет, сказал он. - Она закусила губу и посмотрела на меня.
   - Спасибо, Лейлен, - ровно ответила я. - Ты можешь идти.
   - Но я должна помочь вам одеться... и ваши волосы...
   - Иди, Лейлен. Сегодня я оденусь сама.
   Я осталась в одиночестве.
   И дрожащими руками развернула записку.
  
   Два плаща, капюшоны
   Дом
   Ограда
   Засов
   И так каждую ночь
   Я пойму, Нола.
  
   Я коснулась строк, будто могла их почувствовать. Его перо и чернила, его слова, которых я не понимала еще несколько минут после того, как прочла. Записка, как те, другие, которые я находила в самых неожиданных местах.
   Я свернула ее, иначе стала бы на нее глазеть и опоздала на занятия. Потом спрятала записку под шкаф. Там лежала другая, которую он оставил мне в ту ночь, когда Орло выманил меня из борделя. Я не смотрела на нее и потом, когда вернулась, но чувствовала эти слова даже ночью, покидая замок вместе с Телдару.
   Я пойму, Нола: слова, такие же завершенные и необходимые, как вены у меня под кожей.
  

***

  
   Три месяца. Прошло три месяца с тех пор, как я встретилась с Бардремом. Три месяца, как я взяла череп Раниора из золотой чаши зеркала. Принцессе Лаиби исполнилось три месяца. Город продолжал гореть, образуя ночной узор из мерцающих оранжевых огней и дыма.
   Было начало лета, и к Сарсенаю приближался моабу Бантайо.
   - У нас нет времени, - сказал Телдару.
   Я никогда не видела его таким потрясенным.
   - Ты такого не планировал, - сказала я. - Не предвидел.
   Он развернулся, прищурив черные глаза.
   - Ты надо мной смеешься?
   Я улыбнулась - для него и для людей, сидевших за столами внизу, которые могли за нами наблюдать.
   - Нет, нет, что ты. Теперь, когда я понимаю так много... Я только спросила, поинтересовалась.
   Он продолжал смотреть на меня, барабаня пальцами по столешнице.
   - Сегодня мы их заберем, - сказал он. Я подняла бровь, но в груди все сжалось, и я испугалась, что задохнусь.
   - Я хотел дождаться, пока мы его завершим, - продолжал Телдару, - но теперь мы должны торопиться. Сегодня мы увезем их на холм и будем надеяться, что это ему не повредит.
   Ночью он пришел гораздо позже обычного. Я дремала, когда Борл встряхнулся и заскулил. Я села и услышала тихий, настойчивый стук.
   Пока мы шли к дому, он молчал. "Бардрем", вновь думала я, но теперь это было лишь слово; записок и встреч больше не было, и я потеряла надежду.
   На улице перед домом стоял открытый фургон и спокойная лошадь.
   - Садись, - велел Телдару. После тишины слово прозвучало резко. Я забралась на длинную деревянную скамью. Борл попытался запрыгнуть, соскользнул, и я подняла его, обхватив за пояс. Обернулась, посмотрела на повозку, но не увидела ничего, кроме кучи мешков и садовых инструментов.
   Телдару сел рядом, натянул поводья и засмеялся.
   - Только представь! Два древних героя лежат в обыкновенном фургоне, и никто ни о чем не подозревает!
   Я вновь хотела обернуться, но не стала. Пока мы ехали по мощеным улицам к восточным воротам, я пыталась понять, как Телдару спустил их с лестницы - Мамбуру, высокого, мускулистого, и Раниора, которому мы уже нарастили кожу, но чьи мышцы не выглядели плотными.
   Когда навстречу вышел привратник, я подумала, сможет ли Телдару быть убедительным на этот раз. Но как только он нас увидел, то поклонился, нервно улыбнулся, и я поняла, что сложностей не будет.
   - Мы с госпожой Нолой собираемся за растениями, - сказал Телдару, кивая через плечо на мешки, лопаты и совки.
   Стражник заглянул в фургон. "Приподними мешки своим мечом, - подумала я. - Спроси его, почему мы собираемся за растениями ночью". Но на это у Телдару наверняка имелся ответ.
   - Госпожа Нола, - сказал стражник, отходя с пути. - Я... моя семья была в тот день на холме Раниора, и мы вас видели.
   "Улыбка для меня", подумала я и тоже улыбнулась, радуясь, что темнота скрывает румянец. Когда мы выехали на дорогу, Телдару хмыкнул:
   - Прошел почти год! Легенда о Ноле... а впереди еще столько величия.
   Повозка остановилась у холма, и я увидела, что Мамбура и Раниор привязаны к носилкам. Телдару спустил с фургона Мамбуру. Несмотря на покрывавшую его ткань, я поняла, кто это: он был большим, а контуры - определенными и четкими. Я вздрогнула, когда носилки ударились о землю, а Телдару снова засмеялся и дернул меня за косу. Помогать он не разрешил. Он протащил носилки с Мамбурой по лестницам и темным, сырым коридорам, оставил их за дверью гробницы и сразу же отправился назад.
   Я села рядом с Мамбурой и начала ждать. Я представляла, что случится, если сейчас появится Бардрем. Я представляла, как возвращается Телдару, как я кричу: "Убей его!" Я представляла, как мы с Бардремом делаем это вместе - ножами, кулаками и ногами. "Это был ужасный, ужасный сон; я боялась, что он никогда не кончится, - сказала бы я, когда все завершилось. - Я не могла говорить, не могла действовать, потому что он меня проклял". И мои глаза, смотрящие на Бардрема, могли видеть оба мира, а рот, который его целовал, мог говорить все.
   Но нет - это был сон.
   Телдару втащил в гробницу вторые носилки. Он положил их рядом с носилками Мамбуры и развязал веревки. Слепые глаза Мамбуры смотрели на сводчатый потолок. У Раниора глаз не было, только две влажные глазницы над мясистой шишкой нового носа.
   - Зачем мы их сюда принесли? - спросила я. - Это ведь так далеко.
   Телдару провел по гладким желтым бровям Раниора, а потом потер пальцы друг о друга. Я почти чувствовала липкую влагу.
   - Бой будет рядом и скорее, чем мы можем себе представить. Мы закончим Раниора в его гробнице, чтобы быть готовыми наверняка. В любом случае, это его место. Здесь он умер, и будет правильно, если здесь мы его воссоздадим.
   Одной рукой он вынул из сапога нож, а другую протянул мне.
   - Подойди. Нам надо работать.
   В город мы вернулись на рассвете, позднее обычного, и меня уже ждала Лейлен.
   - Госпожа, где вы были? - спросила она, и я вяло отмахнулась:
   - За городом. Мы с мастером Телдару собирали растения.
   Сквозь туман усталости я видела, как она переминается с ноги на ногу. Взяла у нее из руки клочок бумаги, отослала ее прочь и прочла.
  
   Сегодня не дом
   А знаменитый холм
   Там Пес встретил смерть
   А повар - хромоту
   Но провидцы в ночи -
   Что встречали они?
  
   Я убрала записку под шкаф. Забралась в кровать, но заснуть не смогла.
  

***

  
   Сарсенайский юноша изнасиловал белакаонскую девушку: такое в горящем городе случалось и прежде, но теперь это была дочь богатого купца, чьи товары - ткани и одежду, - покупали женщины из замка. Один из ее братьев убил юношу.
   Четыре корабля Бантайо пристали к восточным берегам Сарсеная.
   - Это пока, - сказал мне Телдару. Островитяне были в нескольких неделях пути.
   - Нам не хватает времени, - говорил он, расхаживая перед столом. Я сидела у окна. - Все это насилие, пожары... должно быть больше, если мы хотим спровоцировать Бантайо.
   - Но мы еще не готовы, - начала я, и он повернулся.
   - Время пришло, Нола. Время настало. Я мог бы ждать и дольше, но Узор ведет нас быстрым путем. - Его глаза сверкали. "Как в лихорадке", подумала я, глядя на них и на его ввалившиеся худые щеки. Он побрился, но, должно быть, делал это впопыхах: его подбородок и горло покрывали мелкие порезы с засохшей кровью.
   - Огненная Птица Белакао и Пес Войны Сарсеная. - Он улыбнулся. Встал передо мной на колени и положил руки мне на талию. - Они будут сражаться на равнине. И они не умрут.
   - Но они умрут, - медленно произнесла я, пытаясь найти слова, которые можно было сказать, минуя проклятие, - если умрем мы.
   Он рассмеялся. Все его тело дрожало, даже когда он замолчал. Он дергался, трясся, но, кажется, не осознавал этого.
   - Мы не умрем, любимая. Они не умрут. Разве ты не веришь в собственные видения?
   А потом он замер, и его глаза уставились в пустоту. Я почти ожидала боли, но на этот раз он не уходил в мой мир - он был где-то еще, хотя так же далеко.
   Он улыбнулся. Его зубы были прямыми, хотя утратили белизну, и на некоторых появились серые полоски. Я подумала, не так ли сейчас выглядят и мои.
   - Как же просто, - сказал он. - Единственный способ вызвать гнев Бантайо. Я давно должен был это придумать.
   - Расскажи, - попросила я, но он покачал головой, уткнулся в мои колени и закрыл глаза.
  

Глава 41

  
   - Завтра утром, - прошептал мне Телдару за ужином, - ты должна будешь пойти к королеве.
   Прошло несколько дней, в которые не происходило ничего - ни записок, ни раскрытых планов. Ничего, кроме созданий под холмом. Усталость была такой, что я едва могла сидеть в классе или за столом в Тронном зале.
   - Зачем? - прошептала я. - Я ее и сейчас прекрасно вижу: на ней зеленое платье и ожерелье из деревянных бусин.
   - Безразличная девица. Ты постоянно требуешь информации, и вот теперь я тебе ее даю. Завтра перед уроками зайди в ее покои.
   Той теплой дождливой ночью мы отправились к холму. Мы создали незрячий карий глаз и пять ногтей; мы видели, как губы Раниора, вялые и влажные, впервые раскрылись. По возвращении в замок я упала на кровать рядом с Борлом, но вскоре проснулась и вскочила, вспомнив о Земии. Земия... зачем? Я зашнуровала платье, надела туфли и промчалась мимо вошедшей Лейлен.
   - Госпожа? Что такое, госпожа... подождите! - Но я бежала, не обращая внимания на то, что стены коридоров кривятся и тают.
   Я была почти у ее дверей, когда услышала крик. Пронзительный девичий визг.
   Передняя комната оказалась пуста. Дверь купальни была открыта. Я медленно вошла внутрь и поскользнулась - не потому, что быстро двигалась, а потому, что пол был мокрым. "Она принимает ванну, - подумала я в первую секунду, - в этом все дело. Может, Джаменда вскрикнула, потому что тоже поскользнулась и упала?"
   Весь пол был залит красным. Стены покрывали красные брызги. Я вспомнила комнату Ченн в борделе, где тоже были крики, и девушки толпились у дверей, вытягивая шеи. Здесь была только одна девушка, Джаменда, которая стояла на коленях у ванной, держа окровавленную руку Земии.
   Королева лежала, откинув голову. Я видела ее такой и прежде, но на этот раз воды в ванной не было. Земия была обнажена, вся в ранах и крови, которая на ее коже выглядела темнее. Глаза были открыты и остановились на больших растопыренных лапах краба, висевшего над головой. Я тоже посмотрела вверх, а потом развернулась к окну и увидела второе тело. Мужчина лежал на спине, разбросав руки с перерезанными запястьями. Его кровь затемняла одежду, но я видела, что это стражник. Я узнала его - в ту долгую секунду тишины я вспомнила, кто это: Джарет, много лет назад впустивший меня в замок, когда я собиралась рассказать правду. На мне было розовое платье, и все стражники, кроме него, надо мной смеялись. Его борода была испачкана кровью. Глаза закрыты.
   Я присела рядом с Джамендой. Она держала принцессу. Когда я посмотрела на ребенка, Лаиби начала плакать. Плач был тихим; она вяло махала кулачками, а ее белые слепые глаза двигались из стороны в сторону.
   В комнате послышался шум. Раздались чьи-то шаги, потом другие, гораздо ближе, и комната наполнилась людьми. Кто-то тронул меня за плечо.
   - Нола... - Это был Халдрин; он опустился на колени рядом со мной. Его пальцы пронзили меня до самых костей. - Что ты видела? Что знаешь? - Его голос был хриплым, как у лорда Дерриса. Лицо осунулось и покрылось морщинами; он постарел навсегда.
   "Это сделал Телдару. Люди будут говорить, что это Джарет..." Так и произошло. Выяснилось, что сарсенайский юноша, убитый белакаонскими купцами, был племянником Джарета, и людям, привыкшим к безумию, этого хватило. Но убийцей был Телдару.
   - Ничего, - услышала я собственный голос. - Я пришла взглянуть на принцессу. Я знала, что Земии тяжело, и все равно не могла заснуть...
   Я протянула руки к Лаиби, подтверждая ложь. Джаменда позволила мне взять ребенка, который замолчал, как только оказался у меня на руках. Она уткнулась мне в плечо, засопела и ухватилась за платье и косу.
   - Нет, - произнес Халдрин. Я чувствовала, как его трясет. - Только не это. Моабене...
   - О, Хал. - Это был Телдару. Его голос сломался. - Хал, мой король... выйдите, пусть кто-нибудь ее укроет.
   - Я укрою. И вымою ее. - Я посмотрела на Телдару. - Это правильно.
   Он грустно улыбнулся, но глаза его сияли. Я подумала, куда он дел свою окровавленную одежду, и много ли времени ему потребовалось, чтобы вымыться. Успела ли она над ним посмеяться, как когда-то давным-давно у дворцового пруда с маленькими светящимися рыбками?
   Они оставили нас втроем: Джаменду, Лаиби и меня. Джаменда передавала мне воду, ведро за ведром. Я поливала израненую кожу Земии, а Лаиби слушала и радостно брыкала ногами.
  

***

  
   Трудно вспоминать, что происходило после убийства Земии. Странно - это было так недавно, но дни в борделе я помню лучше. Мне бы хотелось написать просто слова: солдаты, Бардо, Уджа, скорбь, гробница. Но этого недостаточно. Я должна стараться сильнее.
  

***

  
   В день, когда умерла Земия, я поплелась на кухню. На середине лестницы на главный двор за моей спиной возник Телдару. Я прошла еще несколько ступенек (три моих шага, за которые колокол у привратницкой ударил один раз) и остановилась, когда он оказался рядом и схватил меня за локоть.
   - Куда ты собралась? - В его голосе слышалось напряжение. Пальцы больно впивались в руку.
   "Найти Бардрема. Найти слова, сказать ему, что он прав, и тебя надо остановить. Я ждала слишком долго, чтобы найти эти слова; быть может, я их так и не найду, но я должна к нему пойти".
   - Куда-нибудь, - ответила я. - Все равно.
   - Глупая девица, ты знаешь, что не сможешь покинуть эти стены, пока я здесь. В любом случае, ты не должна уходить. Ты должна быть рядом. Мы должны быть вместе.
   Глядя в его лихорадочные глаза, я улыбнулась и подумала: "Я найду другой способ".
   Этим вечером я была одна, хотя знала, что одиночество не продлится долго. Я окунула перо в чернила и поставила его кончик на бумагу. "Помоги мне, - попыталась написать я. - Я помогу тебе. Доверься, даже если не можешь меня понять". Я пыталась писать очень быстро и не думать о словах, будто это могло удержать действие проклятия. Но после "я" остальное получилось само собой, так, словно в этом и состоял замысел.
   "Я съем баранину до заката".
   Телдару пришел за мной раньше обычного.
   - Халдрин молчит, - рассказывал он, пока его пегая лошадь тащила повозку к воротам. - Он вообще ничего не говорит, за него говорит Деррис. Мы призываем солдат из других городов и даже с пограничных земель. Надо подготовиться к встрече с островитянами.
   Колокол продолжал звонить. Улицы вокруг замка были пусты.
   - Разве мы едем не к холму? - спросила я, когда он повернул лошадь в другую сторону от дороги, ведущей к воротам из города. На миг во мне вспыхнула надежда, хотя не знаю, почему.
   - Нет, мы едем в дом. Там меч, который нам пригодится.
   Пока он искал меч, я оставалась в одиночестве. Я проскользнула в комнату с зеркалом и встала у клетки Уджи, держась за прутья.
   - Уджа. - Она смотрела на меня с высокого насеста. - Знаю, ты меня понимаешь. Не знаю почему, но это так. И что ты видишь... всё.
   Она склонила голову набок. Над головой слышались шаги Телдару.
   - Ты... открываешь вещи. Ты открывала их для меня. Теперь ты нужна, чтобы меня усыпить. - Я яростно затрясла головой и вдавила лоб в прутья, глубоко вздохнув. - Чтобы открыть кое-что еще. Слушай, Уджа. Слушай, потому что за нами последует Бардрем, и если он снова придет сюда один, ты должна впустить его, как однажды выпустила меня.
   Она качнула головой. Перья на алой шее встопорщились и улеглись.
   - Спасибо, - прошептала я, и это было все, потому что в коридор вышел Телдару и позвал меня.
  

***

  
   Что ты делаешь, Нола? Ты и Телдару?
   Я был в доме. Я видел островную птицу и этих существ - мужчину и женщину. Они были мертвы, но все же дышали. Красная книга в библиотеке - Видение на крови, так? Скажи мне - или уже поздно?
  
   Когда я выпрямилась, спрятав эту записку вместе с остальными, позади меня стояла Лейлен.
   - Не смотри на меня так, - отрезала я. - И приготовь чистое платье; это испачкалось.
   Она глядела на меня еще секунду, потом развернулась и отправилась выполнять поручение. Я села на кровать, опустив плечи. Мои слезы, капавшие на руки, были теплыми и прозрачными.
  

***

  
   Сарсенайские солдаты входили в город, а белакаонцы его покидали. Между ними были стычки, но не серьезные: обе стороны копили силы для того, что им предстояло.
   - Итак, армии собираются, - сказал Телдару, когда мы наблюдали за этими перемещениями с самой высокой башни замка. Халдрин был рядом, но его глаза не видели ничего, даже Лаиби, которая вяло лежала у него на руках, плача своим тонким, дрожащим голосом.
   - Мой король, - нетерпеливо сказал лорд Деррис, - прошу, передайте ребенка госпоже Ноле. Она единственная, кто может его успокоить.
   Халдрин передал мне младенца. Он слегка улыбнулся, но вряд ли это заметил.
   - Дару, - проговорил он, - помнишь, как ты поставил себе на голову зеркало старого Вервика, чтобы рассмешить мою сестру? Вместо этого она заплакала, и ты дулся на нее несколько дней - хуже, чем любая девушка, говорили люди. Кажется, это было незадолго до лихорадки. До того, как она умерла.
   - Мой король, - Дерриса распирали эмоции. Впервые я подумала, что он тоже знает, каково это - не иметь возможности сказать все, что думаешь. - Вспомните, где вы находитесь. Посмотрите: это армия, ей нужен лидер. Вы должны быть этим лидером. Ну же, брат. Вы нужны нам здесь и сейчас.
   - Он прав, - сказал Телдару дрогнувшим голосом, и лорд Деррис посмотрел на него.
   "Да! - хотелось крикнуть мне. - Телдару еще безумнее, чем король!" Но вместо этого я приложила губы к тонким волосам Лаиби. Она спала, и ее грудь быстро и едва заметно поднималась и опускалась.
  

***

  
   Я бы пошел королю с тем, что знаю, но этого мало. Я должен узнать, что вы с Телдару делаете на холме. Мне нужно больше доказательств. Я повар. Кто мне поверит, тем более король? Видение на крови! Восстановленные Пути мертвых! Кто мне поверит?
   Если ты совершаешь эти кошмары против своего желания, почему не скажешь мне? А если по доброй воле, почему не скажешь обо мне Телдару?
   И еще одно. То, что делает остальное неважным. Почему ты не помогаешь мне, Нола?
  

***

  
   Больше уроков не было. Ученики разъезжались по домам - чем дальше от Сарсеная, тем лучше. Мать Дрена плакала, когда увидела его; он плакал, когда покидал замок. Госпожа Кет осталась в своей маленькой темной спальне и больше не могла прорицать.
   - Та красивая леди, - однажды сказала она, когда я принесла ей свежую булку и суп. - Та прекрасная королева и ее бедный ребенок. Такие искореженные Пути. Не знаю, почему мой такой прямой.
   Она больше не прорицала - это делала я. Я никому не могла отказать и не могла остаться в одиночестве: Телдару проверял меня постоянно. Иногда он сам приводил ко мне людей.
   - Вот, госпожа Нола. Это Келдо, главный конюх; он не решался войти, поэтому я привел его сам.
   Годами я едва замечала ложь, которую рассказывала после видений. Теперь мой рот будто наполнился желчью. Образы были яркими и оставались такими еще долго, а проклятье отбрасывало на них кривые тени. Каждый раз беря в руки зеркало или семена, я испытывала слабость. Раниор был почти закончен: мы проводили с ним все ночные часы; я истекала кровью, вплетая свою силу в его, потом возвращалась в замок, час-другой спала, после чего смотрела Пути людей и лгала им. Я была больше в Ином мире, чем в этом, и меня трясло от страха.
   Несколько раз я думала, что могу потеряться. Что если погляжу в зеркало на свое Иное Я, то в конце концов сойду с ума, и со всем будет покончено. Я даже начала смотреть, склонившись над медным зеркалом, сосредотачивая взгляд на собственных глазах. Но вместо себя я увидела Грасни - Грасни, которая собиралась схватить меня за ухо и ущипнуть. "Все, что ты должна знать о своем Пути, это что ты будешь рассказывать людям об их собственном. Ты отдаешь, не берешь. Ты слишком важна". Этого было достаточно, и я остановилась, хотя не знаю, почему.
   Однажды днем я осталась одна. Со мной была лишь принцесса Лаиби, которая лежала на одеяле под деревом. Я смотрела на ребенка, на ее руки и ноги, которые расслабились с тех пор, как няня принесла ее мне час назад, и на ее подвижные, слепые глаза, которые были прекрасны. На кожу и кремовую одежду падали тени. Я была одна и надеялась остаться в одиночестве, поэтому, услышав шаги по дорожке, не стала смотреть. "Я не здесь, - подумала я. - Пусть идет мимо".
   Шаги стихли. Я чувствовала кого-то за спиной, но не оборачивалась.
   - Нола.
   Он говорил очень спокойно. Словно мы были в другом дворе, с деревянной дорожкой, кривым деревом и скучавшими девушками у балконных перил.
   - Ты ко мне не приходишь. Ты получала мои записки?
   - Да. - Мне надо было обернуться, схватить его за рубашку и оттолкнуть, но вместо этого я смотрела на Лаиби. Она пошевелила головой, словно слушала нас. Ее щеки были пухлыми, остальное тело - худым.
   - Хотя бы посмотри на меня, Нола.
   Я медленно подняла голову. Я сидела, скрестив ноги, а он стоял. В падающем свете он казался гигантом, чье лицо пряталось в тенях.
   - Я не могу понять ни свой Узор, ни чужой. Поэтому посмотри мои Пути и скажи, что видишь ты.
   Я не могла ответить: "Нет, уходи, прежде чем мы оба потеряемся". Я увидела пятна света, танцующие на его лице, и провалилась в тени, лежавшие между ними.
  
   Его лицо растворяется. Потом сливается вместе, медленно, каждая пора в свою очередь. Вскоре оно становится целым, и он возвращается, теперь как мальчик. Его волосы светлее и такие длинные, что закрывают ему глаза. Его губы полнее. Я пытаюсь удержать его лицо, но оно исчезает так быстро, что мне кажется, будто я падаю на спину. За ним камни, ряды камней друг на друге - высокие валуны ужасной выпуклой формы. Он стоит между ними и вдруг издает долгий, резкий, внезапно обрывающийся крик. Смотрит на меня, но не на меня сегодняшнюю, а на другую меня, которая (вижу я, опустив голову) носит грязное коричневое платье и стоит босиком. У меня нет косы. Я вновь поворачиваюсь к нему, и он снова кричит. Может, это мое имя? Его рот кривится, он ожесточенно вытирает слезы со щек. Из-за камней поднимается птица, яркая алая птица с синей головой и желто-зеленым хвостом. Из его глаз течет кровь, из моих тоже - я чувствую ее на руках, она теплее и гуще слёз. Если бы мне удалось посмотреть вниз и увидеть узоры капель, если бы это получилось, я бы нашла способ вернуться назад сквозь эти тени-небеса. Я пытаюсь опустить голову, но не могу; замерев, я наблюдаю, как он плачет, истекая кровью, и внезапно во мне рождается крик, такой же быстрый и громкий, как птичий, однако даже он не способен вырваться наружу...
  
   Я закрывала руками лицо. Чувствовала, что сквозь узел проклятия вот-вот прорвутся слова: "Я видела дом у моря. Я видела ребенка".
   Я плакала и не осознавала этого до тех пор, пока он не провел пальцами вдоль моей щеки. Тогда я почувствовала влагу и тепло.
   - Я слышала птицу. Я видела, как ты опустился к прибою и что-то нашел - раковину, красивую, цвета только что высохших чернил...
   Он присел на корточки. Его голова была чуть выше моей.
   - Расскажи остальное. Пожалуйста, расскажи, что ты знаешь.
   Лаиби захныкала. Борл заскулил. Я не смотрела ни на кого из них. Я смотрела в глаза Бардрема, на его губы, на ключицы, которые выглядывали из-за ворота рубашки. Он был угловатым и тонким, таким же, как в детстве. Или нет, или это я представила его таким, потому что хотела, чтобы так оно и было.
   - Нет. - В горле комком стояло проклятие.
   - Почему?
   Я закрыла глаза.
   - Нола, посмотри на меня. Помоги мне.
   - Я не могу, - ответила я, и слезы полились вновь, несмотря на Орло или Телдару, несмотря на выжженные и искореженные Пути. Я поднялась на колени и оттолкнула его. Ладони коснулись рубашки и крепкой живой плоти под ней.
   - Нет, нет... ты должен уйти.
   Он приложил ладони к моим щекам, как часто делал Телдару, но руки Бардрема были сильными и мягкими, и они держали, а не удерживали. Он поцеловал меня, внезапно, но медленно. Его ладони были на моей косе, пальцы расплетали ее. Мои волосы рассыпались, скрыв нас обоих.
   Я отталкивалась, а он притягивал меня к себе. Я сделала долгий, глубокий вдох и сказала: "Иди", когда он уже вставал. Он шел прочь, как годы назад, хотя сейчас хромота делала его еще стремительнее - и сейчас, как и тогда, был тот, кто его видел.
   Из-за деревьев приближался Телдару. Он был на дорожке по соседству с той, на которой стоял Бардрем; их разделяло всего несколько стволов и низких ветвей. Я смотрела, как взгляд Телдару следует за уходящим Бардремом. Он нахмурился и посмотрел на меня.
   - Кто это был? - спросил он, останавливаясь рядом.
   - Конюх, - спокойно ответила я. - Ему не очень понравилось, что я наговорила. - Я усмехнулась. - Ушел, не заплатив. Но сегодня было много других. Не стоило за ним бежать.
   Я провела рукой по кучке вещей на алой ткани: медные монеты, отрез зеленого шелка, пара серебряных сережек, горсть вишен. Я поднесла ладонь к лицу, вдохнула запах мягкой, почти перезрелой плоти и внезапно подумала о том, как пахнут Борл и Лаиби.
   - Ага, - Телдару присел и взял мое лицо в руки, как только что сделал Бардрем. Он переводил взгляд с моих глаз на рот. - Ага, - повторил он, и его пальцы давили все сильнее и сильнее.
  

Глава 42

  
   Бантайо был в нескольких днях пути.
   Раниор дышал.
   Он не был похож на Мамбуру, Селеру и Лаэдона. Он выглядел так, словно не мог сидеть, тем более стоять; он казался слабее, будто его кожа не до конца закрепилась. Будто сами кости оставались мягкими и гибкими.
   - Он великолепен, - сказал Телдару, когда мы закончили воссоздание. Его голос дрожал.
   Я смотрела, как поднимается и опускается грудная клетка Пса Войны. Что-то двигалось под его грудиной, словно червяк - какой-то незакрепленный конец, ищущий путь наружу.
   - Да, - ответила я, переводя взгляд с Мамбуры на Раниора. "Теперь я понимаю, почему это запрещено. Я вижу, как сила становится распадом", думала я и тоже улыбалась, поскольку Телдару не видел истины и не понимал грядущей неудачи.
   - Мы должны практиковаться, - он подошел к носилкам Мамбуры и поднял короткое копье; наверное, оно лежало под телом героя.
   - Это из ванной комнаты Земии, - сказала я. Хотя его бронзовое острие блестело, я подумала, была ли на металле или на древке, обернутом в темную кожу, кровь.
   - Да, - ответил он. - Она была потрясена, когда увидела его в моей руке. - Он положил копье поперек груди Мамбуры, подошел к носилкам Раниора и взял меч. Его он положил на камень, рукоятью к вспухшим пальцам с фиолетовыми кончиками.
   Он присел подле Раниора, я - рядом с Мамбурой.
   - Что теперь произойдет? - спросила я. Искренний вопрос, который казался страннее, чем вся моя ложь.
   Телдару улыбнулся и положил ладонь на лезвие меча.
   - Давай посмотрим.
   Кончик копья оказался острее, чем я ожидала: наверное, Телдару наточил его, когда снял с потолка ванной комнаты. Я смотрела, как кровь с моей ладони капает на пятнистую плоть Мамбуры - две капли, три, а затем вокруг меня выросли алые небеса его Иного мира.
  
   Небеса не пусты, как это было, когда мы начали его воссоздавать. Зеленые холмы не голые. Пути Мамбуры пульсируют среди образов, густых, как лес или облако. Я стою на коленях, цепляясь за почву. Разбивается волна, рыба задыхается в грязи; обнаженный человек лежит спиной вверх на пляже из черного камня, улыбаясь во сне; алое перо вылетает во тьму из дождя искр. Все эти вещи расплываются, становятся резкими и расплываются вновь, слой за слоем, а среди этого - я одна. Телдару, который смог бы меня удержать, нет.
   Я слышу его. Он кричит издалека, но при этом близко; я знаю, что если попытаюсь, смогу до него дотянуться. Поначалу это просто крик, который превращается в слова: "Два тела, Нола! Два сразу! Посмотри и найди его руку..."
   Посмотри.
   Я смотрю сквозь мельтешение образов. За небесами я вижу другой слой. Кровь увлекает меня вдоль Путей, я вытягиваю руку в попытке удержаться от надвигающегося падения, и вокруг моей руки возникает другая. Мои пальцы оказываются внутри чужих пальцев. Моя ладонь касается большей ладони. Кружится голова, меня тошнит, но спустя секунду я сжимаю кулак, сгибаю руку, и странность чужой кожи поверх моей уже не такая сильная.
   Я воссоздала тебя, Огненная Птица, думаю я, а теперь я внутри тебя.
   Я сажусь. У щеки пробегает краб; женщина в синем платке наклоняется и целует мой лоб; слой лавы поднимается и расходится волнами. Я двигаюсь мимо, дальше. Я чувствую кожаную одежду. Мои пальцы помнят, как надевать ее и застегивать ремни. Рука помнит, как поднимать древко и уравновешивать его, чтобы бронзовый наконечник не нырял вниз. Я смотрю, как поднимается копье. Вижу бледное лицо человека за дальними холмами и блестящий меч. Помню ярость и жажду боя.
   Я делаю выпад.
   "Нет!", кричит кто-то губами бледного человека, и "Нет" кричу я, Нола, извиваясь внутри чужой плоти, пытаясь быть сильнее нее. У меня получается. Я замираю, и замирает он, хотя я едва не теряю сознание от усилий, которые нужны, чтобы удержать нас обоих. Под весом небес и памяти дыхание оставляет меня.
  
   Я кашляла. Во рту была кровь. Я попыталась сплюнуть, но кровь просто потекла с подбородка. Я лежала на животе; все тело болело. Прислонившись щекой к выступу, я подумала, что еще не вернулась, что застряла в Ином мире, на Пути, который скоро окутает меня со всех сторон. Но через некоторое время я подняла голову и с трудом разлепила глаза. Передо мной было пятнистое бедро. Из-за черных мушек кожа словно пульсировала. Я лежала на ногах Мамбуры. Я приподнялась, скуля, как Борл, и поняла, что Мамбура сидит. Он сидел вертикально, а его левая рука лежала на полу и держала древко копья.
   Я села на корточки, держась за саркофаг. Меня вырвало одним воздухом. Сквозь извивающиеся мушки я смотрела на Телдару, который прислонялся к спине Раниора.
   "Игрушки, - подумала я. - Все мы игрушки, и все мы ждем, когда чья-то рука начнет дергать за ниточки".
   - Твой человек, - устало сказала я, подбирая слова, которые бы не запустили проклятье. Телдару повернул голову. - У него были образы? Воспоминания?
   Телдару медленно моргнул, как это делали герои. Облизал губы, но ничего не сказал.
   - Телдару, они снова настоящие. Они стали самостоятельными.
   Он опустился на четвереньки и, оттолкнувшись, сел на корточки.
   - Нет, - ответил он и встал. Пошатнулся, упал на одно колено, потом на оба, не сводя с меня глаз. - Они наши - наши! - И закашлялся так, что изо рта и носа пошла кровь.
  

***

  
   Несколько часов спустя. Перед рассветом.
   - Что будет, когда они встретятся? Что если один ударит другого? Нас тоже ранит?
   - Этого не случится. Да, они встретятся, да, станут сражаться и скрестят свое оружие раз или два, а потом я усмирю обоих. Видение госпожи Нолы сбудется. Все рады.
   - Простите, Мастер, а что вы скажете, когда люди спросят о том, как они вообще встретились? Как они вернулись к жизни?
   - Хватит вопросов, любимая. Они еще слишком вялые - моя вина, знаю, но они меня просто вымотали.
   - Ты опять скажешь, что не при чем? Скажешь, что это я... - У меня перехватило дыхание. Я не подумала об этом раньше, да и как такое могло придти мне в голову?
   - Тихо, Нола. Иди сюда, дорогая, ну же... тихо, тихо... Вот так.
   И он снова взял меня на полу гробницы Раниора. Но теперь, когда все кончилось, я не убежала.
  

***

  
   Ясным летним днем моабу Бантайо и испа Нелуджа вошли в Сарсенай. Их охраняло четверо белакаонских копьеносцев. На этот раз барабанов не было. Остальные белакаонцы - сотни, по словам наших солдат, - разбили лагерь за холмом Раниора.
   - Мало, - шипел Телдару. - Почему их так мало? Эти сотни могут быть теми, кто ушел из города. Где его армия?
   Бантайо и Нелуджу проводили в Тронный зал, из которого убрали все, кроме одного стола, превращенного в похоронный, украшенного оранжевыми и зелеными цветами островов. На нем лежала Земия. Она была мертва уже несколько недель, но благодаря стараниям целителей, которые обхаживали и мертвецов, и живых, выглядела нетронутой и чистой, словно отдыхала, сложив руки на груди.
   Бантайо на нее даже не взглянул. Он смотрел на Халдрина, который стоял у стола. Камни на золотистой одежде моабу замерцали, когда он поднял руку и указал на короля.
   - Что вы сделаете, - с металлом в голосе произнес Бантайо, - чтобы восстановить урон, нанесенный чести моей страны?
   - Моабу. - Халдрин был очень бледен, но говорил увереннее, чем когда бы то ни было со дня рождения Лаиби. - Мы обсудим это - сейчас, если пожелаете. Но прежде вы, возможно, захотите увидеть свою сестру и племянницу.
   Я выступила вперед. Лаиби спала у меня на руках. Ее волосы щекотали мою шею. Джаменда, не покинувшая замок, вплела ей в волосы ракушки.
   - Моя сестра мертва из-за сарсенайского предательства, - произнес Бантайо. - У меня нет причин на нее смотреть. И я не хочу видеть ребенка. - Я подумала, как у него получается так ровно держать взгляд. Он почти не мигал.
   - А я хочу. - Нелуджа повернулась к столу. Одна из рук Земии теперь была выпрямлена - наверное, ее держала Нелуджа.
   Она подошла ко мне. Ее руки, шея и щеки казались тоньше. Я передала ей ребенка и подумала: "Надеюсь, принцесса не заплачет на руках своей тети". Но надежда была тщетной: принцесса вся напряглась, подняла голову, и Нелуджа заглянула ей в лицо. В серо-белые подвижные глаза.
   Я слышала, как она выдохнула. Из складок одежды на плечо выскользнула алая ящерица.
   - Ребенок слеп, - проговорила она, обращаясь к Бантайо, но на самом деле, подумала я, ко мне.
   - Халдрин, - сказал Бантайо. Его интонации были язвительными и угрожающими одновременно. - Это еще постыднее. Скажи, есть ли какие-то другие оскорбления, которые ты мне подготовил?
   - Моабу, - процедил Халдрин. - Давайте поговорим наедине.
   Лаиби заплакала. Нелуджа еще мгновение смотрела на нее, а потом передала мне.
   - Испа Нола, - сказала она. - Нам тоже надо поговорить.
   "Да. Да, ты понимаешь гораздо больше остальных, и мне не понадобятся точные слова".
   - Я к вам присоединюсь, - сказал Телдару из-за моей спины. - Поскольку я здесь мастер.
   - Ты. - В тишине, наступившей после того, как Нелуджа произнесла это слово, шаги Халдрина и Бантайо звучали еще громче. Они быстро шли по каменному полу. За дверью и во дворе шаги стали приглушенными и в конце концов стихли.
   - Ты, - повторила Нелуджа, когда мы остались одни (мы трое, мертвая женщина и ребенок), - сейчас еще меньше, чем когда был мальчишкой. А тогда ты был ничем.
   Она возвышалась над ним. Смотрела на него сверху вниз своими черными глазами с жемчужными искрами, и я подумала: "Она прекрасна". Потом она посмотрела на Лаиби, на меня, повернулась и вышла. Приподнявшись на когтистых лапах, на нас с ее плеча смотрела ящерица. В янтарных гранях ее глаз отражался солнечный свет и весь зал.
   - Итак, мы снова одни, - дыхание Телдару пахло старым вином и бессонницей. Прежде я не замечала этого запаха.
   Я кивнула.
   - А король... разве ты не должен быть с ним?
   - О Нола, - пробормотал Телдару, - мне нужна только ты. - Он рассмеялся и поцеловал меня горячими потрескавшимися губами.
  

***

  
   Телдару королю не понадобился. Халдрин и Бантайо, как прежде, закрылись в библиотеке. Время шло.
   Мы с Телдару начали ездить на холм при свете дня. Теперь только солдатам можно было пользоваться дорогой, но для нас делали исключение.
   - Мы должны быть там, где сарсенайский Узор сильнее всего, - говорил он стражникам. - Мы должны быть рядом с Раниором и теми, кто нам угрожает.
   Но нам никто не угрожал. Мы стояли на вершине холма и смотрели на равнину, где горели костры, где были лошади и люди.
   - Это не армия! - восклицал Телдару. - Там старики и женщины с детьми, которые ждут, когда можно будет вернуться домой. Бантайо не привел мужчин, чтобы защитить честь своей страны.
   - Как ты можешь это видеть? - Сощурясь, я рассматривала крошечные фигурки и далекий дым. Это были Пути и Узор, и все вокруг было как тень даже под солнцем; я поежилась, не зная, испытывать ли облегчение или страх.
   В те дни мы практиковались. Мы были Мамбурой и Раниором и каждый раз вкладывали в них все больше сил: в их конечности, в движения и воспоминания, которые плыли, как разноцветный туман. Несколько раз я думала, что потеряюсь и так и буду бежать вдоль бесконечных, постоянно умирающих дорог Мамбуры. Но этого не случалось. И каждый раз, возвращаясь на жесткий разрисованный камень гробницы Раниора, я спрашивала себя, почему.
  

***

  
   - Вы почти не бываете в постели, госпожа, - однажды утром сказала мне Лейлен.
   - Много дел. - Я оттолкнула ее руки и привычным движением расшнуровала платье.
   - И Бардо больше не присылает записок. - Ее голос был странным - резким, обрывистым, словно она собиралась сказать эти слова, но не ожидала, что почувствует неловкость.
   Я сняла платье и взяла чистое, которое она приготовила.
   - Как я сказала, у всех много дел. И вообще, почему тебя это беспокоит?
   - Потому что я волнуюсь - правда, госпожа, очень-очень. Я могла бы ему понадобиться, и я хочу быть рядом, если он понадобится вам.
   Я натянула платье.
   - Ты нам не понадобишься, Лейлен. Кстати, у тебя есть семья? Лучше, если ты отправишься домой.
   Она уставилась на меня, приоткрыв рот. Рука с расческой замерла.
   - Вы... хотите отослать меня из замка?
   Это было уже слишком, и она оказалась самой легкой мишенью.
   - Да, милая, хочу! И отошлю! Уходи! Не желаю больше тебя видеть! Прочь!
   Расческа выпала у нее из рук. Она развернулась и выбежала из комнаты. В коридоре слышался ее затихающий плач, но мне было все равно.
  

***

  
   Наступил ранний вечер того же дня, когда я отослала Лейлен. Пятый день после приезда Бантайо. Я стояла в гробнице рядом с Телдару. Он расхаживал перед двумя героями, которые сидели рядом друг с другом, словно зрители на представлении. Он говорил. Он рассуждал о том, что должен был подождать и не убивать Земию, пока не приедет ее братец, поскольку тогда он бы точно опозорился и разозлился настолько, что немедленно начал войну. Но я не вслушивалась. Я думала: "Сегодня я сбегу. У меня получится. За обедом я притворюсь, что больна, и попрошу Силдио сопровождать меня в комнату. Силдио сильнее Телдару и недолюбливает его, поэтому будет настаивать, что отведет меня один... Я попрошу его вернуться с зал и шепнуть Нелудже, что я ее жду - не в комнате, поскольку не пойду туда, а на кухне. Телдару понадобится какое-то время, чтобы нас найти. А пока он ищет, Нелуджа будет задавать вопросы, поймет, что означают мои почти бессмысленные ответы, и скажет Бардрему, и восстановит мои Пути, и тогда я убью Телдару, и все это кончится".
   Я в это не верила. Отчаянные, путаные мысли и фантазии - я знала, что ни одна из них не сбудется, но здесь и сейчас надежда была сильнее страха, и это казалось важным.
   - Нола.
   Я посмотрела на него. Он стоял, уперев руки в бедра, и недовольно глядел на меня.
   - Я сказал тебе уже дважды. На этот раз ты услышишь.
   - Да, - ответила я, - конечно. - "Ты жуткий, отвратительный тип - я больше не стану притворяться, произойдет эта твоя битва или нет. Однажды Нелуджа поможет мне избавиться от твоего проклятия - и от тебя".
   - Мы вынесем их отсюда, - сказал он.
   Я моргнула, так же медленно и бездумно, как живые мертвецы напротив.
   - Мы выведем их наружу, на вершину холма. Будем двигаться на земле, а не на каменном полу. Научимся видеть горизонт, а не стены. - Он передал мне маленький нож Бардрема. Мои месячные начались день назад, но я об этом не сказала. Я вообще ничего не сказала - уколола палец и быстро сунула нож за пояс, прежде чем меня окружили кожа и небеса Мамбуры.
  

***

  
   К дверям королевской библиотеки подошла девушка. (Об этом я узнала позже, но все равно напишу). Она держалась прямо, как много лет назад - другая девушка. Подошла к дверям и сказала:
   - Я должна поговорить с королем Халдрином.
   Четверо белакаонских и четверо сарсенайских стражников переглянулись. Кто-то нахмурился, кто-то улыбнулся. Шли дни; кроме закрытой двери, смотреть им было не на что, нечего делать и нечего слушать - одни только приглушенные голоса в библиотеке.
   - И что такого важного случилось, что ты решила нарушить переговоры двух королей? - спросил один из сарсенайцев.
   Девушка высоко подняла подбородок.
   - Мастер Телдару и госпожа Нола используют Видение на крови, чтобы оживить мертвецов. Они занимаются этим в одном городском доме и на холме Раниора. Повар Бардо может отвести короля в этот дом. - Девушка вытянула руку. Она сжимала несколько сложенных листов бумаги. Ее костяшки побелели, но голос был ровным. - Это доказывает их предательство. А теперь дайте пройти.
   Сарсенаец, который говорил с ней, взял бумаги. Развернул их, посмотрел на письмена, потом снова на нее.
   - Я не умею читать. Как может быть, что ты умеешь?
   Девушка с гордостью улыбнулась.
   - Мой отец умел и научил меня. Дайте мне пройти.
   Бумаги взял один из белакаонцев. Его губы шевелились, глаза двигались по строчкам. Когда он посмотрел на нее, его зрачки были расширены.
   - Она не врет, - проговорил он, и в страницы заглянул другой белакаонец, за ним - третий. Все они бормотали и кивали.
   Сарсенайцы переглянулись.
   - Ладно, - сказал их командир и постучал в дверь.
  

Глава 43

  
   Я была Мамбурой. Я стояла, прижавшись спиной к монументу Раниора, но не чувствовала, как спирали и линии вдавливаются в мое тело. Я ощущала только кожу Мамбуры, внутри себя и снаружи. Она горела. Она помнила солнечный свет и летящие облака. Она помнила мох, землю и камешки между пальцами ног.
   Кожа Мамбуры помнила, как и кожа Раниора.
   Они обошли холм: Раниор - длинными, дергаными шагами, Мамбура делал шаги поменьше. Они обходили друг друга и двигались дальше. Это место было памятью. Глаза Раниора смотрели на него с высоты холма, Мамбура - снизу. Они видели и друг друга, Птица и Пес. В их Ином мире рождались медленные, яркие огни.
   Мы с Телдару стояли, сидели и вставали вновь. Телдару лежал на спине и смеялся; рот Раниора раскрылся, и он поднял меч к небесам, которые превращались из голубых в золотистые. Из голубых в золотистые, потом в алые, и герои вспоминали закат.
   Шли часы. Сегодня они пробыли на ногах дольше, упражняясь с деревом и железом, и окрепли - даже Раниор, чья плоть висела на суставах, а левая нога была повернута внутрь и припадала. Мы с Телдару опирались о камни. Телдару тяжело дышал, я едва замечала собственное дыхание. Наши опущенные плечи касались друг друга. Один раз я едва не потеряла сознание, упала на колени, и Мамбура споткнулся. Телдару крикнул: "Нет, Нола! Встань! Надо еще...", и эти слова повторил Раниор. Я поднялась, цепляясь за камень. Мамбура бросил копье по плавной дуге. Оно опустилось ниже по склону, и он пошел за ним. Дважды он поскользнулся, но не упал.
   Он вернулся на вершину холма. Потом остановился. Никто не двигался, но по склону катилась галька. По шуршащим камням скользили ноги. Мы с Телдару повернулись. Вслед за нами повернулись головы Мамбуры и Раниора.
   На холм всходили Халдрин с Бантайо. За ними шел Бардрем, а позади - Нелуджа.
   Мы с Телдару узнали их, хотя золотисто-алый закат слепил глаза. Мы узнали, но не шевелились. В те первые секунды Мамбура и Раниор тоже не двигались. Но потом из-за спины короля появился Борл.
   Мамбура никогда не видел Борла - ни разу за то время, что я была внутри него, наполняя силой и видением. Теперь его взгляд сосредоточился на собаке: охотничий пес с гладкими тяжелыми боками и свисающим языком, зубы такие же острые, как те, что рвали его плоть, когда Мамбура в последний раз стоял на этом холме, а его люди падали и бежали, подобно волнам при отливе.
   Пути Мамбуры метались и извивались. Я пыталась сдерживать их, пыталась не потеряться, но упала. Вокруг бушевало пламя, я почти ничего не видела, но это было неважно: Мамбура прекрасно помнил свою ярость и не нуждался в моей силе.
   Он повернулся. Он был близко к Раниору, как и в предыдущие дни, но теперь благодаря собаке узнал его. Мамбура стоял слишком близко, чтобы метнуть в него копье, поэтому он ткнул острием в Раниора, а я пыталась найти свою кисть, свою руку внутри его и выбраться из чужой кожи.
   Копье задело бок Раниора, разорвав белую тунику, которую Телдару надел на него утром. На синеватой коже Раниора осталась темная рваная линия. Он не отреагировал. Бантайо прибавил шагу. За ним спешили Халдрин и Бардрем, все в одном направлении, но Бантайо был впереди, низкий и гибкий. Он находился всего в нескольких шагах от Раниора, когда с небес раздался пронзительный крик.
   Среди облаков кружила птица. Птица была закатом - алая, золотая, синяя. Ее крик был островом, залитой кровью долиной, и Раниор вспомнил. Он перевел взгляд с птицы на человека, который тоже был островом и памятью. Раниор поднял меч, а Телдару внутри него закричал от радости и жажды.
   В руке Бантайо был изогнутый нож. Он бросился на Раниора, повалил на землю и вонзил лезвие в живот. Белая туника окрасилась черным. Бантайо отпрянул, расслабившись, но Раниор рванулся вперед - его правый кулак поднялся и опустился. Он ударил Бантайо в подбородок и опрокинул на землю. Тот упал на спину, дергаясь и задыхаясь.
   Халдрин бросился к Мамбуре. У короля не было оружия, только голые руки, которыми он схватил Мамбуру за плечи. По сравнению с темной обожженной горой, какой был Мамбура, Халдрин казался слишком мал. Он рванул копье на себя, Мамбура его выпустил, и свободные руки белакаонца сомкнулись на шее Халдрина.
   "Нет", подумала я, глядя на это из Иного мира. "Нет" ярости и "нет" собственному желанию ее. "Нет" ощущению кожи и сухожилий в моих ладонях, "нет" шее Халдрина в руках Мамбуры.
   Халдрин вывернулся. Он повернулся к камню и закричал:
   - Дару! Нола! Что вы... Дару...
   Затем он бросился к ножу Бантайо. Он ударил Мамбуру в грудь и по рукам, нанося быстрые, глубокие раны. Из тела Мамбуры потекла черная кровь, но он не упал. Он вновь начал бить Халдрина, раз за разом нанося удары в лицо, в живот, пока король не упал на колено. Мамбура поднял копье. Халдрин посмотрел ему в лицо, его голубые глаза широко раскрылись, но страха в них не было.
   Мамбура вонзил копье во впадину за ключицей Халдрина. Тот медленно завалился набок в фонтане алой крови.
   "Нет!", закричала я, и хотя было слишком поздно, мне, наконец, удалось вернуть себе силу. Я вырвала пальцы и руки из тела Мамбуры. Вырвала ноги из его змеящихся Путей. Пробралась сквозь огонь и кипящую воду и внезапно стала собой, лежа на боку под высоким резным камнем.
   Меня вырвало; глаза застилали слезы, и я вытерла их ладонями. Мне надо было видеть. Мамбура лежал лицом вниз рядом с Халдрином, чья кровь больше не била фонтаном, а лилась сплошным потоком. Бантайо пытался сесть. Раниор крутил свой меч длинными дугами, ни в кого не целясь. Телдару лежал неподалеку, на расстоянии вытянутой руки, из его рта текла слюна и кровь. Бардрем присел рядом со мной, так близко, что я могла бы коснуться его руки или ботинка. Борл положил морду мне на ладонь.
   И Нелуджа, прямо и спокойно стоявшая на гребне холма, глядела на птицу, которая кружила над нашими головами.
   "Помоги нам, - хотела сказать я. - Ты единственная, кто это может, единственная, кто может все это понять".
   Бардрем сделал шаг. Маленький, неуклюжий, поскольку все еще сидел, но сквозь черные мушки я увидела его глаза. Он смотрел на Телдару. Еще один шаг. Его нога опустилась рядом с моим коленом. Я застонала и повернулась. Он взглянул на меня, и я указала подбородком и рукой - смотри, Бардрем, там, за поясом...
   Он увидел мой нож - вернее, свой нож. Выхватил его, сжал в ладони, улыбнулся мне и переступил через Борла, чьи глаза следовали за ним, прислушиваясь к звукам или чуя его.
   Лицо Телдару было повернуто в другую сторону: он смотрел на Раниора и его меч (хотя мог видеть пламя, подумала я, и другие древние видения). Он не замечал, что к нему подбирается Бардрем. Тот был почти рядом. Он поднял нож, и последний луч заходящего солнца отразился на маленьком тонком лезвии. Телдару увидел этот блеск не своими глазами, а глазами Раниора. Раниор обернулся и прыгнул, опустив свой меч в тот самый миг, когда Бардрем начал опускать нож. Меч был быстрее, тяжелее и гораздо больше. Казалось, он должен двигаться медленно, но Раниор был воин и король, а Бардрем - просто человек.
   Меч вонзился в открытый бок Бардрема. Он ударился о камень и упал лицом к Раниору.
   Я начала ползти.
   Раниор пронзил его плечо и живот. Нож упал и ударился о бедро Телдару. Тот тихо засмеялся, глядя на них сквозь оба мира.
   Я была почти рядом.
   Раниор вновь поднял меч. В тот самый миг на него опустились распростертые крылья и острые когти. Уджа ныряла. Она оцарапала голову Раниора и взлетела вверх, чтобы снова атаковать.
   Я подползла к ногам Бардрема. Взяла нож, но не почувствовала его в руке. Наклонила голову, пытаясь вздохнуть, и мою косу ухватили чьи-то пальцы. Они тянули, тянули меня, а я была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Моя голова поднялась, глаза наполнились слезами, но я все равно видела, как он на меня смотрел. Видела его черные с золотом глаза.
   Он резко дернул волосы, и я вскрикнула. Другая его рука вцепилась мне в горло, сжимая и гладя одновременно. Вспышка белого света, затем тьма. Я слышала стук сердца и другие звуки - рычание, удары и высокий, внезапно прервавшийся крик.
   Руки исчезли. Я закашлялась, сделала вдох и закашлялась вновь. Тьма постепенно отступала.
   Телдару лежал на спине. Передние лапы Борла упирались в его грудную клетку, зубы держали горло - то, что от него осталось. Руки и ноги Телдару дергались. А потом все кончилось. Он обмяк, и его немигающие глаза уставились в небо, где загорались первые звезды.
  

***

  
   На губах Бардрема лопались пузыри крови. Он лежал на боку. Я сумела подняться и сесть рядом. Перекатила его так, чтобы голова оказалась на моих коленях. Приблизилась, ловя медленную, неровную нить его дыхания. Мои волосы рассыпались по плечам и погружали оба наших лица во тьму. Света едва хватало, чтобы видеть его глаза.
   - Не уходи, - сказала я. Мое платье было мокрым от его крови и липло к ногам.
   Его губы задвигались.
   - Тсс, - сказала я, хотя вряд ли он пытался со мной заговорить.
   - Нола. - Мокрое, невнятное слово, но я поняла.
   - Скажи, - проговорил он, когда я нагнулась еще ниже. Мои волосы легли на его лоб.
   - Что? - Больше никаких "тсс"; я хотела слышать его голос даже таким.
   - Скажи, потому что ты должна... обязана мне. В конце. - Он улыбнулся. В уголках рта собиралась пена. - Что в твоем Узоре? Какие Пути... привели тебя сюда?
   Сперва я думала, что дрожь бьет только его. Я думала, что краснею, потому что голова была опущена, и меня тошнило от усталости и горя.
   "Хотела бы я тебе сказать. Но Телдару меня проклял..."
   - Телдару меня проклял.
   Меня знобило от холода. Меня лихорадило.
   "Ты не сможешь отказать просьбе о прорицании, - сказал Телдару когда-то очень давно в моей комнате-тюрьме. - Если слова произнесены, ты должна ответить".
   Не Узор будущего - Узор прошлого. Пройденные пути. Вопросы, на которые должны быть даны ответы, и тени моих волос, которые сплели вокруг мой собственный Иной мир. Я видела его - я была в нем, потому что Бардрем держал перед моим лицом зеркало и велел мне смотреть.
   - Он проклял меня Видением на крови. Я была его все восемь лет, немая, но теперь ты вернул мои слова.
   Голова и грудь болели. С горла будто содрали кожу. Волосы превратились в серебряные ленты, уходящие к далеким холмам. Многие из них были угольно-черными, и большинство оставались такими, но вот один холм, а затем второй начали покрываться зеленью. Их окружали Пути, которые возвращались ко мне, в меня. Мои вены пульсировали, наполняясь переменами.
   Я видела его сквозь мой Иной мир, и свой Иной мир - сквозь него. Перед ним была костяная решетка. Он поднял руку с плющом и воткнул его в мою распустившуюся косу.
   - Нола, - повторил он. Его рот остался открытым. Я поцеловала его. Поцеловала шрам, закрыла ему глаза и коснулась губами век. Оплела его серебром и обняла.
  

Глава 44

  
   Моя рука болела. Я чувствовала себя так, словно меня избили, подумала, почему так болит рука, выпрямилась и поняла, что это Уджа касается ее клювом. Почему я сижу? Должно быть, я в кухне или в библиотеке... но почему не в спальне, куда она приходит, чтобы меня разбудить, когда Телдару нет дома?
   - Уджа, осторожнее, - сказала я, чувствуя, как ее клюв движется вверх-вниз, острый, словно лезвие меча. - Телдару однажды говорил, что ты кого-то убила в Белакао... - Но тут я вспомнила, где нахожусь, и замолчала.
   В десяти шагах от меня стояли Бантайо и Нелуджа. Халдрин лежал неподалеку, рядом - Мамбура. Пес Войны широко раскинул руки и ноги. "Ранен, - подумала я, - быть может, навсегда, потому что один из тех, кто его воссоздавал, мертв".
   Телдару мертв. Я мысленно произнесла эти слова. Его горло было разорвано в клочья. Мне вспомнилось чистое горло Ченн. Рядом сидел Борл. Я почесала его за ушами, и он прижался ко мне. В его дыхании и шерсти я чуяла кровь.
   - Мастер Телдару верил в пророчество, которое не было истинным, - прошептала я. Это я тоже вспомнила - то, что могу говорить. В горле больше не было комков, ничего, кроме моего собственного голоса. - Или не верил. Может, он сошел с ума. Я сошла с ума. В доме, где я была его пленницей, умерла девушка из борделя. Он убил Земию.
   Я смотрела в лицо Бардрема. Последние лучи солнца осветили его ресницы. "Красив, как девушка", говорила Игранзи, пока его волосы не стали короткими, а ноги - длинными.
   "Я могу тебя вернуть, - подумала я. - Я вся в крови. Ты недалеко; ты будешь слеп, но сможешь ходить и говорить..." Это было лишь эхом мысли. Той, которую я должна была услышать, чтобы отвергнуть. Я положила руки на его неподвижную грудную клетку и закрыла глаза.
   - Испа Нола.
   Надо мной стояла Нелуджа. Край ее платья касался ботинка Бардрема.
   - Отойди от него.
   - Госпожа, я не...
   - Отойди от меня, испа, или я разрушу твои Пути, как Телдару разрушил мои.
   Она сделала шаг назад, подняла руку, и из темноты вынырнула Уджа, опустившись на землю рядом с ней. Птица свернула крылья, и траву осветил новый свет. Лампы. Факелы.
   Лорд Деррис остановился, увидев вершину холма и тех, кто на ней был. Четверо белакаонских и четверо сарсенайских солдат подняли горящие факелы. Когда они увидели то, что было перед ними, некоторые едва не выронили древки.
   Лорд Деррис вскрикнул. Его хриплый голос был похож на крик ребенка или птицы. Он бросился к телу Халдрина и упал на колени. Перевернул его.
   - Ты меня не позвал, - услышала я его голос. - Как я мог помочь тебе, брат, если ты меня не позвал?
   Он склонил голову. А когда поднял, то смотрел прямо на меня.
   - Госпожа Нола, - проговорил он. - Вижу, один предатель мертв. Почему жива ты?
   Я могла бы ему ответить, и мои слова были бы правдой. Но я смотрела на него и молчала.
   - Она не предатель. - Длинные, тонкие пальцы Нелуджи указывали на меня. - Она была его рабом. Она не выбирала.
   Лорд Деррис прерывисто выдохнул.
   - Простите, госпожа, но это дело Сарсеная.
   - Простите, лорд, но нет. Моя сестра мертва. Мой брат стоит здесь, а наши люди ждут на равнине. Это касается всех.
   Бантайо подошел и встал рядом с ней. Он был невысок, а сейчас казался еще ниже. В свете факелов его глаза были тусклыми.
   - Честь Белакао восстановлена, - произнес он. - Хотя я не могу представить, что рассказать об увиденном, мы должны это сделать - о моей победе должно стать известно. И хотя я не могу представить, что вновь окажусь в той комнате с книгами или в том пустом зале, мне придется. Меня выбрала испарра. Приливы вели меня сюда, чтобы увидеть отмщение моего народа. И оно свершилось.
   Лорд Деррис не двигался. Я смотрела на него и даже в том опустошенном, отстраненном состоянии видела, как он пытается совладать с собой. Его кулаки были сжаты, кадык двигался. Но он не мог выразить ни гнева, ни горя.
   - Идемте, моабу, - наконец, сказал он. - Вернемся в мой замок. А вы, - обратился он к солдатам, - ждите здесь, рядом с ней. - Он кивнул в мою сторону. Никто на меня не смотрел, даже он. - Я за ними пришлю.
   Несколько часов спустя Халдрина положили в повозку. Я была во второй, под полотняной крышей. Я обнимала тело Бардрема и ждала, когда лошади привезут нас - мертвеца и меня, - обратно в город.
  

***

  
   Король Деррис провел с Бантайо несколько дней. Многим лордам и даже солдатам было позволено слушать их разговоры. Бантайо утверждал, что испарра привела Халдрина к смерти за несправедливость по отношению к Белакао. Деррис отвечал, что Узор не выделяет никого, но пути Сарсеная и Белакао переплелись неспроста. Они согласились, что дальнейшее противостояние бессмысленно, и равновесие восстановлено. Они согласились продолжать торговлю. Каждый был уверен, что потакает глупцу.
   Бантайо покинул город в день Пути Раниора. В этом году процессии и праздника не было. Белакаонцы миновали пустынные улицы и выехали на широкую дорогу за городом. Они присоединились к своим соплеменникам на равнине, и через несколько дней она опустела.
   Нелуджа осталась в замке. Я осталась в замке - с позволения короля Дерриса. Я должна была уехать. Должна была собрать свои немногочисленные пожитки и покинуть город в тот же момент, как мое потрясение и слабость прошли, но не сделала этого. Я не хотела знать, пропала ли эта часть проклятия со смертью Телдару. Я хотела только покоя, хотела спрятаться в знакомом месте. Деррис выделил мне другую комнату, на самом нижнем этаже башни. Единственное окно смотрело на лестницу, ведущую к главному двору. Сам он занял покои Халдрина. Комнаты Телдару заперли, и король объявил, что больше в них никто жить не будет. Мои старые комнаты он передал принцессе из Лорселланда, которая прибыла спустя несколько месяцев после ночи на холме Раниора. Когда миновали месяцы траура, король женился на ней. Лейлен стала ее служанкой.
   Силдио разрешили меня охранять.
   - Чтобы некоторые держались от вас подальше, - с серьезным видом сказал он, - а не чтобы держать подальше вас.
   Он говорил, что госпожа Кет часто обо мне спрашивает. Она не знала, что случилось, и ей никто не рассказывал. Она сидела в своей комнате, говорил Силдио, больше не учила, не прорицала и не помнила, что когда-то это делала. Вскоре король призвал на службу другого провидца из каких-то далеких мест.
   Госпожа Кет могла не знать, что случилось, но остальные знали. Об этом позаботился король Деррис: предательство великого Телдару, проклятие, которое она наложил на госпожу Нолу, запретное искусство, которым они оба занимались. Госпожу Нолу следует пожалеть, ибо она была игрушкой, жертвой в руках чудовища. Пожалеть, да - но все же она использовала Видение на крови. Она участвовала в убийствах. Ее Пути были испорчены Телдару, и больше она не госпожа ни по имени, ни по природе. Король Деррис проверил ее способности к прорицанию на многих слугах и горожанах. Выяснилось, что хотя она может говорить о том, что с ней сделал Телдару, она по-прежнему не способна отказать в просьбе о прорицании, а ее рассказы о видениях - ложь. Теперь она говорит: "Нет. Это не то, что я видела", но большая часть проклятия осталась. Ее Пути разрушены, и восстановить их невозможно. Теперь она просто Нола.
   Он мудрый король, говорили люди. Мудрый и сострадательный, более сильный и волевой, чем его двоюродный брат.
   Я сидела в своей маленькой светлой комнате и не скучала по старой. Я не скучала по двору провидцев, по школьным классам и деревьям, по пруду с его зелеными светящимися рыбками. Я не чувствовала ничего, даже когда Силдио с опаской рассказал мне, что Мамбуру и Раниора перевезли в городской дом. Он не говорил о Селере и Лаэдоне, который теперь, после смерти Телдару, вновь утратил жизнь. Он не рассказывал ни о короле, ни о Бардреме, а я не спрашивала, потому что тогда мне было все равно. Он говорил только о моих созданиях-героях, которые могут умереть лишь с моей смертью. Он говорил, что у ворот дома собираются люди. Они смотрят на заросший сад, на высокие зарешеченные окна и не знают, должны ли меня жалеть, бояться или восхищаться - может, даже чуть больше, чем восхищались до сих пор.
   Тогда я была одна, если не считать Силдио и Борла. Король Деррис пытался забрать его к себе: охотничья собака, которая, будучи созданием Видения на крови, отважно напала на врага Сарсеная, как его предшественники несколько веков назад. Но Борл выл день и ночь, в королевских псарнях и покоях короля. Выл, царапал гобелены и двери, пока его не вернули ко мне.
   А потом король принес кое-кого еще.
   - Она больна, - сказал он. Он сделал жест, и сиделка передала мне Лаиби. - Я хотел сам ее вырастить, но не могу. Взгляни - она больная и слабая. В любом случае, она твоя. Так сплетен Узор.
   Лаиби едва дышала. Она была такая крошечная, такая худая, хотя сейчас должна была ползать, смеяться и сидеть, размахивая пухлыми кулачками. Я убрала волосы с ее лба, где билась вена. Она перевела на меня слепые глаза и издала мяукающий звук. Я подумала: "Бедное дитя. Может, она заставит тебя почувствовать хоть что-нибудь?"
   Но я не почувствовала ничего.
  

***

  
   Однажды осенним утром в дверь постучал Силдио.
   - Госпожа, - сказал он. Он все еще называл меня так, когда никто не слышал. - Вас хочет видеть испа.
   Секунду я просто сидела, глядя на спавшую в колыбели принцессу. Потом встала и открыла дверь.
   - Испа. - Неожиданно мой мертвый, бесцветный голос прозвучал с достоинством. Я впустила ее. За ней вошла Уджа; перья ее хвоста подметали пол. Силдио смотрел на них обеих.
   - Должно быть, вы рады, что вернули ее, - сказала я, кивнув на Уджу. Я не собиралась быть вежливой. Больше месяца я думала лишь о том, чтобы схватить Нелуджу и заорать ей в лицо, но это были фантазии. Теперь, когда она пришла, я не могла найти в себе сил.
   Нелуджа посмотрела на птицу, потом на меня. Ярко-желтый платок подчеркивал ее гладкое темное лицо, все его впадины и выступы. Платье было оранжевым. Они с Уджей были такими яркими, что даже Лаиби, подумала я, могла бы их увидеть.
   - Это так, - сказала она. - Я немного за нее тревожилась, когда она решила отправиться с ним.
   - Она решила? - Я бы засмеялась, если бы могла. - Он думал, что украл ее. Конечно, для этого вы обе слишком умны. - Я присела перед Уджей, которая наклонила голову и посмотрела на меня. - Зачем? Зачем ты сидела в его клетке все эти годы, если могла освободиться?
   Нелуджа положила руку на голову птицы.
   - Испарра течет через нее, как и через нас. Мы не всегда ее понимаем, только чувствуем и смотрим.
   Я выпрямилась.
   - Слова! - сказала я, как когда-то Игранзи. Кажется, во мне все же осталось немного силы. - Слова красивые и пустые. Нет, смотреть - это правда. Это вы делаете хорошо.
   Я чувствовала, что краснею. Я пыталась отдышаться, успокоиться, остыть: если я начну что-то чувствовать, то могу не совладать с собой.
   - А чего ты ожидала от меня на холме? Испы не воины. Мы не бросаем копья, и иногда это означает, что мы не можем помочь.
   - Но до холма! - воскликнула я. - Испарра годами показывала вам тьму - вы сами об этом говорили. Говорили Халдрину. Если бы вы сделали что-то, хоть раз - утопили бы Телдару, когда он был в Белакао, отравили вино, когда впервые приехали сюда, - ваша сестра была бы жива. И еще столько людей, если бы вы действовали.
   Ее взгляд был невыносимо мягким.
   - Ты не могла выбирать. И ты не можешь понять, почему не могут другие. Смотри, - продолжила она, подойдя к колыбели. Нагнулась, положила руки на край, слегка наклонила ее, и перед нами появилось худое желтоватое лицо Лаиби. - Смотри, что происходит, когда есть действие, но нет принятия.
   - Нет. Нет. Ваша сестра была такой чудесной, когда носила этого ребенка, она и Халдрин так его ждали. Я пыталась избавить их от скорби.
   Мой голос дрожал. Уджа клюнула мою ладонь. Борл лизнул другую. Я сунула руки подмышки.
   - Теперь, - произнесла я более ровным голосом, - вы скажете что-нибудь умное о страданиях. Что страдания человека - всего лишь ветка в потоке испарры.
   Нелуджа улыбнулась. Она отличалась от Земии, но в их улыбках было что-то общее.
   - Раз ты сама об этом сказала, я, пожалуй, не буду. - Она вновь стала серьезной. - Ты тоже страдаешь, испа Нола. Не думай, что это неважно.
   Я впилась пальцами в кожу.
   - Я больше не испа Нола, как вам известно.
   - А стала бы вновь, если б смогла?
   Я посмотрела в окно на полоску неба. Ни облачка. Впрочем, дул ветер: то и дело в окне показывался край траурного флага по Халдрину - сине-черного, развевающегося над воротами.
   - Я все время это представляла. - Я сглотнула. Иногда желание произносить собственные слова было таким сильным, что застревало в горле, как когда-то проклятие. - Представляла, как он возрождает мои Пути. Представляла прорицание - все видения, все слова, то, как люди восторгаются, благодарят меня, или даже злятся и плачут. Но только чтобы видения были правдивы.
   Я вновь повернулась к ней.
   - Испа, в четырнадцать лет я потеряла все. В моем последнем видении были бабочки и склон холма. Я порадовала им девушку из борделя. Больше такого не будет, никогда.
   - Нет. Но что если бы кто-то сильный восстановил твои проклятые пути?
   По ее плечу и руке пробежала ящерица. Я подумала: "Белое в ее черных глазах похоже на пену". Этот образ мог бы придти в голову Бардрему, и я бы посмеялась, а он отбросил бы волосы со лба, разозленно взглянул на меня, а потом ушел в свою комнату и захлопнул покосившуюся дверь. Через несколько часов, втайне от Рудикола, он бы высыпал мне на колени кучу засахаренных миндальных орехов.
   - Я это представляла, - медленно ответила я. - Но больше нет. И вы никогда этого не сделаете. Зачем спрашивать?
   Указательным пальцем Нелуджа погладила острую головку ящерицы.
   - Просто хотела знать, - сказала она, - прежде, чем покину Сарсенай.
   - Почему вы не уехали с остальными?
   Она легко пожала плечом - сарсенайское движение, не белакаонское. В этот миг она казалась моложе.
   - Потому что не была готова уехать. А теперь могу.
   Она вновь наклонилась, поцеловала лоб принцессы и подошла к двери.
   - Вы действительно должны уезжать, - сказала я. Если я продолжу говорить, быть может, она немного задержится. Я не могла поверить, что хочу этого. - Скоро выпадет снег. А зима при дворе короля Дерриса покажется долгой.
   Она улыбнулась и взялась за ручку двери. Несмотря на улыбку, она выглядела печальной. Это выражение я знала, поскольку сама долго носила его.
   - Подождите... испа... вы однажды сказали, что видели меня в одном из своих видений. О чем оно было?
   Она долго молчала. А когда, наконец, открыла рот, я подняла руку.
   - Нет. На самом деле я не хочу знать. Иногда знание приносит только тьму.
   - Ты мудра, Нола, - сказала Нелуджа, - и ты сильная. Эти вещи - скала, по которой текут все потоки.
   Она протянула руку Удже.
   - Идем, - сказала она. Уджа издала трель, встопорщила перья и осталась рядом со мной. - Уджа? - Но птица только просвистела пять нисходящих нот.
   Нелуджа сказала ей что-то тихое и нежное на родном языке.
   - Кажется, - произнесла она, - Уджа еще не готова тебя покинуть.
   - И вы ее оставите?
   Последняя улыбка, на этот раз широкая, очень похожая на улыбку Земии.
   - Это Уджа. Она моабе, испа и нечто большее. А кроме того, это хорошо, - добавила она, открыв дверь, - потому что птицы и ящерицы - не друзья.
   Я почти засмеялась.
  

***

  
   Через день после отъезда Нелуджи из Сарсеная в мою дверь постучал Силдио.
   - Да, - немного сердито сказала я. Я устала, несколько недель не покидала комнату и даже до этого выходила во двор лишь раз или два, по ночам, чтобы меня никто не видел. Лаиби была слишком тихой, и я пыталась найти в себе силы о ней беспокоиться. Уджа и Борл огрызались друг на друга, и меня раздражало, что они развлекаются без меня. А теперь еще этот стук - какой-то посетитель собирается прервать мое хрупкое уединение.
   - Госпожа, - странным глухим голосом позвал Силдио, - с вами хочет кое-кто встретиться. Это провидец, которого король вызвал несколько недель назад.
   Я встала и разгладила юбку. "Зачем? - подумала я. - Зачем этот провидец ко мне пришел? Уж точно не потому, что ему приказал король Деррис. Чтобы позлорадствовать? Из жалости? Какая разница... я все равно этого не вынесу. Черные глаза, которые видят Иной мир, когда мои собственные больше этого не могут".
   Я открыла дверь.
   - Нола, - сказала Грасни. Грасни с короткими пышными кудрями, в платье, которое ей не шло. - Нола, мне так жаль. - Она протянула руки, и я расплакалась.
  

Глава 45

   Грасни напомнила мне о том, насколько я сломлена. Не специально - она лишь хотела меня исцелить.
   - Ты должна выйти из этой комнаты. Я настаиваю. Только посмотри! Собака, гигантская птица, ребенок и ты. Идите со мной. Немедленно. Все.
   - Нет. - Мой голос дрожал. Кажется, он дрожал с тех самых пор, как она вернулась несколько недель назад. - Только не днем. Люди знают, кто я, а тебе надо вести уроки. Прорицать. Поэтому нет.
   - Да. - Она вставила мне в волосы две заколки с бабочками. Пару дней назад она обрезала мою косу: мы обе взвизгнули, когда коса оказалась у нее в руке, и теперь за моими ушами поднималась непокорная копна волос. - Люди знают, кто ты, и так должно быть. Ты госпожа Нола. Да, у меня в школе занятия, но ты можешь пойти со мной.
   - Грасни, я даже не знаю... - Но я пошла. На руках я держала Лаиби. За нами скакал Борл. Уджа дошла до двора провидцев, сделала три неуклюжих шага и взлетела над деревьями.
   Я медлила. До сих пор нам встретилось лишь несколько стражников, и я умудрилась не попасться им на глаза, но двор был полон учеников - почти все они вернулись. Ученики, которые когда-то были моими.
   - Король Деррис не захотел бы, чтобы я шла дальше.
   Грасни скривилась. Я вспомнила, как в такие моменты ее веснушки удлинялись и сливались. Так было и сейчас.
   - Король Деррис предпочел бы, чтобы деревья не цвели, а то они отвлекают нас от серьезных размышлений об Узоре. Он бы и котят запретил, если б мог, и вкусную еду. Но он не может, как не может запретить тебе гулять по двору.
   - Грасни...
   Она посмотрела на меня, теперь не кривясь и не улыбаясь. Так серьезно, что у меня на глаза навернулись слезы.
   - Всего несколько шагов, Нола. Выйди на дорожку, почувствуй ветер.
   Она взяла меня за руку, и мы пошли. "Под деревья, - думала я, - отведи меня под деревья". Я бы могла спрятаться под листьями, рыжими, алыми и золотыми.
   Но нас заметили прежде, чем мы туда добрались. Один из учеников, Дрен, окликнул меня по имени. Он мчался ко мне от лужайки, где только что играл. Когда он меня обнял, я попятилась и стиснула Лаиби так, что она вскрикнула.
   - Госпожа! - Дрен уткнулся в складки моего платья. - Король говорил, вы не вернетесь, но я знал, что это неправда, пусть даже он король...
   Я отвела его руки. Взяла за подбородок, слегка вздернула, глядя на черные кудри, и попыталась улыбнуться. Это у меня получилось, но заговорить я не смогла.
   - Дрен, - сказала Грасни. - Госпожа Нола больше не придет, если ты будешь так на нее набрасываться. Уходи. Возвращайся к остальным, иначе я велю тебе расставлять учебники.
   Он улыбнулся мне, повернулся и убежал. Другие ученики тоже отправились назад. Те, что были постарше, оборачивались и глазели на меня через плечо. "Конечно, - подумала я. - Хорошо еще, что они не кричат".
   - Мы достаточно погуляли, - сказала я.
   - Хорошо, - ответила Грасни. - Скоро мы начнем ходить дальше.
   Но я не стала. Иногда я спускалась на главный двор и подходила к воротам. Один раз вышла наружу, но дошла только до фонтана. Дрожь в моем голосе и ногах никуда не делась.
   Грасни перестала советовать мне гулять, но навещать продолжала. Она приносила сладости и фрукты от Деллены, давала книги, которые я не читала. Она говорила со мной о невинных вещах (ранние заморозки, узлы, которые появлялись у нее в волосах в ту же минуту, как она переставала их расчесывать), а иногда просто молча сидела рядом. Я хотела говорить о другом. Я хотела рассказать ей все, начиная с матери, которая положила в руку Хозяйки мешочек монет, и заканчивая тем, как я размешивала котел, задыхаясь от запаха плоти, волос и костей Селеры. Я хотела спросить: "Ты все еще любишь Силдио?" и "Как госпожа Кет?" Я хотела услышать ответы. Но почти не говорила даже теперь, когда могла.
   Так было до одного холодного утра, когда Грасни поднялась, чтобы уходить.
   - Силдио сказал мне, что произошло с Мамбурой и Раниором. А что с остальными? Что с ними было после холма? - Внезапно я захотела это узнать, хотя вряд ли понимала, почему.
   Она нахмурилась - задумавшись, не разозлившись.
   - Король Халдрин лежит в королевских гробницах, - медленно ответила она. - Бардрем - в могиле простолюдинов за северной стеной. Я сказала, что ему полагаются более достойные похороны, учитывая, что это он привел короля Халдрина на холм. И другие думали также, но новый король не согласился.
   Она замолчала. Посмотрела на меня почти просительно.
   - А Телдару?
   Она прочистила горло.
   - Король Деррис велел сжечь его за городом. Приказал собрать пепел в ящик и оставить в доме вместе с другими...
   До сих пор я видела, как она подыскивает слова, только в ночь, когда она просила меня о прорицании.
   - С Мамбурой, - сказала я, - с Раниором. С Селерой. Лаэдон умер по-настоящему, поскольку его воссоздавал один Телдару. Но другие еще живы - их воссоздавала и я. - Я перевела дух. - Деррис знает, что они не могут умереть, пока я жива. Он не хочет, чтобы они были рядом с замком. Так что и Телдару в том доме... да, это идеальное место. Оно и раньше было гробницей.
   Я не знала, зачем говорила все эти вещи, и не знаю сейчас. Они жили во мне, дожидаясь подходящего момента, чтобы меня удивить, как прежде удивляла ложь.
   - Я слышала, он пытался сжечь и их, - поспешно сказала Грасни. - Но ничего не получилось. Их кожа слегка расплавилась и только. Они продолжали моргать. Поэтому он потушил огонь и велел унести их. Я не должна тебе рассказывать - наверное, это слишком тяжело...
   - Нет. - Я улыбнулась. - То есть да, но не беспокойся...
   Грасни молчала, но я видела, что она хочет сказать что-то еще.
   - Нола, - наконец, произнесла она, - когда я вернулась, когда сказала, что мне жаль, ты ведь понимаешь, что я имела в виду? Я просила прощения за то, что сбежала от тебя. За то, что рассказала госпоже Кет. Что ничего не поняла.
   Я покачала головой.
   - Как ты могла? Это был кошмар. Такое лучше не понимать. Но да, я знаю, что ты имела в виду.
   Она задержалась в дверях, и я поторопила ее, спросив, что подумает Силдио, а потом засмеялась, увидев, как она покраснела. Грасни ушла, и я прислонилась к двери. Я смотрела на маленький робкий огонь в очаге, на тени, которые падали на спящего пса и ребенка.
   Птица, однако, не спала.
   - Уджа, - сказала я, - мы идем гулять.
  

***

  
   Северные ворота были гораздо меньше остальных. Над их приземистыми башнями не развевались флаги, двери висели криво. Я приложила руку к неровному краю створки, глядя на зимний свет и замерзшую землю, на насыпи по обе стороны дороги. Я знала, что холмы покрыты снегом. Возможно, под одним из них лежала моя мать и некоторые ее дети; лежала Ларалли, которую я до сих пор видела во сне. Все умершие простолюдины Сарсеная, рядом друг с другом, безымянные.
   Я покинула город. Казалось, что следующий шаг приведет меня к замку, что Телдару вернет меня назад, пусть даже сам он мертв. В конце концов, другие части проклятия остались. Но я шла и шла, а голова кружилась от просторов и порывов ветра, когда мимо пролетала Уджа. Я остановилась, увидев холм с недавно взрытой землей. Земля была жесткой, холодной, рыжей глиной, и лишь одно место светилось ярко-розовым. Я присела и увидела красный фрукт, очищенный и вырезанный в форме длинной конусообразной раковины. Я прикоснулась к нему и почувствовала твердые крупицы сахара. Сжала кулак, и ногти вонзились в ладони.
   "Кто оставил это для тебя, Бардрем?", подумала я, а потом в голове осталось только его имя. Я пыталась вспомнить все его возрасты и имена, все слова, которые он прятал на бумаге и вырезал на жареных картофелинах, но эти попытки лишь отдаляли его. В груди горели слезы, но я не плакала. Уджа провела клювом по моим волосам и заворковала; я разжала кулаки и толкнула ее. Она вперевалку отошла к дороге и встала. Когда я присоединилась к ней, она вновь взлетела, будто указывая путь.
   Той ночью я беспокойно вертелась под одеялом; мне снились какие-то обрывочные фрагменты, которые я забывала, как только просыпалась. Я спала, открывала глаза и снова засыпала, и так до середины ночи, когда внезапно села на кровати, задыхаясь, словно собиралась закричать. Борл и Лаиби спали. Уджа сидела у очага, поглядывая на меня.
   - Уджа, - сказала я. - Прости за вечер. Если ты злишься, оставайся здесь, но мне надо сходить кое-куда еще.
  

***

  
   Я вышла через задние ворота - конечно, ведь была ночь, и мое лицо скрывал капюшон плаща, а ноги находили путь без подсказок разума. Уджа взлетела, как только мы вышли из замковых стен, я была одна (не считая Борла), и только тогда мой ум велел ногам: вперед.
   В городе было много пожарищ; в те ночи, когда мы с Телдару шли мимо них, я почти ничего не видела. Я проходила мимо домов и лавок без крыш, мимо зданий, разрушенных до самого основания. Черные груды камней, покореженный металл. Все это его дела, и мои. В руке я держала лампу.
   Дом выглядел также, не считая того, что теперь ограду украшали голубые и черные траурные ленты. Уджа сидела на воротах; увидев меня, она скользнула к мостовой и вставила клюв в замок. Он со щелчком открылся. Ворота слегка скрипнули, я огляделась, но улица была пуста.
   Уджа посмотрела на меня, когда мы встали у входной двери.
   - Ну? - сказала я. - Что? Чего ты ждешь?
   Конечно, я знала, чего - мне даже не нужно было смотреть в теплый янтарь ее глаз. Однако я посмотрела и улыбнулась.
   - Это правильно. Это то, что я должна сделать. Пожалуйста, помоги мне - ты ведь так хорошо это умеешь.
   Она открыла дверь, и мы скользнули внутрь.
   Запах был таким отвратительным, что меня затошнило. Пахло хуже, чем прежде - или, быть может, тогда я к нему просто привыкла. Я вытерла слезящиеся глаза и подняла лампу. Все выглядело по-старому. Впрочем, на полу рядом с входной дверью стоял ящик - небольшой, сделанный из черного дерева. "Они не внесли его внутрь, - подумала я. - Поставили здесь и захлопнули дверь".
   Остальных подняли наверх. Я думала, произошло ли это при дневном свете, собрались ли люди посмотреть, как солдаты несут Мамбуру и Раниора по тропинке, выложенной стеклом. Они лежали в комнате с зеркалом: Мамбура - рядом со шкафом, где хранились ножи, Раниор - рядом с клеткой. Их кожа почернела и была покрыта ярко-розовыми пузырями. Волосы Раниора сгорели, и теперь их головы были безволосыми. Я попыталась это представить: чудовищные герои на погребальном костре, их плоть обгорает, вздувается пузырями, но не исчезает, а глаза глядят сквозь пламя. Король Деррис кричит, велит погасить огонь, вытащить их и принести сюда, где началась их проклятая вторая жизнь. Я подумала: "Они умрут, если умру я, но когда они горели, я ничего не почувствовала. Это нечестно".
   Селера сидела у стены напротив двери. По сравнению с героями она выглядела ухоженной и чистой. Кто-то аккуратно разложил ее платье. Волосы были причесаны, хотя, возможно, я лишь вообразила это. Она моргала. Ее молочно-зеленые глаза блестели.
   Лаэдона здесь не было, как не было и в других комнатах. Возможно, его сожгли, когда в те первые дни после холма Раниора я сказала королю, что он умер, потому что умер Телдару. Возможно, все видели, как его кожа плавится в огне, и чувствовали облегчение и отвращение.
   Я поставила черный ящик на пол. Несколько секунд смотрела на него, а потом открыла.
   Я воображала, что только посмотрю, подумаю: "Вот он", и на этом все кончится. Но когда я увидела черный и белый пепел, который когда-то был Телдару, мне стало ясно, что одного взгляда недостаточно. Я опустила в него пальцы. Провела рукой туда-сюда, и пепел забился под ногти.
   "Телдару, - думала я, - Телдару, - снова и снова, и каждый раз, слыша в голове его имя, чувствовала прилив ярости. - Это я должна была разорвать тебе горло. Вонзить тебе в грудь кинжал. Но все оказалось не так, и я даже не увидела твоих глаз, когда ты умирал".
   Мои пальцы нащупали кость. Я вынула ее, и с моих рук осыпался пепел. Маленькая костяшка пальца - теперь я разбиралась в таких вещах. Я держала ее на ладони и смотрела так напряженно, что боковое зрение сузилось, словно я входила в Иной мир.
   Всего лишь маленькая белая косточка. Но ее хватит.
   Я стиснула кость в кулаке и улыбнулась.
  

***

  
   Я не рассказывала Грасни, что воссоздаю Телдару. Она бы этого не позволила. Заперла бы меня в комнате и сожгла дом до самого основания. И была бы права. Я это знала, а потому уходила в ночи, пробираясь по спящему городу. Я знала, что поступаю неправильно; это пугало меня при свете дня и ночью, по дороге в дом. Но когда я оказывалась в комнате с зеркалом, когда делала мелкие, быстрые порезы на руке, бедре и даже на груди, то чувствовала лишь голод.
  

***

  
   С ним я не торопилась. Я была внимательна. Миновала зима с ее метелями и порывами ветра, а я едва ее заметила. Мне сказали, что летом у королевы родится ребенок, и на секунду я подумала, что королева - все еще Земия, и что они с Халдрином будут счастливы.
   Я совершенно потерялась.
   - Ты снова засыпаешь, - однажды вечером сказала Грасни. Было не поздно, но уже начинало темнеть.
   - Мм, - я выпрямилась на кровати. Она учила меня игре с деревяшками разной длины, украшенными символами. Резьба выглядела очень изящной, но даже спустя несколько часов объяснений я не понимала правил.
   - И выглядишь ужасно. Ты вообще спишь?
   Я протерла глаза, которые наверняка были красными.
   - Не очень. У меня... кошмары. И Лаиби сейчас плачет больше. - Немного лжи, немного правды. Ничего не изменилось и не изменится никогда.
   Словно поняв мои слова, Лаиби начала плакать. Она лежала на животе, подтягивая ноги и безуспешно пытаясь подняться.
   - Она такая несчастная, - сказала Грасни. - Такая больная.
   - И никогда не будет здоровой, - ответила я. - Она всегда будет такой, из-за меня.
   Мой голос был ровным, но Грасни быстро сказала:
   - Я не имела в виду... прости за эти слова. Если бы не ты, она умерла.
   - Есть вещи и похуже смерти, - ответила я. Я смотрела в лицо Лаиби, но видела Телдару.
  

***

  
   Я воссоздала его кости. Вернула мышцы, сухожилия и те блестящие, тяжелые части, которые ими связывались. Я вернула его нос, щеки, глаза и рыжеватую щетину. Я воссоздавала дороги, холмы и небеса.
   В конце концов я потеряла терпение. В пахнувшем цветами воздухе таял снег. Утратив покой, я несколько раз ходила туда днем. Это было опасно, поскольку люди могли заметить меня у ворот. Меня и птицу, чья островная яркость подсказала бы им, кто я, даже если мое лицо не было им знакомо. (Силдио говорит, что в городе рассказывают истории о птице и обо мне. Истории о холме Раниора, о дворцовом дворе и городских улицах - истории, которые завораживают или пугают детей).
   Один раз у забора стояла группа девушек. Они шептались и хихикали. Одна их них вышла вперед и коснулась железного прута (траурные ленты давно исчезли); все взвизгнули, развернулись и побежали прочь.
   Я закончила его при солнечном свете. Я пыталась сдержаться, хотела, чтобы в тот момент была ночь, но не могла спокойно сидеть в замке. Я ходила взад-вперед по комнате, потом по коридору, до тех пор, пока Силдио не воскликнул, что у него кружится голова.
   - Идите, госпожа! - сказал он. - Идите, прогуляйтесь и успокойтесь.
   Так я и сделала. Я велела Борлу оставаться с Лаиби, свистом подозвала Уджу и вышла из ворот.
   "Сегодня, - думала я с каждым шагом. - Это будет сегодня".
   Я поднимала его до тех пор, пока не усадила. Сунула руки ему подмышки и тянула по полу, в конце концов затащив в золотую клетку. Закрыла дверь и заперла на ключ, который висел в шкафу с ножами. Опустилась на колени, провела кончиком самого тонкого ножа под ногтем большого пальца и смотрела, как собирается кровь, а потом вгляделась в паутину своей кожи - в свой Узор, похожий на круги на водной глади пруда. Я подняла глаза и посмотрела в его, закрытые.
  
   Я падаю на податливую землю его Иного мира - и моего, поскольку его создала я. Здесь всего один Путь, и он неподвижен. Я хватаю его и раскрываюсь. В него втекает моя сила. Он наполняется, дрожит и превращается из черного в серебристый. Это все, что мне нужно, но я медлю. Я поднимаю руки, смеюсь, и моя сила, мой голод втекают в пространство его оживших небес.
  
   Я все еще стояла на коленях. Протерла глаза, пытаясь скорее избавиться от черных мушек.
   Сперва я увидела его очертания: широкие плечи, овал головы с ежиком волос. Потом появились тени бровей, впалые щеки и ключицы. И, наконец, глаза.
   Они открылись. Они были карими с полупрозрачным белым слоем. Они блуждали - широкие, невидящие, - и моргали. Уджа за моей спиной издала длинную тихую трель.
   Я приблизилась и ухватила прутья решетки.
   - С возвращением, любимый, - проговорила я.
  

Глава 46

  
   Я была больна.
   Ночь за ночью я уходила в дом. Я садилась у клетки и смотрела на Телдару до тех пор, пока не слепла сама. Бродила по коридорам и сидела на кухне. Иногда я брала в руки темную косу с белой прядью и красной лентой, все еще лежавшую на столе. Меня так трясло, что я открывала рот, чтобы зубы не щелкали и не прикусывали язык. Я дрожала даже в замке.
   - Ты только сейчас начинаешь это чувствовать, - сказала Грасни, держа мои руки в своих. - Все, что с тобой происходило - это как медленный яд. Но скоро все кончится. - Она стиснула мои ладони и попыталась улыбнуться.
   Последний раз, когда я была в доме, шел теплый ароматный дождь, но я так замерзла, что едва переставляла ноги. Уджа несколько раз спускалась, щелкая и щебеча. Однажды она ухватила прядь моих волос, и боль слегка меня отрезвила, но лишь на краткое время.
   С тех пор, как я восстановила Телдару, прошло три недели. Я считала дни, составляя из обрезков ногтей на кухонном столе ряды маленьких дуг. В последний день мне понадобилось очень много времени, чтобы добраться туда из комнаты с зеркалом, и руки отказались мне подчиниться: они смахнули ногти со стола, и Уджа недовольно вскрикнула.
   - Знаю, - сказала я, стуча зубами. - Скоро мне станет лучше.
   Когда я покидала дом, дождь продолжался. Теперь он был сильнее: я не видела домов, только булыжники мостовой под ногами. На миг я пожалела, что рядом нет Борла, который оставался в замке с Лаиби. Я на кого-то наткнулась, тот вскрикнул и оттолкнул меня. Я упала. Дождь превратился в ливень; он давил на меня до тех пор, пока я не завалилась на бок. Подтянув колени к подбородку, я подумала: "Я не усну. Я найду Бардрема... Рудикол не заставит его сейчас работать". Но я не шевелилась. Я лежала под дождем и исчезала.
   Очнулась я в кровати, мокрая от пота. Попыталась скинуть одеяла, но мои руки не двигались. Рядом кто-то говорил, но я почти ничего не слышала. Здесь и там, жар и озноб. В какой-то миг я почувствовала нос Борла, который тыкался мне в ладонь. В другой услышала пение Уджи. Но перед глазами была только тьма.
  

***

  
   - Нола, ну же, давай, посмотри на меня. Я вижу, ты пытаешься.
   Лицо Грасни возникало и пропадало. Ее веснушки в свете очага казались чернильными кляксами. Она похудела и выглядела испуганной.
   - Грасни. - Мой голос казался горячим, как кожа.
   - О, - произнесла она и опустила голову. Ее слезы капали и расплывались на покрывале.
  

***

  
   Тогда, под дождем, меня нашел Силдио. Не обнаружив меня утром в комнате, он встревожился. Когда я не вернулась к обеду, он вывел Борла к лестнице во внутренний двор.
   - Ищи ее, - приказал Силдио. И Борл нашел.
   Король Деррис заявил: в том, что Узор продолжает причинять мне страдания, есть смысл. Он велел Грасни проводить со мной меньше времени. Когда она отказалась, он обещал, что вызовет другого, более покладистого провидца, но ученики так расстроились, что он передумал и разрешил ей остаться (некоторые из них были выходцами из богатых семей, делавших королевству щедрые подарки).
   Обо всем этом я услышала, когда начала поправляться. Но до конца я так и не выздоровела: даже спустя месяцы я не могла дойти до конца коридора, не задохнувшись. Ноги ломило, голова болела часто и так сильно, что даже самый тихий плач Лаиби казался скрежетом по металлу. Однако телу стало лучше.
   И больше ничему.
   - Ты перестала смеяться, - сказала Грасни. Начиналось лето. Королева, которую я никогда не видела, вот-вот должна была родить.
   - Я не замечала, - ответила я.
   Она нахмурилась:
   - Я ведь очень веселая. Если я не могу тебя рассмешить, никто не сможет.
   Я не ответила. Я вплетала ленты в волосы Лаиби - красные белакаонские ленты, вышитые синими ракушками. Ее глаза следовали за моими руками, которые брали ленты и вплетали их в ее кудри.
   - Нола, - сказала Грасни тише и мягче. - Может, тебе будет лучше, если ты обо всем со мной поговоришь? Я тебя не просила, думала, ты сама все расскажешь, если захочешь, и я обязательно выслушаю. Я хочу, если это тебе поможет.
   - Спасибо, - ответила я. - Ты замечательный друг. Но нет, это не поможет. Это не то, что мне нужно. Не волнуйся, - добавила я, когда она раскрыла рот. - Я обязательно скажу, когда сама во всем разберусь.
   Через несколько дней она пришла ко мне после полудня. Силдио постучал, они вошли вместе, а я села на кровати.
   - Ты ведь должна быть в школе, - сказала я.
   Она улыбнулась и переложила из одной руки в другую пачку бумаги.
   - Я зашла на минуту. У Силдио возникла идея, и мы хотим тебе рассказать...
   Он кивнул. Он тоже улыбался.
   - Какая идея? - спросила я.
   Он вышел в коридор и вернулся с высоким, узким столиком. Поставил его под моим высоким, узким окном и вышел вновь. На этот раз в его руках был стул.
   - Хотите заставить меня учиться, - сказала я.
   Грасни рассмеялась.
   - Не совсем. - Она положила бумагу на стол. Силдио достал из сумки чернильницу и перо и поставил рядом.
   - Это была его... в общем, Силдио подумал...
   - Может, Силдио сам расскажет? - спросила я и внезапно вернулась в другую, меньшую комнату с ведром в углу, где король Халдрин ставил у грязной постели стул. "Пусть скажет сама", произнес он тогда Телдару.
   - Я подумал, - ответил Силдио, - если вы не хотите говорить, что вас беспокоит, может, вам об этом написать? Это и проще, и более личное, если вам так хочется.
   Я покачала головой.
   - Вряд ли...
   - Нола, - сказала Грасни своим самым строгим голосом, от которого я обычно улыбалась. На этот раз улыбки не было. - Ты должна от этого избавиться. Это желчь, яд, помнишь? Тебя должно вырвать, прямо здесь. Ты должна выплеснуть все на бумагу. Обещай, что попробуешь. Обещай.
   Ее лицо и шея покрылись красными пятнами. Они с Силдио смотрели на меня до тех пор, пока я не вздохнула и не поднялась с кровати.
   - Хорошо, - ответила я. - Я попытаюсь.
   И я пытаюсь.
  

***

  
   Сейчас весна. С тех пор, как Борл отыскал меня под дождем, миновал год. Год, или почти год, сидения за этим столом. Кипы бумаги и ручьи - реки чернил (взятые из школьных запасов).
   Но яд до сих пор во мне. И будет всегда, пока я живу.
   Весь этот год я не возвращалась в дом, но его стены окружают меня все равно. Когда я смотрю в большие глаза Лаиби, то вижу глаза Селеры, Мамбуры, Раниора. Телдару. За их глазами - картины. Где-то там, под тонкой обгоревшей плотью, скрываются чувства.
   Я давно знаю, что должна сделать. Я игнорировала это знание, отрицала его. Но теперь история написана, и я уверена - у нее только один конец.
   Очень скоро я отложу перо. Сейчас вечер. Грасни рассказывает ученикам об инструментах прорицания (зерна, палочки разноцветного воска, который плавится в теплых пальцах). Я возьму Лаиби и отправлюсь во двор прорицателей. Я пройду к школе под цветущими деревьями и поднимусь по старым скошенным ступеням. Когда я появлюсь в дверях, Грасни удивится. Может, даже обрадуется, потому что я так давно не выходила из своей комнаты.
   Я улыбнусь ей и удивленным ученикам.
   - После уроков, - скажу я, - приходи в рощу. Я должна тебе кое-что рассказать и отвести в одно место в городе.
   Я сделаю это, потому что моя история окончена.
  

ЭПИЛОГ

  
   Свои записи Нола завершила весной. Сейчас конец осени. Мне понадобилось много времени, чтобы продолжить их, хотя я знала, что должна. И очень хотела.
   Я читала это два месяца. Я носила с собой столько страниц, сколько могла удержать, не уронив; читала во дворе или в той комнате, где она жила, когда мы были ученицами. Когда я только вернулась в город, король Деррис предложил мне комнату получше и побольше, но я отказалась. Мне нравится эта комната. И всегда нравилась.
   У меня не получится так, как у нее. Я понятия не имела, как она пишет, пока не начала читать. Поначалу я очень расстроилась. Эти записи не похожи на ее речь. Они больше напоминают поэзию, стихи Бардрема. Она бы посмеялась над моими словами. Но чем дольше я читаю, тем больше слышу ту Нолу, которую знала, и это причиняет боль.
   Где-то она описывала мое платье как облако оранжевой пыли. Я так расхохоталась, что Силдио повернулся в постели и спросил, почему я смеюсь, но к тому моменту я уже плакала.
   Я обязана это сделать, поскольку, наконец, дочитала. Она бы этого ждала.
   Попробую сделать так, как делала Нола: написать несколько слов, которые подтолкнут меня дальше. И эти слова будут такими: на закате мы встретились в роще.
  

***

  
   После урока Дрену захотелось со мной поговорить. Я торопилась, но он не обращал внимания, поскольку я часто бываю нетерпеливой. Когда, наконец, я его выпроводила, небеса уже были оранжево-алыми.
   - Прости, - сказала я ей. Она сидела под самым низким деревом. - Может, нам лучше пойти завтра?
   Она улыбнулась. Ее волосы украшало множество заколок, которые я воткнула в них чуть раньше, но платье было другим. Красивое, фиолетовое, с кружевами вдоль ворота. Она всегда умела выбирать одежду, о чем напоминала мне каждый раз, когда видела, во что я одеваюсь.
   - Нет, - сказала она. - Мы пойдем сейчас. Нам понадобится лампа.
   Я не боялась и не тревожилась. Месяцами я пыталась вытащить ее из комнаты и теперь чувствовала облегчение.
   Мы вышли из замка. С нами, конечно, бежал Борл. Где-то над головой летела Уджа. Лаиби, которая достаточно подросла, чтобы сидеть на бедре Нолы, до сих пор выглядела слабой и больной. Однако ее волосы были очень красивы: густые и темные.
   - Что ты хотела мне сказать? - спросила я по дороге.
   - Позже, - ответила она. - Когда придем.
   - Куда?
   - Увидишь.
   - Нола!
   - Грасни!
   Я не видела ее счастливой с тех пор, как мы были детьми, и не волновалась.
   Мы остановились у железной ограды. Я глянула сквозь прутья, увидела то, что было за ними, и хотя никогда не бывала в этом доме, сразу поняла, куда мы пришли.
   - Почему мы здесь? - спросила я. Она не ответила. Уджа слетела вниз, открыла ворота, а потом и дверь в дом. Они действовали очень слаженно - птица, собака и Нола. Дверь еще не открылась, а мне уже стало нехорошо.
   Она лучше описывала запах. Меня едва не вырвало. Когда мы добрались до верхней ступени лестницы, я смогла взять себя в руки. "Это как сыромятня, по соседству с которой я жила в детстве", говорила я себе.
   Но когда она открыла следующую дверь, я упала на колени. Запах был сильнее, и здесь я увидела тех, о ком так много слышала и думала, что могу их себе представить. Я ошибалась. В двух почерневших телах с трудом можно было узнать мужчин. Женщина казалась еще страшнее, потому что это была Селера - гниющая, осевшая Селера в платье, которым бы восхитилась Селера живая.
   От всего этого мне уже было плохо. Но когда я посмотрела на клетку и увидела, кто в ней сидит, то выбежала из комнаты и помчалась по коридору. У двери с синей стеклянной ручкой мои ноги вновь подогнулись.
   Нола присела рядом.
   - Когда ты его воссоздала? - спросила я.
   - Той весной, - ответила она.
   - Когда была больна.
   - Да. Я должна была, Грасни. Я с ним не закончила. Но я не возвращалась сюда целый год, пока все это писала.
   - Тогда зачем ты привела меня сюда сейчас?
   В ее глазах, ставших чернее обычного, блестели слезы.
   - Потому что я закончила писать и знаю, что должна сделать. И я должна сказать тебе об этом, потому что ты мой самый лучший друг.
   - А что ты собираешься сделать, Нола? Деррис уже пытался их сжечь, и это не сработало. - Не знаю, почему я так злилась. Может, потому, что она скрыла от меня эти ужасные вещи. А может, потому, что знала - ее ответ еще страшнее.
   - Да. Они не умрут, пока жива я.
   Она взяла меня за руку, но я стряхнула ее.
   - Ты знаешь, я знаю, мы обе знаем. Просто скажи, что ты хочешь сделать, потому что я этого не понимаю.
   Она вновь взяла меня за руку.
   - Я хочу умереть.
   На этот раз я не побежала. Я встала, спустилась с лестницы и вышла из дома. Остановилась у закрытых ворот, где сидела Уджа. Была ночь, и ее перья казались темнее обычного.
   Я слышала, как Нола идет по стеклянным камешкам тропинки, но не повернулась.
   - Возвращайся, - сказала она. - Нам надо о многом поговорить.
   - Я туда не вернусь.
   - Тогда идем со мной. Есть еще одно место.
   - Там также пахнет? - спросила я.
   На секунду она закрыла глаза. Потом посмотрела на меня и сказала:
   - Пожалуйста, идем.
   Мы шли улицами и аллеями, где я никогда не бывала. Она много говорила, возможно, потому, что молчала я. Помню ее голос на этих тихих улицах, но мало что помню из ее слов. Она жалела, что я не была знакома с Бардремом, потому что тогда я бы тоже могла посмеиваться над его стихами (хотя мне, по ее словам, они бы, наверное, понравились). Она говорила о видении Халдрина, в котором он плакал, и его слезы, упавшие на землю, превращались в цветы. Она сказала, что платье Селеры, которое было на ней в тот последний день, самое великолепное творение из ткани и нити, и это сделало Селеру еще более невыносимой.
   Нола остановилась перед грудой камней. Мы были в нижнем городе. Я тоже встала, и мои ноги погрузились в грязь до самых щиколоток.
   - Я думала, это место не будет вонять, - сказала я.
   Она рассмеялась чистым смехом Нолы и начала пробираться по мусору.
   - Наверное, его разрушили во время пожаров и драк, - сказала она. - Я этого не знала, но не удивлена.
   - Где мы? - спросила я.
   - Нам чуть дальше. - Как всегда, вопрос без ответа. Мы шли, и я держалась за ее юбку, как девочка, переходящая реку - правда, она тоже держала ребенка.
   Мы вышли на открытое пространство, залитое ярким лунным светом. Вокруг лежали остатки стен - камни и доски, - а впереди стояло дерево. Одинокое маленькое дерево с тонкими ветвями и четырьмя маленькими листьями.
   - Я знаю, где мы, - сказала я. - Ты мне об этом рассказывала. Это дерево Игранзи.
   Нола села, прислонившись спиной к стволу. Лаиби она положила на землю, заросшую мхом. Уджа села на самую верхнюю ветку, и все дерево задрожало. Борл лег, опустив голову на колени Нолы.
   - Посиди с нами, - сказала она мне. - Это то самое место.
   На мгновение я увидела в ней и госпожу, и женщину, и друга, но от всего этого она начинала удаляться - в том числе и от меня. Я села, коснувшись своими коленями ее.
   - Не надо, - сказала я. - Давай вернемся в замок. Ты поспишь - я попрошу Деллену сделать для тебя настой, который она продает за золото. А завтра мы поговорим.
   - Лучше сейчас, - ответила она.
   И мы немного поговорили. Она спросила о Силдио, я покраснела, и она увидела это даже в темноте.
   - Знаю, вы будете счастливы, - сказала она.
   - Но помни - теперь мы согласны с белакаонцами в том, что Узор не устанавливается раз и навсегда. Твое видение не обязательно правда.
   Она улыбнулась.
   - Я знала, что ты будешь счастлива.
   - Мы можем уехать, - сказала я чуть позже. - Ты не уверена в самой возможности, но мы можем попробовать. Можем уехать куда-нибудь далеко, к восточным горам, или в какой-нибудь город в Лорселланде. Мой брат расскажет, где...
   Она просто смотрела на меня. Даже не качала головой.
   - Ладно, если ты воссоздала героев и Лаиби, но не можешь сделать так, чтобы они умерли, то, может, попробую я? Почему бы мне не расплести их Пути?
   - Грасни, - сказала она терпеливо, будто говорила с Дреном. - Вспомни, как ты себя чувствовала, когда увидела мои Пути. Нет. Это было бы ужасно. Это бы тебя изменило и, вероятно, даже не помогло.
   На это я ничего не сказала.
   Мы обе молчали, когда небо начало светлеть. Я немного поспала, хотя не собиралась, и она тоже. Наши головы опускались и вздрагивали, как на уроках истории госпожи Кет. Должно быть, я уснула по-настоящему, потому что когда мои глаза открылись в последний раз, начинало светать, и Нола уже не сидела.
   Она стояла, положив руку на дерево. Другая рука гладила кору. Она обошла вокруг ствола, иногда приседая, иногда поднимаясь на цыпочки. А потом остановилась. Порылась там, где встречались две ветви, и когда убрала руку, в ее пальцах что-то было. Лист бумаги, сложенный в маленький толстый шарик. Она развернула его и прочла. Я видела, как она заплакала.
   Но когда она подошла ко мне, ее глаза были сухими, а бумаги не было.
   - Время пришло.
   - Нет. - Бесполезное слово, но я должна была его сказать.
   Она присела передо мной.
   - Не знаю, как они будут выглядеть, когда я умру. Это может быть довольно жутко. Будь помягче с королем, когда приведешь его к ним.
   - Попытаюсь. Но, может, мне придется пару раз его треснуть.
   Она обняла меня. Я крепко обняла ее в ответ. Птица запела (не Уджа - та сидела на верхней ветке, спрятав голову под крыло).
   Мы отпустили друг друга, и Нола встала. Обошла дерево и ступила на деревянные мостки, которых я не заметила в темноте. Дошла до места, где на них упали камни, и вернулась обратно. Подняла Лаиби и положила ее мне на колени.
   - Держи, - сказала она и закусила губу. После этого движения я поверила ей больше, чем после всех ее слов.
   Она свистнула. Уджа подняла голову и скользнула к земле. Нола вернулась на место, где просидела всю ночь. Она дотронулась пальцами до синей головы Уджи, и птица застрекотала.
   Нола подняла руки, и рукава ее платья упали. Борл заскулил, завилял хвостом, и она почесала его за ушами и под челюстью.
   Улыбнувшись, она выпрямила руки и закрыла глаза.
   Уджа провела клювом по ее правому предплечью до самого запястья. Кожа разошлась. Кровь потекла ручьями, слившимися в единый поток. Изящно переступая лапами, птица подошла к левой руке. На этот раз Нола вздохнула, пальцы дернулись. Она открыла глаза и посмотрела на листья, ярко-зеленые в утреннем свете. И осталась такой.
   Я не заметила, что Лаиби перестала дышать, пока не обратила на нее внимание. Борл тоже стих, вытянувшись и положив морду на лапы. Я коснулась его бока, чтобы убедиться, что он не просто уснул. И он, конечно, не спал.
   Ее глаза были большими и карими. Я закрыла ей веки и сидела с ней - со всеми ними, - пока не взошло солнце. Потом встала, перебралась через камни и вышла на улицу. Флаги над замком указывали мне путь домой.
  

***

   Есть многое, что я могла бы рассказать. Особенно о поздней славе госпожи Нолы. Какие это были истории! Она бы посмеялась над ними, нелепо величественными. Истории о телах, упокоившихся в земле, и островной птице, улетевшей из каменного города. Но я не стану.
   Я даже не хочу, чтобы последние слова на этих страницах принадлежали мне. Это должны быть слова Бардрема. Он нацарапал их мальчишкой на листке бумаги, скатал ее в шарик и спрятал в ветвях дерева. Сейчас бумага пожелтела и покрылась коричневыми пятнами - как кольца внутри ствола, сказала бы Нола. Слова стерлись, но их все еще можно разобрать. Я уже прочла их Силдио и ребенку внутри меня, который начинает брыкаться. Я помню эти слова, но все же держу перед собой листок.
  
   Нола, о Нола, красива, сурова,
   Когда ты бросишь взгляд на меня?
   Я поэт, и я повар,
   Ты об этом узнаешь,
   И историю нашу расскажут тогда.
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Н.Волгина "Беглый жених, или Как тут не свихнуться" (Юмористическое фэнтези) | | О.Гринберга "Свобода Выбора" (Юмористическое фэнтези) | | Д.Чеболь "Меняю на нового ... или обмен по-русски" (Попаданцы в другие миры) | | Ю.Меллер "Кому верить?" (Попаданцы в другие миры) | | Н.Самсонова "Запрещенный обряд или встань со мной на крыло" (Приключенческое фэнтези) | | Т.Бродских "Я вернусь" (Попаданцы в другие миры) | | С.Шёпот "Ведьма Вильхельма" (Приключенческое фэнтези) | | О.Гринберга "Чужой Мир 2. Ломая грани" (Юмористическое фэнтези) | | Л.Вайс "Красная Шапочка для оборотня " (Городское фэнтези) | | Д.Сугралинов "Level Up" (ЛитРПГ) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Котова "Королевская кровь.Связанные судьбы" В.Чернованова "Пепел погасшей звезды" А.Крут, В.Осенняя "Книжный клуб заблудших душ" С.Бакшеев "Неуловимые тени" Е.Тебнева "Тяжело в учении" А.Медведева "Когда не везет,или Попаданка на выданье" Т.Орлова "Пари на пятьдесят золотых" М.Боталова "Во власти демонов" А.Рай "Любовь-не преступление" А.Сычева "Доказательства вины" Е.Боброва "Ледяная княжна" К.Вран "Восхождение" А.Лис "Путь гейши" А.Лисина "Академия высокого искусства.Адептка" А.Полянская "Магистерия"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"