Эри-Джет: другие произведения.

Цветы и снега Поднебесья. Общий файл. В процессе.

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Творчество как воздух: VK, Telegram
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Таких, как Адалан, уже почти не осталось. Его называют любимцем Творящих и чудовищем бездны; от него ждут свершений, помощи и беды; его любят, боятся и ненавидят. Но сам он - просто мальчик, и все еще впереди.

   Глава 1. Знамения и проклятия
   (вместо пролога)
  
  
   Начало лета года 613 от потрясения тверди, правый берег Зана, пограничная Умгария.
  
   Великий кнез Умрарии Вадан Булатный объявил войну. Привел объединенное войско племен на границу с Орбинской республикой и встал цепью лагерей вдоль всего полноводного Зана.
   Прошел почти месяц - дичь в округе исчезла, припасы истощились, воины от скуки совсем потеряли голову - но кнез не двигался с места. Не то, чтобы решимость расквитаться с южным соседом за бесчисленные обиды и притеснения совсем покинула владыку умгар, нет. После того, как он объединил под своей рукой многие окрестные земли и провозгласил себя великим, посланным богами, дабы раз и навсегда покончить с господством орбинитов, война стала неизбежной. Да и не зря кнеза Вадана прозвали Булатным - изменить своему слову он не мог.
   Но все же было страшно.
   - Боги любят и берегут Орбин, - говаривал советник владыки, колдун Йенза, и, словно вещий ворон в крылья, кутался в длинный черный плащ, - По своему образу и подобию боги создали орбинитов, дав им силу и власть над прочими племенами. И даже теперь, когда древняя магия почти рассеялась, остатки ее по-прежнему струятся в крови старших семей златокудрых. Неизвестно, чем это обернется, сунься мы с оружием на их исконные земли. Население республики малочисленно, если боги не вмешаются - ты победишь, но если они разгневаются, в войну вступят хранители, победить которых ни одна из человеческих армий не в силах.
   Вадан слушал, угрюмо хмурил брови, а потом топал подкованным сапогом и, набычившись, твердил:
   - Не отступлюсь!
   - Никто не советует тебе отступиться, мой кнез! - отвечал Йенза. - Надо просто выждать. Знамение, подсказка судьбы - вот что нам нужно. Рок сам определит, когда выступать войску.
   Кнез послушался колдуна и стал ждать. Ждал он день, три, неделю, другую, знамение не являлось. А тут еще любимый белый кречет, с которым Вадан никогда не расставался, взмыл в небо и не вернулся. Это уж точно не было хорошим знаком - с древних времен на щитах и знаменах умгар парили соколы. Пропал сокол - жди беды. Другой владыка после такого домой бы поворотил. Но Вадан был как булат упрям и непреклонен - он ждал и верил.
   И вот знамение пришло.
  
   В пятый день месяца Журавля перед самым рассветом дозорные увидели чужака. Одинокий путник шел со стороны вражеской границы прямо к шатрам умгарской дружины. Он казался настолько измотанным и слабым, что никто не стал поднимать тревогу, никто даже не выступил навстречу, чтобы перехватить незнакомца еще до лагеря. Дородный детина-копейщик только сплюнул через бороду изжеванный комок ведьмина листа и лениво зевнул:
   - Не дойдет.
   - Ни меча, ни доспеха - не воин, - отозвался второй дозорный, щуплый и вертлявый, как хорек. Его взведенный арбалет мирно полеживал среди высоких колосьев овсюга. - Но и на селянина не похож, нос задрал что твой кнез, землю-матушку видеть не желает. Гляди, ща навернется.
   Словно подтверждая его слова, чужак запнулся, упал, но тут же поднялся и, шатаясь, как пьяный, побрел дальше.
   - Видал? - арбалетчик радостно хохотнул, - Вот зараза! Прямиком к господским шатрам метит. Идем, встретим.
   - Чего еще ноги мять? Не дойдет.
   - А вот коли дойдет, да вдруг лазутчик? Сотник Тай с тебя шкуру спустит, али сам воевода... Эй, ты! А ну стоять!
   Арбалетчик подхватил свое оружие и рысцой побежал наперерез незнакомцу. Копейщик, ругаясь сквозь зубы, потрусил следом.
   Пойманный лазутчик оказался мальчишкой лет восемнадцати, грязным, ободранным и едва стоящим на ногах от голода. Тонкая хлопковая туника превратилась в лохмотья, босые ноги сплошь покрывали синяки и ссадины, на облупившихся руках еще краснели подживающие солнечные ожоги, а знаменитые золотистые кудри превратились в подобие старой пакли. Но, несмотря на такое плачевное состояние, не признать в юноше орбинита старшей крови было невозможно.
   - Куда прешь?! Сказано: стоять!
   Тощий выставил арбалет, его товарищ в знак поддержки пристукнул по земле древком копья.
   Мальчишка остановился. Голос у него оказался низкий и хриплый, как треск пересохших бревен.
   - Мне нужен командир этого войска.
   - Чего-о? - арбалетчик даже присвистнул, - а в колодки не хочешь, тля орбинская? Да знаешь ли ты, куда приперся?
   Пленник шумно вздохнул, закашлялся и сел, почти свалился, на пятки, упершись руками перед собой. Долго пытался отдышаться, потом медленно поднял голову, посмотрел на дозорных. На потемневшем от солнца и грязи лице светлые глаза казались особенно холодными и злыми, а взгляд их, цепкий, сверлящий, пробирал до дрожи.
   - Я, Нарайн Орс, сын Озавира Орса, отца-вещателя Высокого Форума Орбинской республики, пришел, чтобы говорить с тем, кто ведет эту толпу дикарей, называемую войском, будь то хоть старший полководец Умгарии, хоть сам великий кнез Вадан Булатный. Я буду ждать здесь, а кто-то из вас, недоумки, метнется и доложит. Или неизвестно еще, кто сядет в колодки.
  
   - Орс, говоришь? Сын Озавира-Миротворца?..
   Ради такой новости сотник Тай побежал с докладом к воеводе Ярде-Скородуму, а тот - к самому кнезу Вадану. Вадан призвал верного советника колдуна Йензу, который и присоветовал немедленно посмотреть мальчишку. И вот пленный оборванец вошел в шатер с соколиным стягом и встал на пушистый мизарский ковер перед самим владыкой заклятых врагов своей родины.
   Владыка был высок, статен, и по виду очень силен, хоть и немолод. Он сидел на резном деревянном троне, неудобном и тесном для такого крупного тела, подозрительно щурил темные близорукие глаза и крутил на палец седоватый ус. Колдун, устроившийся за его спиной, напротив, был мал и невзрачен. Он совсем потерялся рядом с великаном Ваданом, тем более, что в разговор не вступал, а только смотрел и слушал, стараясь распознать, беду или удачу принесет умгарам этот непростой пленник. Прочих своих ближних, даже доставившего мальчишку Скородума, кнез из шатра выгнал. Оставил только личного стража, безымянного и безъязыкого.
   - ...а я слышал, Орсов объявили изменниками и всех истребили.
   - Как видишь, не всех.
   Истрепанный и грязный, хуже последнего нищего, пленник держался и говорил так, словно сам был владыкой. Впрочем, так оно и было, если этот сопляк и в самом деле приходился сыном казненному вещателю.
   - Ну и что понадобилось златокудрому Орсу в моем скромном шатре?
   - Месть, - зло прошипел юноша.
   - Месть? - Вадан усмехнулся, - Но я буду убивать. Может быть, мне придется убить твоих знакомых, даже близких и родных. Ты уверен?
   - Уверен.
   Мальчишка едва на ногах стоял, но взгляд по-прежнему оставался холодным, а на лице не дрогнул ни один мускул. Кнезу все больше нравилось его испытывать.
   - Я и тебя могу убить. Прямо сейчас.
   - Можешь. Но точно ли это тебе нужно? Я - наследник старшего рода, меня учили править. Я знаю, где размещены основные силы республики, где и как мобилизуется резерв, знаю, как привыкли воевать наши каратели и покровители, могу указать сильные и слабые стороны укреплений или рассказать, как заставить орбинских торговцев раскошелиться. Думаешь, убить меня - хорошая мысль?
   Вадан и Йенза переглянулись.
   - Бойкий мальчик. - Кнез опять усмехнулся, а колдун одобрительно кивнул. Немного помолчав, владыка умгар продолжил. - Говоришь красиво. Хотя кто не знает, что орбиниты горазды зубы заговаривать. Поклянись именами богов, тогда, может быть, я подумаю, верить тебе или нет.
   Мальчишка покачнулся, на миг зажмурил глаза, но справился.
   - Творящие тут не при чем, кнез, и мы не на ярмарке, чтобы торговаться. Простого слова Нарайна Орса с тебя хватит, а верить или нет - твое дело.
   После таких слов у Вадана зачесались кулаки, только уж больно хлипок был пленник, и без того полудохлый - не прибить бы нечаянно. Пусть пока сопляк покуражится, а сквитаться, если что, всегда можно.
   - Что ж, Нарайн Орс, не терплю я продажных и изменникам не верю. Жди, думать буду, сразу тебя на кол или еще на что сгодишься. А ну, - повернулся он к стражнику, - вышвырни этого сучонка вон, да проследи, чтобы не сбежал куда - спрошу потом.
   Страж было протянул руки, но, наткнувшись на горделивый, полный презрения взгляд пленника, осекся. Юноша повернулся и вышел сам. Вадан, прозванный Булатным, смотрел вслед и удивлялся: ни обиды или раболепства, ни горячечной ярости, ни страха за жизнь не увидел. Непросто с такими воевать, жутко и муторно. Одно хорошо, со времен потрясения тверди по всей земле и даже в Орбине старшей крови лишь капля наберется.
   - Ну вот тебе и знак судьбы, кнез, - заговорил Йенза, как только они с владыкой остались совсем одни, - уж такой знак, что лучше и желать нельзя. Знает мальчишка что полезное, нет ли, не так важно, главное - он зол на своих и останется с нами. Орбин воюет с Орбином, а мы лишь союзники одной из сторон, пусть только для виду, но по чести - не придерешься. А уж богов мы попросим! Они любят, чтобы все по чести было.
   Однако теперь сомнения появились у Вадана. Вещатель Орс войны не хотел, все старался договориться миром, предлагал уступки, но предателем республики он быть не мог. По сути разобраться, был он точно таким же заносчивым ублюдком, как все златокудрые, и умгар, равно как берготов с ласатринами, держал за скот, где-то между породистыми лошадьми и мясными свиньями. Так ведь хороший хозяин и свинью свою холить будет, покуда время не придет набивать колбасу.
   - С нами ли он, вот что знать бы. А то как все это уловка? Военная хитрость... скажи мне, Йенза, не чуешь ли ты в сопляке какого колдовства, наговора или, быть может, морока?
   Колдун задумчиво потеребил жидкую бороденку.
   - Магия в нем есть, да и в ком из старших ее нет? Но магия у них не такая, как наша. Наша больше от знаний, от многих навыков, мы силу собираем с мира, по крупицам из мелких, незаметных источников. А у старших источник внутри был, в самой их сути. Так и у этого юноши свой источник, только сам-то он вряд ли об этом думает, нечего опасаться. А если ты ему не веришь, хитрости или подлости ждешь - так вели присмотреть хорошенько. Вон, хоть Цвингару в сотню отдай, там не проглядят.
   На том и постановили. Сотня Цвингара в войске шла первой, и подобрались в нее не обычные бойцы, а те, у кого на южных соседей давно заточен собственный зуб. Вадан рассудил, что сразу эти головорезы мальчишку не убьют - его гнева побоятся, но и спуску не дадут, это точно. А если потом, в пылу боя кто из них нож в спину сунет - так на то он и бой. Война все простит. Всяко, плакать по приблудному некому.
  
   Нарайну было худо. Он не пил уже почти двое суток, а ел то, что без натяжки можно было назвать человеческой пищей, еще дома, при живых родителях. Пока шел к умгарскому лагерю, питался в основном сусликами или тощими лесными белками: сбивал их камнями, а потом жарил на маленьком костерке, который разводил в балках и низинах, выбирая места поукромнее, благо огниво у него было. А последний раз хлебнул воды, когда переплывал Зан. На правом берегу Зана рощицы и перелески совсем пропали, и суслики вдруг стали такими шустрыми, что камни все время летели мимо...
   А еще раньше, в Орбине, он вообще не помнил, ел или нет.
   Первое время после побега Нарайн не хотел уходить далеко. Околачивался в городе, старался узнать о судьбе родных; был на казни отца, нарочно пришел на площадь, стоял в серой толпе городского сброда и все видел. Потом возвращался ночами. Как бродячий кот пробирался мимо стражи по крышам и заборам, садился где-нибудь под акацией, где тени гуще, и все смотрел на виселицу, на оскверненное тело, смотрел... спрашивал, отчего так? Как могло случиться, что мир в одночасье рухнул? Гордое имя, богатый дом, красавица-невеста, великое будущее - все кончено. И отца никто не похоронит, не вложит в руку ветвь кипариса, не споет плач над могилой. Честной смерти не дали, а теперь и погребения лишат: Озавира-Миротворца, восемь лет служившего Орбину вещателем просто зароют в общей яме на тюремном дворе и забудут.
   Почему-то в те ночи Нарайну стало жизненно важно дать отцу эту злосчастную погребальную ветвь. Не то, чтобы он внезапно сделался ревнителем традиций и замшелых преданий, гласивших, что Творящие узнают достойную душу по кипарисовой ветке в руке. Просто он должен был сделать что-то в искупление своего греха: мать с малышами гниет в тюрьме, тело отца клюют птицы, а он жив, все еще жив и свободен.
   Место казенного могильщика стоило Нарайну последнего имущества, белого плаща из верблюжьей шерсти, но он не жалел: наниматель мог выдать его властям - не выдал, выслушал, посочувствовал и помог. А плащ что? Всего лишь теплая тряпка. Весна уже почти шагнула в лето, месяца четыре и в тунике не замерзнешь, а дальше загадывать незачем.
   В день, когда виселицу разобрали, а труп оттащили в тюремный двор, Нарайн вместе с другими могильщиками уже был там и сжимал в кулаке кипарисовую веточку. Пока другие разбирали лопаты, он встал на колени, наклонился к покойникам... и тут же отпрянул в ужасе. Чуть глубже тела отца из-под тощих мощей какого-то старика торчала светлая коса переплетенная любимой узорчатой лентой матери, а рядом - два детских трупика со вздувшимися животами и сочащимися сукровицей лицами.
   Четырех веточек кипариса у Нарайна не было.
   Потом он с остервенением, до кровавых мозолей на ладонях, кидал осевшую, слежавшуюся глину и, не обращая внимания на текущие по щекам слезы, шептал: "Я, Нарайн, последний из Орсов, именами Творящих - Любовью Свободой и Законом, силой и властью старшего рода проклинаю Вейза-нечестивца и весь род его до скончания веков. Пусть благодать для них обернется страданием, прахом могильным - земля под ногами, бездной зияющей - небо над головой. Пусть сам я стану его проклятьем: плоть - клинком, кровь - ядом, жизнь - смертью. И будет так. Сегодня и всегда."...
   - ...плоть - клинком, кровь - ядом, жизнь - смертью, и будет так... - повторял он и сейчас, ожидая своей участи среди вражеского лагеря. Если уж умирать - он хотел умереть со словами проклятья ненавистным Вейзам на языке.
   Смерть Нарайна не страшила - слишком уж он устал. Так или иначе, все сейчас решится: или ему позволят помыться, накормят и хоть немного дадут поспать, или все просто кончится, что тоже неплохо. "Я, Нарайн, последний из Орсов, именами Творящих - Любовью Свободой и Законом..."
   Из оцепенения его вывел близкий насмешливый окрик:
   - Братцы, смотрите-ка, какой гость к нам забрел! Никак прямо из Высокого Форума, а?
   Нарайн поднял голову и увидел над собой рослого широкоплечего умгарского воина в красной штопаной рубахе, рваных штанах, опоясанного длинным мечом в богато отделанных ножнах и босого. Лицо умгара так густо заросло темно-русой бородищей, что не разглядеть. Хорошо заметны были только полные злого веселья карие глаза, взгляд которых не предвещал чужаку ничего хорошего.
   Нарайн не знал, что ответить. Лебезить и кланяться он не умел, а драться сейчас просто не мог. Однако умгару подраться, а точнее поглумиться над обессилевшим пленником, очень даже хотелось.
   - Чего молчишь? Родители вежеству не научили? Ну-ка, подымись, когда к тебе обращаются! Или, может, я тебе родом не вышел, чтобы уважение оказать? Так подмогнем ща... - и двинулся на врага
   Нарайн и в самом деле не чувствовал в себе сил и решимости дать бой, но приученное за девять лет семинарии тело ответило на угрозу быстрее разума.
   Умгар едва успел протянуть руку, как дохлый на вид мальчишка поймал за локоть, развернулся под плечо и упруго распрямил колени. Здоровенный вояка ухнул спиной на землю, только ноги над головой взбрыкнули. А проклятый щенок уже стоял во весь рост, сжимая в руке обнаженный меч.
   Поверженный вскочил, потирая бока, плюясь и ругаясь. Тут же со всех сторон сбежалось еще человек двадцать. Все они что-то галдели на своем грубом наречии, Нарайн почти не понимал, что. В глазах у него мутилось, голоса сливались в общий гул, он уже думал, что сейчас и сам свалится, сдастся, несмотря на первую победу и отнятый меч, как вдруг отчетливо услышал: "Эй, Дикарь, по тебе работенка нашлась: усмири-ка жеребчика! Ты ж любишь таких, златогривых".
   Из толпы выступил невысокий жилистый дядька лет пятидесяти, серый и незаметный с первого взгляда. После громилы в красном он казался хлипким и неопасным, но что-то в чертах лица, в глазах, в по-животному собранной пружинистой позе подсказало Нарайну, что это именно и есть настоящий враг, безумный, похотливо-алчный до крови и боли жертвы. Юный орбинит в последнем порыве страха, слабой надежды и отчаянной гордости сжал рукоять.
   - Убью, - ласково произнес Дикарь и шагнул к мальчишке... но вдруг замер, сжался, задрожал, и, чуть не скуля, отступил - сам воздух вокруг орбинца сгустился, потемнел, а из голубых глаз со сжавшимся в точку зрачком выглянула настоящая тварь бездны - первозданное беззаконие.
   Толпа охнула подалась в стороны, а потом и вовсе расступилась, пропуская богато одетого молодого еще мужчину.
   - Стоять всем!
   Негромкого приказа хватило, чтобы умгарские драчуны затихли.
   В подошедшем сразу угадывались и благородство, и привычка к власти, и чужая кровь: стройное, почти хрупкое тело, бледная кожа и красновато-рыжий оттенок темных волос выдавали сына Туманных Берегов Берготии.
   Нарайн тоже опустил меч, зловещий мрак вокруг него тут же без следа рассеялся. Орбинец снова стал измученным мальчишкой.
   - Это еще что за непотребство? - бергот обвел глазами собравшихся, большинство потупились, некоторые даже попытались спрятаться за спинами товарищей. - От безделья дурь в головы бьет? Ну так мы ее повытрясем. Юноша этот теперь с нами - приказ кнеза. Все слышали? Борас, раз ты у нас тут больше всех орбинитов любишь, веди его к кашеварам: пусть накормят, дадут помыться и платье какое сыщут - не голым же ему ходить. Пошел, живо!
   - Слушаюсь, ру-Цвингар, - Дикарь поклонился, но исполнять медлил, все таращился на Нарайна ни то с суеверным ужасом, ни то со странно-нежной ненавистью.
   - А меч... - начал было бородатый, но тут же замолчал.
   - Меч парень боем взял - пусть себе оставит. - Цвингар усмехнулся, и толпа вслед за командиром тоже прыснула смехом, - Ты, Вечко, в другой раз думай, чтобы не опозориться. А то сунешься в Орбин, и первый ребенок тебя ни то оружия - головы лишит.
   Теперь толпа зашумела уже не скрывая веселья. Цвингар выждал минуту, и поднял руку, призывая к тишине.
   - На рассвете выступаем, слышали? Живо доспехи и оружие проверять! Перед ужином сам смотр устрою и, не попустите боги, если у кого прореху найду, грязь или завязки-пристежки какой не досчитаюсь! Бо, вы здесь еще? Бегом, за дело.
   У кухонных костров Нарайну досталась целая бочка воды, чья то смена одежды, ветхая и слишком для него широкая, но зато чистая, и миска развареной чечевицы, накрытая добрым ломтем серого хлеба. Он долго, с истинным наслаждением смывал грязь, потом переоделся и взялся за еду, но лишь пару раз сунул в рот ложку и больше не выдержал - уснул прямо на траве в обнимку с миской и с краюхой хлеба в руке.
  
  
   Конец лета года 613 от потрясения тверди, юг Орбинской республики
  
   Орбинский мальчишка оказался для кнеза Вадана поистине неоценимым приобретением. Знания и тактическое чутье его раз за разом помогало головорезам ру-Цвингара в точности исполнять самые немыслимые приказы владыки и малой кровью выходить из любых переделок. Но гораздо важнее была удача, что явилась вместе с ним в умгарское войско, больше ни на день его не покидала.
   Алого журавля сменил золотой бык, потом пришла черная лисица, позади остались поля, пастбища, многочисленные деревни и небольшие городки, пять кровопролитных сражений и две могучих крепости. Мьярна держалась почти два месяца и все же сдалась, откупилась от полного разорения восемью тысячами мер золота в монетах и товарах. Зато ворота Дуара трусоватые торговцы из младших родов открыли всего через неделю. Умгарское войско продвигалось вглубь страны, двумя крыльями охватывая беломраморный Орбин.
   Сотня ру-Цвингара воевала теперь в авангарде южной армии. Поначалу победы над врагом приносили новым товарищам Нарайна немало развлечений, но стоило войску закрепиться на вражьих землях, кнез, убоявшись прогневить богов и вызвать ярость хранителей, под страхом казни запретил отнимать жизни безоружных, жечь дома, громить мастерские и травить посевы. Разбойники Цвингара, каждый из которых люто ненавидел орбинцев - от отцов Высшего Форума до последних невольников - злились, негодовали и тем страшнее при случае срывали злобу.
   - Делайте, что хотите, только не попадайтесь, - учил их командир, - а уж меч хранителя на свою шею каждый из вас и без того не по разу заработал.
   Нарайн оставался в сотне, но наособицу, не роднясь и не смешиваясь с остальными. Да и разве мог он не выделяться, даже если бы захотел? Простая еда, воинский труд, непреходящая боль потери и сотни раз повторенное проклятие быстро изменили юношу. От высокородного дитя, привыкшего к роскоши и едва не протянувшего ноги с голода, не осталось и следа, мальчик становился мужчиной, умелым и безжалостным воином. Только совершенство, недостижимое для простых смертных со времен потрясения тверди, по-прежнему напоминало, что в войске Булатного ему не место. После неудачной попытки проучить сопляка, а особенно после того, как поняли, что в бою златокудрый не струсит и за чужую спину не спрячется, люди Цвингара оставили его в покое и одиночестве. Только Дикарь Бо все время пытался оказаться рядом, втянуть в общее дело или пристать с разговором. А бывало, просто останавливался неподалеку и долго, пристально разглядывал, словно думал о чем-то. Все это могло бы показаться приязнью, но Нарайн себя такими благоглупостями не тешил: Дикаря за то и звали Дикарем, что был он жесток до одержимости и в этой своей жестокости ненасытен. Борас любил убивать. Мужчин, женщин, детей или их родителей - не важно. Убивал он умело, долго и невыносимо больно, так, что даже близкие соратники не выдерживали и в тайне его осуждали. Но с особой страстью и усердием он расправлялся со светловолосыми подростками, в которых чуял хотя бы каплю орбинской крови. Ловя на себе взгляд Бораса, Нарайн знал, что старик всей душой жаждет его смерти, представляет, как медленно резал бы его тело, смакует каждый миг пытки... но сам понимает, что никогда этого не сделает, потому что неодолимо, с суеверным восторгом и благоговением боится.
   Все так и шло, пока однажды Творящие не услышали проклятия. Цвингар коротал передышку в Бризелене, маленьком, но удивительно чистом и богатом городке в предгорьях Поднебесья. Большая часть его людей опустошала погреба местных кабаков, а Нарайн просто бродил по улицам между домами, увитыми плющом и виноградом, вокруг фонтанов или под отяжелевшими от плодов вишнями и сливами, вспоминая, как хорошо и беззаботно было его детство. Увлекшись раздумьями, молодой Орс сам не заметил, как оказался на базарной площади, а потом у прилавка молочника вдруг услышал знакомый голос:
   - Двенадцать пайров, подумать только!.. ну и что, почтеннейший, что война? Война - она у всех, а драть со своих втридорога...
   Нарайн оглянулся. Смуглая чуть полноватая женщина, одетая в шафранно-желтое сари с длинной золотой сережкой с правой стороны носа и многочисленными серебряными браслетами на босых ногах торговалась за кринку сметаны так, словно каждый лишний медяк отрывала от сердца.
   Рахмини, шиварийскую рабыню, личную прислужницу Бьенны Вейз он узнал сразу, хотя и видел всего пару раз мельком. Рядом с ней отирался парень лет двадцати пяти, простоватый и улыбчивый, по виду - наивный деревенщина. Но Нарайн в такую простоту не поверил - голенище стоптанного сапога как-то слишком жестко оттопыривалось, не иначе скрывало кинжал, а то и несколько метательных ножей, которыми так искусно владели горцы Поднебесья. То, что в пробитой ноздре парня уже не было украшения, тоже ничего хорошего не сулило: невольника можно купить свободой, вольноотпущеннику надо платить. А если платить нечем... правая рука сама легла на рукоять.
   Между тем бойкая шиварийка попросила еще круг сыра, а сверх того выторговала горшочек топленого масла и направилась в сторону мясных рядов. Стараясь не приближаться и не попадаться на глаза, Нарайн пошел следом. После мясника был зеленщик, потом пекарь и торговец сластями. Когда корзина наполнилась так, что бедняжка едва не валилась под ее тяжестью, Рахмини припрятала отощавший кошелек в складки сари на груди и, неуклюже переваливаясь, побрела в сторону восточных ворот. Парень не отставал, Нарайн - тоже.
   Почти у самых ворот невольница со своим провожатым свернули в узкий безлюдный переулок между глухими стенами.
   - Тетка Рахи, неловко тебе, поди? Дай, понесу, - парень легко подхватил плетеные ручки, - а то, как повалишься, придется мне еще и тебя на корзину сажать.
   Если у Геленна Вейза в телохранителях теперь такие олухи, значит, дела совсем плохи. Нарайн криво усмехнулся и в несколько шагов догнал ничего не подозревающую пару.
   - А меня ты не вспомнишь, тетка Рахи? - окликнул он.
   Горе-телохранитель успел оглянуться первым, а когда повернулась и Рахмини, ее провожатый уже сползал по стене на мостовую, зажимая рану под грудиной. Хлеб, овощи и сласти из перевернутой корзины валились в лужу сметаны и крови среди глиняных черепков.
  
   Простая крытая повозка без знаков и знамен в сопровождении десятка всадников на высоких, тонконогих лошадях, слишком породистых и дорогих, чтобы принадлежать какому-нибудь купчишке из захолустья, подъехала по Малому Северному тракту к предместьям Бризелены, но в сам городок заезжать не стала, а свернула на старую почти заросшую дорогу в горы, где, как знал каждый местный проводник, ничего, кроме прекрасных видов никогда не было. Путь остался позади неблизкий, дорога каменистая, а в повозке, хоть и обложенной тюфяками, трясло и подбрасывало немилосердно. Мальчикам, правда, это не мешало. Уже большие, чтобы понять, что пришла война, но еще глупые, чтобы бояться, они проковыряли дырки в старом кожаном пологе и с любопытством глазели по сторонам. Зато их матушка, госпожа Бьенна, здоровье которой в последнее время заметно пошатнулось, чувствовала себя измученной не только дорогой, но и дурным предчувствием. Тревога появилась еще до отъезда и только усилилась, когда муж сказал, что должен привезти с поднебесных рудников серебро и железо для снаряжения ополченцев и, забрав с собой большую часть охраны, ушел дальше по Пряному пути. Бьенне казалось, что вся эта война - одна большая ошибка, и уж тем более было ошибкой бросить надежный дом в городе-крепости и мчаться в Яшмовый Грот, это забытое Творящими поместье, только потому, что там, якобы, живы старые чары отвода глаз.
   Одно радовало - все дети были при ней. Хотя в том, что старшие близнецы останутся надолго, она все же сомневалась. Своенравные, как отец, и безрассудные, как она сама в молодости, они не послушаются, даже если родители прикажут. Раньше - да. Всего полгода назад можно было не сомневаться в их повиновении, но не теперь. Слишком много ошибок, слишком много утрат...
   Близнецы скакали верхом, то обгоняя повозку, то напротив, возвращаясь, проверяли, нет ли чего подозрительного сзади. В кольчугах и кожаных доспехах, в легких островерхих шлемах, с одинаковыми голубыми лентами в волосах, сын и дочь были удивительно похожи. Слишком яркие, слишком заметные... У Бьенны сжималось сердце: раньше она не думала, что это может быть проклятьем.
   Еще один поворот - и повозка остановилась у старой сплошь заросшей плетьми ползучих растений кованой ограды. Охранники спешились и, налегая всеми силами, уперлись в ворота. Проржавевшие за много лет запустения петли натужно скрипели, упирались и с трудом начали вращаться только после изрядной доли жира. Когда же, наконец, створки раскрылись достаточно, чтобы провести повозку, усталые беженцы увидели небольшой изящный дом из местного зеленоватого камня, щедро отделанный яшмой, змеевиком и родонитом. Старый, даже древний, он не выглядел ни заброшенным, ни обветшавшим. И, главное, от этого красивого маленького домика непонятно почему веяло покоем и безопасностью.
   Настроение и даже состояние госпожи Бьенны заметно улучшились.
  
   - Ну вот и добрались...
   Девушка стянула с головы шлем, подшлемник, положила на скамью у коновязи, встряхнула богатыми золотыми кудрями. Юноша тоже снял шлем, взял под уздцы лошадь и остановился, залюбовался. Никогда и нигде он не видел женщины красивее его маленькой сестренки, он даже не верил, что такие могут существовать. Разве что Любовь Творящая могла тягаться в красоте с Салемой Вейз. Может быть, из-за этого у него до сих пор и не было невесты?
   - А тут совсем не так уныло, как я думала, - продолжала Салема, перехлестывая уздечку через перекладину и вынимая изо рта лошади мундштук.
   - Да, хорошо, - отозвался брат, - вам с матушкой понравится. Да и мальчишкам тоже.
   Салема на миг замерла, потом повернулась и пристально посмотрела на брата.
   - Гайи, скажи честно, ты не останешься?
   Он молча покачал головой.
   - Когда?
   - Утром. Переночую, дам отдых коню, и, пока никто не проснулся...
   - Бездна с тобой, Гайяри! Почему?! - не дослушав, перебила Салема.
   - Айсинар остался в столице, вернусь к нему.
   Свела брови, сжала губы - растеряна и злится. Такая упрямая и такая беззащитная.
   - Айсинар! Ты рискуешь - он развлекается. Может, хватит уже? У него и без тебя целая армия.
   - Армия, которая драпает от умгарского стада вот уже третий месяц.
   - И ты в одиночку собрался победить? Гайяри, даже такой наглый и заносчивый осел, как ты, не победит войско Булатного, будь оно хоть сто раз стадом, не лезь! Это с самого начала было ошибкой. Все это - ужасная, чудовищная ошибка! Нельзя было воевать...
   - Сестренка, послушай, избранник Форума не может оставить свой народ в час испытаний. Он - отвечает, на этом стоит республика. А я не могу оставить его. Даже если это ошибка.
   - Ты любишь его? - Она вдруг стала очень серьезной, даже торжественной. - Если так, то...
   - Салема! Ну не будь ты таким ребенком! Любишь! - ему стало почти смешно, - Это и раньше-то было неважно, а уж теперь... я просто не могу его сейчас бросить... и... да, наверное, люблю.
   - Я тоже люблю.
   - А ты - забудь. Он давно умер, а если нет - вряд ли до сих пор вспоминает тебя добром. Я бы ненавидел.
   Гайяри понимал, что ведет себя жестоко. Он был старше сестры всего на какие-то минуты, но привык опекать ее, заботиться, и в драку за поднебесные концессии, будь на то его воля, втягивать не стал бы. Но девчонку, как назло, угораздило выбрать Орса. Теперь Салеме приходилось хуже всех - она ведь и правда влюбилась, без сомнений, без оглядки, всем своим девичьим сердцем. Стоил ли Нарайн такой ее любви? А стоит ли Айсинар его любви и преданности? Гайяри попробовал представить отца-избранника Высокого Форума, дерущегося насмерть ради мальчишки. Вот была бы потеха! Смешнее не придумаешь...
   И стоил ли всего этого Пряный путь? Уж наверняка нет, тем более что сохранить его теперь не удастся. Одно хорошо - этого, скорее всего, Гайи не узнает. Сестра права: воевать в одиночку и на что-то надеяться мог только осел.
   Салема терла глаза. Она всегда так делала, чтобы скрыть набежавшие слезы.
   - Больно, братик. И забыть, и помнить - больно. Знаешь, что сделала мать сегодня? Вот... вот! - она покопалась в поясной сумке и вытащила объемистый красиво расшитый кошель, - лунные зерна. Велела под одежду подвязать и не снимать никогда Мол, не родишь от кого попало, если что.
   - Она права. Даже если мы проиграем, даже если всех нас убьют, тебя не тронут. Ты так хороша... если не будешь слишком строптивой - выживешь. - Не хотелось учить ее, чистую наивную девочку, как выгоднее продаться, но и лгать было уже поздно. - Найдутся сотни достойных мужчин, готовых заплатить за тебя целое состояние. Любовь - чушь, сестра. Тебе надо выжить. Жить любой ценой, понимаешь?
   - А это не только больно, это мерзко... отвратительно.
   - А у нас есть выбор? - Гайи улыбнулся. Беззаботные улыбки ему всегда удавались, вышло и сейчас, - И, знаешь, мне даже нравится: когда нет выбора - можно просто жить, как придется. Творящие сами разберутся.
   - Ты такой молодец, брат... Всегда знаешь, как ободрить. - Она отняла руки от лица и посмотрела уже не затравленно, а решительно и властно, - Возьми меня с собой! Возьми, все равно сбегу. Увидишь.
   Ничего глупее она, конечно, и придумать не могла, но он знал этот тон, этот взгляд и эту гордую позу. Сбежит - можно даже не сомневаться. Придется взять с собой по-хорошему. Или убедить остаться.
   - Так и быть...
   Из двух своих клинков Гайяри выбрал тот, что подлиннее, и протянул сестре. Сам взял короткий с причудливой шипастой гардой в левую руку, а правую убрал за спину.
   - Устоишь против меня две минуты - возьму.
   Как он и ждал, она ударила сразу, едва сомкнула пальцы. И тут же длинный клинок попал в капкан витой гарды короткого собрата. Мгновенное поражение. Но Салема уперлась.
   - Уступи, Сали, не хочу портить свой меч.
   Девушка нехотя опустила оружие, отступила.
   - Так нечестно...
   Честность - на войне? Нет, он точно ее не возьмет.
   - Хорошо, еще раз. Твой клинок длиннее, пользуйся этим - отойди дальше и не подпускай меня. Давай!
   Теперь Салема не нападала - только старалась удержать дистанцию. Отражала удары она небезнадежно, но прозевала коновязь. В десяток шагов Гайяри загнал сестру между перекладиной и яслями, в которые она и свалилась.
   - Убита, - он со смехом подал руку, - вставай, покойница. Хочешь еще раз?
   Теперь она отбежала на середину двора и решила все же не только обороняться. Он разыграл отступление, а когда она поверила - кувыркнулся ей в ноги, и в следующий миг уже сидел верхом на распластанной на траве жертве.
   - Опять убита.
   Салема понимала, что иначе и быть не могло - она почти ничего не умела, только несколько ученических приемов, не то, что брат. Но чувствовать себя полупридавленной мышью перед сытым котом, было обидно. Тем более обидно, что с собой он теперь точно не возьмет.
   - Ты дерешься подло! - заявила она, поднявшись, - так благородные бойцы не дерутся.
   - Подло? Ничего подобного. Подло - это...
   Он вдруг схватил ее за запястье и больно заломил руку, заставляя бросить меч и, с криком согнувшись, уткнуться носом в его колени,
   - ...вот так. Да, Салема, я дерусь подло, даже не представляешь, как подло. Поэтому я возвращаюсь, а ты - остаешься. - Потом отпустил и закончил, - Ты не боец. На войне ты - обуза.
   От неожиданности Салема заплакала: брат никогда еще не был с ней так груб.
  
   Звезды погасли, ночная тьма поредела, расползлась под деревья и скалистые выступы. Яшмовый Грот еще спал, когда Гайяри начал собираться в путь. Ему было стыдно уезжать вот так, не прощаясь, да и прислужница матери, посланная накануне с одним из домашних охранников в Бризелену за покупками все еще не вернулась. По-хорошему стоило ее дождаться или даже начать поиски, но это опять задержало бы его не меньше, чем на сутки. Как раз до тех пор, когда кольцо вокруг Орбина сомкнется окончательно. Уж лучше ехать сейчас, тихо и незаметно. Стараясь не разбудить никого из домашних, Гайи надел доспехи, подхватил собранный с вечера мешок и пошел за лошадью.
   В конюшне тоже было тихо. Дремали в удобных стойлах утомленные вчерашней скачкой кони, храпели, развалившись на свежей соломе, двое оставшихся охранников. Появления молодого Вейза они даже не заметили. Мирный дух, так и витающий вокруг Грота, их разморил, или бездельники решили устроить себе праздную жизнь, потому что отец уехал? В другой раз Гайи сумел бы показать лежебокам, что их хозяин никуда не делся - плетей в каморке для упряжи хватало, но сегодня он не хотел поднимать шума. Угостил соленым хлебом любимого жеребца, сам взнуздал и вывел во двор. Уже совсем было собрался вскочить в седло и гнать на север, не оглядываясь, когда в доме хлопнула дверь, и тонкий светлый силуэт появился на крыльце.
   - Гайяри, подожди!
   Салема, босая, в неперепоясаной легкой тунике, немного растрепанная и неловкая со сна, вышла к нему. Он бросился навстречу, поймал, обнял; она прижалась всем телом, замерла. Жалко, что через кольчугу и кожу брони объятия почти не ощущались.
   - Успела... я так боялась проспать. - Салема чуть отстранилась, заглянула в глаза. - А ты, негодник? Так бы и умчался, не сказав ни слова?
   Тонкие девичьи пальцы скользнули по щеке, коснулись губ, шеи, погладили волосы. Огромные густо-синие в утреннем свете глаза сестры блеснули влагой. Сейчас он уедет, в Гроте останутся женщины и дети. И защиты - два шиварийских дурака, годные только храпеть в тепле...
   Чтоб тебе ноги в горах переломать, отец!
   - Сали, ты никак прощаешься? - Гайяри улыбнулся, - Я же ненадолго. Вот увидишь: вернусь, не успеешь даже соскучиться.
   - Как хочется верить, Гайи... когда ты улыбаешься - тебе так легко верить! Береги себя.
   - А ты береги мать. И мальчишек. Отец скоро приедет, и я тоже. Верь.
   Он уже поцеловал ее и уже отпустил, когда со стороны дороги послышался легкий топот.
   Близнецы насторожились.
   - Что это? Кто?
   - Иди в дом Сали, быстро. Я разберусь.
  
   - Так, говоришь, хозяина в доме нет?
   - Нет, господин, нету, хозяин еще там, на каменной дороге отбыл, людей забрал - и в горы поворотил...
   Нарайн скакал на лошади впереди отряда из восьми человек, вооруженных мечами и арбалетами. Пленницу он держал в седле перед собой и заставлял указывать дорогу, иначе скрытую древними чарами постройку никогда не увидишь и не найдешь. Рахмини показывала, словно внезапно оглупела от страха и не понимала, что делает. А еще болтала без умолку, отчего молодой Орс злился, с трудом сдерживался, чтобы ее не ударить.
   Там, в переулке, наскоро отерев меч, Нарайн подхватил перепуганную насмерть шиварийку под руку и, почти волоча за собой, быстрым шагом направился на постоялый двор, где ночевал вместе с доброй половиной Цвингаровой сотни. Поначалу она рта не раскрывала, дико озираясь, несколько раз пыталась вырваться и сбежать. А потом, когда Нарайн, назвавшийся ее новым хозяином, схватил большую кружку вина и чуть не силой залил ей в глотку, вдруг разговорилась. Бесконечная болтовня ее была хоть и полезной, но совершенно невыносимой. Слава Творящим, умгарский она совсем не понимала. А Нарайну стоило только шепнуть:
   - Дом богатый, а риска - чуть. Выедем в ночь, к вечеру уже вернемся. Никто нас даже не хватится.
   Семеро слышавших с радостью согласились.
   - ...а хозяйка тут, детки при ней и домашних человек пять со мной будет. Ты же не обидишь хозяйку, господин? Она у нас золотая душа... а вон и дом. Во-он... - она указала рукой в сторону скального выступа.
   Еще несколько шагов - и Нарайн сам увидел ограду и выступающую над ней крышу.
   - Спасибо тебе, тетка Рахи, - усмехнулся он, мягко проводя кинжалом от уха до уха пленницы. Потом просто столкнул ее с седла на дорогу и повернулся к своим спутникам, - Помните уговор? Делайте, что хотите, но никаких пленников, никаких выкупов или невольников. Все, кто есть в доме, должны там и остаться. Вперед!..
   Он поддал в бока лошади, посылая в галоп. Остальной отряд помчался следом. Только последний замешкался, потом вернулся, спешился, наклонился над мертвой шиварийкой. Серьга с ноздри оторвалась сразу, а ножные браслеты снять оказалось непросто. Умгар поскреб лысеющий затылок, достал меч, недолго думая рубанул по ногам. Поспешно похватал рассыпавшиеся серебряные кольца, вскочил в седло и кинулся догонять остальных.
   Яшмовый Грот без своих скрадывающих чар оказался совершенно беззащитным. Тяжелые ворота хозяева только что на совесть смазали, а обычный запор от хорошего удара рукояти разлетелся острыми брызгами.
   Во дворе обнаружилась добротная торговая повозка, у коновязи - оседланная в дорогу лошадь и единственный орбинец на крыльце: в доспехах, с двумя клинками в руках. При виде незваных гостей, он выступил из тени, играючи крутанул мечом и громко спросил:
   - Кто вы такие и что вам тут нужно? Отвечайте! Или головы шеи жмут?
   Голос прозвучал звонко, по мальчишески. Да и сам воин оказался слишком юным, слишком ярким, как на празднике, и каким-то неправильным. По всем признакам мальчишке следовало испугаться или хотя бы разозлиться, но этот улыбался, да так искренне весело, что казалось, играл в детскую игру, и даже уже выиграл, а теперь просто смеется над проигравшим приятелем.
   - Тю, кто тут у нас! - Бородач Вечко осадил лошадь и ткнул пальцем в мальчишку. - Эй, Нар, я думал, это ты - златокудрый, но рядом с ним!.. - радостный вид мальчишки заставил и его улыбаться, - Малыш, ты никак подраться хочешь?
   Нарайн отлично помнил эту улыбку - родовой знак Вейзов. Точно так же Гайяри развлекал столичную публику на арене: выходил, обезоруживающе улыбался и побеждал, зачастую даже не оцарапав противника, а потом смиренно ждал приказа избранника Айсинара: убить или отпустить. Избранник был милостив - как правило, бойцы обнявшись, расходились. Но раз мальчишка Вейз дрался с наемником-берготом... и высокий покровитель вдруг сказал: убей! В тот же миг несчастный лишился головы, а улыбка Гайяри осталась по-прежнему светлой и беззаботной. Вспоминая этот случай, Нарайн до сих пор содрогался от отвращения.
   И другая улыбка, очень похожая - но только ему... Салема. Вспоминать невесту было еще больнее. Творящие милостивы, может быть, ей уже нашли более подходящую пару.
   - Этот малыш - лучший боец Орбинской арены, - ответил он бородатому, - не дури - стреляй.
   - Ха! Наш подкидыш со страху обделался, - хохотнул один из разбойников. Он, выхватив клинок, послал коня к дому. За ним рванул еще один.
   Три вздоха - и лошадь первого рухнула, с визгом суча ногами. Умгар едва успел выскочить из-под ее тела. Второму не повезло больше - меч мальчишки располосовал бедро от паха до колена.
   Теперь дернулся и Вечко.
   - Помнишь, где твой меч? А сотник что говорил? - зло усмехнулся Нарайн. - Так слушай меня: арбалет возьми. Хотя, если сдохнешь на пороге сокровищницы - мне-то что?
   Вечко еще озирался, соображая, но остальные четверо уже вскинули самострелы. Два болта ушли мимо, но двух оставшихся - в плечо и в живот - щенку хватило. Он, теряя клинки, завалился в траву.
   Разбойники тут же рассыпались по двору: кто-то прихватил редкостное оружие молодого хозяина, один полез в повозку, другой - в конюшню. Несколько человек, во главе с Дикарем, вломились в дом. Сонных охранников прикололи сразу, остальных вместе с их добром - поволокли во двор.
   Нарайн спешился, подошел к раненому и присел рядом.
   - Что, Гайи, не хочется больше улыбаться? Где твой батюшка? Никак в Шиварии. Или уже в Мизаре травой пыхтит? А твой высокий покровитель? Небось в дальние щели дворца забился? А ведь вас предупреждали.
   Гайяри попытался сесть, не смог, только лишь чуть повернулся на бок и приподнялся на локте здоровой руки.
   - Нарайн... не ждал тебя тут увидеть, - он все же попробовал улыбнуться, но только скривился от боли. - со скотом умгарским братаешься... ну-ну...
   - Не ждал? А зря. Я вот с весны только и мечтаю увидеть, как эта твоя улыбочка погаснет. Жаль, жаль Геленна нет... ну ничего, найдутся добрые люди, расскажут, куда семья пропала. Тяжело тебе беседовать? Тогда ты просто слушай, а я расскажу. Эти вот скоты - кивнул он на своих спутников, - пришли сюда за богатством. Но Дикарь Борас - не-ет. Дикарю нужны хорошенькие головки твоих братьев, и он их получит. Сначала их, а потом их матушку и тебя на закуску.
   Гайяри, бледный как покойник, сжал зубы, но все же приподнялся еще. Проглотил набежавшие слезы и заговорил уже спокойно.
   - Нар, мы с тобой друзьями никогда не были, но ты же не умгарский варвар. Ты зол, знаю. И я - вот он, тут. Скажи своим ублюдкам, пусть возьмут меня. Все, что захотят, я даже подыграю, ты меня знаешь... хоть кишки на кол мотать... но мне, не мальчишкам... они же дети, пусть их просто убьют. Сразу.
   Молодой Орс только усмехнулся и встал.
   - Мои братья были младше. Бо будет веселиться, а ты - слушать. Надеюсь, до самого конца доживешь.
   Он уже уходил, когда услышал:
   - А Салема? Ее тоже пусть получат?
   - Салема здесь?
   Вот теперь паршивец Гайяри снова улыбался:
   - Где ж ей быть...
   - Ну, значит, не повезло... - Нарайн остановился, оглянулся. Потом достал свой кинжал и положил рукоятью в ладонь раненому, - Держи, Гайи. Все, что могу. Прощай. - и спокойно, как можно спокойнее пошел к дому. В голове осталась одна мысль: Салема... как бы не опоздать.
   -...а эта, штоб мне больше баб не щупать! Разве ж такие-то бывают?
   - Да все они промеж ног похожи! Ну-ка, Шавор, покажи, какова девка голая, - услышал он.
   Меч выхватил уже на бегу, взмахнул плавно, как на уроке. Умгары шарахнулись из-под клинка в стороны.
   - А ну прочь! - и сам свой голос не узнал.
   - Нар, да ты сбесился, ништо?
   - Сам же хотел, чтобы всех тут кончили.
   Хотел! Видят Творящие! Но ее... Сладкий сон свой, мечту - отдать этому грязному сброду? Он сам поклялся мстить и сам - сам! - решит судьбу Салемы.
   - Она - моя доля. Кто оспорит?
   Такого уговора не было, но что же: добыча вышла богатой, всем хватило. А девка - так и то правда, что все они, и орбинские красавицы, и простушки деревенские, скроены одинаково, а эта - вдруг еще и ведьма? Пусть уж золотоволосые сами со своими бабами разбираются.
   Плюнули и уступили.
  
   Последний детский визг взвился и захлебнулся.
   Гайяри уже не пытался держать лицо, только крепче сжимал рукоять кинжала. Хорошо. Если за ним придут - кто-то из этих свиней еще свое получит. А если так и бросят умирать - что ж, можно будет долго не мучиться. Но это все потом, время есть, а сейчас...
   - Именами Творящих, Законом, Свободой и Любовью, силой и властью старшего рода, я, последний из Вейзов требую справедливости: пусть враг мой, Нарайн Орс, и весь род его до последнего потомка, будет богами отринут и проклят...
  
  
   Середина осени года 613 от потрясения тверди, Серый замок Ордена Согласия, Тирон; умгарский лагерь под стенами осажденного Орбина.
  
   Салема сама не понимала, жива или нет: шла, куда ведут, садилась, куда укажут, ела, что сунут в руки, но - и только. Она не плакала, не злилась и не пыталась бежать, не смотрела и не хотела видеть, где находится, кто и что кругом. Не хотела знать, кто она теперь и где ее место. Нарайн спас ее от позора и смерти, возил с собой, кормил и защищал, как свою женщину, и даже рабскую серьгу в нос так и не повесил, но - и только. Ни разу не притронулся, не попытался заговорить, не посмотрел в ее сторону.
   Нарайн... когда-то она его любила. Любила так, что ради него даже хотела порвать с семьей, но он пропал и больше не объявился. А потом началась война, а потом... он, наконец, нашел свою Салему. И убил мать и братьев. Не сам - сам он поднял меч всего раз, и то, чтобы защитить ее - но это сделал он. Она знала.
   Ну так что ж, он отомстил. В тот вечер, в самый последний вечер в Яшмовом Гроте Гайяри говорил, что сам поступил бы так же. А она? Она сможет быть достойной дочерью старшего рода, для которой семья и честь - все?
   Все... Стянуть в трактире нож ей ничего не стоило - никто не следил за Наровой красивой дурочкой - а потом только дождаться, пока он уснет.
   Салема ждала долго. Полночи лежала на своем тюфяке, боясь пошевелиться, и все гладила спрятанный на груди клинок, а потом он пришел сам, и...
   - Доставай свой нож, Салема, не бойся.
   Голос глухой, сухой и ломкий, а в глазах, таких ясных, все понимающих - льдом застыли слезы.
   Потом он целовал ее, раздевал и снова целовал так долго, жадно и исступленно, что она забыла все, и день казни бывшего вещателя, когда чуть не сбежала из дома, и отец впервые в жизни поднял на нее руку, и войну, и страх, который в конце лета стал уже привычным, и Яшмовый Грот, и изуродованные тела во дворе...
   А потом, уже утром, он заснул, склонив голову ей на грудь, а она, наконец, все вспомнила: как сильно она любит своего Нара, как серьезен был Гайи, когда говорил, что нужно жить... И как правильно принимать лунные зерна.
  
   Пришел месяц оленя. Осада продолжалась уже восемьдесят дней. Еще в начале лета, когда армия Вадана стояла под Мьярной, Высокий Форум республики просил помощи и защиты у Ордена Согласия. Но тиронские магистры лишь указали на свой герб - меч, обернутый пергаментом и увитый цветущей плетью первотала - и напомнили: "Маги не воюют".
   И вот враг пришел под стены Орбина. Последнему оплоту старшей расы осталось уповать только на собственную доблесть и гордыню. Беломраморная столица умирала, но не сдавалась. Ряды защитников редели, силы и богатства таяли. Каждый вечер орбинцы молились не о победе - хотя бы о надежде, и каждое утро приносило лишь новые страдания, страх и смерть.
   Но боги все же хранили Орбин.
   Т"хаа-сар Ахмар, предводитель крылатой стражи Тирона на рассвете явился в покои верховного магистра Дайрана - прилетел к окну и уселся на карнизе, даже не перекинувшись человеком. Слава Творящим, т"хаа-сар и глава ордена для того, чтобы поговорить, в языке не нуждались.
   - Что за срочность, Змееглазый? Сегодня совет - не мог дождаться? - магистр не любил дурных вестей, а, всем известно, старший хранитель Тирона вестник не из добрых.
   "Прости, что тревожу, могучий, но это не терпит до совета. Сегодня даахи уходят в Орбин. И хаа-сар, и хааши" - страж качнул тяжелыми рогами, опустил голову.
   - Идет война, армия Булатного в полудне пути от стен Тирона, даже странно, что я должен тебе напоминать об этом.
   "Это не просьба, могучий, это предупреждение. Хаа-сар улетели затемно, хааши присоединятся чуть позже", - змеиные глаза хранителя сверкнули янтарем.
   - Прошлый совет решил: мы не воюем. Хааши голосовали первыми, разве не так, Ахмар? Что изменилось?
   "Все. Спор Маари и Хаа разрешен, настало время Аасу. Хаа больше не будет терпеть - боль течет в жилах даахи. Войну надо прекратить".
   Магистр горько усмехнулся. Значит, Творящие наигрались, Свобода и Любовь устали от крови и ждут помощи Закона. Очень хорошо... только, может, следовало с этого и начинать? Мечтая стать великим магом, Дайран не верил в судьбу и не думал, что придется пресмыкаться перед богами, а вот, поди ж ты! Пляшет под их дудку и не ропщет.
   Где кончается воля смертного и начинается воля божья? Он искал ответ, но пока даже не приблизился к истине...
   - Что ж, предупреждение услышано - совет назовет тех, кто будет говорить с отцом-избранником Высокого Форума Орбина Айсинаром и великим кнезом Умгарии Ваданом о мире, Творящие будут довольны. Через пять дней маги присоединятся к даахи в Орбине.
   "Старший Волк останется с тобой. Его слово - за всех хааши и хаа-сар. В Орбин я возьму младшего".
   - Белокрылого Рахуна? Он не слишком молод для войны?
   "У Рахуна к кнезу Вадану личное дело. Не волнуйся, могучий, мальчик справится".
   - Раз так, не смею задерживать, т"хаа-сар. Попутного ветра тебе, хранитель, и скорого возвращения.
   Даахи еще раз поклонился и оттолкнулся от стены. Серые драконьи крылья развернулись, унося Ахмара на север, туда, куда уже отправились его собратья.
  
   Умгарский кнез возвращался в расположение своей армии. Советники и стражи, видя, что великий злится, держались тихо, чуть поодаль, боясь потревожить, но напрасно: кнез мрачнел с каждым шагом: он понял, что, все время побеждая, войну проиграл. И хоть футляр красной кожи, щедро отделанный золотом и самоцветами говорил об уважении, а пергаментный свиток давал умгарам права на Пряный путь и предгорья ничуть не меньшие, чем республике золотоволосых, все это Булатному не нравилось. Конечно, он подписал и Слово о вечном мире с Орбином, и конфедеративное соглашение без совета своих приближенных и даже толком его не читая! А как тут не подписать, если с бело-палевых стен крепости на тебя пялятся чудовища, почище тварей бездны беззакония - ни то звери, ни то ящеры с хищными мордами и глазами, горящими как головешки. Вадан раньше не видел хранителей, да и сейчас не горел желанием рассмотреть вблизи - они внушали ужас и без этого.
   Но все же, все же!.. Эту войну он выиграл честно - загнал подлых колдунов-старших в самое их логово, окружил со всех сторон, отсек любые пути к бегству и, будь у него еще хоть пара недель, непременно выкурил бы! Но боги любят и берегут Орбин - с досадой вспоминал он слова колдуна Йензы, - победить хранителей люди не в силах... В бездну все! Он не свинарь какой - великий кнез Умгарии, Вадан Булатный! Может и быка ударом в лоб положить и любую в мире армию рассеять. Неужто он - он! - должен жить в страхе перед этими мерзкими тварями?! Разве не могут люди сами разобраться со своей войной?
   Кнез ярился тем сильнее, чем больше удалялся от так и непосрамленных стен Орбина, от тиронских магистров в лиловых мантиях и безмолвных крылатых стражей... и...и вся ярость его внезапно скатилась, словно дождевая вода с промасленной кожи, и ушла в землю: у полога его собственного шатра стоял ребенок.
   Это был мальчик, лет десяти, тонкий, бледный, в синей шерстяной рубашке до колена, с ниткой разноцветных бус на груди и тремя короткими белоснежными косичками. И ничего бы странного, если бы трава вокруг мальчишки не зазеленела, будто на небе не пятнистый олень ревет, а серебряный соловей трели выводит.
   И сам Вадан, и все его спутники спешились и замерли. Холодный пот струйками потек по спине великого владыки, прозванного Булатным.
   - Мир тебе, кнез Умгарии, - сказал мальчик серьезно и снизу вверх заглянул в лицо. Глаза у него были большие, раскосые, темно-серые, как грозовая туча. Нечеловеческие.
   - И тебе мир, хранитель, - едва смог выговорить Булатный.
   - Не бойся, кнез. Я к тебе с хорошей вестью: друга потерянного вернуть. - И говорил он странно, не по-человечески, словно не речь ребенка, а шелест ветра в сухом ковыле.
   Прежде чем кнез успел понять смысл сказанного, маленький даахи защелкал языком, вскинул руку, принимая на рукав белую молнию - северного сокола-кречета.
   - Хороший сокол, но домашний: из человечьей руки кормиться привык, на воле погибнет. - Мальчик погладил мягкие перья, а потом протянул кречета кнезу, - Возьми свою птичку, Вадан Булатный, да береги впредь: белые перья твоего знамени не красят черные мысли.
   Он ссадил сокола на руку хозяину и подошел к его советникам, заглядывая в глаза, каждому нашел по нескольку слов:
   - Тиронский плащ, черный маг Йенза, не для войны и крови, а для мира и помощи.
   - Улыбнись, Титу, зато ты жив, а мог бы в канаве под Мьярной гнить.
   - Пустое, Ярда, тебе не в бой идти - домой спешить надо. Твоя жена со дня на день дитя родит...
   Так и шел сквозь умгарское войско, маленький, спокойный, с жуткой недетской мудростью раздавая советы. А потом пропал, как и куда - никто не заметил.
  
  
  Глава 2. Одуванчик
  
  
   Осень года 628 от потрясения тверди (пятнадцатый год Конфедерации), Орбин
  
   Коридор длинный и пустой. И прямой, как стрела. Догонят! А догонят - сунут головой в нужник... если повезет. По бокам двери в учебные комнаты. Закрытые - занятия закончились, наставники ушли: никуда не свернешь, никто не заступится. В конце коридора - поворот и выход во внутренний двор. Там не спрятаться - загонят в угол. Еще маленькая дверка в чулан, где метлы, тряпки и пауки - там и загонять не надо...
   И крутые ступени в страшный подвал деда Бо.
   Адалан схватился за угол стены, резко развернулся, отшвырнул соскочившую с ноги сандалию, и чуть не кубарем скатился вниз. Быстрее, быстрее!
   - Держи его, Дэн!.. - донеслось сверху.
   Не думая о синяках и ушибах - опасность еще не миновала - Адалан вскочил и помчался дальше, в затхлую темноту подземелья.
   - Ну вот... лезь теперь за ним!
   - Уйй!.. Нальс!
   Шлепок и вскрик прозвучали почти одновременно. Быстрее, еще!
   - Вниз, немытый, кому сказал!
   - Не полезу. Как хочешь, Нальс, а в подвал не полезу...
   - Ладно, ну его. Замерзнет - сам вылезет...
   Старшие еще ругались, но уже далеко вверху, глухо и нестрашно. А скоро и вообще ушли. Остались только тишина и темнота. Адалан сделал несколько шагов наугад, уперся в сену, стукнулся и тихонько заплакал. Плакал он не от боли, боль была пустяковая, даже кожу не ссадил, и не от страха - к страху он привык. Да и в подвале, пока он пустой и темный, бояться было нечего, это Адалан в свои пять лет усвоил и не понимал, почему старшие трусят. Он плакал от обиды, от разрывающей грудь горькой несправедливости одиночества.
   Почему, ну почему у него никого не было?
   Вот Нальс и Дэн все время вместе. Нальс - сильный, рослый мальчишка откуда-то с севера - дразнил хрупкого смуглого Дэна немытым черномазым дохляком, но никогда никому не позволял обижать. Лин и Руа с островов тоже всегда держались друг друга... или фариска Найля, которая дружила с Надом и его сестрой Кер. Когда Нада наказали за сломанную лютню, и Бо на три дня забрал его в подвал, Найля не побоялась, пришла даже сюда - Адалан сам видел через дырку в щербатой кладке. Наду было больно и плохо, но он терпел, а Найля старалась его подбодрить.
   А Адалан смотрел и думал, что вдвоем - это точно - не так страшно и обидно жить, как одному.
   А еще слушал, как они разговаривали. Найля рассказывала о маме, о сестрах и братьях, о том, какая у них была большая и дружная семья, пока не умер отец. А Над хвалился, что в Зурин-Ай все знают ру-Гри, древний знатный род, что его старшие братья служат герцогу Туманных Берегов, и что однажды они найдут их с Кер и обязательно выкупят. Вранье, конечно. Отсюда никого еще не выкупали родные, только новые хозяева, если понравишься. Но все равно хотелось верить...
   Только у Адалана-то ничего такого не было: ни друзей, ни родителей, ни сестер с братьями, которые вдруг примчатся с кучей золота и заберут его к себе, ни сказок о "хорошем раньше". Он появился на свет прямо здесь, в этой школе с серьгой невольника в правой ноздре, и не помнил ни отца, ни мамы, а только других воспитанников их наставников, смотрителя Бораса, деда Бо, как называли его дети, да хозяина, почтенного Нарайна Орса, который иногда требовал его к себе, бегло осматривал и снова прогонял прочь. Даже настоящего имени у него не было. Это Бо все время называл его "мой сладкий"; орбинское "эйдел лайн" на свой умгарский манер он переделал в непонятное "адалан", которое все и подхватили .
   А еще у Адалана были очень длинные светлые волосы, какие-то там глаза и еще что-то... "Ах , какая красота!" - чмокали губами наставники - "Истинный бриллиант! Не испортить бы огранкой". А дети злились, и на похвалу наставников, и на то, что его серьга золотая и настоящая , сделанная мастером, а у них только серебряные проволочные колечки, ехидно звали златокудрым господином и требовали что-нибудь наколдовать. Он ничего не понимал, а потому получал и за это тоже.
   Другие дети думали, что восторги взрослых, внимание хозяина или привязанность смотрителя делают жизнь воспитанника легче и приятнее, но сам Адалан знал, что это совсем не так. Взрослых он боялся еще больше, чем детей - он им не верил. И особенно боялся деда Бо, который часто ним возился вопреки хозяйскому запрету. Нарайн своих воспитанников берег - все они очень дорого стоили, а Бо умел избивать и не калечить, поэтому именно ему поручались все наказания.
   Адалан, уткнувшись носом в колени, сидел под стеной и ревел, решив для себя, что никогда больше не вылезет из подвала, и лучше умрет тут от холода и голода, чем позволит всем, кто сильнее, над собой издеваться. А наревевшись - так и задремал. Разбудил его удивленный оклик:
   - Адалан?
   Адалан дернулся и открыл глаза. Длинные тени, влажный камень и холод, заставляющий стучать зубы - он и не понял сначала, где находится. Потом вспомнил про подвал, узнал голос и испугался: теперь точно убьет - еще ни разу Борас не заставал его здесь. Жестокий ко всем, от помощников до последнего кота-крысолова, старик никогда не бил любимчика по-настоящему. Может, по щекам когда или по заднице - так это и не наказание даже. Но Адалан все равно боялся до дрожи. Он много раз слышал, как ласково уговаривал дед Бо несчастных, уводя в подвал. А потом они возвращались забитыми, будто изломанными, совсем не похожими на себя.
   - Зачем ты тут, мой сладкий? - Бо присел, поставил подсвечник, улыбнулся. - Неужели, так торопишься сюда попасть? Не время еще, подожди, подрасти немного, авось хозяин сам приведет... А я вот башмачок твой нашел. Давай-ка надену.
   От старика воняло мокрой кожей, потом и кислым вином из ягод ночной невесты, глаза блестели, как у пьяного или безумца, а руки так и тянулись к нему. Адалан вжался в сену, nbsp;стараясь спрятать босую ступню.
   - Ну-ну, не жмись. - Бо ухватил за щиколотку, вытянул ногу, ощупал, погладил. - Во-от так, какие косточки тонкие...А дрожишь чего? Замерз? Сейчас, наденем, завяжем... вот и хорошо. Какой же ты грязный! А то как хозяин тебя такого увидит? Куда только эта Трина смотрит, дармоедка толстозадая! Вот я ей устрою помывку. Пойдем...
   Адалан обрадовано вскочил и уже готов был бежать к прачке Трине. Она сдирала кожу мочалкой, поливала кипятком и безбожно рвала волосы, но зато ничего о нем не думала - не жалела, не завидовала, не ненавидела, не прикидывала его цену - ей было все равно. Бо бежать не дал - как клещами вцепился пальцами в плечо и повел. Но, не дойдя до прачечной всего шагов десять, остановился, зло ругнулся, а потом вдруг заулыбался во все гнилые зубы:
   - Ну и кому нужна эта распустеха? Рылом не вышла - моего малыша касаться. Сам вымою, пошли. - И повернул в другую сторону - к себе домой.
   Жил Борас тут же, в школе, в дальнем крыле, где ночевали и другие работники: повара, уборщики, швеи, некоторые наставники и охрана. Комната у него была небогатая: стол, рядом - низкая лежанка, сундук, бочка с водой в углу да прокопченный очаг. Адалан стоял посреди комнаты, не зная, что делать. Хотелось удрать, но Бо, конечно, не позволит - сразу схватит. Ну и что, что старый, все равно ловкий и сильный, а когда надо - и догонит кого угодно, это знали все дети.
   Дед взял со стола котелок, зачерпнул из бочки, подвесил над очагом и начал разводить огонь, не спуская ни на миг цепкого, жадного взгляда, словно собирался сварить его и съесть. Потом присел перед ним на колено, распустил шнурок, стягивающий волосы, развязал поясок и уже хотел раздеть, как вдруг в коридоре послышались шаги.
   Старик Бо даже вздрогнул и глаза выкатил, а потом схватил Адалана и сунул под лежанку, да еще и край постели ниже стянул, будто сама сбилась. Едва успел распрямить спину, дверь с грохотом распахнулась, и на середину комнаты плюхнулся один из старших воспитанников, тринадцатилетний Лин. Не издав ни звука и даже не пытаясь подняться, Лин отполз в угол. Адалан, чтобы не вскрикнуть с перепугу зажал рот ладонью и замер.
   Вслед за мальчишкой в комнату вошел взрослый. Из-под лежанки не было видно, кто это, но голос хозяина, почтенного Нарайна Орса, Адалан узнал. Обычно высокомерный и спокойный, сегодня он был в ярости.
   - Полюбуйся на эту неблагодарную скотину, Борас, нравится? Я поймал его на краже! Мои покупатели - самые богатые и влиятельные лица к северу от Поднебесья; не хватало только, чтобы поползли слухи, что воспитанники Нарайна Орса крадут! - Хозяин поддал по ногам мальчишки окованным носком сапога и с трудом перевел дыхание. - Он твой, Бо.
   - Мой? - смотритель, казалось, не поверил.
   - Весь с потрохами. Владей и пользуйся, делай, что хочешь. Его теперь не продать - я не буду позориться, предлагая своим покупателям вора. Но надо, чтобы все эти щенки собственными глазами увидели, что бывает с теми, кто не печется о моей репутации, и раз и навсегда усвоили: порченный товар не держу. Сделай это, преподай им хороший урок.
   - Ты знаешь мои вкусы, хозяин, - голос Бо стал вдруг хриплым и дрожащим. - Мало кто выдерживает... а он хлипкий.
   - Сдохнет - туда ему и дорога, я готов списать убытки, - уже спокойнее ответил хозяин и удалился, с силой хлопнув дверью.
   От громкого хлопка Адалан зажмурился, сжался, уткнулся носом в коленки. Ему совсем не хотелось знать, что будет дальше. Хотелось оказаться где угодно, хоть снова в сыром подвале, хоть даже в чулане вместе с Нальсом, только бы не здесь: не видеть, не слышать, придумать, что ничего и не было.
   Некоторое время было тихо, только слышно тяжелое дыхание Бораса и тихое, прерывистое - Лина. Потом мальчишка как-то совсем жалко всхлипнул и невнятно прошептал:
   - Господин... я для вас все сделаю, только скажите. Я и не крал никогда...
   - Сделаешь, конечно, сделаешь.
   Стоптанные подошвы прошуршали мимо, потом Бо заговорил очень близко, уже у самого пола. Нежность и дрожь в голосе пробрали до костей даже Адалана под лежанкой - от медовых слов живот сводило судорогой.
   - Ну-ка дай я посмотрю-то на тебя... какой красивый мальчик. Очень красивый. И где только Нарайн вас, таких, берет... а это что, кровь? Это почтенный наш хозяин так тебя приложил? Мааленький мой. Больно? Думаешь, ты знаешь, что такое больно? Ничего ты еще не знаешь, глупыш...
   В следующий миг Адалан услышал глухой удар, звук падения, сдавленный вскрик, треск рвущейся ткани... возня, крик и снова удар. Открыл глаза - и тут же зажмурился снова. Только уши заткнуть не получалось: как ни старайся - все равно слышно. Ласковые уговоры Бораса, мольбы и стоны, и удары один за другим с влажным хлюпаньем и хрустом... А потом что-то мокрое и теплое на полу, под локтями, под коленями... только не смотреть! Не смотреть, не слушать, не помнить, не знать...
   Временами все стихало. Борас ругался сквозь зубы, шел к бочке, плескал водой. Вода текла по полу, холодное мешалось с теплым, потом Лин опять начинал стонать и все повторялось снова...
   - Надо же... а малыш-то совсем не такой и хлипкий, - проворчал Бо себе под нос. - Это хорошо. Почтенный Нарайн хотел деткам урок преподать? Вот, рыженький, будешь еще и уроком. Только вот живым - это вряд ли. Да и зачем? Поверь старику, мальчик, за жизнь цепляться не стоит...
   Вдруг смотритель прервался на полуслове, замер, а потом зло зашипел:
   - Ах ты гаденыш маленький, кол тебе в глотку! Ты здесь еще!
   Адалан почувствовал, как стальные пальцы хватают за плечо и тянут наружу, и открыл глаза. Пол комнаты был сплошь покрыт розовыми сукровичными лужами, посередине - изломанное тело. Лохмотья, оставшиеся от одежды, почти не прикрывали ни наготу, ни следы побоев. Лицо... лица не было, разве что по рыжим завиткам можно было еще узнать Лина. Но самым страшным было то, что губы на этом жутком лице все еще шевелились: мальчишка пытался что-то сказать, но что - разобрать было невозможно.
   - Адалан, ты никак подглядывал? Адалан!
   Резкая оплеуха отдалась болью и звоном в ушах. Адалан отвернулся от Лина и уставился на старика.
   - Прятаться - нельзя, подглядывать и подслушивать - нельзя! Видишь, - Бо указал на Лина, - что бывает с детьми, которые делают то, что нельзя? Я люблю тебя, Адалан, я никому не скажу, что ты тут прятался и подглядывал. Но если ты сам кому-нибудь проболтаешься или не станешь меня слушаться - пеняй на себя: будешь наказан как он. Понял?
   Адалан кивнул, а потом живот свело окончательно и вывернуло: изо рта полилась едкая желтая пена, ноги задрожали, он едва не свалился. Но Борас успел подхватить и повел умываться.
   Едва старик закончил оттирать кровь с безнадежно испачканной рубашки, и не успел еще договорить: "бегом отсюда" - он камнем из пращи выскочил в коридор и со всех ног понесся дальше... дальше от этого страшного места.
   Хотелось спрятаться ото всех, исчезнуть, забыть и чтобы его тоже забыли, а он знал только одно надежное место в этом доме - подвал Бо. На этот раз Адалан не остановился у самой двери, а плутал по ходам, пока окончательно не заблудился и не оказался в тупике. Тут он забился в самый дальний угол и притих.
   Как ни старайся, как ни зажмуривай глаза, вид избитого Лина и заляпанная кровью комната никуда не исчезали. Лин был бойким, задиристым, а со слабыми - так и жестоким. Только вчера Адалан готов был молиться, чтобы рыжий островитянин канул в бездну, а теперь вдруг стало так его жалко! И вина за былую свою злость, за просьбы к Творящим наказать обидчика захлестнула с головой. Хотелось пореветь, но даже слезы все высохли, остались тошнота да противная дрожь во всем теле. А потом внутри родилось что-то, забилось, раскаленное и нестерпимо яркое, как маленькое солнце. Оно росло, пухло, вздувалось нарывом, грозило вот-вот лопнуть и сжечь Адалана, подвал, весь этот дом вместе с несчастными детьми и их мучителями. А может быть, и весь Орбин.
   Пусть! Пусть все горит! Пусть все исчезнет, сгинет!.. Адалан готов был кричать, он так хотел освободить это солнце, но не знал, как - оно оставалось внутри и рвало, выжигало его дотла. Он не заметил, как горячая кровь заструилась по щекам и подбородку. Вскоре он совсем ослаб и вместе со своим так и не родившимся пламенем провалился в черную пустоту.
  
   Рыженький продержался долго. Борас выволок его во двор и там бросил, на виду у всей школы. Мальчишка был жив и даже в забытье почему-то не впадал: стонал, шептал что-то, просил помощи. Бо рассудил, что это и хорошо - урок вернее запомнится, но подходить не разрешил никому, даже лекарю, пользовавшему маленьких невольников. Лекарь уговаривал, взывал к милосердию, предлагал деньги - тщетно. На все был один ответ: мое имущество, как хочу, так и распоряжаюсь.
   Потрясенные воспитанники разбежались и затаились по углам. Такого они еще не видели - такого они себе и представить не могли. Да, у них случались ранения или болезни, и некоторые ребятишки, особенно из младших, даже умирали, и наказания были жестокими, подлыми и унизительными. Но чтобы так!.. Дед Бо, которого когда-то звали Дикарем, кожей чувствовал их страх, острый, щекочущий предвкушением. Он был почти счастлив и всей душой благодарен хозяину за подарок.
   И то верно: Орс нечасто позволял старшему смотрителю тешить свое безумие. Накладно это. Да и, что бы ни трепали злые языки по всем дорогам про орбинитов, не видел Нарайн радости в жестокости и разврате, тем более его не прельщали кровавые игрища с детьми. Просто он понимал, что порой самая короткая дорога к цели ведет по трупам, а самое простое решение - убить и не мучиться. И не делал наивный вид. Борас своего господина уважал, боялся и... даже любил. Успел полюбить за пятнадцать лет. Да и как не любить? Стать, сила, уверенность. Красота, какой за пределами республики, может, и вовсе нет. Та самая ненавистная красота... Хоть Бо уже и оставил мысль когда-нибудь улучшить момент пырнуть златокудрого железом в брюхо, а потом смотреть в затухающие глаза, долго смотреть, чтобы видеть, как он все почувствует и поймет, чтобы самому понять и запомнить...
   Но златокудрый был все же милостив к его страсти - время от времени поддерживал вот такими подарками. Не на веку этих, нынешних детишек, они прошлый подарочек не застали. Но Борас-то все помнил, каждую из своих жертв, каждый их взгляд, каждый крик, каждый стон. Каждое место во дворе, хоть там никогда и не было настоящих могил. Помнил и любил, любил и ненавидел. А сегодня ему предстоит запомнить еще одного...
   Когда пришла ночь, и двор школы стал темным, как колодец, Бо решил, что пора. Подошел к мальчишке, последний раз погладил рыжие кудри, и - чтобы наверняка - со всей силы опустил на шею заступ. А потом сам выкопал хорошую яму, уложил на дно, постоял над ним, размышляя о том, как это правильно: всем здешним деткам лечь в такие ямы, засыпал и хорошенько притоптал. Работал почти до рассвета, но зато спать ушел довольный - все сделано как надо.
   Проснулся дед Бо поздно - солнце уже высоко стояло. И сразу понял, что что-то не так. Первым делом он решил обойти школу, проверить, не случилось ли чего, пока старший смотритель отсыпался. Увидел, что воспитанники, как обычно, занимались с наставниками, в коридорах было чисто и охрана на местах; даже двор казался тихим и безмятежным, словно вчерашнего рыженького и не было. Но Бораса не покидало чувство тревоги: не прошло оно ни после плотного завтрака, ни после пристрастного допроса двоих охранников. В чем дело, выяснилось только за обедом, когда среди нескольких десятков детских головок всех мастей на любой вкус он не смог найти одной-единственной золотой. Тут-то до него и дошло, что он уже давно не видел Адалана, а именно с тех пор, как выгнал из залитой кровью комнаты, то есть уже без малого сутки! Забыв обо всем, Борас бросился на поиски.
   Трижды обшарив школу от чердака до последнего чулана и не находя даже следа мальчишки, Борас понял, что быть ему не где, кроме как в подвале. Не улетел же он на крыльях хранителя, в самом деле? Прихватив канделябр, смотритель спустился в подземелье. Здешние переходы Борас знал едва ли не лучше собственной комнаты, и по следам в пыли, по незакрытым дверям или сдвинутым камешкам, отвалившимся от старой кладки, сразу понял: Адалан здесь был. Правда, не ожидал, что малыш забьется в самый дальний коридор, в самый темный угол, где и сам-то Борас бывал всего раза два. А когда нашел малыша, склонился со светом, да увидел, что все лицо его в крови, перепугался и тут же кинулся искать хозяина.
   Хозяин, едва разглядел мальчишку, схватил на руки и чуть не бегом кинулся наверх, к свету. Остановился уже во дворе, долго разглядывал испачканную в крови мордашку, потом внезапно разозлился, хмуро посмотрел на Бораса, сунул Адалана ему.
   - Забери... и давно с ним такое?
   - Я в обед заметил, что его в трапезной нет, - соврал умгар. - Вот и... Не знаю, как давно. Может, с час, а может и больше.
   - Ты точно его не трогал? Я ведь приказал тебе от малыша держаться подальше.
   Ледяной взгляд Орса мог выморозить насквозь, но Бо стоял на своем:
   - Что ты, хозяин! Да чтобы мне в бездну провалиться - и в мыслях не было! Разве я сумасшедший, чтобы такое золото попортить! Вот клянусь - пальцем не трогал.
   - Знаю я тебя, кровожадный развратник. Неси ко мне, в гостевой уложишь. И ночной невестой напои - у тебя есть поди? - да не жалей, это помочь должно.
   Чтобы Нанайн взял мальчишку в дом? Неслыханно... Смотритель очень удивился, но указания выполнил в точности: уложил малыша в постель, послал за вином, а потом долго, с ложки отпаивал. Через некоторое время явился и хозяин. Ходил кругами, молчал, только зло поглядывал на больного. К вечеру Адалан, наконец, пришел в себя, но как только увидел Бораса - вскинулся, соскочил с кровати и тут же свалился. Кровь носом хлынула так, что через несколько мгновений на полу набежала лужица. Бо снова поднял его и уложил, а потом все же посмел голос подать:
   - Хозяин, может, лекаря позвать, а? Умрет же мальчишечка...
   Нарайн не ответил, только спросил:
   - Он Лина видел?
   - Так... как не видеть-то? Ты же сам велел, чтобы все видели.
   Купец опустил голову, и Борасу на миг показалось, что бессердечному Орсу жаль. Но это и правда был только миг - в следующий миг Нарайн стал прежним: высокомерным, спокойным и уверенным.
   - Тогда не нужен ему лекарь. Не поможет. Собирай парня в дорогу. Вымой хорошенько, волосы расчеши. И напои так, чтобы спал - возиться с ним мне будет некогда. В Мьярну поеду, продам, пока есть, что продать. Да поторопись: на закате готов должен быть.
   Вот так. Продаст. И никогда больше не увидит Борас маленького Адалана. Это ясно: всех воспитанников рано или поздно продают, но смотритель в глубине души все-таки не верил, что Нарайн Орс продаст его сладкого мальчика. Ну... ему бы уж тогда отдал, что ли? А он бы малыша любил. Ласкал бы его, кудри золотые причесывал... он бы с ним аккуратно, даже бить бы не стал, чтобы красоту не портить. Перерезал потом горло - и все. И лежал бы сладкий на травке во дворе, такой тихий, нежный... а зачем ему жить? Что из него вырастет? Дорогой раб вдвое умнее хозяина? Образованная игрушка для какого-нибудь скота с деньгами? Или еще один праведный мститель, вроде него самого? Даже губы задрожали от жалости.
   Ну, хватит! - одернул себя Борас. Никогда Адалан ему не достанется - не про его честь этот мальчишка, так что и мечтать нечего. Продаст его хозяин - все к лучшему: может, и выскребется щенок, живучий ведь тоже. А с глаз долой, как говорится, и жить легче.
   Очень уж старый умгар своим теплым местом дорожил.
  
  
   Осень года 628 от потрясения тверди (пятнадцатый год Конфедерации), Мьярна
  
   Нарайн гнал коня в ночь и до сих пор не верил, что все происходит на самом деле. Он, в одиночку, верхом, с больным мальчишкой на руках мчится в Мьярну на осеннюю ярмарку! И ведь даже не собрался как следует: ни припасов не взял, ни заводную лошадь - не подумал. Покидал в сумку кошель, пенал да кувшин ночной невесты... теперь вот решай, как быть: и малыша не уморить в дороге, и коня не загнать. Впрочем, и конь бежит легко - буннанские скакуны быстры и выносливы, не только же за стать их ценят - и мальчишка, опоенный дурманом и пригревшийся у него под плащом, крепко спит, чуть слышно посапывая. Только вот сам Нарайн уставать начал, мысли не те в голову полезли...
   ...Вспомнилось, как впервые отец его на ярмарку взял. Он тогда был чуть постарше Адалана, зато Озавир - гораздо моложе его сегодняшнего, и вещателем еще не был - только-только место отца в Форуме занял. Веселый был, щедрый, покупал все подряд, кто что ни попросит, милостыню раздавал, словно весь мир одарить собирался. Любимому сыну, в ту пору единственному, коня купил... не коня - это Нарайн коня выпрашивал - жеребенка-сеголетка, сказал, мол, раз просишь зверя - вот тебе, сам и воспитывай. Нарайн того солового полукровку по сей день помнил, хотя были у него кони и быстрее, и краше, и дороже... вот хоть этот, что сейчас под ним - чистых кровей, белоснежный и белогривый.
   А потом Нарайн этой дорогой дважды прошел: с юга на север и с севера на юг. И было у него имущества всего-то отцовское имя, нечеловеческая злость да гордость старшего рода, четвертого в Орбине. Даже Вейзы были шестыми, про одиннадцатый Лен с их убийцей-Айсинаром и вспоминать не хотелось.
   Только где теперь эта гордость? Немыслимо: Орс - работорговец. И везет мальчишку на ярмарку не ради радости и праздника, а чтобы продать! Продать тому, кто любит молоденьких мальчиков, и души не пожалеет, чтобы иметь в своих покоях златокудрого орбинита... докатился. Предки не то что в бездне - в сияющих чертогах со стыда сгорят...
   Мальчишка на руках заворочался, чуть слышно пискнул и застонал. Нарайн отвернул плащ - может пора ему и добавить зелья? Нет, вроде снова уснул. Ничего, маленький, скоро доберемся...
   Что за чушь?! Нет, сука, не получишь ты меня.
   Я - Нарайн Орс, сын старшего рода, я - вершитель. И имел я планы Творящих на свой счет!..
   Нарайн с трудом подавил желание бросить мальчишку на дороге, только крепче прижал к груди и наподдал лошади, посылая ее в галоп.
  
   В Мьярну Нарайн прибыл уже к вечеру. Заканчивался месяц пятнистого оленя, а вместе с ним - знаменитая на весь мир Мьярнская осенняя ярмарка. Еще день-другой, и гости начнут разъезжаться, следом за ними в путь отправятся орбинские торговцы: как известно, кто боится Поднебесных круч, тот мизарских вин не пьет. Человек, нужный Нарайну, был тонким ценителем мизарских вин - он ими торговал - и от рисковых операций никогда не отказывался. Потому следовало торопиться, чтобы застать его еще дома, веселого, довольного и разбогатевшего на последних сделках. Уж то, что почтенный Рауф Камади своего на ярмарке не упустил, в этом сомнений не было.
   Заплатив за въезд положенную пошлину, Нарайн забрал опечатанный меч и сразу же направился к "Златорогу". По малолюдным окраинам он пролетел как ветер, но ближе к базарной площади улицы оживились и вскоре тележки, повозки, разного рода носилки вместе с толпой праздно шатающегося народа запрудили всю дорогу. Пришлось спешиться и вести коня в поводу. Крики зазывал, запах пота, сластей и пряностей, пестрые юбки уличных актерок, бока руки и спины... Голодный с дороги, не спавший ночь и изрядно разозлившийся Нарайн, с трудом пробирался сквозь всю эту суматошную толчею и едва сдерживался, чтобы не потребовать дороги плетью. Хорошо хоть мальчишка все еще спокойно спал под плащом. Пришлось даже пару раз остановиться и проверить, дышит ли, но, слава Творящим, болезнь отступила, даже кровотечение совсем прекратилось.
   Большой постоялый двор "Златорог" с изображением ревущего оленя на вывеске находился прямо у самой базарной площади, оттого в эти дни был полон гостей. Заполучить здесь комнату Нарайн не рассчитывал, но это ему и не требовалось - он не собирался задерживаться ни на минуту сверх необходимого. Зато тут наверняка помогут найти друга Рауфа. Тем более что самого Нарайна в "Златороге" тоже отлично знали. Он кинул уздечку мальчишке-конюху, а сам прошел в зал . Серебряной монеты хватило и на овес для коня, и на миску мясной похлебки для себя, и на то, чтобы посыльный быстренько отыскал почтенного господина Камади и передал, что почтенный господин Орс ждет его и желает показать нечто весьма любопытное.
   Камади вместе со своим помощником явился почти сразу и сразу же перешел к делу:
   - Здравствуй, дорогой мой! Ну и что там у тебя за диковина для старины Рауфа?
   Рауф Камади был невысоким несколько грузным, но при этом подвижным, как дикий кот. В остальном он тоже напоминал кота: большие глаза, ухоженные усы, мягкий мурлыкающий голос. Рауф был баснословно богат, и богатство свое нажил далеко не только редкими винами с побережья Фарисана, что значились в его подорожной, а еще и ночной невестой, ведьминой травой куцитрой и, как поговаривали, горным первоталом, цветы которого стоили чуть ли не дороже алмазов. Все свои товары почтенный Камади и продавал, и охотно пробовал сам. В его родном Фарисане за такие увлечения можно было легко лишиться головы, как и за пристрастие к светловолосым юношам, поэтому красавец-контрабандист женился на овдовевшей мьярнской купчихе и стал полноправным гражданином Орбинской республики. Свободные нравы Мьярны позволяли и курить куцитру, и целовать мальчишек, и годами не встречаться с супругой, что Рауфа вполне устраивало.
   Нарайн посмотрел сначала на своего давнего знакомца, потом на его спутника, привлекательного богато одетого юношу с русыми волосами, собранными в хвост на затылке, и крупным кристаллом в правой ноздре . Юноша кривовато улыбнулся его взгляду , но голову, как и положено, опустил. Ехидная улыбка бывшего воспитанника в другой раз могла бы позабавить, но сегодня был слишком тяжелый день.
   - И ты будь здоров. Отошли Огена, поговорим.
   - Оген мне как сын и, слава богам и законам Орбина, - купец покровительственно положил руку на плечо невольника, - будет наследником...
   Рауф мог долго распинаться о собственном великодушии и благородных помыслах. Для пользы дела Нарайн даже не прочь был его послушать, тем более что, как правило, фарис не врал. Но только не сегодня: сегодня заботы приятеля о судьбе его мальчиков казались смешными.
   - Да-да, все понимаю, - перебил он, не дослушав. - Именно поэтому аквамарины у твоего Огена все еще в носу, а не на шее. Отошли парня, наш разговор не для него.
   Когда юноша удалился, а его хозяин недовольно поджал губы и уселся напротив, Нарайн подумал, что все же не стоило так грубить - покупатель должен быть заинтересован, а не оскорблен. К счастью почтенный Камади умел прощать мелкие обиды, если рассчитывал на выгодную сделку.
   - Рауф, мне нравится, что ты так добр к мальчишке, - улыбнулся Нарайн примирительно. - Иначе сегодня я бы к тебе не пришел.
   - Ладно, что уж там. Огена предложил мне ты...
   - И угадал, верно?
   Рауф усмехнулся:
   - Верно. Ты знаешь, что мне понравится.
   - Но Оген всего лишь ласатрин. На что ты готов, друг мой Рауф, чтобы вдеть аквамарины в нос орбиниту?
   - Ты смеешься? - фарис и сам хотел засмеяться хорошей шутке, но увидев, что Нарайн совершенно серьезен, ответил: - На сапфиры. И еще на многое. Но к чему эти пустые разговоры?
   Тогда Нарайн молча распахнул плащ и пересадил сонного мальчишку со своих колен на стол. Малыш вроде начал просыпаться: пошатываясь, уперся руками в столешницу, заморгал мутными от дурмана глазами.
   - Боги мои! - Рауф аж со скамейки подскочил. Потом снял с ближайшей стены светильник, сунул мальчишке прямо под нос. - Что это? Твое предложение?
   Нарайн молчал, только едва заметно улыбался. Пусть уж клиент выскажется, может и цену сам назовет. Клиент между тем вертел детскую мордашку около светильника и так, и этак, перебрал локоны над ухом, оттянул веко, заставил открыть рот. Потом, взглядом спросив позволения, снял с него рубашку. Малыш сидел спокойно, только когда оказался совсем голым, сжался, задрожал и начал ладошками тереть глаза. Рауф осматривал его долго и придирчиво, почище любого лекаря. не удивительно, что за это время стол обступила изрядная толпа любопытных, среди которых нашлись и знатоки живого товара со своими предложениями и советами.
   Но Нарайн по-прежнему помалкивал, и ждал, что же почтенный Камади скажет сам.
   - Сдаюсь!
   Рауф громко ударил ладонями по столешнице. От резкого звука мальчик дернулся, едва не свалился на пол, и задрожал еще сильнее.
   - Тихо, маленький, - фарис потрепал его по волосам и посмотрел на Нарайна. - Все, сдаюсь, рассказывай.
   - Что ты хочешь знать?
   - Я все проверил: твой мальчик не урод, не скорбен умом, а если болен, то вряд ли серьезно. Пьян правда, как заядлый куцитраш, но это и не странно: с такой дороги я бы тоже от хлопот напоил. Мой человечек на воротах сказал, что почтенный Нарайн Орс примчался пару часов назад верхом, без сопровождения, а знакомец из подавальщиков - что жеребец почтенного Орса, утомленный долгой скачкой, дремлет в стойле. Малыш этот - если я еще что-то смыслю - дитя старшей крови, совершенен, как бог, а ты умеешь воспитывать богов. Семь-восемь лет - и тебе за него половину Мьярны отдадут, да еще и порадуются, что дешево достался. Но тебя припекло продать его сейчас. Так в чем дело, Нарайн? Умыкнул сына тиронского магистра и бежишь от расправы? Или дела твои так плохи, что в пору самому запродаться? Рассказывай.
   Нарайн и не надеялся утаить все. Будь Рауф глупцом, которого легко водить за нос, не нажил бы он ни богатства, ни знаменитого на Пряном пути имени, разве только тюремные колодки или гнилой тюфяк в казенной ночлежке. А разумный торговец мешок тумана не купит. Значит, частью правды, хочешь или нет, придется делиться.
   - Что ж, слушай. Все, что ты говоришь - правильно, за этого невольника я рассчитывал взять если не половину Мьярны, то половину своего состояния точно, но вышло так, что он раньше времени слишком многое увидел и сильно испугался. Малыш боится оставаться в школе, не в дом же его тащить? Мне мальчишка-раб для личных нужд без надобности, а ты такого давно хочешь, у тебя ему понравится. Но дешево не отдам, не обессудь уж.
   Пока говорил, Нарайн внимательно следил и за приятелем, и за собравшейся вокруг публикой. Рауф всем своим видом выказывал сомнение, но мальчика из рук не выпускал - то по голове погладит, то за плечо придержит - и уже ясно стало, что не выпустит. Орбинит старшей крови - неслыханное везение, второго такого случая ему не представится, этого мальчика можно несколько лет и подождать... А еще Нарайн заметил среди зевак двух работорговцев, которые были готовы перехватить сделку сразу, если только фарис откажется.
   - Недешево - это сколько? - спросил Рауф. - Слишком уж он мал: и вырастить придется, и воспитать, научить всему... Да ведь и болен он, целитель нужен, а может и маг.
   - Не пол- Мьярны, нет. Десять мер серебром.
   Нарайн даже не задумался, он давно решил, сколько и как запросит за свою диковинку. Поэтому, стоило покупателю замяться и опустить глаза, сразу же повторил:
   - Десять мьярнских мер серебром или восемнадцать талари золотом, и ни на элу меньше. Или я отдам его перекупщику, он заплатит больше.
   - И погубит ребенка.
   - Скорее всего, так. Да, я хочу, чтобы малыш жил, но не за мой счет, упасите Творящие. Так что, по рукам или нет? Уже вечер, а ночевать здесь я не собираюсь.
   Рауф явно растерялся. Восемнадцать золотых за такого кроху - это и в самом деле немало. За три талари можно было купить взрослого здорового мужчину, за пять-семь - умелого ремесленника. Но, с другой стороны, Оген почтенному Камади в свое время стоил тридцать две монеты. Не рассчитывал же он всерьез, что получит такое чудо даром?
   Наконец фарис заговорил:
   - Послушай, Нарайн, цена справедливая, и я не думал бы даже торговаться. Но... сейчас конец ярмарки, у меня в кошельке и пяти талари-то не наберется. Может быть, сможем как-то договориться? А малышу у меня хорошо будет, богами клянусь...
   Вот этого Нарайн и ждал.
   - То, что у тебя пяти монет не наберется - это ты врешь...
   - Да клянусь!..
   - Врешь, Рауф. Но, допустим, я поверю. Скину цену до тринадцати талари и к тем пяти, что все же найдутся в твоем кошельке, возьму восемь халифским векселем. Но с условием... иди-ка поближе, - и продолжил тихо, не для посторонних ушей. - Мальчику нужны покой и ласка. Если у него кровь носом или горлом пойдет - не пугайся, просто дай ночной невесты или настой ведьмина листа, и пусть спит подольше. Но смотри, осторожно, не приучи. Никакому магу его, пока не вырастет, не показывай - потеряешь. И последнее: Оген твой себе на уме, всегда таким был: почувствует, что уже не первый - жди беды. Когда малыш подрастет - от него избавься. Если уж так любишь, что придушить жалко, просто отпусти. Мой воспитанник - не шлюха мамочки Керсии, сам знаешь, без хозяина своим умом проживет.
   Ударили по рукам, Рауф отсчитал пять талари и тут же уселся выписывать вексель. Нарайн попросил тоненькую улыбчивую подавальщицу принести вина на всю компанию. Пока посетители радостно выпивали за удачную сделку, как это издавна водилось на мьянских торжищах, в зале постоялого двора вдруг появился еще один мальчишка. Он незаметно протиснулся между взрослыми, подошел к столу, за которым расположились торговцы, и во все глаза уставился на маленького орбинита. Золотоволосый малыш, голый, перепуганный и дрожащий, тоже оглянулся на незнакомца, долго его разглядывал и, наконец, робко улыбнулся.
   Незнакомец был несколькими годами старше маленького невольника и совсем не походил на обычных мьярнских детей. Несмотря на худобу и бледность, он казался сильным и ловким не по годам. Короткие растрепанные волосы походили на вороньи перья. Черты, слишком резкие для детского лица, и особенно большие раскосые глаза казались неправильными, почти уродливыми, но странным образом завораживали, приковывали взгляд. Нарайна даже передернуло от неприязни, когда он понял, что уже пару минут разглядывает мальчишку.
   - Малыш, ты чей? - спросил Рауф, но ответа не дождался.
   Он спросил еще раз на умгарском, повторил на нескольких языках, расхожих среди торговцев: мальчишка будто не услышал - с восторженным благоговением продолжал разглядывать невольника-орбинита. Потом протянул руку, и обветренная чумазая пятерня обхватила маленькую ладошку. Златокудрый мальчик и не подумал оnbsp; Осень года 628 от потрясения тверди (пятнадцатый год Конфедерации), Мьярна
тдернуть руку или испугаться, напротив, сам сжал пальцы нового знакомца и улыбнулся еще шире. Нарайн даже испугался: еще чуть-чуть - и его товар разревется, а не разревется, так опять кровь носом потечет.
   - Шел бы ты к матушке, рано еще по кабакам-то прохаживаться.
   Нарайн поднялся, взял чужака за плечи и хотел вывести вон. Не тут-то было - черноволосый резко дернулся, стряхивая его руки, и с такой яростью глянул, что пришлось отступить.
   Хранитель. Да еще и ребенок... ему-то что понадобилось в "Златороге"?
   За пятнадцать лет, минувших с войны, Нарайн редко встречал хранителей - оборотни человеческих поселений не любили, а больше всего не любили рынки, кабаки, лавки и прочие людные и шумные места. К тому же все хранители, которых он когда-либо видел, были взрослыми мужчинами. Конечно, Нарайн понимал, что у даахи, как и у любых других божьих тварей, должны где-то быть и женщины, и дети, но как они выглядят, где живут, и почему не появляются среди людей, он не знал, да и никогда не задумывался. А тут - нате вам - ребенок... Не один же он здесь?
   И как в подтверждение его мыслей в трактир вошел мужчина. Высокий, поджарый, в такой же шерстяной рубахе, как у мальчика, разве что без рукавов, с волчьей шкурой вокруг бедер, весь обвешанный ожерельями и браслетами, с белоснежными косами до пояса. Нарайн презрительно усмехнулся: варварство почище буннанских конских черепов с хвостами. Конечно, еще с семинарии он помнил, что все эти побрякушки не просто так: семейные отношения, дружеские связи, орудия служения - даахи с таким не шутят. А этот - еще и тиронский магистр: за плечами висел свернутый лиловый плащ. Может, все его пренебрежение к оборотням на самом деле - страх? Нет смысла себя обманывать.
   Магистр-хранитель посмотрел сначала на детей, которые все еще держались за руки, потом на торговцев, заглянул в глаза Нарайну и чуть заметно склонил голову:
   - Мир этому дому, удачи честным торговцам. Я - хааши Рахун из клана Волков. - Негромкий голос даахи ветром пронесся по залу. - Это, - магистр указал подбородком на малыша-невольника, - твой ребенок?
   - Я - Нарайн Орс из Орбина, а это - мой раб, - все так же усмехаясь ответил Нарайн. - Правда, уже не мой, я его продал и сполна получил расчет.
   Хранитель не удостоил его ответом. Он позвал своего ребенка, сказал что-то, попытался увести. Но тот замотал головой и руку нового приятеля не выпустил. Старший попытался уйти один, надеясь, что мальчишка последует за ним - не вышло, упрямец только ближе подошел к маленькому орбиниту и насупился. Пришлось магистру вернуться и присесть рядом с детьми. Он долго, терпеливо что-то объяснял, указывал на купцов, повторял, уговаривал - все без толку. Чувства оборотней можно было читать по лицам, как по открытой книге: магистр был не на шутку взволнован и, похоже, готов на все, лишь бы поскорее забрать отсюда своего мальчишку.
   Вот и правильно. Мьярна - не Тирон, и уж подавно не Поднебесье, здесь свои законы.
   Но мальчишка не был послушным ребенком. Он лишь фыркнул, топнул ногой и уселся на скамейку.
  
   - Я никуда не пойду без него! Он им не нужен - значит он не их, ты сам говорил! Ему плохо, страшно, больно... он звал меня!
   Ягодка топнул ногой и уселся на скамейку.
   Магистр Ордена Согласия хааши Рахун из клана Волков, прозванный Белокрылым, впервые за двадцать пять лет чувствовал себя настолько растерянным. Когда сын вырвал руку из его ладони и, метнувшись в сторону, исчез в толпе, он еще надеялся, что все обойдется. Он, как и маленький Ягодка, уже давно почувствовал близость чего-то огромного, неизвестной силы, но не стремился к ней - он знал, что сила всегда опасна. Почему только до сих пор не научил этому сына?! Пока он, взрослый и мудрый, надеялся, что сила его не заметит, не позовет, мальчишка только и ждал зова. И вот, дождался... Дитя старшей расы, больной, опоенный опасным дурманом, товар на продажу - маг, способный зажечь солнце.
   Рахун снова обратился к сыну:
   - Да, малыш боится, но, посмотри, здесь столько чужих - любой испугается. Сейчас его заберут домой, и все будет хорошо. Он звал не тебя - тебя он не знает. Идем?
   - Он... он... - Ягодка явно не находил слов. - Да какая разница, кого он звал? Я услышал! А ты? Разве не слышишь? Как ты можешь не слышать?! Если не хочешь забрать его, оставь меня.
   Слышал. И рад бы был соврать, что не слышит, но не мог: маленький маг отчаянно звал на помощь, и хранитель нашел его. То, что Ягодке было всего семь, ничего не меняло - он принял свое служение. Теперь - все, их не разлучить. Эта связь будет только крепнуть, что бы ни случилось.
   Рахун кивнул сыну:
   - Ты прав, этот мальчик звал и ты услышал. Но, Ягодка, пойми: его никто не любил, он просто не знает, как это бывает, он может не понять, не научиться...
   Теперь настало время спросить, готов ли Ягодка стать хаа-сар этого малыша - убить ради него, умереть вместо него. Или убить его самого, если он станет угрозой. Долг хранителя нерушим и жесток... а его сын еще так мал. Рахун не смог произнести ритуальной формулы. Он лишь заглянул в распахнутые детские глаза и спросил:
   - Ты уверен, что справишься?
   Но сын и без слов все понял.
   - Я буду любить его! Он поймет, обязательно поймет, он всему-всему научится. Он хороший, я знаю!
   Люди вокруг замерли в ожидании. Люди боятся даахи. Боятся навлечь гнев великой Хаа. И эти тоже боялись. Если хааши захочет забрать раба - они не посмеют спорить. Но Рахун знал и другое: страх - плохой советчик и опасный спутник. Когда он уйдет, страх сильных может вылиться злобой на головы слабых, прокатиться волной боли далеко от этого места. Надо решать дело миром, а не угрозами.
   Рахун кивнул сыну, поднялся и снова обратился к златокудрому торговцу:
   - Так значит этот ребенок - не твой?
   - Я же сказал: продано.
   Златокудрый страха не показывал, только улыбался с презрением и скукой. Если бы хранителя так легко было обмануть. За улыбкой Рахун видел не только страх, но и боль, страдания покалеченной любви, превратившейся в ненависть. Пожалеть тебя? Избавить от всего этого: от любви, от ненависти, от страданий, от жизни? Избавить мир от тебя?
   Но нет, ты сильный, Нарайн Орс из Орбина, рано тебе умирать. Живи, мучайся, быть может, ты еще отыщешь путь к покою.
   - Во что ты оценил малыша? Я хочу его выкупить.
   - В тринадцать талари, магистр. Но, как я и сказал, деньги уплачены, и мальчик больше мне не принадлежит. А какую цену назовет его новый хозяин - я не знаю. Может, вообще не продаст.
   Другой торговец, по виду фарис, с готовностью поддержал орбинита:
   - Да, правда, я уже заплатил и продавать мальчика не буду. Сам посуди, магистр: тринадцать полновесных талари золотом - за такого кроху цена грабительская. Стал бы я платить, если бы малыш не был мне нужен? Иметь у себя такого я всю жизнь мечтал... О боги. - Он всплеснул руками, словно дурной актер-кривляка в пестрых тряпках, на которых так любят смотреть люди. Растрогать что ли собрался? - Да зачем мне тебя обманывать! Слаб человек, вот и у меня есть свои, с позволения сказать, слабости: вино дорогое люблю, куцитру в охотку... И малыш этот тоже. Но ты зря за него волнуешься: у меня будет жить так, как не всякий принц живет, все самое лучшее получит. Нет, не продается.
   Ягодка зло глянул на фариса, оскалился и даже рыкнул. Потом еще ближе придвинулся к невольнику, накрыл его руку второй ладонью. Мальчик совсем притих, затаился. Близость хранителя радовала его, но и пугала тоже - он боялся поверить и обмануться: смотрел, слушал, улыбался, но не верил.
   - Не бойся, я не уйду. Я тебя никогда не брошу. И отец. Ты не смотри, что он такой суровый. Он тоже будет тебя любить. И мама... как тебя зовут? Меня - Ягодкой, а тебя?
   Мальчик, конечно, ничего не понял, тогда Ягодка тихонько потянул на себя сцепленные руки и прижал ладошку малыша тыльной стороной к своей груди.
   - Я - Ягодка, - выговорил он на ломаном орбинском. Потом точно так же прижал свою руку к груди мальчика. - Ты?
   - Адалан... - чуть слышно выдохнул малыш.
   - Аада-лаан... Лаан, - медленно повторил Ягодка, словно пробуя имя на вкус. - Лаан-ши... - и снова перешел на шелестяще-воркующий даахит, орбинский был для него еще очень трудным. - Я буду звать тебя Лаан-ши, это цветок такой, в месяц журавля цветет. У тебя волосы золотые, мягкие, как цветы Лаан-ши.
   Маленький раб протянул своему хаа-сар вторую руку.
   Фарисанский купец глаз не сводил с мальчиков - зарождающаяся дружба этих двоих так глубоко трогала его, что Рахун сначала даже не поверил в столь чистые чувства у этого любителя роскоши и распутства. Все же люди - удивительные и невероятные существа.
   - Этот ребенок - настоящее сокровище. - Торговец-фарис чуть не слезы утирал. - Я его не продам.
   Добрый, значит... ну а раз добрый - так слушай о своем приобретении всю правду, подумал Рахун.
   - Был сокровищем, пока не сломали. - Он в упор посмотрел на торговца. - Орбинит старшей крови... всегда хотел такого, говоришь? Но ты его не получишь: жизнь для таких как он - ничто, если уязвлена гордость, если нет достоинства, если в ноздре серьга. Мне не веришь - приятеля своего спроси. Пусть скажет, почему он здесь, и почему на самом деле привез тебе ребенка.
   Фарис оглянулся на приятеля, но тот лишь хохотнул и плечами пожал, все, мол, рассказал уже, не знаю, что еще добавить, и отвернулся. Красиво держался, нечего сказать, только сердце колотилось так, что, казалось, грудь разорвет, да пальцы в лавку вцепились до белизны костяшек. Сбежать бы ему отсюда... да кто же позволит? Рахун тоже усмехнулся, не весело - горько, безнадежно, и опять заговорил с хозяином раба.
   - Ты не сможешь насладиться им, не успеешь - мальчик умрет раньше, он уже умирает. Золотая красота его - только хрупкая скорлупка, а под ней бушует пламя, неугасимое пламя бездны беззакония, дар Маари, Это пламя сожрет мгновенно и его, и тебя, если только попробуешь взять силой. Не губи зря, уступи. Любовь моего сына - последняя надежда этого ребенка, Только Ягодка способен помочь ему выжить, вырасти, вернуть себя утраченного.
   Фарис явно ожидал долгого и упорного торга, наверное, решил не поддаваться никаким искушениям - не продавать, стоять насмерть. Он никак не думал, что Рахун сразу выложит всю правду, не скрывая ни своих опасений, ни его пороков. Привыкший хитрить, лгать и выгадывать, он не мог понять, что даахи ложь неведома, чувствующие малейшее колебание души хранители просто не видят в этом смысла. Однако он и тут быстро нашелся:
   - Ну, умрет он или нет, этого ты, хоть и магистр, наверняка знать не можешь. Маг? Что ж, пусть так, магам я его тоже не продам, а в Тироне законы блюдут. И, потом, кто тебе сказал, что я мальчишку непременно в постель потащу? Не захочет - неволить не стану, но, поверь мне, любить я тоже умею, и понимать, и дарить счастье - еще никто не считал меня жестоким или грубым. Да если и не любить, если просто смотреть на него - это тоже дорогого стоит. Мне, знаешь ли, нравится на красоту смотреть.
   - Смотреть, говоришь...
   Рахун в сомнении опустил глаза. Та вещь, о которой он подумал, была дорога ему - брачный дар Хафисы, матери Ягодки, сделанный по ее собственной задумке: "Может, ты в жены и не меня выберешь, но этой ночи я тебе забыть не позволю, и ребенка от тебя все равно рожу". С той ночи Рахун и не снимал его, вот уже более восьми лет... ну да ничего. Жена поймет - сын дороже украшения. И это человеческое дитя - тоже.
   - Тогда на вот, посмотри. - Он расстегнул один из своих браслетов и протянул купцу. - Такого ты точно нигде не увидишь. Тринадцать талари ему - не цена.
   Фарис разложил браслет на ладони, присмотрелся, да так и рот раскрыл. Конечно, в Мьярне, где трудятся лучшие мастера и торгуют купцы со всего мира, украшением никого не удивишь. Но брачные украшения даахи - совсем другое дело. Хранители не ценят богатства, только мастерство и красоту, только вложенную в изделие душу. Браслет был очень дорогим: золото, серебро, россыпь мелких бриллиантов и изумрудов, и мастерство ювелира просто поражало, но не это заставило купца дрогнуть: по всей длине украшения были изображены лесные травы и маленькие, но детально-точные рельефные фигурки крылатых юношей и девушек. Боги милостивые! Да поэтому браслету можно было таинства плотской любви изучать! Кто бы мог подумать, что эти оборотни - такие затейники! Вздохнув пару раз, фарис все-таки нашел в себе силы вернуться к деловому тону.
   - Сколько стоит твой браслет? - спросил он, но Рахун покачал головой:
   - Торга не будет. Мне - мальчик, тебе - браслет.
   Фарис еще раз посмотрел на маленького орбинита. Отдать крошку - проститься с мечтой... но кто знает, может этот оборотень прав, и он умрет? Ведь понадобилось же Нарайну зачем-то от мальчика избавиться... А с даахи куда дешевле не ссориться, рабство они и так не жалуют.
   - Эх, магистр, разбил ты мое сердце, - тяжело вздохнул он. - Ладно, забирай малыша. Что я могу, раз они с твоим сынишкой, как сизарь с горлицей. Не разлучать же?
   Рахуун удовлетворенно кивнул, первым делом вынул сережку из носа маленького раба и потянулся за его рубашкой, но Ягодка перехватил руку:
   - Нет, не так. Освободи его по-настоящему, - сказал он.
   - Ты уверен? - Рахун с сомнением посмотрел на сына. - Сейчас? Здесь?
   - Здесь и сейчас! - В глазах Ягодки была мольба. - Ты же хааши, ты умеешь. Люди - создания Маари. Он - человек, он не может так жить!
   Выпустить на волю дар малыша прямо в зале постоялого двора, среди толпы людей, которые сейчас еще и под руки от любопытства полезут, было сложно и опасно - Рахун боялся не справиться, не удержать. Но если этого требовал хаа-сар, значит и в самом деле по-другому нельзя, оставалось только подчиниться. Хаа-сар, даже если ему семь, знает лучше, а он, как отец и как хааши, должен верить и помогать.
   Рахун неохотно кивнул и отодвинул сына в сторону.
   - Ладно. Отдай его мне. А ты, - резко приказал подавальщице, - вели воду нести, ведрами, сколько найдется, огонь тушить.
   Потом постарался отвлечься, забыть обо всем, кроме дела, поднял малыша на ноги, поставил на стол. Мальчик сам стоять не смог, зашатался, хватаясь ручонками за что попало. Подернутые пьяным туманом глаза округлились от страха и недоумения.
   - Смотри на меня, Лаан-ши, не бойся. Лаан-ши - Одуванчик... хорошее имя.
   Рахун погладил золотистые локоны ребенка, потом ухватил лицо за подбородок, заглянул в глаза и запел. Песня текла мелодией в уши, сияла и переливалась радугой перед глазами, трепетом стекала с кончиков пальцев. Пел он тихо, почти беззвучно, только для себя и малыша-Одуванчика, пел и уводил за собой. Опоенный ночной невестой ребенок подчинился сразу, безвольно влился в песню, растворился, раскрылся, отдался на волю хааши, будто и вовсе не хотел сохранить себя, не хотел жить.
   Темнота зала отступила, Рахун все увидел в истинном свете: синее, как весенние небеса... синее и золотое... нет, синее - только тут, на поверхности, а там, за препоной воли, в глубине - белое пламя, жадное, пожирающее... еще предел - знание, опыт, представление о себе, и за ним - чернота, бездна, ни веры, ни надежды! И где-то там, в бездне - скованная душа...
   Двадцатипятилетний хааши, муж и отец, Рахун задрожал от страха: темные глубины души крошки Адалана не хранили ни единой искры полноценного счастья, только животный ужас и ледяное одиночество. И эта тьма теперь навсегда связана со светлой душой его Ягодки... Хватит ли у сына сил, хватит ли любви, чтобы вытащить мальчишку?!
   И все равно маленький орбинит был прекрасен! Живой огонь, на который хочется смотреть и смотреть, от которого невозможно оторваться: пламя беззакония, первичная сила всетворения, посмей только принять и шагнуть вперед... Рахун готов был сам, как хаа-сар мальчика, убивать и умирать за него, но теперь - поздно. Это уже не его дело.
   Его дело - освободить и удержать. Хорошо, что малыш так слаб - силы быстро иссякнут; и еще лучше, что у него такие богатые косы - есть, чем откупиться от огня...
   Песня летела к высшей точке, препоны падали одна за другой, осталось только освободить малыша от страха, отпустить, дать осознать себя. А потом - подхватить и успокоить. Рахун собрал в горсть золотистые локоны, в другую руку взял кинжал и оглянулся на сына. Ягодка восторженно посмотрел на отца и кивнул.
   Песня взмыла ввысь и оборвалась - кинжал свистнул над головой мальчика, и охапка локонов осталась в руке Рахуна.
   Мальчик вскинул голову и весь засиял. Лицо его, напротив, потемнело, стало на несколько лет старше и на века жестче: казалось, пламя - то светлое, то темное до черноты, струится под тонкой кожей, искажая черты, превращая нежное дитя в чудовище. Трактирные зеваки с перепугу шарахнулись в стороны, но мальчишке до них дела не было, он с ненавистью глянул на завитки в руке хааши - и они вспыхнули, раскидывая искры. Следом полыхнула рабская рубашка, оставленная на скамье, сама скамья, стол, на котором стоял мальчик. От стола огонь пробежал по половице, лизнул стену и пополз вверх.
   - Воды! Быстро...
   Рахун отбросил горящие локоны, схватил подсунутое кем-то ведро с водой и окатил мальчишку. Малыш вздрогнул, замер и сразу погас - глаза его закатились, он весь побледнел, обмяк, повалился и рухнул бы на пол, если бы Ягодка, уже заскочивший на скамью, не поймал его в объятия.
   Трактирные подавальщики, охрана и перепуганные гости кинулись тушить пожар. Рахун развернул свой плащ, укутал маленького орбинита, прижал к себе, тихо напевая о покое.
   - Что с ним? - Сын все лез под руку, обеспокоенно заглядывал то в глаза отцу, то в лицо мальчика. - Все хорошо?
   - Все хорошо, он просто ослаб. Пусть поспит.
  
   Даахи забрал детей и направился к выходу. У стойки остановился, выложил увесистый кошель - мол, возмещение за пожар. Трактиршик расплылся услужливой улыбкой, а Рауф усмехнулся: уже сегодня к ночи вся Мьярна будет рассказывать об инициации огненного мага, привирая вдвое, а то и втрое против правды. Любопытные горожане сбегутся в "Златорог" посмотреть на следы огня бездны беззакония, а этот самый трактирщик возблагодарит Творяших и даже не помыслит о том, чтобы привести зал в порядок.
   У самого порога даахи снова остановился, оглянулся на торговцев и поймал взгляд златокудрого. Сказал, как приговорил:
   - Боги слепы, Нарайн Орс из Орбина, ты не заслужил этого ребенка.
   И бросил под ноги золотую невольничью серьгу мальчика.
   Нарайн ничего не ответил, только зубы сжал.
   - Что такое, друг мой? - участливо спросил Рауф. - Я сплю, или этот колдун-оборотень назвал малыша твоим сыном?
   - Какая чушь, Рауф. - Орбинит даже рассмеялся. - У меня не может быть сына-раба. Мальчишка - сын одной моей пленницы еще с войны, только и всего.
   Только почтенного Камади это объяснение не убедило.
  
  
  Глава3 . Поднебесные гнезда
  
  
   Осень года 632 от потрясения тверди (девятнадцатый год Конфедерации), Гнезда даахи на склоне Стража, Поднебесье.
  
   Осеннее небо манило синевой и солнцем, в дни а-хааи-саэ, праздника соединения, над Поднебесьем никогда не было облаков. Фасхил упруго повел хвостом, поймал восходящий поток, широким кругом ушел вверх и дальше, на юго-восток. Кудрявые леса предгорий, сочно-зеленые с яркими пятнами винно-красного, рыжего и золотого, сменились щетиной пихт и сосен, а потом земля отдалилась, подернулась голубой дымкой и в ушах зазвенела пустота. Пустота была привычна, но о том, как сосет под грудиной предвкушение долгожданной встречи, как тянут нити родства, он успел забыть. А о боли напрасных надежд даже и вспоминать не хотел.
   Впервые за последние двенадцать лет Фасхил возвращался домой.
   Вот среди синевы неба он разглядел серые клубы, кутающие голову Стража, потом - его самого, высокого и крепкого, покрытого колючей зеленью, среди белизны сестер и братьев. И наконец - большое селение на правом плече огнедышащей горы: ущелье, серо-стальную, блестящую на солнце ленту реки в глубине, водопад в радужных брызгах и чашу купальни под пеленой пара, пестрые лоскуты садов. Белые стены и крыши... о, Хаа! Как давно он здесь не был, даже не думал, как, оказывается, соскучился! Друзья детства, брат и отец, мама! И Хафиса... услышать их всех, принять, самому быть принятым, раствориться и соединиться. Фасхил распахнул чувства навстречу Гнездам... и тут же накрыло жаром, ослепило светом, заволокло тьмой - и швырнуло в нисходящий поток, камнем на скалы.
   Проклятое дитя Маари, тварь бездны беззакония! А ведь не ради родителей и брата, не ради Хафисы он здесь, и уж точно не ради призрачной надежды на счастье с какой-нибудь пятнадцатилетней девчонкой в ночь а-хааи-саэ - ради этого самого мальчишки. Золотце, Одуванчик...
   Фасхил, как мог, закрылся и отстранился, с трудом выровнял полет и опустился на скальный выступ выше по склону. С непривычки в такую бурю чувств лучше пешком.
   Солнце еще светило, но на скале слета уже горел костер, закипал в котле а-хааэ, разнося по осеннему лесу запах цветов горного первотала - запах восторга, молодой плотской силы и любви. Все племя уже собралось там. Фасхил сложил крылья, перекинулся, но на праздник не пошел - было как-то не по себе от присутствия этого мальчишки, да и вновь желать соединения он давно зарекся. Вот и сейчас все медлил, мялся, а решиться не мог.
   - Фасхил? Мир тебе, т"хаа-сар.
   От звука голоса даже вздрогнул. Неужели он так задумался о своем, что не услышал Белокрылого?
   - Это не твоя ошибка, друг. Я давно жду тебя, тут кругом моя песня, оттого и не услышал.
   Еще и теряется так, что хааши - да не какой-нибудь обычный хааши, а этот самодовольный белый Волк - слышит. Едва вернулся и уже как мальчишка расслюнявился. Фасхил нахмурился, еще крепче запирая чувства.
   - Мир и тебе, но другом не назову.
   Рахун только плечами пожал и улыбнулся в ответ:
   - Ну, не назовешь - и не надо. Идем, пир уже начался.
   - Я не ради пира прилетел, а ради Одуванчика твоего. Человек, орбинит... он мне не нравится. Мальчишка опасен, очень опасен, чудовище, а не дитя.
   Хотелось сказать много хуже, но Рахун и сам давно все знал. Оттого и встречать вышел, оттого и сейчас зовет другом, а на загривке шерсть дыбом - не отдаст приемыша. А сам Фасхил отдал бы? Да и вправе ли он судить? Он - т"хаа-сар Тирона, а тут правит брат. Если Рагмут мальчика принял, то уж, наверное, хорошо подумал, что делает.
   От мыслей отвлекла рука Рахуна на плече.
   - Идем. Я твоим обещал, что приведу. И на Одуванчика ближе посмотришь - может, не такой он и страшный, как сначала кажется? И Хафиса рада будет. Давай, не упрямься. Хаа-сар нельзя забывать вкус а-хааэ.
   - Я не забыл.
   Но упираться дальше стало уже глупо. Не дитя же он в самом деле... А может и правда - забыл, какова плотская любовь на вкус? Девчонки молоденькие, они такие живые, красивые, сладкие. И будет у него жена. И дети, дом... ну, бывает же?
  
   Порозовевшее в осенней дымке солнце плеснуло пурпуром на снежники, выкрасило стволы сосен у обрыва и покатилось вниз, за соседние вершины. Зажглись первые звезды. Даахи - все племя, от седых стариков до младенцев на руках матерей - притихло в ожидании: начиналось таинство соединения судеб и сотворения жизни. Хааши Шанара из клана Волков, древняя, как сами горы, отдала одной из помощниц-девчонок деревянный пест и взяла у другой золотой ковш в форме священного цветка первотала - дара матери Хаа своим детям. Т"хаа-сар Рагмут, младший брат Фасхила снял котел с огня, бережно опустил перед старухой, она зачерпнула варево, подняв руку как можно выше, вылила первый ковш на землю и запела:
   - Было это до начала времен, и были боги юны, как дети, и жаждали боги всетворения...
   Дважды в год - в день наречения и в день соединения - даахи варили а-хааэ, и дважды в год старейшая из хааши пела эту Песнь. Племя всколыхнулось, подхватило, вливаясь, следуя за колдуньей в те далекие времена, когда и времени еще не было. Дети поднебесных гнезд верили Шанаре, привыкли за долгие годы. За ней шли, не задумываясь, особенно юные, чуткие и восторженные, лишь ожидающие своего истинного служения. Но мудрая хааши остановила и направила: не уходить в песню, не забывать о настоящем - только смотреть, запоминать и учиться.
   Перед глазами поплыли видения:
   - ... и создал старший из трех, нареченный Аасу, землю и небо, солнце и луну, и светила на небе во множестве, и весь наш мир, с горами и равнинами, морями и реками. И правил миром лишь единый закон. И понравился мир Аасу, и стал возлюбленным, среди других миров, сотворенных им. И показал Аасу возлюбленный мир свой брату и сестре. Но не понравился мир среднему, нареченному Маари. Маари сказал: скучно! Маари сказал: кому нужен мир, где вчера похоже на завтра, а завтра на десять лет спустя? Не будет так! И бросил Маари в мир камень, и породил тот камень великие беды: хлынул в мир огонь бездны беззакония. И взял Маари этот огонь в руки, и сделался он пламенем всетворения, и мир переменился: сдвинулся со своего места, прогнулся и сбился. И стала тишь сменяться ветрами, а зной холодом, И дожди сегодня падали, где сухо, а завтра - где мокро, и возникли в мире болота и пустыни. И не стало в мире равенства, но стала в мире свобода...
   Шанара пела и разливала свое варево - а-хааэ, напиток любви и жизни. Статая волчица одаривала женщин, каждую, кто попросит, а уж они сами выбирали, с кем поделиться, кому носить драгоценной наградой браслет на левом плече - знак мужа и отца. У пары, которая сегодня разделит кубок, в следующий месяц журавля родится дитя, остальным придется ждать своего часа до весны, до следующей осени, а может и несколько лет.
   Некоторые так и не дождутся.
   Фасхил множество раз слышал Песнь Всетворения. Он мог продолжить ее на память: "Но не понравился мир младшей, нареченной Хаа. Хаа сказала: грустно! Хаа сказала: кому нужен мир, который от рождения мертв? Не будет так! И ранила Хаа плоть свою, и оросила мир кровью своей, и пошла от той крови жизнь..." Он ждал своего часа шесть долгих лет. А потом его избранница, единственная желанная во всем мире женщина поднесла кубок другому, как раз в ту весну, когда он так знатно подрал шкуру соперника...
   В день наречения молодые хаа-сар, только что обретшие взрослое имя, тешились дружескими поединками. Сначала вчерашние мальчишки похвалялись силой и ловкостью друг перед другом, а потом, как водится, кто-то вызывал в круг старшего - и незаметно все даахи втягивались в забаву: болели, подбадривали криком, давали ненужные советы, смеялись и шутили. Бойцы красовались перед избранницами, а те шептались, смущенно краснели и бросали призывные взгляды.
   Фасхил уже оттаскал за шиворот двоих именинников и хотел было покинуть круг - мол, что за доблесть взрослому наследнику вождя со вчерашней малышней силой мериться - когда увидел их рядом. Молоденький хааши тихонько напевал что-то, видно веселое, а его красавица-Хафиса заразительно хохотала. И все бы ничего, если бы только пару дней назад рядом с ним точно так же не заливалась смехом другая!..
   - А теперь я зову в круг хааши Рахуна, - крикнул Фасхил и сам удивился, - ну что, Белокрылый, не забоишься честной драки?
   Бои колдунам не по чину, но разве ж мальчишка признает, что боится? Белокрылый волчонок аж вспыхнул весь, выскочил в круг уже в шерсти: глаза горят, зубы щелкают, хвост чуть не по бокам хлещет...
   Как дрались, Фасхил уж и не помнил, не помнил и как остановиться смог. Только последний миг навечно засел в памяти: вокруг - пух и шерсть клочьями, серая и белая вперемешку, по шкуре течет ни то пот, ни то кровь - не разберешь... зубы сжимаются на горле соперника, и тот уже перекинулся, притих совсем, даже хрипеть перестал, только глаза еще живые, ясные, а в них - недоумение такое детское: за что, мол, друг? Хааши - что с них взять? Никогда ничего, кроме собственных песен, не слышат.
   Он тогда отпустил, а потом тоже человечий облик вернул и сказал:
   - В гнездах полно девчонок подрастает, дури головы им, а Хафису оставь в покое. Тебе - забава, а кому-то, может быть, ее запах первотала сладше.
   Только зря все это. Шанара Песнь Всетворения допела, поднесла Хафиса кубок Белокрылому. И браслет на руку надела. А он принял. Да не просто принял - тут же и женой назвал, и косы вороные расплел, в одну соединил, чтобы все видели. Вот с тех самых пор Фасхил перестал ждать - улетел в Тирон к магам и зарекся домой возвращаться. А сегодня снова стоит у костра, рядом с этим самым хааши Рахуном и на женщин смотрит: выбирает, надеется... Это в тридцать четыре года-то? Не поздно ли, хаа-сар бездомный? По-хорошему сказать, таким и живыми-то уже быть не положено, не то что влюбленными.
   Между тем к старухе подошла девушка - три косицы тоненьких едва до лопаток достают. И не юна уже, а росточком да худобой как девчонка двенадцатилетняя... не удивительно, что в жены никому не приглянулась. Сама-то кого выбрала? Фасхил прислушался, и тут же пожалел, что непрошенным в душу лезет: лучше бы ушел сразу и не знал ничего. Некрасивая девушка подошла к Белокрылому и подала а-хааэ ему, а он отпил - и вдруг ответил такой нежностью, словно когтями шерсть на брюхе причесал: "Принимаю твой дар, Сатиша и ты прими мою заботу и защиту. Тот, кто родится от нас - желанный гость в моем доме отныне и навсегда".
   Шерсть дыбом, зубы и когти: Да как он мог?! Да как! Он! Посмел! Фасхил опять был готов кинуться в драку.
   Единение опустилось нежно, почти невесомо, окутало, обволокло и понесло: боль и тягучее счастье, счастье и острая щемящая боль. Хафиса.
   Хафиса остановилась совсем близко - все такая же стройная, красивая, желанная до слез. Можно было обнять не касаясь - и даже ее белокрылый певун ничего бы не почуял. Но Фасхил не посмел. Любимая обняла сама, обняла и заговорила:
   - Разве ты забыл, т"хаа-сар Ордена Согласия, что мужчина не смеет отказать женщине, если ее замуж не берут?
   - Не забыл, - ему вдруг сталоnbsp; Магистр Ордена Согласия хааши Рахун из клана Волков, прозванный Белокрылым, впервые за двадцать пять лет чувствовал себя настолько растерянным. Когда сын вырвал руку из его ладони и, метнувшись в сторону, исчез в толпе, он еще надеялся, что все обойдется. Он, как и маленький Ягодка, уже давно почувствовал близость чего-то огромного, неизвестной силы, но не стремился к ней - он знал, что сила всегда опасна. Почему только до сих пор не научил этому сына?! Пока он, взрослый и мудрый, надеялся, что сила его не заметит, не позовет, мальчишка только и ждал зова. И вот, дождался... Дитя старшей расы, больной, опоенный опасным дурманом, товар на продажу - маг, способный зажечь солнце.
стыдно в ее теплых чувственных объятиях, под ее ласковым, но испытующим взглядом. - Я помню, но тебе же больно.
   - Мне больно. Но я уже родила своих детей, и все равно Рахун мой. Нам больше не делить ночей а-хааи-саэ, но для того, чтобы все другие ночи любить друг друга первотал не нужен. Сатише двадцать три, прикажешь еще ждать? Илиnbsp; - Этот ребенок - настоящее сокровище. - Торговец-фарис чуть не слезы утирал. - Я его не продам.
, может быть, она тебе полюбилась? Так неправда - я ведь не хааши, слышу почти так же, как и ты. Ты рассматривал ее и жалел, а Рахун будет любить, пусть только раз, но по-настоящему - он умеет быть нежным, не унижая жалостью, он умеет напеть о счастье.
   - Поэтому ты выбрала его? За сладкие песни?
   Серебристый ее смех пробежал страстной волной по телу.
   - Забавный ты, т"хаа-сар Фасхил из клана Ирбисов! Да кто же знает, за что любит? За песниnbsp;, за белую шубу, мягкую и чистую, как снег, за то, что в драку с тобой полез, хотя точно победить не мог. Мало ли за что еще? Люблю - и все.
   - Ты права, лисичка, - Фасхил кивнул и усмехнулся. - У Рахуна есть твоя любовь, и его зовут другие. Да он просто счастливчик!..
   - А разве ты - нет? Помнишь Эфани из Рысей? Когда ты улетел, она ждала восемь лет! Но ты так и не вернулся, и Эфани родила детей от Рагмута, хотя знала, что в жены он возьмет другую. И теперь, смотри: Ануша готова пойти с тобой, но ее день наречения только что минул, она хочет семью, а не одинокое материнство. Скажи, т"хаа-сар, ты готов любить, почитать и защищать эту девочку до конца своих дней? Скажи ей - и она наполнит свой кубок.
   Фасхил посмотрел на Анушу. Она тоже заглянула в его глаза без заискивания, без робости перед свирепым зверем, вожаком хранителей Тирона, привыкшим ко вкусу крови на губах. Взгляд ее был прям и открыт. И тело - сильное, налитое, готовое к материнству, жаждущее любви...
   Но черная Лисичка Хафиса рядом, и она по-прежнему во сто крат роднее и желаннее. Любая даахи такое услышит. Нет, никогда Фасхилу не забыть жену Белокрылого. Несчастный бездомный хаа-сар!..
   - Я прилетел не в поисках семьи, Хафиса. Мне нужно увидеть мальчика.
   - Что же, как хочешь, - Хафиса вздохнула и разомкнула объятия. - Я покажу тебе детей. Идем.
   Хафиса повела его прочь от костра, вниз к селению и дальше, через ленту соснового бора, опоясывающую Стража. Пока шли, взошла луна и из мрака леса они попали на широкий луг, залитый бледным светом. Слева поднялась отвесная скала, а правый край обрывался пропастью и гремящим как раскаты ушедшей грозы водопадом. По далекому дну пропасти неслась стремительная Лаан-Шару, в низовьях которой издавна мыли золото. Фасхил и думать забыл, как же тут красиво!
   - Пламя Маари и кровь Хаа, связанные законом Аасу сотворили этот мир, - Хафиса прислушалась и тепло улыбнулась, - Кровь и пламя, любовь и свобода, вон они, у воды играют. Смотри, т"хаа-сар, внимательно смотри, и помни: решать все равно не тебе. У Одуванчика есть Ягодка.
   Сказала - и отступила в тень леса, удалилась. Но Фасхил уже слышал приемыша, уже купался в потоках его силы. Перед мысленным взором возникли две маленькие фигурки на скальном выступе над самим водопадом. Мальчики спорили:
   - ... а я тебе говорю, что все так и есть, пещера там. Лапочка вчера говорила, что Ушко с Цапкой туда много раз летали, сквозь воду, и даже что-то там прятали.
   - Цапке и Ушку делать нечего, дети они неразумные - вот и все...
   - Одуванчик! Да ты что такое говоришь-то?! Цапка старше меня на целых два года, а Ушко и вообще в следующую весну имя получит. Какие еще дети?
   - Дети и есть - только и заботы, что проказничать да родителей не слушать. А ты, Ягодка, взрослый, ты - мой хаа-сар, и должен меня защищать. А мне боязно: вдруг нет нам ничего, и ты об скалу разобьешься?
   - Вот потому и не могу трусить, что хаа-сар. Хаа-сар трусить нельзя. И ты не бойся - все хорошо будет!
   И один мальчишка, оттолкнувшись, соскочил в пропасть.
   Фасхил широким быстрым шагом направился к водопаду и через сотню шагов вышел прямо на уступ. Вот он, сидит на краю, свесив ноги. Золотой малыш-Одуванчик, чудовище, носящее в себе бездну. Т"хаа-сар замер, не в силах оторвать взгляд. Чувства - страх, ненависть, восторг и нежность, зависть и презрение - все, на какие только он был способен, вспыхнули и утопили в себе остатки ясных мыслей.
   Мальчик почуял его, оглянулся и испуганно вскрикнул. Ужас, не сравнимый ни с чем, волной прокатился по склону. И тут же, как отклик на испуг маленького мага, из пропасти, прямо из струй и брызг водопада выскочил мокрый и встрепанный звереныш. Ягодка прыгнул и встал между т"хаа-сар и Одуванчиком - крылья яростно захлопали, запылали глаза, из-под когтистых лап брызнуло скальное крошево. Из ощеренной пасти не вырвалось ни звука, только взгляд хлестал, как плетью:
   "Прочь от него! - явственно слышал Фасхил, - Прочь, не пугай - убью! Сожру! Уходи!"
   Но Фасхил не смотрел на маленького даахи, его интересовал человек. Почему ты не давал своему хранителю испытать себя и прыгнуть в воду? Почему? Ты боишься за него? Волнуешься? Любишь? Да... ты любишь его, слышу.
   И только теперь - волчонку:
   - Не бойся, Ягодка, я твоего малыша не трону. Вот, слушай меня, видишь? Я не вру. Ухожу, уже ухожу.
   Ягодка встряхнулся, окатывая всех ледяными брызгами - и снова превратился в мальчика, все еще растрепанного, мокрого и сердитого.
   - Смотри, т"хаа-сар, ты обещал. Уходи, и лучше бы тебе не возвращаться.
  
   Хафиса ждала в лесу.
   - Ну что, познакомился? - чуть насмешливо спросила она.
   - Да уж... маленький волчонок дерзок до глупости - весь в родителей.
   - Наш сын хороший хранитель. - В голосе матери звучала гордость. - А что Одуванчик?
   - Я не знаю, Хафиса. Ты приняла его в семью и будешь защищать, ты хочешь услышать от меня правду, но правда в том, что я - не знаю. Он силен и душа его темна, покалечена, вряд ли уже излечится до конца. Мне было бы куда спокойнее, если бы этого ребенка не было. Но, я сам видел, малыш умеет любить... - Фасхил долго молчал, а потом закончил твердо и веско. - Мальчиков разлучить надо.
   - Это невозможно! Хаа-сар не оставит своего мага.
   - Не совсем и не навсегда, Хафиса, но это необходимо. Мальчишка так силен, что рядом с ним самого себя теряешь. Он порабощает и очаровывает, сбивает с толку, а Ягодка должен понимать, кто такой этот его маг на самом деле. Он должен все решать сам, без опьянения всетворящим пламенем. Одуванчика я заберу в орден, будет учиться, а Ягодка вырастет дома и после наречения явится ко мне на службу. Тогда они снова соединятся.
   Хафиса остановилась, отдаляясь. Теперь она была не его давней возлюбленной, а только матерью, решающей судьбу своих детей.
   - Хорошо, т"хаа-сар Фасхил из клана Ирбисов. Все мы знаем, что хаа-сар не переживет смерти своего мага. Но я верю, что ты не хочешь погубить моих детей, а только исполняешь долг и желаешь лучшего. Я думаю что все, сказанное тобой, мудро, и надеюсь, что муж и отец тоже это поймет. Но я не отдам тебе Одуванчика. Рахун - магистр ордена, он сам привезет сына, когда сочтет нужным. Таково мое материнское слово.
  
   Адалан стряхнул с лица брызги и потер глаза. После ухода чужака игра разладилась. Пещера под струями водопада как-то сразу перестала быть интересной, а подвиги Ушка и Цапки уже не для ушей брата, а на самом деле показались никчемными детскими шалостями.
   Ягодка сбросил промокшую рубашку, выкрутил, сцеживая воду, потом снова натянул и хмуро позвал:
   - Лаан-ши, пойдем домой, что ли?
   Адалан согласно кивнул и следом за братом поплелся к перелеску. Его так и подмывало расспросить о незнакомце, но Ягодка морщил нос, скалился и сверкал глазами так, что приставать было страшновато. Только у самого поселка Адалан наконец-то набрался смелости.
   - А там, у водопада, кто это был? Такой...
   - Барс Фасхил, старший брат нашего вождя. Страшный, испугал тебя, да?
   - И ничего не испугал! Я просто никогда раньше таких не видел, удивился - и все.
   Адалан даже обиделся немного - вечно Ягодка опекает его, как младенца. Если уж так надо с кем-то нянчится, то, вон, со Снежинкой можно. Она тоже по малолетству не летает еще и, как всякий хааши, "ничего дальше своего носа не слышит". Так нет, братцу надо его, Адалана, подзуживать и высмеивать.
   Хотя, если по правде, то Адалан и в самом деле перепугался.
   Раньше он всех боялся.
   Когда Рахун только принес его в дом, Адалан долго болел. Из тех дней только и помнилось, что живое тепло Ягодки. Маленький хаа-сар держал слово, ни на миг не уходил. А еще женский голос, мягкий, ласковый, с чуть заметной печальной хрипотцой, будто от долгих слез, да руки - тонкие и легкие, как бабочки. Из этих рук он получал только что-то хорошее: холодную повязку на пылающий лоб, ароматный отвар против боли или теплое свежее молоко. Адалан тогда сразу понял - такие руки могут быть только у мамы. Мама Хафиса была худенькая, большеглазая, похожая на странную девочку, вроде старших воспитанниц школы почтенного Нарайна Орса. Только живот у нее был огромный, из-за этого она не могла спать на полатях вместе с мальчиками. Чтобы быть с мамой, Адалан, едва стоящий на ногах, сползал с постелью на пол, прижимался к ее боку, тянул себе под щеку ее руку, и только тогда засыпал. А потом приходил Ягодка и устраивался рядом, обнимая всех сразу. В те времена страх жил внутри, он походил на длинного холодного червяка, что ворочался каждый раз, стоило подумать, что все вокруг не правда, а только кажется, Что вот сейчас он откроет глаза - и снова увидит школьную спальню, пыльный дворик или темный мокрый подвал деда Бо. Но мало-помалу червяк-страх таял, уменьшался, просыпался все реже и все меньше тревожил, а потом и вовсе пропал. Только Адалан знал - всегда знал неведомо откуда - что это обман, такая червячья хитрость: страх не исчез совсем, просто затаился и маленькой гусеничкой продолжает жить где-то внутри него.
   Сам хааши Рахун бывал дома не так часто: у магистра ордена Согласия, да тем более члена Узкого Совета всегда находились неотложные дела. Вот и в тот раз он проводил домой мальчиков, а сам через пару дней улетел. Вернулся уже по снегу, свалился с неба прямо у порога. Адалан как раз окреп настолько, чтобы выходить на прогулку. Тут-то он и увидел впервые, каковы на вид даахи-звери. Чудовище, раза в полтора крупнее самого огромного силача, какого только можно себе представить, с кожистыми крыльями и пастью, полной зубов, смотрело на него темно-серыми разумными глазами и улыбалось. Рахуна называли Волком, но на волка он был похож столько же, сколько и на большого кота, с пышной белой шерстью и мягкими лапами, прячущими хищные когти. Только ни у волков, ни у кошек не бывает крыльев, острых витых рогов и таких длинных хвостов с твердым шипом на конце!
   Рахун сразу перекинулся, винился потом и обещал больше не пугать. Но все равно Адалан несколько дней боялся поднять глаза, боялся говорить с ним и вообще держался как можно дальше. Он и на Ягодку стал поглядывать с опаской, не говоря уже о других даахи селения. Только мама Хафиса по-прежнему не казалась страшной: никак не верилось, что и у нее внутри живет такое чудовище. И лишь когда новорожденная Снежинка - комок белоснежного пуха с тонкими розовыми крылышками и мутными фиалковыми глазками - прямо на коленях Адалана превратилась в самого обыкновенного младенчика, сунула в рот большой палец ноги и счастливо зачмокала, он, наконец, смог принять двойственную сущность своей новой семьи как должное.
   Но никто в Гнездах, ни один самый большой или самый сильный хаа-сар племени, даже старик Ирбис, отец Рагмута, нынешнего вождя, не пугал его так, как испугал этот незнакомец всего-то одним взглядом. Глянул - и все до дна, до самых тайных воспоминаний, страшных и стыдных, вывернул и вызнал. А ненависть, а злоба в его глазах? Нет, не может быть, чтобы все это просто показалось...
   Ягодка усмехнулся.
   - Т"хаа-сар Фасхил очень сильный, - сказал он, - сильнее всех в Гнездах. Потому что убивал. Никто из наших не отнимал человеческих жизней. Даже из хранителей ордена мало кто познал смерть от своей руки. А Фасхил был на войне, убивал много раз. Бояться его не стыдно, Лаан-ши. Я тоже побаиваюсь.
   - А что ему тут понадобилось? Зачем он к нам-то пришел?
   - Не знаю. Он с мамой приходил, и ушли они вместе. Мама тебя в обиду не даст, но все равно мне это не нравится. Вот бы догнать, затаиться где-нибудь и все-все вызнать. Только в звериной шкуре меня вмиг поймают, а в человечьей я сам не услышу ничего... Скорей бы отец вернулся, он-то сразу во всем разберется.
   Адалан слушал брата, но чувствовал, что и сам уже все понял: т"хаа-сар Фасхил приходил за ним. Не нравилось ему, что человеческий мальчишка поселился в Гнездах, вот он и пришел, чтобы самому с этим разобраться. Сегодня тиронский хранитель Адалана испытывал, и, кажется, испытания он прошел. Но это не конец - только начало.
  
   Рахун вернулся на третий день. Мальчикам хотелось сразу же пристать с расспросами, но отец с матерью вдруг куда-то пропали и вернулись только поздним вечером - выбрать время для разговора не вышло. А на утро отец поднял их с рассветом:
   - Просыпайтесь! Семье нужны запасы на зиму, значит мужчинам пора на охоту.
   На охоту! По-настоящему, как взрослые! Мальчишки так обрадовались, так загордились, что разом забыли и жуткого гостя, и все свои опасения.
   Вышли с рассветом налегке - только котелок с кружками-ложками, луки, стрелы да по паре ножей на поясе - и за первый день одолели два перевала. Пешком! Что было понятно для человека, но для даахи казалось самой настоящей глупостью: такое расстояние Ягодка мог пролететь часа, наверное, за три самое большое. Всю дорогу у Адалана на языке крутилось спросить, зачем это нужно? Уж не для пропитания семейства точно. Неужели только ради того, чтобы его, бескрылого, в чащу сводить, лесную жизнь показать и позволить подстрелить пару куропаток? Но в пути разговаривать не очень-то выходило - надо было беречь дыхание, а как под вечер разбили лагерь, он свалился на лапник и сразу же уснул. Не то, что про сомнения свои, даже про ужин не вспомнил.
   А на следующий день были дикие козы на скалах и орлиное гнездо, а потом пушистый лесной кот, которому они перешли дорогу, были осенние листья, терновые ягоды и орехи, и рыбалка с острогой, и печеная на углях зайчатина - все это было так здорово, так интересно, что лучшего и желать нельзя.
   Правда, было тяжело. Адалан терпел, старался ни в чем не отставать от брата, и поначалу у него неплохо выходило, но чем дольше продолжался поход, тем труднее было держаться, не жаловаться и не ныть. И вот, наконец, силы иссякли. Когда Рахун указал место очередной ночевки, он сел под дерево и понял, что больше ни за что не поднимется. Сначала он просто сидел, подтянув колени к подбородку, и даже ничего вокруг себя не замечал: ни красоты тихого осеннего вечера, ни приготовлений к ужину и ночлегу. А потом задумался. Думалось о том, как долго еще его приемным родителям удастся делать вид, что между ним и другими мальчишками в Гнездах нет никакой разницы? Ведь разница-то с каждым годом становилась все очевиднее... Не заметишь, как тот же Ягодка скажет: оставайся-ка ты дома, Лаан-ши, все равно тебе наши игры не по силенкам... Не со зла, а так, для его же, Адалана, пользы. Невеселые это были мысли. Солнце давным-давно скрылось, а завтра с рассветом его ждет следующий тяжелый переход, и, как знать, хватит ли сил не разреветься на полпути? Пожалуй, куда разумнее было бы лечь и уснуть, а он все сидел, смотрел в глубину леса, темную, таинственную и совсем для него чужую...
   Адалан так увлекся своими страданиями, что не заметил подошедшего к нему Рахуна с кружкой в руках. От кружки тянулась струйка пара и медового с острой горчинкой запаха.
   - На-ка. Есть не хочешь - понимаю, но это нужно, силы восстановить.
   Адалан с благодарной улыбкой взял питье, отхлебнул - отвар ласковой теплой волной прокатился по телу, расслабляя и успокаивая. Белокрылый тоже налил себе из котелка и сел рядом.
   - О чем задумался?
   - О том, какой я неуклюжий неумеха... и к тому же слабак! - тихо отозвался Адалан. Ему было стыдно и за свою слабость, и за то, что раньше не хватало смелости признать ее вслух - быть может сейчас не пришлось бы позорно бояться рассвета.
   - Устал?
   - Так устал, что, кажется, умру сейчас.
   - Ну, до этого еще далеко! - засмеялся Рахун и добавил, - ты молодцом держишься. И остался-то всего один день. Голова Стража - вон она, видишь? Совсем рядом...
   Рядом! Это если по небу. А пешком - пожалуй, самый длинный переход за все эти дни. Нет... все-таки не дойдет он, свалится посреди дороги, и будет ему позор на всю жизнь.
   - Да уж... я молодец... пока ноги переставляю, Ягодка успевает грибов к ужину набрать.
   - Смотри, - Рахун указал в сторону, где, свернувшись калачиком, прямо на траве спал Ягодка, - он тоже устал.
   - Еще бы не устал! Он всю дорогу таскает стрелы и оба наших лука. А на последнем склоне еще и меня за руку тащил. Без него я бы точно кубарем вниз скатился.
   - Он старше.
   - Только не надо рассказывать мне сказки, будто через пару лет я угонюсь за Ягодкой... - Адалан взволнованно потер глаза. - А по-хорошему, вы бы могли вообще взять да долететь до дому еще два дня назад, а не тащиться со мной пешком по горам. Вот уж чего я точно никогда не смогу.
   - Не совсем так, Лаан-ши, - Рахун отставил пустую кружку и задумчиво ответил, - крылья - это, конечно, хорошо, но в теле зверя не всегда так безопасно, как кажется: зверь по-своему уязвим, иногда человек сильнее, надежнее. Но в главном ты прав: ты как сын нам, но ты не даахи. Ты - человек, Адалан, и должен жить, как человек. До возвращения я не хотел тебя тревожить, но раз ты сам все понимаешь... думаю, хватит с тебя Поднебесья. Пора к людям возвращаться.
   От таких слов у Адалана перехватило дыхание. Он отшатнулся, едва не выронив кружку, хотел закричать: нет! Ни за что на свете не хочет он возвращаться! Но слова как нарочно застряли в горле, а в животе снова раскрутился холодный червяк-страх: бросят... он - не такой, не даахи, и его отправят подальше, оставят. Он снова будет один.
   Адалан вскочил, хотел убежать, но Рахун успел перехватить за руку, подтянул к себе, чтобы обнять, растрепать золотистые кудряшки.
   - Вот глупый! Никто тебя не бросит. Поедешь в Тирон, там твое место. Ты же маг! Не какой-нибудь чародей из мелких, а настоящий, первородное дитя Маари - тебе обязательно нужно учиться! А я буду рядом - только позови.
   - Куда это вы без меня собрались? - подал голос Ягодка, будто и не спал вовсе, потом поднялся, и тоже подсел к костру. - Никуда Лаан-ши без меня не поедет.
   - Поедет, - твердо повторил отец. - Так нужно.
   - Кому нужно? Людям? Магам? Может быть т"хаа-сар Фасхилу?
   - Одуванчику. Сам подумай: что ему тут делать? По горам за первоталом лазать? Или у порога сидеть, тебя дожидаться? Хорошая жизнь для мага, ничего не скажешь! В Гнездах нет для него учителя, да и дела по силам нет. Среди даахи он навсегда останется твоим младшим братиком, твоей тенью. А в Тироне сможет учиться у великих мастеров и сам станет великим.
   - Тогда и я с ним! - продолжал упираться Ягодка, - я его хранитель и должен быть рядом.
   - Точно, хранитель-недопесок. Тебе тоже нужно учиться, здесь, дома. Жить среди людей ты еще не готов.
   Адалан притих, ошарашенный такой новостью, он просто не мог ничего сказать. Ягодка еще поспорил, поупрямился, но, в конце концов, и ему ничего не оставалось, как признать, что отец прав.
   Вот так и кончилось счастье.
   Через несколько дней Рахун собрался в Тирон. На этот раз ехать он решил верхом. Глупо и неудобно для даахи, но ради Адалана он готов был потерпеть.
   На Пряном пути их дожидались тиронские торговцы, возвращающиеся из Фарисана. Путешествовать через Поднебесье в компании даахи - большая удача для любого караванщика. Пока отец говорил со старшиной купцов, Ягодка обнял Адалана и тихо прошептал:
   - Ты боишься, Лаан-ши, я чувствую твой страх.
   - Очень боюсь... я ведь никогда никуда не уезжал, - ответил мальчик, пряча лицо на груди брата, - Я и города-то ни разу по-настоящему не видел. Не знаю даже, справлюсь ли без тебя?
   - Тогда не уезжай. Только скажи, что не поедешь, и я сумею настоять. Отец знает, как тяжело нам расставаться, ему придется или оставить тебя дома, или взять меня с собой.
   Тем временем Рахун закончил переговоры и вернулся к мальчикам, ведя в поводу буннанского верхового жеребца и невысоко мерина, спокойного и покладистого.
   - Эй, хаа-сар, ты должен ободрять и поддерживать, а выдумывать лишних страхов, которых и так хватает.
   Адалан тяжело вздохнул и еще крепче прижался к брату, но только на минуту - проститься.
   - Нет, Ягодка, все верно, надо ехать, - тихо сказал он. - Я должен стать кем-то настоящим, а не просто малышом Одуванчиком. Целую жизнь за твоей спиной прятаться все равно не выйдет... и ведь мы не навсегда прощаемся?
   - Конечно, не навсегда, - ответил за сына хааши, - Ягодка подрастет, получит имя, и Фасхил возьмет его к себе. Вы снова будете вместе. Все, хватит нюни распускать, нас уже заждались.
   Ягодка нехотя отпустил Адалана, и очень серьезно поглядел на отца:
   - Береги его там. Если что - зови меня, понятно?
   - Конечно, - Рахун подсадил Адалана в седло и повернулся к сыну, - я буду за ним присматривать. Тирон - безопасное место, зря ты волнуешься.
   Дорога по пологому склону сбегала в лощину и, круто заворачивала за соседнюю гору. Всадники охраны в голове каравана уже скрылись из вида, когда Адалан с Белокрылым догнали купцов. Ягодка вскарабкался на уступ повыше, чтобы видеть Пряный путь до самого горизонта.
   - Я буду хорошо учиться, Лаан-ши, - крикнул он вслед уходящему каравану, - я буду очень-очень стараться, стану лучшим! И получу имя в шестнадцать лет!
   - Я буду ждать тебя, Ягодка! - прокричал в ответ Адалан, а сердце больно сжалось: пять лет - целая жизнь! - это почти навсегда...
   Он закусил губу и начал глубоко дышать, чтобы не разреветься на глазах у всего каравана.
  
  
   Глава 4. Жизнью и кровью
  
  
   Конец осени года 632 от потрясения тверди (девятнадцатый год Конфедерации), Серый замок Ордена Согласия, Тирон.
  
   Назойливый дождь вот уже пятый день беспрестанно скребся в окна. Серая пелена поглотила город, серая сырость заползла в комнаты, серая тоска легла на сердце, и даже витражи с колдовским светом в кабинете верховного магистра уже не делали мир ни ярче, ни теплее, ни радостнее. На рабочем столе мореного дуба среди книг и бумаг стоял глиняный кувшин с пышным букетом кленовых веток - подарок Жадиталь, лекарство от осенней хандры. Магистр Дайран посмотрел на пестрые листья и усмехнулся. Он был привязан к бывшей ученице как к дочери, гордился, что вырастил целителя. Только вот откуда знать двадцатидвухлетней девчонке, что осенний клен напоминает о прожитых годах и от хандры помогает плохо. Увядание и старость - ничего веселого.
   А еще красно-желтые листья напомнили, что пора разводить настоящее, живое пламя, хотя Дайран этого не любил и избегал до последнего. Огненный маг огня боится - отшучивался он обычно, но не сегодня. Сегодня согреться было необходимо и ему самому, и его гостю, промокшему насквозь предводителю крылатой стражи. Фасхил дрожал от холода и тихо ругался, пытаясь отжать увязанную в три косы гриву. Глядя на него, так и хотелось укутаться в меховое одеяло. Дайран поплотнее запахнул темно-лиловую мантию грубой шерсти, протянул руку в зев камина - пламя полыхнуло, плюнуло искрами и, зацепившись за смолистые поленья, успокоилось.
   - Давай-ка ты к очагу, т"хаа-сар, - маг подвинул гостю одно из кресел, - сейчас бы еще вина... вино с медом - первое средство от простуды. Там же на столе, рядом с букетом нашлась початая бутыль "Мьярнской ночи", а кубки и мед - в ящике под столешницей. Дайран плотно обхватил кубок пальцами, согревая, и передал Фасхилу. Сам тоже устроился в кресле напротив. Некоторое время они смотрели в огонь, пили и молчали. Наконец, даахи заговорил:
   - Эту ночь почтенный Кер с караваном проведет в Нетопыревых Норах, следующую - у Белых Столбов. Через четыре дня на пятый, если ничего не случится, мальчик будет в замке.
   Голос напряженный и бесцветный - Дайран не мог припомнить Барса столь растерянным. Даже смерть смущала его меньше.
   - Мальчик так силен?
   - Да, могучий. Я бы поверил, что сам Маари воплотился в этого ребенка, если бы не видел, сколько страха и боли он в себе носит.
   - Ты хочешь убить мальчишку?
   Фасхил вскинул голову, раскосые глаза его вспыхнули янтарем.
   - Я не детоубийца!
   Не убедительно. Если этот ребенок в самом деле одарен "как Маари", личные чувства даахи не остановят. Да и не только Фасхил захочет от него избавиться: одни испугаются, другие почуют соперника, третьи просто позавидуют. Страх и зависть опасные советчики, тем более для магов. А значит, доблестный предводитель крылатых что-то не договаривает.
   - Никто не детоубийца, Фасхил, но все же?
   Фасхил пожал плечами и криво улыбнулся.
   - Как бы самому понять. Он замкнут, недоверчив и одинок, страдает от этого, не понимая, почему и за что. Где бы ни жил, как бы ни поступал, сколько бы ни учился - этот маг всегда будет угрозой. Но в нем есть свет, доброта, детская любовь, которая может все простить и искупить - я не смогу... да я и не должен. У мальчика есть хранитель - это его дело.
   Да, хранитель... одиннадцатилетний волчонок будет решать, жить маленькому магу или умереть. Очень хорошо! Единственный клан из всех даахи, Волки никогда не делали скидок на возраст, но такое слишком даже для них. Дайран задумался, глядя на пляску пламени. Он не всегда боялся огня. Когда-то давно яркие жгучие лепестки были его лучшими друзьями - плясали по ладоням, по плечам, и не жгли, а лишь весело щекотались, зазывая поиграть подольше.
   И у него тоже был хранитель, который решал.
   В то время Дайран с родителями жил в поместье Дубравы, что на запад от Орбина, среди дубовых рощ, фруктовых садов и виноградников, унаследованных матерью от бабки. Жили супруги Райс безбедно, но скромно: дядьям, заседающем в Форуме не завидовали и ни о какой магии не помышляли: растили сынишку и заботились о своей земле. С весны до осени в поместье возделывали виноград, собирали спелые гроздья, давили сок, готовили знаменитое на всю республику вино. Слава Творящим, благодати старшего рода хватало на то, чтобы земля родила, вино не кисло и покупатели находились весьма щедрые, а большего и желать было незачем.
   Пока у порога не появился Шитар, молодой воин со шрамом на щеке и темно-русыми косами; у бедра его висел длинный меч, а в заплечном мешке позвякивала кольчуга. Он возник словно ниоткуда и сразу сказал, что никуда не уйдет. Сильные мужские руки всегда бы пригодились, только место ли приблудному вояке в мирном доме? Глава семейства придирчиво оглядел чужака и заявил:
   - У нас хватает и невольников, и наемных. Нам не нужны ни лишние работники, ни лишние рты. Поищи-ка ты себе другое пристанище.
   Но нахальный парень рассмеялся в ответ:
   - Я не ищу ни крыши, ни краюхи, мне без надобности монеты, да и сам ты, Райс-винодел мне не нужен, живи себе спокойно. Мне нужен он! - и указал на вертящегося у ног отца мальчишку. - Если отдашь его, я уйду. Иначе - останусь тут, ничего не поделаешь.
   - Да как ты смеешь? И думать о нашем сыне забудь! - закричал возмущенный хозяин, но все без толку. Незнакомец лишь повторил с улыбкой:
   - Мне нужен он! Он не ваше дитя, этот малыш - дитя Маари. Когда истинный отец позовет, вам его не удержать, и даже Творящим неведомо, что тогда вычудит мальчишка. Подумай над этим, почтенный Райс-винодел. Завтра я вернусь.
   А потом вдруг обернулся крылатой тварью, прыгнул в небо и улетел.
   Но на следующий день, не успели хозяева проснуться, он уже сидел на крыльце и как ни в чем не бывало вырезал ножом свистульку из ветки акации. Отец был в бешенстве, мать - в ужасе, но Шитар остался. Он делал такие забавные игрушки и рассказывал истории так увлекательно, что скоро Дайран привязался к странному парню и ни на шаг отходить не желал. А тот и рад - казалось, возиться с мальчонкой - это все, что ему было нужно.
   Дайран вспомнил, как спрашивал тогда:
   - Ши, а Ши, почему ты сказал папе с мамой, что я - не их сын? Разве это правда, что не они меня родили?
   Он ожидал, что Шитар, как и все взрослые, отмахнется, мол, не приставай. Если не понял, то и не надо тебе, как подрастешь - сам поймешь. Однако даахи усадил его на колени и долго объяснял, что, конечно, папа и мама у него самые родные и любимые, но принадлежит он не им, а всему миру. А еще то, что Творящие боги дали ему, Дайрану, огромную силу, и потому он не просто мальчик, а мальчик очень важный. А раз важный, то должен понимать, что силой следует пользоваться с умом.
   - Вот подрастешь немного, - обещал Шитар, - и мы найдем тебе учителя-мага, самого настоящего и самого лучшего.
   И Дайран, гордый своим предназначением, уже только и мечтал о том, что будет учиться у настоящего мага.
   А потом случилась беда.
   В тот год - Дайрану было немногим больше десяти, и он уже готовился ехать в Тирон учеником - отец, как обычно, повез вино на ярмарку, только почему-то к назначенному сроку не вернулся. Не появился он и на следующий день, и еще через два. Мать места себе не находила: ночами не спала, и порой Дайран слышал всхлипы из ее покоев. А днем выходила хмурая, усталая, кричала на всех и наказывала за любую малость. Домашние невольники притихли, стараясь лишний раз не злить хозяйку, и даже Шитар начал беспокоиться, хоть и не подавал вида. На пятый день мать стала уговаривать даахи слетать разведать, что такое произошло с ее супругом. Хранителю очень не хотелось оставлять подопечного, но когда мальчик сам начал просить о том же - не устоял и все же согласился: только туда и обратно, до утра, не дольше.
   А вечером того же дня в поместье вломились вооруженные люди. Убили сторожевых псов, разграбили дом, переломали мебель. Потом, упившись дармовым вином, потребовали у хозяйки выдать сына. Якобы муж ее задолжал какому-то влиятельному купцу из Мьярнской Торговой палаты, и мальчик должен стать возмещением долга.
   - Ни за что, - ответила перепуганная мать, закрывая собой Дайnbsp;рана. И в следующий миг осела на пол, с ножом под грудью.
   Вот тогда-то и вспомнил Дайран о силе, которую пророчил ему хаа-сар Ши. Ответственность, важность, весь мир... кому это нужно, какой вообще в этом смысл, когда его мама больше не дышит?! Дайран собрал весь свой гнев, всю боль и горе, и перелил в жидкое, текучее пламя. Оно хлынуло по рукам, шквальной волной обрушилось на пол, на стены, набросилось на людей... Острыми хлесткими струями летело в спины убийц! Разило и мгновенно сжигало в прах.
   - Бегите, подлые шакалы! - дико орал мальчишка. - Бегите быстрее, все равно вам не убежать!
   А потом вдруг стало горячо, ох как горячо!.. Дайран не смог удержать огонь, упал, закричал, захрипел от боли и понял, что никто не услышит, а волосы и тонкая туника уже пылают, и сам он сейчас сгорит заживо.
   Очнулся Дайран на руках Шитара.
   - Потерпи, малыш, еще совсем немного, - шептал его хранитель, - ты не умрешь, сейчас все пройдет, ты только чуть-чуть потерпи.
   Дайран помнил прибрежный песок, обдирающий больную кожу и лезвие ножа, скользящее по рукам Ши, длинные густо-красные раны, кровь в сложенных ковшиком ладонях, кровь на губах, на щеках, кровь во рту...
   - Пей!
   И он глотал, давясь и захлебываясь, глотал, пока весь мир не заволокло красным...
   - Прости, малыш, я не могу спасти всех, - было последним, что он помнил.
   Отец так и не вернулся. Поместье выгорело дотла, а Дайрана поутру нашли соседи: он так и лежал на берегу покрытый копотью и кровью в объятиях мертвого хранителя. На следующий день за ним явились маги ордена Согласия и забрали в Тирон. Через много лет огонь покорился, но дружить с ним больше не выходило, а вот кораблики и воздушные змеи Ши так и остались в его памяти друзьями. И от этого только еще больнее.
   От сырости мерзли пальцы и ломило суставы. Дайран подвинул в огонь еще одно полено.
   - Волчонок мальчишку не убьет, - продолжал т"хаа-сар, - не сможет. Защищать будет, жизнью и кровью, хранитель сопливый!.. А Золотце это - не для щенка забота. Надо раз сто умереть, чтобы с ним рядом выжить. И я ничем не помогу...
   Он резко поднялся и со звоном поставил кубок.
   - Бездна, маг! Почему он, а не я?!
   Дайран не подал виду, но про себя усмехнулся - несмотря на годы и опыт, т"хаа-сар Тирона казался ему почти таким же мальчишкой, как и сын Белокрылого: столько ярости, волнения, столько страстей! Хотелось бы ему всего этого... и кто придумал, что сто с лишним - не возраст для напоенного кровью пламени?
   - Никто не собирается спрашивать волчонка, Фасхил, - ответил он. - Широкий совет магистров все решит без него.
  
   На закате караван почтенного купца Инделара Кера вышел к развилке: Малый Северный тракт - нахоженная за шесть сотен лет дорога - продолжался прямо, а с востока к нему примыкал Красный путь, от самых ворот Тирона вымощенный гранитом. В горах было ветрено и ясно, а тут, в предгорьях - беспрестанно моросил дождь, камни отмылись от грязи, и на самом деле явили путникам свой красный цвет.
   В сырости путешествие стало и вовсе невыносимым. Адалан давно утомился и от дурных предчувствий, и от новых впечатлений и даже от бесконечных историй караванщиков. А уж как он успел возненавидеть верховую езду! Колени нещадно ломило от напряжения, сбитые бедра саднило и жгло, и даже то, что теперь он научился сносно держаться в седле, не слишком радовало. Поэтому, когда из пелены дождя внезапно выплыла темная громада крепостных стен, он не ощутил ни волнения, ни предвкушения, ни благоговейной робости, а лишь радостно вздохнул: наконец то!
   Наслушавшись историй о дальних странах и богатых столицах, Адалан ожидал увидеть поселения еще на подходах к крепостным стенам, однако Тирон оказался городом особенным: перед его стенами было столь же пустынно, что и на Пряном пути. Зато сразу за воротами начиналась совсем незнакомая жизнь. Дождь постепенно стих, Адалан снял капюшон дорожной накидки и попытался взбодриться, глядя по сторонам. Вдоль узких улиц, по которым петлял обоз, разгоняя прохожих, плотно теснились дома, непривычно высокие, в два и даже в три этажа, понастроенные из камня и толстенных бревен. Какие-то из них могли служить жильем, но другие - с широкими воротами, глухими стенами или огромными окнами, забранными решетками - наверняка строились для чего-то совсем другого. Для чего именно - Адалан не знал и зачастую даже придумать не мог. Ну, хорошо - размышлял он - этот, пропахший сладостью корицы, ванили и какао, с замысловатой завитушкой над тяжелой, обитой медью дверью, может быть какой-нибудь пекарней, а тот, за перекрестком, откуда доносится взвизгивание рубанка и глухой стук - мастерской плотника... но зачем вот эти необъятные ворота в сплошной каменной стене?..
   Между тем, старшина обоза свернул именно к ним, громко стукнул колотушкой в прорезанную в створке калитку.
   - Это дом почтенного Кера, - объяснил Рахун. - Большой даже для Тирона, правда?
   Белокрылый указал вдоль улицы, и Адалан понял, что стена тянется чуть не на перестрел до следующего перекрестка, и нигде на ней так и не попадается ни дверей, ни окон.
   - Здесь - жилье и склады, их окна и двери выходят во внутренний двор, там и живут. - Продолжал Рахун - Со времен Потрясения орбиниты так строятся: не дом, а маленькая крепость. В город выходят только лавки, но не на эти задворки, а с другой стороны, на площадь Ста Чудес.
   При упоминании домов-крепостей и внутренних дворов Адалан сразу вспомнил редкую траву во дворе школы Нарайна Орса в Орбине. Он словно вновь увидел каменную скамью у западной стены, окруженную чахлыми, вечно ободранными азалиями и жасминовыми кустами. И старого Бораса, любившего развалиться на этой скамье с бутылкой своей кислятины. От таких воспоминаний во рту образовался комок липкой слюны, а в животе - тугой ледяной узел. Сонливость мгновенно исчезла - он почувствовал себя загнанным в угол.
   - Но нам сюда не нужно, - ободряюще улыбнулся Рахун.
   Они простились с торговцами, условились, где и как передадут лошадей, и дальше отправились уже вдвоем.
   Через несколько кварталов дома вдруг расступились, открывая широкий проезд ко второй стене. Перед стеной больше, чем на два перестрела домов не было вовсе - город словно отодвинулся, уступая пространство и власть каменной громаде. Темно-серая, почти черная, она была значительно выше внешней городской, и какой-то другой, словно сложенной не только из камня, но и из странного темного тумана, густого и тяжелого, как дым над погребальным костром. Такой же туман, но чуть светлее, клубился надо рвом, окружавшим стену. Адалан внутренне еще больше съежился, сжался: было любопытно, что же это за туман такой, но еще сильнее было чувство неуверенности и опасности. Рахун следил за ним и все понимал, но не спешил утешать даже самой тихой песней, только кивал, подталкивая вперед, и ободряюще улыбался.
   Дорога упиралась в широкую превратную башню. Сейчас все ворота - и тяжелые деревянные щиты, и ажурные кованые решетки - были гостеприимно подняты, а широкий мост на цепях опущен. У ворот несли дозор уже не городские стражники, а трое крылатых Фасхила. Двое, узнав путников, отсалютовали мечами, беззлобно смеясь над сородичем:
   - Что, хааши Рахун, серые ноги резвее белых крыльев? То-то вы так задержались?
   А третий, самый молодой, с растрепанными "хвостами" вместо кос, расправил крылья, слетел на мост и, вернувшись в человечий облик, побежал навстречу. Лис Хасмар, дальний родич мамы Хафисы! Адалан узнал старого знакомца - и волнение как-то сразу отступило.
   Хасмар снял Адалана из седла, и, когда Рахун тоже спешился, подхватил под уздцы обоих коней и повел на мост, рассказывая по пути:
   - Дайран Могучий объявил Широкий совет, почти все магистры уже в замке, ждут только вас. Лаан-ши, это все ради тебя. Смотри!
   Он указал на флаги, поднятые на башне. На лиловых полотнищах ордена сверкали золотом и серебром восходящее солнце Орбина, сокол Умгарии, берготский альбатрос, медведь-меченосец Ласатра, кафинские колосья...
   Ради него? Адалан всю дорогу размышлял над тем, что за жизнь ждет его в Тироне, но у него и в мыслях не возникло, что принимать нового ученика могут так серьезно.
   - Широкий совет, говоришь? - Рахун, всю дорогу спокойный и веселый, вдруг нахмурился.
   - Да! Магистры съезжаются в замок уже три дня - спешат к вашему приезду. А сегодня с утра на стену пожаловал сам смотритель Датрис Азрийский, хочет лично встретить Лаан-ши, показать замок и комнаты учеников... да вот и он сам...
   Из ворот появился человек по виду лет на пять-десять старше Рахуна. Он весь - от блестящих темно-каштановых волос до начищенных сапог из тонкой кожи выглядел как-то по-особенному ярко. Даже грубый лиловый плащ сидел на нем щеголевато, словно дорогой наряд.
   Хасмар, оборвав фразу, поклонился. Рахун тоже склонил голову и протянул раскрытые ладони в знак приветствия.
   - Добро пожаловать, хааши Рахун, - поклонился в ответ незнакомец. Голос его был столь же красив и выверен, как и внешность. - Это твой воспитанник, как я понимаю?
   - Да, магистр, это он, Адалан.
   - Адалан? Странное имя.
   Цепкий взгляд магистра едва скользнул по грязной от долгой дороги и мокрой дождя одежде, мазнул по лицу и застыл, безошибочно уцепившись за правую ноздрю.
   - Что ж, Адалан... тебе нужно поторопиться - совет ждет. Я - магистр Датрис, мастер ключей и печатей и смотритель замка Ордена Согласия. Иди за мной, покажу, где ты пока остановишься.
   И, не дожидаясь ответа, направился в ворота.
   - Иди, Лаан-ши, - сказал Рахун, все сильнее хмурясь, - а я загляну к т"хаа-сар Фасхилу, поблагодарю за старания и теплый прием.
   Адалан согласно кивнул и поплелся вслед за смотрителем. Растерянность, ответственность и дурные предчувствия, словно каменная глыба, едва приподнявшись, опять рухнула и придавила так, что и вздохнуть больно. Ягодка... где же ты, брат? Без тебя мне точно не справиться... - подумал он.
   За воротами башни оказался сад. Адалан ожидал увидеть все, что угодно, только не заросли вишневых деревьев, где среди зажелтевшей листвы еще остались густо-красные ягоды. Потом пруд с кувшинками, а дальше - алые факелы кленов, серебряные свечи тополей, кружево сосен и акаций... Простор и зелень - ничего похожего на тесный без единого кустика город. И сам замок с многочисленными башнями и галереями казался непостижимо огромным, словно строился не для людей, а для легендарных исполинов старых рас, канувших в бездну во времена Потрясения. Впрочем, Алалану было не до величия обители Согласия - он и так едва поспевал за смотрителем, который даже не думал оглянуться, подождать спутника или сбавить шаг - приходилось догонять почти бегом.
   Сад казался пустынным, только у самого замка им навстречу стали попадаться люди, но не взрослые, а юноши: все несколькими годами старше Адалана, все, как один, несмотря на сырость, в белоснежных одеждах, чистых, словно ни разу не надеванных. Мальчики специально подходили ближе, останавливались, как будто за тем, чтобы поприветствовать магистра. Но на самом деле они разглядывали незнакомого новичка, переговариваясь между собой. Адалан тоже хотел рассмотреть их получше, что-нибудь ответить, завязать разговор, или хотя бы подслушать, что они говорят, но отстать от провожатого не решился. Все это живо напоминало почти забытую невольничью школу и бодрости духа никак не добавляло. Между тем магистр Датрис обогнул западное крыло и остановился у двери в одну из башен. За дверью оказалась лестница наверх, в длинный, вдоль всего крыла, коридор с многочисленными арками без дверей по обеим сторонам. Датрис привел Адалана к шестой слева и со словами "Вот твоя комната" подтолкнул внутрь.
   В комнате за аркой обнаружилась большая кровать с пологом, сундук, пара настенных жировых светильников и шандал на три больших свечи. Магистр зажег их все, и комната озарилась теплым желтоватым светом. Оказалось, что кровать застелена светлым одеялом из овчины, а поверх одеяла аккуратно разложен костюм, точно такой, как у юношей во дворе.
   - Умойся и переоденься - таких грязных белых магов в ордене никто не потерпит. - Продолжал магистр. - Да поторопись, ни я, ни, тем более, Широкий совет не собирается ждать тебя вечно.
   - Хорошо, господин, я быстро...
   Адалан поклонился и замер. Что же такое он делает? Кланяется, как раб, называет господином первого встречного... а ведь уже больше четырех лет никого так не звал! Быстро же кончилась его вольная жизнь в Поднебесье, заметить не успел! Он надеялся, что этот неприятный провожатый наконец перестанет на него таращиться, выйдет хотя бы за арку и позволит спокойно привести себя в порядок, но не тут-то было. Датрис просто встал у входа, прислонившись к стене, и принялся разглядывать его с любопытством знахаря, изучающего неизвестную болезнь.
   Делать было нечего - Адалан помялся еще немного и начал раздеваться. Мокрый плащ он положил на сундук, а остальную одежду, пропыленную в дороге, сбросил на пол. Потом потянулся было за новой рубашкой, но глянув на свою руку на фоне одеяла, дернулся и замер, заливаясь краской стыда: даже при невеликом свете было ясно, что чумазые пальцы тут же оставят пятна на белоснежной ткани. Он совсем растерялся и, наверное, простоял бы голым и жалким под изучающим взглядом магистра до самой ночи, если бы тот, наконец, не решил проявить сострадание.
   - Сюда.
   Отлепившись от стены, Датрис взял подсвечник и прошел к дальней стене. Адалан побрел следом. Оказалось, там было еще одно помещение поменьше, с организованным стоком и - о, чудо - с трубой, подводящей воду прямо в комнату!
   - Первый и последний раз, юноша. Уж для истинного мага старшей крови-то не уметь о себе позаботиться - настоящий позор.
   Магистр с усмешкой открыл задвижку. Вода полилась в стоящую под трубой лохань, а когда посудина наполнилась - сунул туда руку. Не успел Адалан удивиться, как над лоханкой заклубилось облако пара. Маг стряхнул капли с мокрых пальцев, еще раз усмехнулся и вышел, наконец, в коридор.
   Оставшись один, Адалан сразу же кинулся к своей котомке за мыльным камнем. Что бы там ни думал этот задавака, он никакой не неряха и вполне умеет о себе заботиться, хоть и без всяких колдовских штук! Он бы и сейчас, раз уж так повезло с водой, не только сам как следует отмылся, но и вещи свои перестирал! Да только магистр чуть не десять раз повторил, что надо торопиться... так что пришлось спешно умываться и переодеваться.
   Адалан оделся и придирчиво осмотрел себя - только что пришедшее воодушевление мигом пропало. Белый маг должен быть чист и аккуратен... так вот о чем это было сказано! Новая его одежда состояла из белой длинной, почти до колена, хлопковой туники и белой же шерстяной накидки. Ко всему этому прилагались еще и белые короткие сапоги... войлочные! А на дворе осень, сырость и мокрая земля! Адалан в отчаянии плюхнулся на кровать: нет... никогда не быть ему белым магом... да вообще никем не быть.
   - Ты готов, надеюсь, - снова заглянул в комнату Датрис, - хотя это уже не важно. Время вышло, догоняй.
   Помедлив еще немного, Адалан подхватил с сундука свой дорожный плащ, набросил его поверх всей орденской белизны и, в последний раз всхлипнув, побежал догонять смотрителя. Во дворе он думал только об одном: как не оступиться на мокрой траве или не шагнуть случайно в грязь. Одну большую лужу пришлось обходить по отмостке, вплотную к стене. Когда узкое место осталось позади - только перескочить на тропинку, и Адалан оттолкнулся от каменной кладки, внезапно ударил колокол. Нога соскользнула с влажного камня, угодила в самую середину лужи. Плеск обрушился громом, набатом, взрывом! На сапоги, на плащ, на белоснежную ткань новой накидки полетели, брызги грязи...
   Адалан замер, оглушенный, сердце оборвалось и остановилось, а колокольный звон глубокими, богатыми переливами все тек и тек над замком.
  
   Т"хаа-сар Фасхила Белокрылый отыскал легко: если Барса нет в казармах или на стене, значит он на Зведной Игле, об этом знали все даахи Тирона. Звездная Игла, пронзающая небо, самая высокая башня замка со смотровой площадкой на вершине. Тонкая мраморная колонна, обвитая крутой лестницей, она и строилась ради этой площадки, с которой было удобно наблюдать звезды. Но Фасхил прилетал туда не ради серебристой соловьиной песни, мерцающих извивов змеиных колец или выверки карт и календарей, а ради дел земных - с высоты Иглы он прекрасно мог видеть окрестности на три-четыре дня пути, а в хорошую погоду - даже предместья Орбина на севере и на западе - крыши Мьярнских вилл.
   А еще с вершины Иглы в любую погоду были хорошо видны горы: поросшие лесом склоны, окутанные облаками пики, блестящие под солнцем ледники. Именно туда, на юг, в сторону родных гнезд и смотрел Фасхил, стоя у самого края площадки. На опустившегося рядом Рахуна он даже не оглянулся. Пришлось начинать разговор самому:
   - Приветствую тебя снова, т"хаа-сар.
   - С возвращением в Тирон, хааши Рахун. Думаю, теперь мира мне не пожелаешь и другом не назовешь?
   - Другом назову, а вот мира... если бы для мира хватало моих пожеланий.
   Спорить как-то сразу стало не о чем - слишком велико было смятение Барса, слишком явно. Он и сам это понимал, даже зарывать чувства, как делал это обычно, не пытался. Но Рахун все же спросил:
   - Зачем Широкий совет, Фасхил? Обещаю, больше ничего спрашивать не буду, даже попытаюсь понять тебя, только скажи, зачем? Ты хотел увидеть Золотце своими глазами - увидел, потребовал отдать его в орден немедленно - я подчинился, так что еще? Неужели нужно еще и судилище устроить? Сотня магов!.. Один Датрис в провожатых чего стоит - этот палач из мальчишки еще до совета душу вытрясет.
   - Датрис, значит, - повторил Фасхил, - не знал, что Могучий его пошлет, хотя... раз уж Широкий совет собрал, оно и понятно. Рахун, я не просил вызывать магистров, я даже не советовал показывать щенка всей стае - просто доложил, как есть, как вижу. Собрать совет Дайран Могучий решил сам.
   - Ну да. Ты бы показывать не стал - сразу придушил. Нет щенка - нет заботы. Только между ним и тобой есть еще Ягодка.
   - В том и дело, что Ягодка. Поэтому, хаши Рахун, я твое Золотце как зеницу ока беречь буду. А издевательства Датриса ему все равно бы не миновать - смотритель замка как-никак.
   Разговор прервал звон колоколов - сигнал к началу совета. Даахи переглянулись, а потом развернули крылья и одновременно оттолкнулись от площадки.
  
   Широкий совет ордена состоял из ста магистров, но полным составом никогда не собирался - у кого-то всегда находились неотложные дела, или случались непредвиденные трудности. Между тем в этот раз в Зале Совета было особенно многолюдно: не каждый день в северных землях появлялся маг с даром всетворящего пламени. За последние сто лет такое случилось лишь дважды, и один ребенок погиб раньше, чем кто-нибудь из посвященных магов или хранителей успел его отыскать, а второй, хоть и прославился как непревзойденный мастер порталов, все же не был по-настоящему одарен Свободой. А после войны Дорог, когда и без того ничтожное число старших родов сократилось почти вдвое, все чаще поговаривали, что дар этот потерян навсегда. Поэтому, услышав, что в Тироне готовится испытание для мага огня, почти все члены Широкого совета захотели и увидеть это собственными глазами.
   Когда Рахун и Фасхил вошли в зал, остальные главы ордена были уже там: Дайран Могучий на почетном месте верховного магистра и еще двое из Узкого совета - Майяла Орбинская и Сайломар из Атрии - на скамьях рядом. Четверо других, из тех, что помоложе, расселись по залу среди знакомых. Рахун тоже хотел найти место посвободнее и поближе к Лаан-ши: когда начнут испытывать - наверняка попросят отойти от зрителей для безопасности. Но Дайран жестом позвал и его, и Барса. nbsp;
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
   - С возвращением, Белокрылый, - кивнул он. - Вас с Фасхилом я прошу остаться здесь, со мной. Мы ведь не хотим, чтобы кто-то судил о мальчике предвзято, так? Испытания проведут Жадиталь и Хасрат, они знают, что нужно делать. А вы, если вмешаетесь, все испортите.
   Что ж, хороший выбор. Жадиталь - маг-целитель, пожалуй, лучшая из женщин-людей, кого только знал Рахун: порой хватало одной ее улыбки, чтобы победить хандру и бессилие. И Хасрат, хааши из Туманных гнезд. Его песня, быть может, немного печальна, зато всегда светла до прозрачности, как порыв свежего ветра или плеск прибоя на северных берегах его родины. Этим двоим он мог доверить сына. Рахун с почтением поклонился верховному магистру, занимая место рядом с Фасхилом.
   Последним из глав ордена явился дед Шахул, дружески кивнул Могучему и тоже уселся на скамью.
   - Не злись, Рахун, - сказал он тихо, чтобы никто не слышал, - ты уже давно не ребенок, понимать должен: Дайран созвал магистров, чтобы защитить Лаан-ши.
   Старейшина Волков Поднебесья, уступающий годами разве что своей сестре, бабке Шанаре, был Рахуну даже не дедом, а прадедом. Раньше он сам обучал Белокрылого, называл его любимым певуном богини Хаа, но после окончания войны Дорог, когда Шахул решил, что дал внуку все, что мог, они стали видеться редко. Эта встреча была первой за последние три года, и Рахун невольно отмечал, что Шахул стал совсем сед, лицо до неузнаваемости изрезали морщины. Но он все еще выглядел не слабее Фасхила, а взгляд серых глаз, хоть и выцветших с годами, остался по-прежнему острым и внимательным.
   - Как судилище может защитить? - так же тихо отозвался Рахун. - Малыш и без того с детства запуган.
   - Дайран хочет, чтобы Широкий совет признал Лаан-ши своим. Если магистры примут малыша, его жизнь и дар будут под защитой ордена. Но если начнутся споры, будет сложно их переубедить, так что соберись: сыну нужна твоя поддержка, способность влиять на людей, а не гнев и злость.
   Рахун не успел обдумать слова деда, потому что уже слышал Адалана и Датриса совсем рядом: во дворе, на ступенях у входа, и вот, наконец, они вошли в зал Совета. Лаан-ши в белом платье орденского ученика, которое успел где-то запачкать, едва дышал от волнения, больше похожего на ужас, и наверняка ничего перед собой не видел, а ноги переставлял бездумно, как марионетка по воле кукловода. Негодяй Датрис все прекрасно видел и понимал, но делал вид, что его это не касается.
   - Приветствую Широкий совет Согласия.
   Кричать Датрису не пришлось - хорошо поставленный голос легко прокатился по залу, привлекая всеобщее внимание. Выдержав паузу, он вывел подопечного на середину зала и продолжил:
   - Верховный магистр Дайран Могучий, магистры, позвольте представить: Адалан, воспитанник хааши Рахуна из Поднебесных гнезд. Я, Датрис из Азри-Ай, мастер ключей и печатей, хранитель замка ордена Согласия, вверяю судьбу этого юноши в ваши руки. Волею Творящих, честью и совестью судите справедливо.
   Магистр Датрис коротко поклонился, прошел к скамьям и занял место среди других магов совета. На открытой середине зала остался один Адалан.
  
   Опомнившись, Адалан увидел, как смотритель завернул за угол, и кинулся следом. Обогнул жилое крыло замка, потом побежал по тропе прямо через рощу, к центральной башне. Он так спешил, что уже почти не разбирал дороги, но все равно нагнал провожатого только у входа. Темный кривой коридор, крутая винтовая лестница - в лицо дохнуло теплом и светом - и смотритель, сдернув с плеч Адалана дорожный плащ, вытащил его на середину зала.
   Адалан начал озираться по сторонам. Все было как во сне... зал Совета оказался огромным и ярким: закатные лучи дробились, играли в цветных витражах. Свод, высокий, как небо, словно колыхался, далекие стены плыли, а люди... о, Творящие! Сколько же тут было людей! Адалан подумал, что за всю свою жизнь столько не видел. Не просто мужчины и женщины, как караванщики Кера, как те, что встречались им по дороге или на узких тиронских улочках, нет - сильнейшие из членов ордена Согласия, самого могущественного магического союза к северу от Поднебесных гор. И все они здесь из-за него, чего-то от него ждут. Адалан совсем потерялся в этом зале, среди непонятных, пугающих чужаков. Где-то там должен быть и хааши Рахун, единственный, кто ему близок. Вот бы найти его сейчас, просто увидеть кивок, одобрение, просто почувствовать, что не один - ведь Рахун обещал быть рядом, не бросать его, называл сыном!.. Адалан хотел разглядеть лица, но из-за волнения почти ничего не различал, только размытые пятна, безликую толпу. Да еще солнце било прямо в глаза, слепило и заставляло отводить взгляд. Тогда он просто развернул руки ладонями вверх и в знак приветствия протянул их залу, как это делали даахи. А потом, вспомнив школу Нарайна Орса, низко склонил голову. Зал ответил шелестом голосов, слишком тихим, чтобы что-то расслышать или понять. Адалан ждал скорее упрека, чем одобрения, оттого замер, не зная, что делать дальше.
   Вдруг кто-то совсем рядом позвал его по имени. Он вздрогнул, вскинул голову и увидел, как через зал идут двое: даахи и молодая женщина. Даахи был ниже, плотнее Рахуна и почему-то казался много старше, хотя ни морщин на лице, ни седины в волосах заметно не было. Знаки на шее хранителя оказались совсем незнакомыми и говорили лишь то, что их обладатель - колдун-хааши из далеких от Поднебесья мест. Женщина, напротив, хоть и не была худышкой, казалась совсем юной, даже моложе мамы Хафисы. Красноватым блеском темных волос, изгибом бровей, четким очертанием губ на бледном лице она походила на смотрителя Датриса, но темно-карие глаза девушки совсем не были надменными или бесчувственными - Адалан видел в них доброту, искренность и заботу.
   Даахи остался чуть в стороне, а незнакомка подошла совсем близко и присела.
   - Ну здравствуй, Адалан, воспитанник хааши Рахуна с Поднебесных гор, - повторила она с улыбкой, - уже и запачкаться успел. Ты из-за этого так волнуешься?
   Голос женщины был мягок и ласков, а сама она - так красива, что в ответ тоже захотелось улыбаться. Страх немного отступил, зато сразу вспомнилось, что его белоснежный наряд забрызган грязью. Конечно, большая часть осталась на брошенном у входа плаще, но хватило и орденской накидке, и сапогам, и даже на лице, скорее всего, были серые кляксы.
   Адалан не посмел ответить - побоялся, что подведет голос - только кивнул, чувствуя, как к щекам приливает жар. Красавица снизу вверх заглянула в глаза и снова ободряюще улыбнулась.
   - Не стоит. - Она легонько отряхнула грязь с ткани, и пятна осыпались мелкой пылью, не оставив следа. - Видишь? Это просто. Спросишь потом, где живет магистр Жадиталь, и придешь в гости - я тебя обязательно научу, хорошо?
   Теперь горели не только щеки, но и уши, и даже моргать хотелось все чаще. Адалан потер глаза кулаком и снова кивнул.
   - Значит, договорились, я буду тебя ждать, - она в последний раз улыбнулась и поднялась на ноги. - А теперь начнем.
   Откуда-то из складок мантии магистр Жадиталь вынула маленький сверток пергамента взяла Адалана за правую руку и развернула ладонью вверх. Лицо и голос ее сразу стали серьезными.
   - Сейчас я дам тебе камень, сожми его в кулаке и не выпускай, это важно - не выпустить. Будет больно, очень больно, Адалан, но иначе нельзя, придется терпеть. Если станет совсем худо, хааши Хастат тебе поможет.
   - Не бойся, ничего плохого не случится. Я все время буду с тобой, - подтвердил даахи и встал за спиной Адалана.
   - Ну что, готов?
   - Готов... - прошептал Адалан.
   Не разворачивая пергамент, Жадиталь вытряхнула ему на ладонь прозрачный как слеза кристалл и своей рукой сжала его пальцы. Потом отпустила и отошла.
   Ох, как же был холоден этот кристалл! Он мгновенно проморозил ладонь до костей. Пальцы задеревенели, руку зажгло и одновременно начало ломить от боли, а когда Адалан зажмурился, напрягая все силы, чтобы не разжать кулак и не выбросить кристалл подальше, из-под ресниц брызнули слезы.
   И тут пришла песня, светлая, зовущая, как полет птицы. Руки хааши легко, почти невесомо легли на голову Адалана - и словно крылья за спиной развернулись... острые крылья чайки: нестись над волной, взрезая ветер, взмывать ввысь, падать к самой воде и лететь дальше, дальше, от боли, от страха. Только серое небо, серое море и бесконечно-туманная даль.
   Адалан уже начал забывать, где он, когда сквозь туман услышал магистра Жадиталь:
   - Он держит, учитель. Посмотрите - он держит!.. истинный маг...
   - А теперь красный, девочка.
   Хриплый стариковский голос разогнал остатки морока. Адалан открыл глаза, и вдруг отчетливо увидел собравшихся вокруг, весь совет сразу, всех, сидящих на скамьях и стоящих вдоль стен мужчин и женщин в лиловых одеяниях, которые неотрывно смотрели на него. И Рахуна, стиснувшего от боли зубы, и угрюмого Фасхила, смотрящего в пол, и древнего Шахула, которого видел всего однажды, а теперь почему-то сразу узнал. И величественного старика который чем-то - не то россыпью светлых кудрей, среди которых еще золотились нетронутые сединой пряди, не то правильными чертами гладко выбритого лица, не то маской холодной уверенности - напомнил хозяина Орса. Он восседал в обитом лиловым бархатом кресле, в окружении двух таких же старцев: мужчины, совершенно лысого, с лицом темным и сморщенным, как вяленая слива, и редкой рыжей бородой; и женщины, не по годам горделивой и осанистой, голову которой венчала корона из тугих кос. За ее спиной, скрестив на груди руки, криво улыбался смотритель Датрис. Старик в кресле, явно самый главный на этом собрании, нахмурился и повторил приказ:
   - Красный, Таль!
   Жадиталь виновато вздохнула и вынула второй сверток.
   - Дай другую ладошку, малыш. Надо потерпеть еще.
   Красный кристалл выскользнул из кожаной обертки и упал в левую ладонь Адалана. Пламя охватило руку! Сначала загорелась кисть, потом предплечье, и вот уже вся левая сторона тела пылает жаром всетворящего огня.
   Адалан сжал пальцы и закричал.
   И тут же почувствовал тяжесть рук даахи на темени.
   - Тихо, Лаан-ши, иди ко мне. Победить боль просто - пройди насквозь. Слушай...
   Песня зазвучала с новой силой, накрыла волной, еще, захлестнула, поволокла... и вдруг растворилась, исчезла. А он остался один, сгорая в пламени, вмерзая в лед.
   Пройти. Пройти насквозь. Мысленно Алалан шагнул вперед, еще... а потом побежал.
   Что-то изменилось, все вокруг всколыхнулось, дрогнуло, и новая песня, призывная, звонкая, родилась там, за пределом боли. Песня Рахуна Белокрылого.
   - Я здесь, я удержу тебя, сын.
   Адалан бежал к нему на зов, бежал, пока земля не ушла из-под ног, и он не рухнул во мрак. Хотел уцепиться за песню, но не удержался, соскользнул и падал, падал... вдруг осознав, что боль уже исчезла.
   А мрак сомкнулся и стал полным.
  
   Мальчишка замер на сереnbsp;дине зала, изображая ни то добрый знак хранителя, ни то рабский поклон -ясь в ледяной сон, неосознанно сдвинул время, и они со Змееглазым чуть не опоздали. Юный маг пролежал в беспамятстве два дня, прежде чем стал его учеником. Ари Дон, Армин из Мьярны, мастер порталов и тайных знаний, сейчас тоже был здесь. Дайран оглянулся на молодого магистра: тот стоял у окна, как всегда в одиночестве, как всегда спокоен и отстранен - разве что хnbsp; Что-то изменилось, все вокруг всколыхнулось, дрогнуло, и новая песня, призывная, звонкая, родилась там, за пределом боли. Песня Рахуна Белокрылого.
ранителю по силам разгадать его душу. Армин прилежно учился, каждый день радовал новыми успехами, но так и не открылся полностью - доброй дружбы, как с Жадиталь, между ними не вышло.
   Адалан для своих девяти лет был мал и хрупок, однако, вряд ли изнежен: золотистые кудри на макушке выгорели почти до белизны, а щеки и руки, привыкшие к палящим лучам горного солнца, напротив, потемнели до бронзового оттенка. Небесно-синие орбинские глаза на загорелой физиономии казались еще ярче и заметнее. Нет, мальчишка не выглядел ни слабым, ни болезненным, зато явно был диковат: все попытки казаться вежливым делали его еще более нелепым.
   - По-моему этот ребенок слишком скромен, - проворчала сидевшая справа Майяла. - Сколько лет живу, а скромных и робких орбинитов не встречала. Рабское воспитание против нашей природы, согласись, Дайран. Неволя, тем боле в столь нежном возрасте, калечит бесповоротно. Освободить его было, конечно, благородно, но вряд ли умно...
   - Вот уж чего в нем точно ни на маковое зерно, - так это скромности, - усмехнулся Датрис, - я бы поставил на спесь, дайте только срок.
   - Робость, спесь, рабское воспитание... - Сайломар огладил жиденькую бороденку, - какая разница? Владеет сопляк огнем, или нет, вот что важно.
   Рахун неприязненно глянул на соседей, но промолчал. Хорошо, молодец Белокрылый, подумал Дайран. Спорить бесполезно: ясное дело, старикам малыш не нравится - слишком хлопотно, слишком ответственно. И, если в замке появится еще один огненный маг, многое может измениться, а старики не любят перемен. Он сам, если быть честным, предпочел бы обойтись без этого. Но мальчик уже здесь, значит, хочется того или нет, а как-то решать его судьбу придется.
   Между тем Жадиталь подошла к Адалану и заговорила. Таль молодец, умеет расположить к себе, завоевать доверие, вот и этот малыш тоже ответил, улыбнулся даже. И вечный лед взял, не раздумывая - так игрушку у друга берут.
   - Не бросил, надо же! - Датрис все так же усмехался, только взгляд похолодел, стал более пристальным и внимательным, - Не бросил, не свалился, и хааши вроде спокоен. Огонь в мальчишке точно есть.
   - Да, - подтвердил Сайломар, - дар есть, Тирон разворотить хватит.
   Дайран не спускал глаз с Адалана: малыш побледнел, напрягся до звона, но кулак не разжимал. Сначала из-под зажмуренных век по щекам текли слезы, но потом лицо расслабилось, посветлело.
   - Он держит, учитель! - радостно воскликнула Жадиталь, - посмотрите: держит спокойно, как истинный маг.
   В самом деле, держит. Теперь уже и не выпустит - притерпелся и, как бы это ни было сложно, нашел точку равновесия. Сырой, необученный ничему ребенок, опираясь только на песню, не стал пытаться растопить вечный лед, а сумел-таки остудить тело. Осталось понять, как устойчиво его равновесие, бросить на весы еще один груз, неугасимое пламя.
   - Хочешь пытать его еще и огнем? - Майяла словно мысли его прочла.
   - Думаешь, зря?
   - Нет, думаю необходимо. Хотя, не уверена, что мне понравится то, что увижу.
   Дайран кивнул Майяле и дал знак Жадиталь продолжать испытания.
   Любимая ученица хмурилась и злилась. Боль ребенка ей не по душе. Можно подумать, ему нравилось. Но про этого мальчишку и он сам, и магистры ордена должны узнать все. На испытании никто не ждет от новичка чудес, важно лишь увидеть, как долго он выдержит. В любом случае Хасрат за ним присматривает, если что случится - остановит испытания и не допустит беды. Так что если малыш не справится - это ничего. Он, Дайран Могучий, еще тут - он-то точно совладает с бездной и пламенем, которые сам загнал в кристальную клетку.
   Но если одолеет... Нет, об этом и мечтать не стоит.
  
   Кристалл коснулся ладони, мальчик сжал пальцы и закричал. Рахун и Фасхил вскочили со скамьи одновременно... и оба замерли, так и не двинувшись с места - Хасрат остановил их жестом. Он нашептывал что-то, слишком тихо, только для маленького мага, и тот начал успокаиваться: замолчал, перестал плакать, гримаса боли разгладилась, опустились плечи. А кулаки все так же оставались сжатыми, и в них - магические кристаллы: один - отнимающий, забирал в себя все, любое тепло, любое движение, любую силу, даже жизнь; второй - дающий, расточал жар, истекал такой силой, что любой смертный, едва коснувшись, был бы сожжен в прах и развеян. Любой, но не огненный маг старшей крови - малыш держал их оба. Адалан вытянулся, словно вырос, кисти рук его начали светиться. Сияние разгоралось, ширилось, и вот окутало мальчика целиком. Между сжатых ладоней оно искрило, наливалось белым, пока не стало нестерпимо для глаз - такого никто ожидать не мог: малыш, не думая ни о чем, шагнул туда, куда звал его дар, в мир Закона, в могущество и абсолютное знание, в смерть.
   Фасхил нахмурился:
   - Я его почти не слышу, - и громко приказал, - хватит! Забирай его Хасрат, выводи.
   Но тот уже и сам, не дожидаясь приказа, делал все, что мог... и не справлялся - маленький маг уходил все дальше, стихал, терялся в пустоте. Хасрат обнял голову мальчика, прижал к себе и позвал:
   - Мне не удержать его... Рахун!
   В три прыжка Рахун пересек половину зала, Фасхил опоздал лишь на миг, в руке т"хаа-сар уже сжимал нож.
   - Не вздумай, - рыкнул ему Белокрылый, заступая на место Хасрата, - Я поведу, помогайте.
   Песня Рахуна накрыла зал, и сразу же подчинила себе всех присутствующих, Фасхил и Хасрат обняли с двух сторон его и мальчика, помогая и поддерживая - свечение вокруг Адалана начало тускнеть и вскоре совсем погасло. Из опавших ладоней выскользнули два красноватых кристалла-близнеца с легким звоном ударились о мраморные плиты и покатились по полу. Песня стихла, схлынула, оставляя людей ошеломленными происходящим: то, что они видели, было невозможным - мальчишка справился.
   Рахун принял на руки ослабевшее тело, продолжая напевать тихонько. Эта песня всегда помогала, прогоняла страхи и болезни его маленького приемыша, помогла и сейчас. Сердце Адалана забилось чаще, мощнее, дыхание стало глубже, краски начали возвращаться на лицо. Измученный болью Хасрат, поняв, что все, наконец, позади, отстранился, тяжело уселся на ближайшую скамью, спрятал лицо в ладонях. Жадиталь подобрала с пола кристраллы.
   - Розовые, - прошептала она и повторила уже громко, для всех, - розовые! Нет, вы видели? Совершенно спокойные!
   Но Рахун уже не слушал, как когда-то на мьярнской ярмарке, он сбросил с плеч магистерский плащ, завернул Адалана и направился к двери.
   - Дай его мне, - Фасхиил заступил дорогу, протягивая руки к мальчику, - твое место здесь.
   Белокрылый остановился. Отдать сына сейчас, когда он едва избежал смерти, и кому - Фасхилу, который его терпеть не может, и даже не пытается это скрывать? Но Рахун уже видел нож в руках Барса и в глазах - готовность умереть.
   - Посмотри: магистры напуганы - продолжал т"хаа-сар, - успокой их, если сможешь. А я лучше за малышом пригляжу. Не веришь? Честно сказать, я сам дрожу от страха, но я же обещал твоего Лаан-ши беречь, значит сберегу. Жизнью и кровью.
  
   Когда Фасхил с мальчиком на руках вышел, совет взорвался криком. Каждый требовал права высказаться, каждый хотел сам, своими глазами видеть, что произошло с вечным льдом и неугасимым пламенем. Понять что-то в этом гвалте Рахун не пытался - его без того разрывало на части: страх и восторг, гнев и радость, жадное любопытство и глубокое отвращение. Еще миг - и пальцы вывернет когтями, спину разорвут крылья, шипастый хвост ударит по полированному камню. Белокрылый встряхнулся, сжал кулаки и сосредоточился на главном - на верховном магистре и его ближайшем окружении. Все члены совета свободны и равны, так гласит устав ордена Согласия, но безумцев, способных открыто спорить с Могучим и троими старейшими, на его веку не находилось.
   Однако сейчас старейшие молчали. Дайран попросил у Жадиталь кристаллы и теперь разглядывал их, поворачивая так и этак, проверяя то на вес, то на просвет. Майяла и Сайломар с невозмутимым видом смотрели на него и ждали. Шахул даже не смотрел - он, как и Рахун, слушал зал. Дед не станет сейчас лезть с разговорами - это Рахун знал точно - скорее осторожно, исподволь попробует утихомирить зал - потушить гнев, развеять опасения так, чтобы магистры не почувствовали и не устроили новой волны праведного возмущения.
   Наконец Дайран закончил изучать кристаллы и передал их старейшим.
   - Можете убедиться сами - сказал он - Тот, что был льдом, в самой глубине треснул, но у бывшего пламенем - никаких пороков, разве что он краснее и чуть теплый.
   Майяла взяла, а Саиломар брезгливо скривился и отказался.
   - Можно? - Датрис перехватил кристалл, тоже покрутил в пальцах. - И правда, на взгляд изъянов не найти. Идеальная форма.
   - Да, да, - радостно подтвердила Жадиталь, - правда, потрясающе?!
   - Воистину, - усмехнулся смотритель, разглядывая игру граней бывшего льда. - Потрясает основы мироздания. Прямо чудо какое-то, а не мальчишка! Самородок! Божественное дитя.
   - И разве это плохо или смешно? - не унималась девушка, - это отлично! Обрести такого ученика - честь для ордена.
   Сайломар покосился на спорщиков, зло проворчал:
   - Бестолковая молодежь... нашли, над чем потешаться. Это не ребенок, это - чудовище. - И снова вцепился в бороденку.
   Но Датирис с Жадиталь его не слушали. Таль и правда светилась от радости, а смотрителя, как обычно, больше заботили собственные развлечения, чем мальчишка-маг, орден или общее благо.
   - Может, ты его и учить возьмешься, раз он так тебя восхищает? Я бы на это посмотрел...
   - Думай, что говоришь, Датрис, - жестко оборвала бывшего ученика старуха, - от мальчишки Высоким форумом за версту несет и рваной ноздрей тоже - какое еще ученичество? По правде говоря, тут только трое способны учить такого, как он. Но я точно не стану, да и другим не посоветую. Сайломар прав: этот ребенок - чудовище, от которого лучше избавиться, пока не поздно.
   - Не выйдет.
   Рахун удивился, услышав голос деда. Видно, удивился не он один: Сайломар, Майяла с Датрисом - все повернулись к старому хааши, даже Дайран Могучий поднял задумчивый взгляд и прислушался.
   - Что, прости, не выйдет? - переспросила старуха.
   - Не выйдет избавиться от Лаан-ши, магистр Майяла Дуарская. Может, ты не заметила, но когда мальчишке стало худо, Фасхил схватился за нож. В другой раз, если Барс не успеет, это сделаю я. Хочешь спорить с Хаа? Силенок не хватит.
   - Что за варварство, Шахул? Вечно бы вам за ножи хвататься. Зверье... Разве я хоть словом обмолвилась о том, чтобы ваше Золотце убить? Поселить где-нибудь в уединенном месте, выставить защиту покрепче - и пусть себе живет. Можно даже навешать его иногда, а Волчонок присмотрит, раз уж это так необходимо.
   - Тюрьма? - ахнула Жадиталь.
   Зал снова всколыхнулся. Магистры принялись спорить: кто-то горячо поддерживал, кто-то осуждал, столь же яростно, некоторые просто растерялись - Рахрун едва смог удержать песню ровной, спокойной и холодной: спорьте, думайте, но не давайте воли страху. Однако сам Белокрылый уже понимал - одного здравого смысла мало, многие уже все решили, и переубедить их так просто не удастся. Вон, хоть Сайломара. Шивариец вцепился в бороду и твердил свое:
   - Все равно сопляка из ордена надо удалить. Такой белый маг похуже чумы или горной лавины. А если кто-то его обидит? Захочет использовать его силу и обманом соблазнит? А потом, когда вырастет? Творящим и то не ведомо, что из него может вырасти... Майяла права, заточение - лучший выход.
   И многие согласно кивали очень многие.
   Тихо, очень тихо и осторожно белокрылый хааши запел о любви: об улыбке младенца, о руках матери, о глазах любимой, о первом поцелуе и последнем вздохе.
   Если только совет послушает дуарскую ведьму и решит запереть Одуванчика, Ягодка останется с ним. Рахун с самого начала знал, что маги могут отвергнуть Лаан-ши. Тогда он заберет сыновей и ни за что не выдаст ни Дайрану Могучему, ни Фасхилу, ни даже Рагмуту и Шанаре - лучше вечное изгнание, чем неволя.
   Но как бы не любили Одуванчика в приемной семье, человеческому детенышу нужны люди, он должен расти и взрослеть среди своих - так для него лучше, так правильно. Поэтому пока есть надежда, он будет бороться: напомнит этим заблудшим похвалу отца, дух горячего хлеба, крик новорожденного, материнские слезы, свадебные танцы, погребальный плач. Люди, это ваше дитя, опомнитесь - все громче, почти не скрываясь, шептала колдовская песня - испуганный, одинокий ребенок, брошенный на дороге. Все, чего он просит - немного внимания и тепла, каплю вашей любви.
   Первым отозвался Армин: маска безразличия вдруг поплыла с лица, обнажая нечто совсем иное. Но магистр быстро собрался: тряхнул головой и пренебрежительно поморщился.
   - Белокрылый, прекрати. Нужно кому-то душу вывернуть - ради Творящих, только чего ты этим добьешься? Никто из нас не может контролировать мальчишку, он нам не по зубам. В этом все дело.
   - Почему обязательно контролировать? Детей надо просто любить.
   Не то, чтобы у Датриса совсем души не было, но чтобы стереть его циничную улыбку песни хааши явно было мало. Вместо взволнованного Армина ответил он:
   - Любить? Это по вашей части, хранители. Мы - ребята практичные. Все, что нам не по зубам - решительно отвергаем.
   - Но ведь хааши прав! - послышалось из дальнего конца зала. А потом со скамьи встал магистр Синдери из Ласатра, крупный, как все северяне, широкий и громогласный. Он через весь зал протопал к верховному магистру и повторил:
   - Белокрылый хааши прав, Могучий. Что же мы делаем? С дитем воюем, с сопливым мальчишкой! Решаем, как надежнее его запереть. А нужно-то просто любить и верить. Маги с даром всетворящего пламени рождаются не каждый год и даже не каждое десятилетие. А мы, вместо того, чтобы радоваться, гордиться... эх! Могучий, если все трусят, я возьму мальчика. Научу, чему сумею.
   Незаметно для себя Жадиталь подошла к северянину и встала рядом, утверждая поддержку.
   Дайран Могучий посмотрел на ласатрина, на свою лучшую ученицу и чуть заметно улыбнулся:
   - Смело, магистр Синдери, спасибо тебе, но нет. Магу старшей крови нужен учитель из своих. Майялу мы уже слышали. Армин, что скажешь ты, мальчик?
   Армин даже не повернулся, напротив, уставился на витраж.
   - Этот малыш - и я? Нет... не думаю, что ему нужно знать то, чему могу научить я. Если совет прикажет выстроить для мальчишки тюрьму - я сделаю, хоть мне и не по душе такое решение, но учить - нет. Прошу меня простить, учитель.
   - Напрасно, Армин. Но я не буду тебя уговаривать. Нет так нет. - Кивнул Дайран и повернулся к Рахуну. - Не волнуйся, Белокрылый. Я сам обучу твоего мальчика - думаю, мы поладим. Но все же когда его хранитель подрастет и сможет быть рядом, всем нам будет спокойнее.
  
  
  Глава 5
  Наука летать
  
  Зима года 632 от потрясения тверди, Серый замок ордена Согласия, Тирон.
  
  После испытаний Адалан очнулся в постели в той самой комнате, которую указал ему магистр Датрис. Там же были и отец Рахун, и старик, которого он приметил в Зале Совета, верховный магистр. Они о чем-то говорили, но стоило открыть глаза - сразу же замолчали.
  - Уже все? Все кончилось?.. - спросил Адалан.
  Верховный магистр кивнул, вроде даже с улыбкой, а отец подошел, положил на лоб холодную ладонь и приказал:
  - Спи.
  Адалан хотел спросить еще что-то важное, но накатила такая слабость, что мысли смешались, глаза как-то сами собой закрылись, и все провалилось в мягкую темноту.
  Потом он просыпался, засыпал, снова просыпался... Вроде пил что-то, то терпкое с горчинкой, то сладкое, густое, оседающее на языке... Вроде был где-то, ни то в саду, желто-красном от осенних листьев, ни то в небе, холодном, сочащемся серой моросью... Вроде замечал какие-то лица, знакомые и чужие... но раз среди них был и Ягодка, значит, все это могло оказаться просто сном или болезненным мороком... потом снова засыпал.
  Пока не проснулся окончательно и не увидел у своей постели худощавого мальчишку лет тринадцати. Белая туника его выделялась в полумраке комнаты, отчего сам незнакомец казался очень смуглым, почти черным. Он дремал на скамеечке у постели, обнявшись с шандалом, в котором уже догорали свечи. Однако, как только Адалан пошевелился - услышал, вскинулся, тут же разулыбался. Черты лица его были крупными и грубыми, короткие волосы топорщились, как щетка, но улыбка и бесхитростный прямой взгляд сразу вызывали приязнь, даже доверие.
  Мальчишка назвался Ваджрой, будущим целителем, учеником магистра Жадиталь. Этот Ваджра и сообщил Адалану, что с испытаний прошло уже пять дней.
  - ...а учитель-то твой все дожидается. Велел, как только ты проснешься, чтобы тотчас ему сказали.
  - Пять дней?
  Адалан хотел по привычке вскочить - не тут-то было. Голова закружилась, и он опять свалился на подушку.
  - Ну так что? - усмехнулся чернявый, - бежать мне к твоему учителю, или еще поспишь?
  - А у меня, значит, уже есть учитель?
  - Конечно. Белым магам по-другому не положено, всякого берет в обучение один из магистров. Тебя взял сам Дайран Могучий. Гордись!
  Адалан и так понимал, что пять дней - это слишком, но после разговоров об учителе и о том, что положено-не положено в стенах Серого замка, окончательно убедился, что проспал все самое важное. А мог и свою судьбу запросто проспать.
  - А кто это - Дайран Могучий? - спросил он, поднимаясь теперь медленно и осторожно, как больной.
  - Ну ты даешь, парень! Верховный магистр, вот кто!
  Глаза чернявого, и без того круглые и выпуклые, как у лягушки, выкатились еще сильнее.
  - Ты вообще откуда взялся, если Дайрана Могучего не знаешь? Вроде старшая кровь, светоч мудрости, а такой дикий...
  - Сам ты дикий, - огрызнулся Адалан, сполз с постели и, натягивая свежую тунику, спросил. - Не надо тебе никуда бежать, я пойду. Только расскажи, как мне найти этого Дайрана Могучего...
  Одним рассказом не обошлось. Адалан хоть и храбрился, изо всех сил показывая, что справится сам, будущего мага-целителя обмануть не смог.
  - Нет, одного не пущу. На дворе дождь, а если по замку - выйдет далеко. Простынешь или перетрудишься, свалишься снова - а госпожа Таль с меня шкуру спустит, - ответил Ваджра. - Сам доведу.
  А потом подхватил Адалана под руку и потащил за собой по коридорам.
  В коридорах было мрачно, тихо и немноголюдно. Замок освещали факелы, развешанные по стенам через каждые семь-десять шагов, но горели они неярко, некоторые так и просто тлели, а оставшийся свет скрадывал серый камень, превращая его скорее в полумрак и длинные колеблющиеся на сквозняке тени. Разглядеть среди них встречных обитателей замка было трудно. Адалан сначала пытался, но вскоре устал и бросил. Он заметил только то, что это в основном мужчины. Взрослые были в темных орденских плащах, юноши - в белом. Реже попадались женщины и уж совсем редко, раза три-четыре, мальчикам попались люди в одежде обычных горожан. Встречные же частенько обращали на них внимание, некоторые даже останавливались и смотрели вслед, тогда Адалан чувствовал, как начинает болеть затылок, и невольно прибавлял шаг.
  - Чего они смотрят? - спросил он Ваджру.
  - На тебя смотрят, - ответил тот. - Златокудрые, старшая кровь, редкость тут.
  - А почему?
  Мальчишка только плечами передернул:
  - Не знаю. Говорят, ваша кровь - и есть самая настоящая магия, а в ордене орбинитов почему-то нет. Только верховный магистр, госпожа-магистр Майяла, старый мастер ключей, да магистр Армин-книжник, мастер порталов... говорят, Армин с Датрисом - еще и первые в мире мастера меча, но это только так, болтовня, на самом деле никто не знает - войны-то уже почти двадцать лет не было. А зато наша госпожа-магистр занимается целительством, это всегда нужное дело, и на войне, и в мире...
  Сначала они прошли вдоль ученического крыла со входами в комнаты, потом поднялись по винтовой лестнице и спустились по галерее, сплошь изрезанной стрелами арок-бойниц. По галерее гулял ветер и в створы летели ледяные струи дождя. Адалан сначала обрадовался свежему воздуху, хотел выглянуть в сад. Но ветер был не просто свеж, он насквозь пронизывал хлипкие плащи, обсыпая водяной пылью, и им с Ваджрой, продрогшим до костей, пришлось бежать под защиту глухих стен. После пробежки Адалан долго пытался отдышаться, но восстановить силы так и не смог. Почти повиснув на руке провожатого, он поплелся дальше уже из упрямства да от нежелания снова лезть под дождь.
  После галереи был спуск и опять коридор. На этот раз вместо арок по стенам попадались редкие двери на массивных металлических петлях. Опять подъем винтом и спуск, уже пологий, через несколько этажей-промежутков. Снова подъем и коридоры, теперь кривые и запутанные, настоящий лабиринт, которому, казалось, не будет конца... еще подъем - и вот Ваджра потянул Адалана в сторону, в узкий и темный проход, который всего через двенадцать шагов уперся в высокую деревянную дверь.
  - Пришли, - сказал Ваджра.
  Адалан толкнул дверь, попробовал дернуть на себя, а потом устало присел, опершись спиной о гладкое дерево.
  - Заперто.
  - Сейчас отопру, - Ваджра вытянул руку, помедлил, шевеля пальцами, и будто бы кинул чем-то в железную дверную скобу. - Не упади, смотри, златокудрый.
  Дверь отворилась так плавно и легко, что Адалан и вправду чуть не упал. А когда поднялся - замер от удивления.
  За дверью был небольшой зал, наполненный светом, но не маслянисто-тусклым, факельным, а ярким, чистым и холодным, какого Адалан в жизни не видел. Светились предметы, похожие на стеклянные пузыри, подвешенные на стены. Всего таких пузырей было три, и два из них - абсолютно белые, а третий сиял голубоватым светом, который казался почему-то и жутким, и очень красивым одновременно. Уже привычных серых камней тут не было и в помине: полупрозрачные с молочным оттенком стены сплошь покрывала резьба, а на полу пестрела самоцветная мозаика.
  - Что это? - только и мог вымолвить Адалан.
  - Нефритовая башня, покои глав ордена из Узкого совета, - ответил Ваджра, - Что столбом встал? Вот он, кабинет Дайрана Могучего - перед тобой. Иди! А я тут подожду.
  Из зала вели несколько дверей, и одна из них была прямо напротив: широкая, светлого дерева с бронзовыми петлями и дверным молотком в виде кольца. Адалан еще раз оглянулся на провожатого, на темный проход позади, собрал все оставшиеся силы и постучал. Стук показался громоподобным, а уж когда из-за двери ответили: "Кто там? Входите!" - решимость и вовсе иссякла. Он так и не смог толкнуть дверь, пока та сама не отворилась. На пороге появился грозный старик, которого он запомнил еще на испытаниях: высокий, статный, в мехах снежных лисиц поверх лиловой мантии. Сейчас он казался еще значительнее и страшнее, чем в Зале Совета: мощь окружала его, заполняя все вокруг, подобно свету стеклянных пузырей у входа. Она подавляла, заставляла сжиматься, прятаться, как мелкое зверье прячется в страхе перед грозой.
  Но магистр Дайран назвал его учеником, выбрал. Сам! Адалану вдруг захотелось посмотреть в глаза учителю не унижено, со страхом быть отвергнутым или наказанным, а гордо, на равных. И неважно, что спина как деревянная, а взгляд может показаться дерзким и неуважительным - пусть. Старик должен знать, что он не трус, не чурбан и не какой-нибудь дикарь!
  - Адалан?
  В светло-голубых глазах магистра отразилось удивление, которое - Адалан мог поклясться в этом - сразу сменилось одобрением. И даже мелькнула тень улыбки.
  - Проснулся, значит? Что ж, входи. - Старик повернулся к Ваджре. - А ты, мальчик, беги, передай магистру Жадиталь, что поручение исполнено.
  Потом посторонился, пропуская Адалана в кабинет, и затворил дверь. Кабинет был небольшим и плотно заставленным: широкий стол, шкаф, несколько кресел. У дальней стены - огромный сундук под оленьей шкурой; мягкий ковер на полу, гобелены по стенам. В шкафу и на столе - пластины бересты и пергаменты, свитки и книги. Столько книг, как тут, Адалан не видел за всю жизнь, хотя вроде бы помнил, что в школе почтеннейшего Нарайна Орса тоже была комната с книгами, но туда детей не пускали. Но самым интересным и красивым были, конечно же, окна! Две огромные, до потолка, витражные арки светились, как пузыри в соседнем зале, только не мертвенно-бледно, а ярко, празднично, переливаясь радугой на цветном стекле.
  В кабинете было жарко натоплено, но все равно хозяин велел Адалану сесть в кресло, поближе к очагу, и протянул большой тяжелый кубок. В кубке оказалось кислое вино, смутно знакомое по запаху, хорошо разбавленное кипятком и медом. Адалан отхлебнул и остановился. Питье было вкусным, приятно согревало, от него весело щекотало в горле и под ребрами, но разве можно девятилетнему мальчишке пить хмельное?
  Магистр словно догадался о его сомнениях:
  - Ничего, Адалан, пей, привыкай. Ночная невеста понадобится тебе очень скоро, да не такая жидкая - учись узнавать ее обманы и справляться с ними.
  Адалан послушался, осушил кубок до дна. Радостное тепло разлилось по телу, и он совсем перестал бояться. Захотелось добавки, а потом залезть в кресло с ногами и расспросить магистра обо всем, что было любопытного в Сером замке, раз уж старик сам решил учить его. Но он вовремя вспомнил об обманчивых чувствах, поэтому добавки просить не стал, хотя сапоги все же скинул и, по-шиварийски подтянув под себя ноги, спросил:
  - Магистр Дайран, это правда, что ты выбрал меня в ученики?
  - Правда, - усмехнулся магистр не то его нахальной позе, не то словам, которые, конечно же, были невежливы и глупы. - И, раз ты мой ученик, можешь спрашивать все, что хочешь.
  - А почему ты меня взял?
  - Потому что ты орбинит, первородный маг всетворящего огня, старшая кровь, как и я. Из магистров ордена ты мало кому подходишь: обучать старшего может только старший.
  Адалан задумался. Снова, уже в который раз эти слова: старшая кровь, первородная магия... Странные слова, пристальные взгляды, особое отношение - похоже, об этом знают все на свете, кроме него. Если расспрашивать - этот важный старик вслед за магистром Датрисом и чернявым Ваджрой сочтет его неотесанным дикарем. То есть, не только он сам, но и Рахун, и Хафиса, его горячо любимый Ягодка, и даже малышка-Снежинка не стоят ничего, кроме насмешки? Нет уж. Ни за что он не допустит, чтобы над ними кто-то смеялся! И уж тем более магистр Дайран, глава ордена и его учитель...
  - Что, это - все? Больше ничего спросить не хочешь? - нарушил молчание магистр.
  Ничего такого не было в этом простом вопросе, но Адалан почему-то услышал сожаление, досаду и даже разочарование. И, испугавшись перемене в настроении учителя, вдруг выпалил все разом:
  - Конечно хочу! Как это, что это такое - быть первородным магом? Почему все кругом чего-то от меня ждут, когда я ничего не понимаю и не могу, совсем ничего: ни воду нагреть, как магистр Датрис, ни грязь с одежды счистить или отпереть дверь, как Ваджра, ни колдовские огни в темном коридоре засветить...
  - Ох ты! - вдруг засмеялся старик. - Засветить магические огни не может почти никто из белых, и не смогут никогда. А вот ты - да, ты научишься, если захочешь. Но давай-ка разбираться по порядку. Видишь окно? Ну-ка расскажи мне, что там нарисовано.
  Адалан посмотрел на витраж: капля света на темном стекле, стекающие с нее сплетения форм и красок, и среди них угадываются три танцующих фигуры - ни то люди, ни то твари бездны. Сами собой в памяти всплыли строки Песни Всетворения. Он оглянулся на учителя и тихо запел:
  - Было это тогда, когда ничего не было. Было это там, где ничего не было. Не было - и стало: стала искра и стала капля. Упала искра в каплю и растаяла. И появились дети, числом три, и стали дети творить где и творить когда, чтобы было место играть и время меняться. И стали дети делать себе игрушки малые и большие, каждый то, что любил. И любил старший во всем порядок, закон, и свет светлый, и творил закон и свет светлый. И любил средний во всем хаос, свободу, и темную тьму, и творил свободу и темную тьму. И любила младшая мир и братьев своих, и звала их играть вместе, расти и меняться, и творила она любовь...
  - Да, мальчик, - кивнул магистр, - триумвират Творящих: Закон, Свобода и Любовь. Хорошо поешь на даахири, сложный язык для человека.
  Он улыбнулся одобрительно, потом подвинул кресло поближе, сел и продолжил:
  - Вера даахи слишком строга, как строг их долг и служение, мы понимаем все немного иначе. Нет в мире чистого света или непроглядной тьмы, нет и быть не может. Совершенный закон мертв: он не позволяет движения и изменения, а неподвижна только смерть. Совершенный хаос пуст: он не допускает ограничений, любая форма в нем разрушится раньше, чем успеет родится. А без тьмы и света, в пустоте любовь бессмысленна. Значит, в каждом создании Света есть доля Тьмы, в каждой твари Хаоса - доля Порядка. А чтобы Тьма и Свет, Хаос и Порядок пребывали в мире, нужна доля Любви. Теперь туда посмотри. Что там?
  Учитель указал на другую арку, в створе которой были изображены две фигуры: зверь-даахи и человек. Черно-серый, как клубящийся дым, зверь замер, чуть припав к земле, крылья отведены назад, хвост и лапы в напряжении: прыжок - и гибкое тело растворится в небе. Но витые рога настороженно подняты, а морда зверя повернута к человеку. Человек, молодой мужчина, смотрит прямо на Адалана, светлые волосы и полы одежды треплет невидимый ветер, лицо спокойно, а взгляд прямой и открытый, в руках человека сияет маленькое солнце. Изображение этих двоих обнимает третий, огромный дракон со змеиным туловищем и когтистыми ламами. Крылья его застят небо, а рогатая голова щерится у ног. Лиловый с зелеными переливами, дракон кажется великим существом, какие бывают только в сказках.
  Адалан, уже увлеченnbsp; - Вот уж чего в нем точно ни на маковое зерно, - так это скромности, - усмехнулся Датрис, - я бы поставил на спесь, дайте только срок.
ный разговором, с готовностью ответил:
  - Дракон, дитя Закона, человек, дитя Свободы и даахи, дитя Любви.
  - Мыслитель, вершитель, хранитель. Все верно. А теперь скажи-ка мне, Адалан, на кого похож этот человек?
  Адалан посмотрел на витраж еще раз и отвернулся. То, что пришло в голову, совсем не хотелnbsp;ось говорить вслух. Но ничего не поделаешь - учитель ждал ответа.
  - На господина Нарайна Орса он похож.
  - Хм... наверное, так, - усмехнулся магистр. - А еще на господина Инделара Кера, так?
  Адалан подумал, и согласился:
  - Да, и на господина Кера тоже.
  Между купцами было немало общего, но все-таки сам магистр напоминал ему бывшего хозяина куда сильнее. Адалан еще не успел до конца понять, что же это значит, когда учитель закончил за него:
  - На Орса из Орбина, на Кера из Тирона, на меня и на тебя, мой мальчик.
  Вот, значит, в чем дело! Адалан отбросил сомнения и нежелание вспоминать давние дни в школе - удовлетворить любопытство стало куда важнее.
  - Так значит, господин Орс и господин Кер - особенные, не такие как все? И ты... и мы тоже?
  - Да, мальчик, особенные. Мы, - магистр Дайран снова указал на витраж, - такие, - и тоже затянул на даахири. - И взял Маари пыль звериной тропы, и слюну хищника, и кровь его жертвы, и прибавил к тому семя трав, и гниющий плод древа, и смешал это с каплями вод небесных и каплями вод земных, и вылепил себе дитя. И обжег его тело пламенем бездны, и остудил неутомимым ветром. И сказал: вот дитя мое, по образу моему, вот дар мой - пламя всетворящее, чтобы создавать и разрушать, и власть иметь над созданиями, и в этом быть равным нам, и хотеть больше, но не видеть края сущего и не знать покоя. И стал человек Маари по образу Маари, дитя тьмы, свободы и хаоса.
  Адалан слышал эту песнь много раз, ловил образы, нарисованные старой хааши, но слушал и смотрел бездумно, как сказку, не связывая со своей жизнью. Жизнь - это силки на мелких зверьков, рыбалка, горячая похлебка и шумные щенячьи игры. Когда Адалан слушал песни Шанары, богов и магов в его жизни еще не было.
  Магистр закончил и снова улыбнулся:
  - Помнишь? Это про нас с тобой, мальчик. Мы - дети Маари, первородные из праха, с магией богов, вечной жаждой познания и творчества.
  - А что же все остальные люди, не такие?
  - Остальные люди пришли в мир позже. Наши предки слишком сильно хотели сравняться с богами, они не справились с магией и чуть не разорвали землю. Твердь земная содрогнулась и сбросила гордецов в бездну. Бог свободы творящей пытался спасти своих детей, но не успел - смог защитить только Орбин, единственный из древних городов. Потом жизнь наладилась: рыба вернулась в реки, в лесах и лугах расплодилось зверье, на месте разрыва тверди встали Поднебесные горы. Другие Творящие помогли брату вернуть своих детей. Но боги стали опасаться людей, и те, что родились позже, уже не получили власти над всетворящим пламенем. Только мы, потомки выживших первородных, еще сохранили ее остатки, понимаешь, мальчик?
  Адалан кивнул. Он не то, чтобы понял все услышанное, тем более он не думал, что понял слова учителя как надо, но что-то новое, непривычное определенно уже выяснилось и многое изменило: Адалан впервые чувствовал, что прикоснулся к еще смутному, но жизненно важному знанию, нащупал путь, свою собственную тропу, на которой никто его не обгонит, и не придется по-слабацки отдавать свою ношу или тянуть руку за помощью. Теперь он сам хотел остаться в Сером замке, быть принятым в ордене, чтобы овладеть этой сотню раз помянутой первородной магией и пройти свой путь до конца.
  - Вот и хорошо, считай, сегодня был твой первый урок. А теперь - ужин.
  За сундуком обнаружилась корзина. Магистр Дайран поднял ее на стол и выложил хлеб, печеные овощи, желтые сливы и розовые яблоки. Потом достал широкогорлый кувшин с молоком и плошку с маслом. Адалан сначала стеснялся, но вскоре понял, как успел проголодаться за время болезни и начал уминать все подряд без всякой робости. Хозяин тоже присоединился, но ел мало и почти не разговаривал, все больше думал о чем-то, глядя то на Адалана, то просто в стену. А после ужина вдруг накатила слабость. Голова отяжелела, глаза начали слипаться сами собой. Адалан завернулся в откуда-то взявшийся белый мех, вытянул ноги на соседнее кресло, оказавшееся рядом, и задремал. Только и успел спросить:
  - Ведь ты же научишь меня быть магом?
  И уже во сне услышал ответ:
  - Конечно, мальчик. Без этого тебе не прожить.
  Так началось его обучение.
  
  На следующий день магистр Дайран объявил:
  - Самое первое, что должен усвоить маг, если хочет жить долго и счастливо - это дисциплина тела...
  Потом долго и занудно толковал о дыхании, о том, как надо правильно двигаться и о чем думать. Из уважения Адалан пытался слушать, но это было совсем не то, что казалось ему важным. Какая разница, насколько полным и устремленным вдаль будет выдох? Как умение точно представить количество тычинок у цветка яблони поможет ему овладеть магией вершителя? А когда учитель заговорил о кристаллах, мысли и вовсе утекли в сторону: вспомнились сверкающие каменные щетки в расщелинах на склонах Стража. Как-то раз они с Ягодкой несколько дней лазали по скалам, по самым глубоким трещинам, чтобы найти хоть одну, а потом нашли целый грот, полный разноцветного сияния.
  - Мальчик, ты слушаешь?
  - Слушаю, учитель! - Адалан часто заморгал, прогоняя видения Поднебесья. - Только ничего не понимаю. Почему обязательно представлять всякую мелкую чепуху, вроде цветков или снежинок? Из-за их красоты? Но разве что-то большое и мощное не красиво? Вулканы, например, дыхание Стража... Когда молодые хаа-сар проходят испытания, они спускаются в жерло за металлом для своих клинков.
  - Жерло Стража... ты и правда ничего не понимаешь, - покачал головой магистр, - Смотри.
  Он вдруг повернулся к камину, положил руку прямо на алеющие угли и приказал:
  - Повтори!
  Адалан, не раздумывая, выполнил - не хватало, чтобы старик счел его трусом, неспособным терпеть боль! - и тут же дернулся назад. Всего миг, касание, а ладонь уже охватил жар, кожа побелела и вспузырилась.
  Магистр Дайран усмехнулся:
  - Ну что, уразумел, почему не стоит думать о вулканах? Или ты в самом деле решил, что можешь тягаться с хаа-сар?
  - Нет, конечно!..
  - А чего тогда в огонь полез?
  - Так... учитель... - вопросы эти были неожиданны и казались Адалану совершенно неправильными: он ведь сам приказал сунуть руку в камин, так чего теперь спрашивать? Или это боль мешает ухватить суть урока?
  А учитель тем временем достал мазь и лоскуты ткани.
  - Ты что, каждый раз полезешь, куда тебе скажут, лишь бы гордыня не страдала? Вот дурак... а Майяла еще сомневалась, что нам достался настоящий орбинит. Давай свою руку.
  - ...и забудь пока про Стража, - втолковывал магистр Дайран, перевязывая Адалану обожженные пальцы, - ты не даахи, ты - человек. Для даахи боль - сила, поэтому хаа-сар учат искать ее и терпеть. А наша плоть слаба, даже самый обычный огонь может ее уничтожить, что уж говорить о вулканах... У тебя в руках, мальчик, не вулкан - всетворящее пламя бездны, которое легко превращает в ничто время и пространство. Твердо запомни: прежде чем призывать такую силу, нужно научиться избегать боли и защищать свою плоть.
  Остаток дня магистр показывал разные упражнения, а уже под вечер привел к Звездной Игле и приказал бегать вверх-вниз по крутым, не огражденным перилами ступеням, не быстро, а так, чтобы удар сердца приходился на каждый шаг - не ускоряясь и не замедляясь, и не важно, поднимаешься ты или спускаешься. Адалан попробовал дважды, устал до дрожи в коленях и серых мух перед глазами, но, конечно же, сделать все, как следует, не сумел. Тогда магистр приказал смотреть, а сам вытянул вперед руку и замер. Сначала он перестал дышать, потом побледнел, как мертвый, и над ладонью заплясал маленький серебристый вихрь. Адалан смотрел во все глаза, но так и не понял, что происходит. Наконец, учитель вздохнул и зажал кулак. А когда разжал, в ладони оказался прозрачный как вода кристалл величиной с голубиное яйцо. Магистр тут же обернул его куском пергамента и подал Адалану.
  - Вечный лед, такой, как на испытаниях. Тогда ты показал редкие способности в магии кристаллов, гораздо большие, чем у меня или любого другого мага. Теперь я хочу, чтобы через двенадцать дней ты его растопил. Упражняйся на башне, не забывай о дыхании - и у тебя все получится. Знай: неудачи не приму.
  
  Обучение оказалось делом нелегким. Кроме задания с вечным льдом, которое еще неизвестно как выполнить, были и другие. Сначала Ваджра и второй ученик магистра Жадиталь, умгар Доду, притащили целый ворох берестяных свитков - старые записи учеников об основах магии и первых шагах подготовки тела и духа.
  - Тут описаны методики магистров, так, как они нас учат - говорил Ваджра, - можно почитать, может подойдет что. Но все равно лучший способ сосредоточения и призыва силы каждый создает себе сам. Я, например, всегда вспоминаю, как вылупляется бабочка: у нас дома, на северной стене всегда висело много коконов. Пока лопается скорлупка, пока разворачиваются крылья - собираю силу, а как полетит - можно отпускать и завершать действие.
  Глядя на Ваджру, Адалан представлял себе не бабочку, а лягушонка, такой он был нескладный. Но когда шивариец начал показывать призыв, это было по-настоящему внушительно: выпуклые глаза из темно-карих делались вдруг вишневыми а черты лица твердели, прибавляя мальчишке лет пять возраста.
  - Главное не торопиться, - поучал он, - торопливые маги - закуска для хаа-сар.
  - Закуска для хаа-сар - медлительные трусы! - смеялся над товарищем Доду, - Спорим, я зависну быстрее и выше тебя?
  В отличие от товарища, Доду был хорошо сложен, непоседлив и всегда весел. Адалан думал, что с таким, наверное, все мечтают подружиться: чем-то, быть может, этой самой веселой уверенностью, он напоминал Ягодку, но сходство это не радовало, напротив, казалось каким-то особенно обидным обманом.
  - Плевать на бабочек, златокудрый, просто не думай, вообще ни о чем не думай, - говорил он, - смотри!
  Доду складывал руки, пару раз глубоко выдыхал - и поднимался над полом на целый локоть. Адалан тоже пытался придумать себе способ сосредоточения: сводил ладони, как рассказывал учитель, представлял в подреберье источник силы, воображал его и цветком яблони, и ледяным кристаллом, и переливчатой форелью, и даже чайкой - он помнил ту чайку, что вынесла его из боли в пустоту на испытаниях, - все тщетно, сила не отзывалась. Наверное, все это были не те ключи, не его образы.
  - Да тебя, парень, поди, в птичьем помете отбелили, а так ты чернее пучеглазого! - язвил Доду, а потом: выдох - и вода взлетает над лоханью, выдох - и она закипает прямо в воздухе.
  Полдня с этими парнями стали для Адалана настоящим испытанием. Конечно, и Ваджра, и Доду учились не первый год и уже многое умели. Они никак не хотели оставить его в покое, все время строили из себя взрослых магов, облаченных в черное царских советников, а то и лиловых магистров: Ваджра снова и снова лез с ненужными поучениями, а задавака-Доду норовил покрасоваться да лишний раз высмеять. Еще бы! Неумеха из первородных магов - это же так весело... Оба мешали и раздражали. Куда интереснее было бы в тишине разложить записи, и самому в них разбираться или заняться упражнениями, показанными Могучим, а не выслушивать трескотню и дурацкие издевки.
  Когда же на шум и смех стали забегать другие ученики, стало и вовсе невыносимо. Два дня Адалан крепился, а на третий решил: с него хватит. Выход отыскался сам собой. Что запретил представлять учитель? Стража? Отлично! Стража он и не будет, а вот солнце - другое дело, про солнце Могучий ничего не говорил. Если он как следует представит себя солнцем - что-то да случится, что наконец, впечатлит этих задавак. Как там? Свести ладони, закрыть глаза...
  Солнце полыхнуло сразу, швырнуло на пол, нестерпимым жаром рвануло легкие, ребра, хлынуло наружу горячим потоком...
  Как отскочили в дальние углы мальчишки Адалан уже не видел. Не запомнил он и то, как в комнату вбежал Лис Хасмар, а следом за ним Рахун, как Ваджра ушел и вернулся с бутылью ночной невесты и ледяным компрессом - очнулся уже в кровати с окровавленными тряпками под подбородком и кисло-соленым привкусом во рту. Слава Хаа и ее дарам, хааши Рахуну не нужно было наказывать сына словом или розгой - Адалан и так чувствовал, что натворил. Не в силах смотреть в глаза ни отцу, ни Ваджре, он забрался с головой под одеяло и пролежал так до самой ночи, и сам себе клялся, что никогда больше не выкинет ничего подобного. Зато после этого случая его надолго оставили в покое и одиночестве.
  Тут уж он взялся за дело со всем прилежанием, на какое был способен, прерываясь только на еду и сон. С рассвета до обеда упражнялся в саду, а к вечеру принимался за изучение записей. Тратить время попусту было жаль, и Адалан, нахватав с обеда хлеба и яблок, не спускался в трапезную вечером, а жевал за чтением и засыпал порой прямо на свитках, забыв потушить свечи, которые сами догорали к утру.
  На пятый день упорных занятий пришел первый успех.
  День начинался как обычно, ничего не получалось, да и дождь накрапывал все сильнее, подгонял вернуться в комнату. Адалан грустил и вспоминал Поднебесье. Что уж говорить, там он был куда как счастливее: не знал ни про какую магию, рос себе малышом-Одуванчиком, и довольно... Вдруг его озарило: Лаан-ши, золотце, одуванчик - хорошее имя, говорил отец. Его имя, лучистое и светлое. И одуванчик - это не солнце, простой маленький цветок. Он закрыл глаза, сложил ладони, выдохнул, дальше, еще дальше... легкое дыхание - на юг, до самых гор, дотянуться до брата, который дал ему это правильное, его собственное имя. Засветлело небо, одуванчик поднял бутон и начал медленно раскрываться. Адалан представлял каждый лепесток, каждую жилку на нем, и крохотные капли сладкого сока в самой глубине, и мягкую желтую пыльцу выше... - в груди родилось нежное, приятное тепло, оно дышало, расширялось, и, наконец медленно потянулось к рукам, собираясь в ладонях пушистыми, чуть колкими соцветиями. Счастье и покой наполнили душу, сила, добрая и послушная, потекла по телу, сквозь него, заполняя собой целый мир.
  А когда Адалан закончил, открыл глаза и разомкнул ладони - увидел голубые язычки пламени. Огоньки были робкие, совсем слабенькие, и от шевеления пальцев сразу же пропали - но они были! И это окрыляло. К концу дня Адалан научился их удерживать, а на следующий уже с легкостью мог одним касанием зажечь свечи, растопить камин или согреть сколько угодно воды. От радости он как следует перестирал все свои вещи, долго и с удовольствием мылся, а после завалился в постель, хотя до заката было еще далеко, и проспал до утра. Это был первый день честно заработанного отдыха в Сером замке.
  Дальше дело пошло быстрее: магистр Жадиталь сдержала слово и научила простеньким приемам, подходящим для каждодневных нужд: согреть или остудить еду, так, чтобы она стала еще вкуснее, вымести пыль из комнаты, почистить и починить одежду. Правда то, что было пустяком для Ваджры, Доду и остальных мальчишек, для Адалана оказалось далеко не так легко. Стоило чуть-чуть перестараться или зазеваться - и сила бездны прорывалась, била огнем. От удара сводило руки, а нос и уши начинали кровоточить. Тогда ничего не оставалось, кроме как стирать одежки и мести пол уже без всякой магии, не уставая благодарить Творящих за то, что все обошлось.
  Но успехи успехами, а как растопить вечный лед Адалан по-прежнему не знал. Хуже: воспоминания о дне совета, когда пришлось этот самый лед взять в руку, вгоняли его в дрожь.
  
  Между тем в Тирон пришла зима, и выпал снег. Два дня он падал в лужи и сразу же таял - никакой радости, только еще больше грязи. Но потом посыпало чаще, гуще и, наконец, укрыло весь сад. Сейчас снег казался пышным, сухим и хрустящим, готовым лежать до самой весны. От его белизны было так светло, так переполняли чувства, что хотелось бежать, раскинув руки и кричать на весь замок. А потом, набегавшись до изнеможения, упасть прямо в сугроб, смотреть, как плывут по небу облака...
  Адалан так размечтался, что не заметил подкравшуюся сзади девчонку, а та, подхватив пригоршню снега, сжала в лnbsp;адонях и ловко метнула прямо в него. Снежок разбился о макушку и запорошил волосы. Послышался веселый звонкий хохот. Адалан обернулся, а довольная проделкой девчонка уже катала второй снежок.
  - Держись, златокудрый!
  Холодный влажный ком ударил в лоб, залепил глаза. Проказница состроила забавную гримасу, отбежала в сторону и скрылась за живой изгородью ночной невесты.
  - Ах ты... Ну сейчас пожалеешь!
  Утираясь рукавом, Адалан бросился следом, но стоило свернуть за кусты - получил новый удар, теперь в плечо. Прикрываясь локтями, он тоже начал "отстреливаться".
  С обоих сторон снежки летели один за другим, то и дело попадая в цель.
  - Давай, иди сюда, чудовище! Я не боюсь! - радостно визжала девчонка, выскакивая из-за кустов с новым снарядом.
  - А это мы посмотрим, - отвечал Адалан, - только высунь нос - я его мигом отшибу!
  Наконец ему удалось подобраться так близко, чтобы дотянуться до противницы и толкнуть в сугроб. Но та не растерялась - сгребла в обе горсти его плащ, утянула следом. Дети упали, весело хохоча забарахтались в снегу, стараясь как можно больше извалять и забросать друг друга. Девчонка была сильная и верткая, как настоящий молодой боец, и казалась немного постарше Адалана, но все же не могла сравниться с даахи, которыми он привык играть - ее удалось скрутить и подмять под себя. Некоторое время она еще сопротивлялась, но вскоре запросила пощады.
  - Хватит, хватит, златокудрый! - кричала она сквозь смех, уже почти не отбиваясь. - Я и так вся вымокла!
  Он бросил ей в лицо последнюю пригоршню снега и остановился.
  Девочку эту Адалан приметил несколько дней назад - встречал иногда в саду или в трапезной - и почему-то сразу решил, что подружиться было бы здорово. Он и сам не мог бы сказать, чем таким отличалась именно эта ученица? Может быть, красотой - а девочка была красива: длинненькая, стройная и быстрая, похожая на молодую козу, которой нипочем ни широкие луга, ни заоблачные кручи. А может быть, его привлек яркий, веселый свет, что согревал и радовал при каждой встрече. Пару раз он даже хотел подойти и заговорить, но не решился. Девушек-учениц в Сером замке было мало, жили они в противоположном крыле, в самом дальнем пределе и гуляли в другом конце сада. Ни о каких запретах на дружбу с ними Адалан не слышал, но и общих дел или других благовидных предлогов для знакомства тоже найти не мог. А подойти просто так, без повода, мешали гордость и, как ни стыдно было признать, страх, все тот же страх, его вечный и неистребимый спутник. А больше всего Адалан боялся, что девчонка про этот страх узнает и осмеет - вон какая хохотушка, все время рот до ушей.
  И вот эта хохотушка и проказница вместе с ним барахтается в снегу и даже не думает его высмеивать - радости Адалана не было предела. "Если бы она родилась в Гнездах, ее бы звали Солнышком," - подумал он.
  - Скажешь, как зовут - отпущу.
  - А зачем тебе? - рыжие глаза в густых светлых ресницах лукаво блеснули, на раскрасневшихся щеках обозначились кокетливые ямочки. - Ну, Кайле. Кайле Бьертене с Птичьих Скал, отпускай теперь.
  Он позволил ей сесть в сугробе и сам сел рядом.
  - А меня - Адалан.
  - Я знаю, - Кайле развязала ленту, отряхнула растрепанную косу от снега и начала переплетать. Русые пряди, прямые и тяжелые, как крученые шелковые нити для шитья, быстро заскользили между пальцами. - мой учитель зовет тебя чудовищем и смеется, а еще золотом, говорит, так приемный отец-даахи так назвал.
  - Путает твой учитель! - Адалан снова засмеялся. Все-таки с этой Кайле было удивительно весело. - Лаан - золото, а меня зовут Лаан-ши, очень маленькое такое золотце, а на самом деле всего-то одуванчик. И назвал меня так не отец, а брат.
  - А то, что тебя воспитали даахи - правда?
  - Правда.
  - Ой!..
  Кайле запнулась, и Адалану показалось, что в рыжих ее глазах промелькнул страх. Впрочем, и понятно: к Белокрылому, да и вообще к любому хранителю не только дети, но и взрослые, даже маги ордена относились с опасением. Он этого не понимал, но привык и уже не спрашивал: так задумано Творящими - и все.
  - А где твои настоящие родители? - спросила она и смутилась еще больше.
  - Не помню. Да не мнись ты! Это давно было, я, правда, ничего не помню. Лучше расскажи, а твой учитель - он кто?
  - Магистр Датрис.
  - Датрис-смотритель?!
  Вот уж с кем бы он ни за что не хотел связываться - так это с магистром Датрисом! Адалан искренне считал его самым неприятным обитателем замка, сравнимым разве что с предводителем крылатых, и чувства эти, наверное, скрыть не сумел - Кайле опять рассмеялась.
  - Что, испугался, златокудрый?!
  - Да уж... зловредный упырь твой учитель, - то, что смотритель ему не нравится, Адалан даже скрывать не стал. - Как ты с ним ладишь?
  - Хорошо мы ладим, даже очень. Год назад, когда только приехала, мне было девять, и верховный магистр сказал, что мала, брать не хотел. А учитель сразу: я, мол, возьму, мне такие нравятся: северяне - самые упорные, всегда своего добиваются. И взял.
  Кайле перевязала косу, отбросила за спину и посмотрела на Адалана по-другому, тепло, даже немного похоже на то, как смотрела мама Хафиса.
  - Магистр Датрис насмешник, конечно, и спуску никогда не даст, но на самом деле надежный. Как мой батюшка, тот тоже если что - и поперек спины вытянет, вожжами или веревкой смоленой, так то за дело, чтобы слушались. Но чужому обидеть не позволит никогда, недаром чужие паруса Птичьи Скалы обходят дальним курсом.
  - А где они, Птичьи Скалы твои? Ласатр, да?
  Кайле кивнула и тихонько запела:
  - Там, на краю необъятной суши
  Грозные скалы шагают в море,
  Рушатся волны клочьями пены,
  Ветры поют холодные песни.
  Там, где зимой не бывает солнца,
  Звезды и месяц звенят морозом,
  Братья-сполОхи гуляют в небе,
  Стонут от стужи вечные камни.
  Там, где весной расцветает тундра,
  Рыжее солнце кругами пляшет,
  Синее небо темно от крыльев,
  Щедрое море вскипает рыбой,
  Там наше небо и наше море,
  Там наши скалы и наши гнезда,
  Там наши дети и наши кости,
  Там наше место, моя гагара.
  Голос у девчонки был слабенький, простой, если отойти за рощицу, такой едва ли расслышишь, но пела она так вдохновенно, что Адалан невольно заслушался. Взгляд ее устремился вдаль, и на лице засветилась грустная мечтательная улыбка.
  - Песня перелетных птиц, - пояснила она, когда закончила, - этой песней у нас встречают весенние стаи. Но я не очень хорошо пою, я хорошо рисую: если нарисую птицу на борту ладьи - она обязательно вернется к родному берегу... о! А что там, смотри!
  Под кустом ночной невесты в снегу темнел мятый кусок пергамента, а рядом ярко и остро, как настоящий ограненный алмаз, сиял кристалл вечного льда - Адалан не заметил, как выронил его во время возни в сугробе. И сейчас не сразу сообразил, что такое перед ним. Пока он думал, Кайле уже решила подобрать находку и протянула руку.
  - Не трогай! - приказал он, но поздно.
  - Айй! - девчонка с криком отдернула пальцы, слезы брызнули из удивленных глаз.
  - Покажи! - Адалан, перепуганный куда сильнее, чем перед испытаниями, схватил ее за плечи, развернул к себе, - покажи, ну!
  Она развернула ладонь. Ожог казался не таким большим, как он боялся, но сильным и глубоким: кожа на двух пальцах побелела и вымерзла, а край ладони на глазах наливался красной опухолью. Он подул на ожог, потом заглянул в глаза:
  - Прости, Кайле... я такой разиня, прости... Это вечный лед, тебе нельзя его трогать. Мне магистр Дайран дал, велел растопить... он в кармане был, завернутый, но наверное выпал, а я должен был лучше смотреть... Прости!
  - Вечный лед?.. - она несколько раз шмыгнула носом, вытерла щеки здоровой рукой и вдруг снова улыбнулась. - Да ладно! Что, думаешь, я никогда пальцы не обмораживала? Пройдет.
  Он подобрал пергамент, потом кристалл, завернул и снова сунул глубоко на дно кармана в складках плаща.
  - Знаешь что? А давай я тебя к Ваджре отведу? Он хороший целитель, правда. Он тебе руку полечит. Пойдем.
  - Пойдем, я знаю Ваджру. И Доду, его приятеля, знаю: летом мы вместе ягоды собирали, вишню и ночную невесту, вот тут как раз.
  Пока шли к западному крылу замка, Кайле все косилась то на карман, куда Адалан спрятал вечный лед, то на него самого, и. наконец, спросила:
  - А как же ты все-таки хочешь его растопить? Вечный лед не тает ни в печи, ни даже в кузнечном горне, не зря же его зовут вечным.
  Адалан пожал плечами и вздохнул:
  - Не знаю. Учитель сказал, что неудачи не примет, дал срок двенадцать дней, и сегодня как раз двенадцатый... Пойду на Звездную Иглу поднимусь, подышу, как учили. Подумаю. Там высоко, к Творящим близко, может что на ум придет. Вот ты говорила: чудовище... я и сам порой чувствую: горит здесь, - он остановился, положил ладонь под грудину и замер. - Огромное... горит, просится... а что - не знаю. Вдруг, и правда, чудовище?..
  - Так ведь у тебя полдня всего осталось! - она остановилась и посмотрела решительно так, строго, совсем по-взрослому, даже улыбаться перестала. - Ты вот что, Лан-Одуванчик, иди-ка, укрощай свое чудовище и растапливай вечный лед. А к Ваджре я сама дойду. - И, круто развернувшись, убежала в сторону замка.
  Адалан совсем чуть-чуть задержался, любуясь садом, потом нашел самый глубокий сугроб, скинул плащ и сунул в снег голые руки по самые плечи. Он специально не призывал силу, даже не пытался притупить чувствительность - хотел, как можно сильнее замерзнуть. Но нет, холод обычного снега даже на морозном воздухе не обжигал кожу, он ничем не напоминал холод вечного льда. Точно так же, как угли камина или горящий в ладони огонек нисколько не походили на вечное пламя. Да и снег этот все равно не настоящий - в Тироне, как рассказывали мальчишки, не бывает долгого, настоящего снега. Зима тут теплая, сырая и пахнет гнилью. Адалан отряхнулся, снова накинул плащ и направился к Звездной Игле выполнять задание учителя.
  Башня встретила его скользкими от наледи ступенями, по которым вовсе не хотелось взбираться. Но розовато-белая ее вершина парила в чистой небесной лазури, и вид оттуда обещал быть потрясающим - это несколько примиряло с тяжелым трудом подъема и даже с тем, что сегодня последний день, а значит - хочешь или нет - пора достать из свертка этот проклятый кристалл. От одной мысли о вечном льде пробирала дрожь и кости ломило уже заранее.
  Ничего не поделаешь - Адалан крепче зажал в кулаке сверток и ступил на лестницу.
  - ... пятьсот тринадцать... пятьсот семнадцать, пятьсот восемнадцать... - за прошедшие одиннадцать дней ступени были все сосчитаны, пересчитаны и изучены в подробностях: еще три, предпоследняя - с выбоинкой в полпальца длиной по внешнему краю - и круг звездочета - верхняя смотровая площадка, полуприкрытая легким резным куполом. Подъем завершен. Адалан сделал последний шаг и остановился, стараясь понять, правильно ли все сделал, вышло или нет у него соединить ускоряющееся от усталости и высоты сердцебиение с замедляющимися шагами? Как вдруг прямо перед собой увидел зубастую пасть и хищный взгляд твари бездны - тиронский Барс... вождя крылатых не спутаешь. Сердце рвануло из груди перепуганной птицей, и все старания дышать правильно пропали зря.
  - Мир тебе... т'хаа-сар... - с трудом устояв на верхней ступени, Адалан попытался протянуть навстречу зверю раскрытые ладони. Вспомнил про кристалл, испугался и смутился еще больше.
  Фасхил оборачивался медленно, словно с трудом перетекая из одного облика в другой: кости словно выламывались, крылья и хвост усыхали, шерсть сползала как от болезни, обнажая голую кожу. Черты лица дрожали и кривились, надолго застряв между звериными и человеческими. Печать убийцы - от такого зрелища мутило и пробирало дрожью уже не только страха, но и отвращения. Но Адалан заставлял себя смотреть, чтобы не показаться трусом или невежей.
  Наконец, рога даахи упали косами, а глаза из янтарно-желтых стали серыми, Фасхил отряхнул складки на развернувшейся рубахе, затянул пояс и тоже приветственно протянул руки:
  - И тебе мир, детеныш Тьмы. Иди ближе, сегодня здесь так красиво - и сразу же отвернулся.
  Фасхил стоял на площадке, шагах в пяти от неогороженного края, словно над обрывом в небо, и смотрел на горы. От лестницы гор видно не было, лишь редкие золотистые перья в синеве да ветер, рвущий одежду и темно-серые косы даахи. Рассердившись на свою робость, Адалан вышел на площадку и, встав рядом с Фасхилом, снова сосредоточился на выравнивании ритма сердца и дыхания. Только получалось плохо: стоило предводителю крылатых пошевелился, или просто шальной порыв ветра бросал в сторону быструю тень - сердце подскакивало, а дыхание замирало. Не выходило у Адалана не замечать соседа, хотя тот, казалось, совсем о нем забыл.
  Наконец Фасхил все же удостоил его вниманием.
  - Посмотри вдаль, - сказал он.
  Адалан послушался. Вдали были горы Поднебесья. Ледники пиков сияли серебром и золотом, они словно парили в небе, а ближе покрытые лесом склоны казались почти черными, тяжелыми и суровыми. Вершины Стража отсюда увидеть было невозможно, но Адалану все равно казалось, что он различает вдали клубящийся дымок. В груди вдруг защемило от тоски и одиночества. И так потянуло домой, в Гнезда, к друзьям, к веселым играм, к маме... к Ягодке.
  - Очень редко, - продолжал т'хаа-сар, - но случается, что у даахи рождается птенец, не способный измениться, боящийся боли, неба и полетов. Как только такому детенышу исполняется два года, мать приводит его к обрыву и толкает вниз. Тогда он раскрывает крылья.
  Адалан не собирался разговаривать с этим зверюгой, но все же спросил, сам не зная, зачем:
  - А если не раскроет?
  - Разобьется, - ответил т'хаа-сар и, сделав несколько шагов, замер на самом краю. - Только я ни разу о таком не слышал. Иди сюда.
  Адалан всегда понимал, что он - не даахи и никогда летать не сможет, но сейчас почему-то со всей ясностью представил себя, летящего вниз с башни, свое собственное тело, безвольно переворачивающееся в полете, ищущие опоры руки, застывшие в безумном ужасе глаза... нет, не может быть! Такое просто невозможно - никто его не столкнет. Но сердце уже неслось вскачь, не подчиняясь рассудку.
  - Ты боишься, Одуванчик. Трусишь. - глаза Барса смотрели в упор не мигая, и, кажется, снова пожелтели, - Трус не полетит.
  - Ничего я не трушу!
  Отвергнув разом и глупый страх, и разумную осторожность, Адалан подбежал к краю а потом выхватив из пергаментной обертки вечный лед зажал его в ладони и вытянул руку вперед, к Доду и Ваджре, которые были где-то там, внизу, к самой веселой в мире девочке Кайле, к магистру Датрису, называющему его чудовищем, к учителю, который в него верил...и к горам! К маме и Снежинке, к братику! Словно показывая им всем свою безрассудную смелость - цветок раскрылся мгновенно, и тут же обратился острым солнечным копьем. Укол холода, боль всего миг, между пальцев заструился пар, а когда Адалан понял, что происходит, и разжал кулак - он был пуст.
  
  К Дайрану Могучему Адалан летел как на крыльях. Но в кабинете старика не оказалось. Не было его и в саду на самшитовой аллее, где он обычно прогуливался, и в трапезной. Наконец, один из старших учеников сказал, что видел верховного магистра входящим в библиотеку, и Адалан кинулся туда. Он и в самом деле нашел магистра Дайрана в общем зале библиотеки вместе с другим магом, молодым, и, как показалось, тоже орбинитом.
  - Получилось! Учитель, у меня получилось. С вечным льдом! - выпалил Адалан, сгорая от нетерпения поделиться, - Я просто взял его в руку... просто подумал, что не буду трусить - и взял. А он задымился и растаял!
  Но старый магистр не разделил его восторгов. Он выслушал буднично, словно речь шла не о магическом кристалле, а о куске обычного льда из кухни, и коротко кивнул.
  - Вот и славно, мальчик. А теперь познакомься с магистром Армином. Он покажет тебе библиотеку и расскажет, что ты должен прочесть по истории, наукам и ремеслам, прежде чем заниматься настоящей магией.
  
  
  Глава 6
  Карта на ладони
  Весна года 637 от потрясения тверди, Поднебесные Гнезда, Мьярна.
  
  Песня отразилась горным эхом, разлетелась и смолкла, но образы первородных предков еще стояли перед мысленным взором молодого хранителя: чешуйчатый змей, светловолосый юноша и тоненькая девчонка-даахи.
  Девчонка весело засмеялась, показывая свой кубок:
  - Ночь а-ххаи-саэ, Сабаар! Первая наша ночь, приходи...
  Змей, переливающийся всеми цветами заката, простер необъятные крылья над соседним хребтом и рассыпался стаей облачных перьев, а юноша тряхнул золотистыми кудрями и превратился в его далекого названного брата.
  Юный хаа-сар улыбнулся девушке и виновато пожал плечами:
  - Я не могу, ты же знаешь... прости, - повернулся и пошел прочь от толпы, от веселья, от манящего несбыточными мечтами запаха а-ххаэ.
  Знакомая тропинка привела к водопаду. Он, как в детстве, уселся на самый край скального уступа и опустил ноги вниз. Весна была ранней и водопад уже начал набирать летнюю силу, с грохотом рушился на камни, обдавая скалы ледяными брызгами. Сабаар почувствовал, что скоро промокнет насквозь, но уходить совсем не хотелось - сковало знакомое оцепенение, за которым, как только стемнеет - он знал это точно - придет тупая боль и вязкая безнадежная тоска.
  Когда-то давно, в другой, счастливой жизни, как теперь казалось, они с братом часто здесь играли: носились по лесу, лазали по скалам, даже хотели раз и навсегда разобраться с легендарной пещерой под водными струями, о которой шептались уже несколько поколений молодых даахи Поднебесья, но никто достоверно не знал, где она и есть ли вообще. Потом, когда брата увезли к людям, все это стало казаться ненужными детскими глупостями. Тогда он думал только об одном: учиться, как можно скорее освоить все, что должен знать воин-хранитель, получить взрослое имя и посвятить свою жизнь служению, предназначенному для него великой Хаа еще в раннем детстве - какие уж тут водопады и пещеры? А потом пришло это: боль, одиночество и тоска переполняли все его существо, как только садилось солнце. Тогда он снова стал приходить сюда, на место детских игр, по полночи сидел у воды и думал о брате. Он знал, что где-то в далеком человеческом городе его Одуванчик тоже не спит: сидит на берегу и смотрит в темную воду. Если постараться, если дотянуться до брата - боль утихнет. Иногда это удавалось, и тогда он, обессилевший, сворачивался клубком прямо здесь, на поляне и засыпал. Когда же все его усилия были тщетны - разворачивал крылья и уносился в ночь, чтобы ветром, скоростью, напряжением тела изгнать боль и порожденную ею силу.
  Потом он возвращался домой и, падая от усталости, шептал: "Ничего, Лаан-ши, скоро мы будем вместе, только потерпи, осталось всего два года... год... всего пережить зиму... месяц... каких-то несколько дней". Но чем ближе становился день встречи, тем больше появлялось сомнений - знает ли он, что нужно делать, в чем состоит долг хранителя и чего ждет от него великая богиня?
  И вот настал день его наречения. Малыш Ягодка умер и переродился, а Сабаар воин-хранитель, посвященный великой Хаа, не только может - должен лететь к людям, к брату - огненному магу и своему подопечному. А он вдруг совсем растерялся, разуверился в своих силах. И башни Тирона из манящей цели превратились в неизбежное проклятье.
  Вот поэтому сегодня к водопаду Сабаар пришел не один. Присутствие отца он почувствовал сразу, еще до того, как тот ступил под сень боровых сосен, но вставать навстречу не стал - надеялся, что хааши Рахун услышит сомнения и сам его найдет, просто сидел и ждал. В который раз хотел дотянуться до брата, соединиться, понять его как можно лучше и принять, наконец, решение.
  Отец, и правда, подошел сам.
  - Ты хотел поговорить? - спросил он, и, не дождавшись ответа, сел рядом
  Некоторое время оба просто молчали. Сабаар думал о том, что когда-то стоило кинуться в объятия матери или отца, все им рассказать - и беды тут же отступали, пропадали сами собой. Родители всегда знали, что нужно сделать, как поступить, умели уладить любые неприятности, подсказать любые решения. Но теперь все изменилось. Теперь он и только он сам должен ответить, в чем состоит его долг хранителя.
  - Отец, передай, что я прошу владык ордена Согласия взять меня на службу.
  Рахун вздохнул с облегчением и улыбнулся:
  - Передам. Но ты же не об этом поговорить хотел, так?
  - Не только об этом. Адалану по-прежнему снятся дурные сны. То, что заключено в этих снах, губит его душу.
  - Да, ты прав. Но он справляется.
  - Я не уверен, - Сабаар в сомнении опустил глаза, - я ведь по-прежнему все время слышу его: в нем много боли, гнева и ярости. Это меня пугает. Иногда его просто распирает от гордости, а в следующий миг он начинает ненавидеть себя настолько, что готов уничтожить... Он так и не излечился до конца, отец. Что мне делать, как быть?
  Рахун задумался, и Сабаар понял, что его догадки верны - отец знает, как все непросто, ему тоже тяжело говорить об этом.
  - Ты - его хранитель, Сабаар, не мне тебя учить. Но ты просишь правды, что ж, слушай. Адалан очень силен. Силен настолько, что к нему нельзя относиться равнодушно... Вокруг него покоя нет и никогда не будет - это ты должен понять сразу. Многие любят его и почти боготворят, не меньше найдется и тех, кто завидует, боится, ненавидит. Фасхил обещал присматривать за Лаан-ши, и свято исполняет обещание, однажды даже чуть не отдал ему свою кровь. Но, будь готов, Барс попросит тебя убить брата. И даже объяснит - почему... Если ты решишь, что Фасхил прав и Хаа требует смерти мальчика, увези его из Тирона подальше: очень многим из нас трудно будет смириться с твоим решением.
  - Зачем ты так!.. - Сабаар испуганно вскинул глаза, но отец остался спокойным, словно речь шла не об их с Лаан-ши жизнях, а о чем-то обычном и совсем неважном.
  - Ты же хотел поговорить именно об этом? Я еще способен понять, о чем думают мои дети. Но ты упоминал о снах, о том знании, что они несут - о прошлом Лаан-ши. Если хочешь спасти брата, дай ему это знание, помоги понять и принять свое прошлое, избавь от страха.
  - Как мне сделать это? - Сабаар с надеждой ухватился за совет. Все, что угодно, лишь бы не проклятые сомнения, лишь бы не думать о смерти.
  - Помнишь ярмарку, трактир? Того купца, высокого красавца-орбинита?
  Сабаар кивнул. Он помнил, забыть такую противоречивую душу было непросто.
  - Найди его. Рядом с ним и все ответы найдешь.
  - Спасибо тебе, отец! Так и сделаю! Я обязательно найду его...
  Сабаар вскочил и бегом кинулся домой, собираться.
  Утра дожидаться не стал. Пока его ровесники, хмельные от а-ххааэ, любовных ласк и звука собственных - взрослых! - имен, еще только мечтали о настоящем служении, он уже летел в сторону Мьярны исполнять долг хранителя.
  
  К концу следующего дня под крылом показались мьярнские предместья. Он опустился в небольшой придорожной рощице и, приняв человеческий облик, направился в город. Следовало поспешить - солнце уже пряталось за крепостной башней, а на закате, как говорил отец, ворота закрывают. Крылатому даахи не помеха крепостные стены и запертые ворота, стрелков и пращников Сабаар тоже не особо боялся, только вот распугать половину города не хотелось: попробуй потом объяснить, что добрым гостем явился, а не божьей карой на грешные головы.
  Солнце еще светило, но к воротам Сабаар все же опоздал: двое златокудрых стражников на вид чуть постарше его самого, вовсю налегали на ворот внешней решетки. Увидев одинокого путника, они остановили работу, но вовсе не из гостеприимства или жалости к несчастному, которому теперь придется искать подходящий постоялый двор или коротать ночь под открытым небом - просто любопытно стало, кто таков, откуда и зачем явился.
  Сабаар тоже не прочь был полюбопытствовать. Людей, вот так близко, если не считать нескольких крестьян и ремесленников, мельком зацепивших внимание только что по дороге, он уже несколько лет не видел, и за эти годы успел многому научиться. Сейчас он слышал все, что чувствовали стражники, каждый порыв, каждое желание или сомнение. Даже то, что оставалось тайной для них самих, ему было открыто и понятно. Люди, такие же, как его брат, златокудрые орбиниты... он ожидал уловить сходство. Но нет, эти молодые мужчины, по всем признакам дети старших родов, походили на его Золотце куда меньше, чем на умгар, адрийцев и ровинян из предместий. И все равно это были люди. Среди них Сабаар собирался прожить жизнь, значит, следовало узнать их получше. Он приветственно раскрыл ладони и обратился к стражникам:
  - Мир благословенной Мьярне и вам, верные защитники. Будьте милостивы, не оставьте путника на ночь за воротами.
  - Мир и тебе, путник, - отозвался один из воинов. - Припозднился ты к воротам. По закону свободной Мьярны после заката в город пускать не положено.
  - Но ведь солнце еще не село.
  - Решетка, потом еще створки... когда запрем, как раз сядет. Завтра приходи, только смотри, снова не опоздай.
  Стражник засмеялся, и в этом смехе Сабаар услышал не веселье, а заносчивость и презрение. Тут же захотелось поставить гордеца на место, но он сдержался, тоже широко улыбнулся:
  - А я слышал, что Мьярна - гостеприимный город, что жители ее вежливы, умны и образованны, и оттого добры к путникам, но по вам такого не скажешь. Соврали мне, видно.
  - Нет, мой юный друг, ты просто неверно понял, - вступил в разговор второй, - слушай меня, я объясню. Путники - они все разные. Есть среди них хозяева, те, что из дальних стран в родной дом возвращаются. Есть гости, те, что с товаром разным, или еще мудрецы, которые знания собирают и свет их людям несут. Таких путников у нас всегда ждут, встречают с почетом и уважением. А ты, друг мой, не хозяин - продолжал стражник, - уж очень вид у тебя дикий и говор бестолковый. И не гость - товара у тебя нет, знаний по малолетству тоже... меч вот, похоже, хорош. Никак мальчик отцову игрушку прихватил, да решил в наемники податься? А такого сброда - наемников всяких, паломников, прочих праздношатающихся бездельников, у нас не привечают. Пользы от них городу нет, а вот бед...
  Пережидая исполненную превосходства речь, Сабаар представил, как сейчас обернется и перелетит стену - уж очень интересно было послушать, выскочит сердце этого умника от такого зрелища или нет. "Вот тогда и поглядим, кто над кем потешаться будет" - со злорадством подумал он. Но потом решил, что все это просто ребячество, детская выходка, а он уже не ребенок, потому не стоит.
  И вовремя. Стражник как раз начал объяснять, где дикому мальчишке самое место, как из ворот показался старик в длинной шелковой тунике и богато украшенном плаще. Увидев Сабаара, старик словно остолбенел перед полуопущенной решеткой, потом всплеснул руками и закричал на стражей:
  - Гнев Творящих на ваши головы, сучьи дети! Да как вы посмели до заката ворота запирать, а гостя держать за порогом! А ну живо впустить!
  И как только решетка поднялась достаточно, чтобы пройти - сам выскочил навстречу.
  - Не гневайся... - он на миг замешкался, соображая как обратиться, и, приняв решение, - продолжил, - не держи обиды, почтеннейший. Добро пожаловать в город. Я - мытарь-блюститель Нибьян Лир от имени Торговой палаты свободной Мьярны приветствую тебя, почтеннейший, и прошу простить. Парни эти еще молоды, многого не понимают - дерзостей тебе наговорили не со зла, а так, по недомыслию...
  Страх этого старика и униженное желание угодить Сабаару нравились еще меньше, чем высокомерие стражников - старшие Мьярны удивляли его все больше и удивляли неприятно. Одно хорошо - не придется за стеной ночевать, и, может, скорее получится отыскать нужных людей, знающих былого хозяина Одуванчика. Но особенно позабавило его по-детски искреннее удивление стражников: они так и остались стоять у ворота, переглядываясь между собой и не зная, что думать.
  Однако, как не льстил мытарь Нибьян, а пошлину взял сполна: три элу, один - за вход и еще два - за длинный боевой клинок. Пока он перевязывал и опечатывал ножны, Сабаар спросил:
  - Не подскажешь ли, Нибьян Лир, как мне найти постоялый двор, на вывеске которого нарисован олень в пору гона?
  - Отчего не подсказать, почтеннейший? Судя по всему ты "Златорог" хитреца-Фербаса ищешь, так он у самой Изобильной площади стоит, как раз против въезда на рынок. Из ворот выйдешь, и иди все время прямо, только улицу пошире выбирай - они все на Изобильную выходят, а там и "Златорог" найдешь - он самый большой, людный, не проглядишь. Кухня у Фербаса добрая, вина хороши, только отоспаться не надейся: завсегдатаи, что ни день, до полуночи колобродят.
  - Спасибо тебе, господин Лир, - обрадовался Сабаар, подхватил меч и чуть не бегом побежал широкую улицу искать.
  Только напоследок добавил:
  - Я не торговец, почтенным не зови.
  
  Ох и большим же городом оказалась Мьярна! По окраинам улочки петляли так, что Сабаар с трудом угадывал направление, а уж определить, какая из них шире и вовсе не мог. Все они состояли сплошь из глухих каменных стен, изредка прорезанных воротами, такими огромными, что могли легко пропустить груженую повозку. Ворота эти были сработаны из толстых досок и всегда крепко заперты. И ни живой души - только легкий далекий шепот - не разобрать что, если как следует не прислушаться.
  В дни ярмарки Сабаар запомнил совсем другую Мьярну - яркую, многолюдную, оглушающую: толпы народа на улицах, толкотня и ругань, крики животных, вездесущие ароматы пряностей, фруктов, металла и дерева, кожи, копченого мяса и благовоний, стук колес и топот ног по мостовой, лязг цепей, колодок и рабских ошейников, крики зазывал и звон монет. Все эта невообразимая лавина чувств, звуков, красок, запахов, обрушилась на маленького даахи, раздавила, забила глаза и уши, вязкой слюной наполнила рот, просочилась внутрь, под кожу, и осталась там навсегда - памятью и силой, проклятым даром великой Хаа. Не эта ли сила привела его в "Златорог" тогда? Сияющая песнь всетворящего пламени: жизнь страсть и смерть - ничто в мире не могло сравниться с этой песней, сам мир без нее немного стоил. Услышал бы ее семилетний Волчонок, если бы сила хранителя не проснулась в нем раньше? Увлекшись воспоминаниями о брате, Сабаар не заметил, как оказался на широкой улице, всего в ста шагах от торговой площади, а рядом - высокое в три этажа здание с большой вывеской, изображающей ревущего оленя и надписью коваными буквами "Златорог".
  Мытарь у ворот сказал верно: в общем зале "Златорога" было душно от чада светильников и густого духа мясной похлебки, многолюдно и очень шумно. В одном углу большая компания сгрудилась вокруг игроков в кости, и, судя по тому, как гудело возбуждение, ставки были высоки. В другом какой-то полноватый парень терзал арфу и пытался что-то петь, выходило плохо, ни то не умел, ни то слишком много выпил. Его приятель, коротышка с лоснящейся от пота лысиной тискал молоденькую подавальщицу. Девчонка хихикала, вяло сопротивлялась и не nbsp;уходила. Скребущая до дрожи похоть казалась еще противнее алчного азарта. Сабаар брезгливо поморщился но все же пошел вглубь зала, прислушиваясь и принюхиваясь.
  Наверное, отец не зря считал осеннюю ярмарку полезным опытом - тогда здесь можно было встретить людей со всего света, необычных и разных. Но в этот раз посетители "Златорога" подобрались одинаково никчемные: если не азарт и похоть, то скука и разочарование - вот все, что удавалось расслышать. Как вдруг от стола, стоявшего совсем наособицу, даже отгороженного выступом стены какого-то чулана, Сабаар уловил нечто совсем иное, притягательное: ревность и обиду, боль и радость, даже ненависть, надежду... А за всем этим - как ни удивительно - свет доброты. Эти чувства казались смутно знакомыми, как и тонкий запах сандала и куцитры. Сабаар подошел ближе.
  За накрытым столом сидели трое мужчин. Один, лет сорока с лишним, судя по виду - южанин из-за гор, двое других - значительно моложе первого, но старше Сабаара, светлокожие и русоволосые, напоминали скорее островитян с дальнего севера, чем орбинитов или умгар. Один из них носил легкий панцирь и невольничью серьгу в ноздре, второй, в дорожном плаще, говорил старшему:
  - ...с Диром до Берготского побережья, а там на корабль сяду. К концу лета буду дома.
  Голос чуть хриплый, но мелодичный и совсем незнакомый. Нет, этого парня Сабаар не знал - мог поклясться, что никогда с ним не встречался, да и остальных тоже не мог вспомнить. Но что же тогда тянет именно к этому столу, к этим людям?
  Между тем, южанин ответил:
  - Эх, Оген! Да я бы сам тебя до Туманных Берегов проводил. А Дир этот - прохвост редкий.
  - Знаю, - усмехнулся светловолосый. - Но я с ним толмачом еду, а не невольником. Тебе, Рауф, нечего делать на Туманных...
  И тут Сабаар вспомнил, откуда знает эти чувства, неповторимую песню этой души. Он шагнул к столу и поймал южанина за локоть.
  Двое белобрысых вскочили одновременно, выхватывая оружие. Двигались быстро, умело и слажено: Сабаар только и успел заметить, что у них ножны не опечатаны.
  - Я не враг вам! - сказал он и разжал пальцы. На руке, прямо под его ладонью блестело золото - брачный браслет Рахуна Белокрылого, выкуп за маленького мага, за его братишку-Одуванчика.
  - Рауф? - спросил Сабаар, - торговец Рауф "люблю красивое"?
  - Мальчик? - в глазах Рауфа блеснуло понимание. - Арви, Оген, опустите оружие, не кощунствуйте. Не сердись, маленький хранитель, присаживайся к столу, раздели с нами ужин.
  Он узнал, все вспомнил. Сабаар выпустил руку Рауфа и сел на скамью.
  - Я вот друга провожаю... А ты здорово вырос - не узнать, - продолжал торговец, пододвигая гостю блюдо с жареным мясом и наполняя кубок. - Как дела у златокудрого малыша? Тоже, наверное, вырос...
  Есть Сабаар не хотел, да и не за этим он сюда явился - быстрее бы найти ответы и лететь к брату. А в том, что этот торговец знает, как помочь, можно было не сомневаться.
  - Лаан-ши болен и в опасности.
  - В опасности? Что с ним?
  - Я сам еще не знаю. Но узнаю. Помоги мне!
  - Да чем же я тебе помогу?
  - Мне нужно найти орбинита... этого...
  Сабаар замялся не зная, как сказать правильно, и Рауф подсказал:
  - Отца мальчишки?
  - Да...
  - Ах, Нарайн, шельма! - Рауф с силой ударил ладонями по столешнице. Эта догадка так его занимала, что даже дела на миг отодвинулись. - Собственного сына, родную кровь - с серьгой на рынок! Не удивительно, что Темный малыша пригрел и даром облагодетельствовал! Только не тут ты ищешь, мальчик, в Орбине искать нужно.
  - Буду искать, где нужно, - Сабаар решительно сжал кулаки. - Подскажи только где.
  - Так не знаю, я в Орбине и не бывал почти... разве что Оген? Оген, можешь дорогу указать?
  Оген усмехнулся. Многозначительная вышла улыбка, горькая и недобрая.
  - Могу. Отчего же не указать?
  Потом полез в сумку, вынул сверток и развернул на столе. В свертке оказались баночка с краской, три кисти и перо. Он взял самую тонкую кисть и окунул в краску:
  - Дай свою руку, "мальчик", карту нарисую.
  
  Весна года 638 от потрясения тверди, Мьярна, Орбин.
  
  Едва дождавшись, когда кисть северянина оставит последний штрих, Сабаар кивнул на прощание и кинулся к двери.
  - Дай обсохнуть, размажешь же... - крикнул вдогонку Оген, но он уже не слушал. Немного смажется - не беда, главное не терять времени.
  На улице он потянул носом ветер: восходящая струя отозвалась дрожью в нераскрытых крыльях. Оттолкнуться прямо сейчас - и через миг унесет на сотню перестрелов. Сабаар огляделся. На площади у трактира было светло и людно, но задний двор тонул в непроглядной темени. "Подойдет, - подумал он и свернул за угол. - А если кто сунется - что ж, ему же хуже".
  Привычный удар боли и страха нагнал уже в полете: Сабаар словно своими глазами увидел вскинувшегося со сна брата: сброшенное на пол одеяло, горячечный взгляд, блеск испарины на лбу; сердце рвется так, что не дает дышать, и крик ужаса умирает, зажатый между ребрами. Но сегодня Сабаар не стал искать утешения ни для Лаан-ши, ни для себя - принял и боль, и страх, позволил струиться по телу, наполняя его силой и звенящей упругой твердостью. Здесь не горы - ветра устойчивы, путь свободен. А все, что сейчас нужно, это выиграть время. "Еще немного, Одуванчик, потерпи, я уже иду!" Крылья сами собой вытянулись в стелы и мощными взмахами взрезали воздух. Никогда в жизни Сабаар не летал так быстро: ветер давно отстал и лишь слегка подхватывал снизу. Уши заложило, черный мех поседел от инея, но он не замечал ни высоты, ни холода. Только одна мыль билась в висках: быстрее, быстрее...
  И лишь когда сила хранителя достигла предела, Сабаар позволил себе успокоиться и попытаться протянуть нить утешения брату. Он знал, что Лаан-шии уже не ляжет спать, а наплевав на все запреты и опасности, отправится на пути Закона - ловить призраков прошлого... конечно же снова ничего не поймает, Закон Творящий не даст ответа. Никто, даже всезнающий Аасу не помнит жизнь Адалана лучше самого Адалана.
  Все началось через два с половиной года после их разлуки. В Гнезда прилетел один из воинов Фасхила и о чем-то долго говорил с отцом и т"хаа-сар Рагмутом. А потом отец позвал его.
  - Ягодка, верховный магистр просит меня вернуться в Серый Замок. Он думает, что пришло время показать Одуванчику истинную магию старших: путь Свободы и силы и путь Закона и знания. Я не человек, не могу рассказать тебе, что это такое, но одно знаю точно: на пути Закона маг вспоминает все, что было с ним от мига рождения. Чувствую, что ничего хорошего Лаан-ши о себе не узнает. Готовься.
  А через неделю пришла эта боль, и с тех пор редкую ночь Ягодке удавалось поспать спокойно. Он пытался разгадать, что же так болит, что так тревожит его маленького братика, но не мог. Сначала ему казалось, что пространство, лежащее между Стражем и Серым Замком, было слишком велико, потом - что он плохо умеет понять Лаан-ши, и лишь спустя год, наконец, догадался: Одуванчик сам не понимает причину боли. Раз за разом идет он за знанием к Творящему богу и раз за разом возвращается ни с чем. Только даром пути богов не открываются никому...
  Когда Ягодка осознал это впервые - примчался к матери, уткнувшись в подол, рыдал как младенец, скуля и надрываясь. А она гладила его волосы и тихо шептала:
  - Не плачь, сынок. Ты - хаа-сар, хаа-сар боль не страшна, она не убивает нас, лишь питает наши силы. Тем, кто ходит путями Хаа, не нужны пути Маари и Аасу, Мы знаем главное: как уберечь. Поэтому Одуванчику нужен ты, Ягодка, ты убережешь его, только подрасти.
  
  Сабаар боялся, что собьется с пути или пропустит Орбин в темноте, но Орбин сам нашел его. Задолго до полуночи он явился заревом на горизонте и, приближаясь, все рос, наполнялся цветами и оттенками. Казалось, это солнце утонуло в гигантском озере, и сияет теперь через толщу воды, освещая и землю, и небо вокруг мягким рассеянным светом. Огромный, древний город, совсем не похожий ни на строгий аскетичный Тирон, ни на развеселую, но деловую Мьярну, манил красотой, запахом утерянной тайны, нежно ласкал довольством, щекотал весельем и вожделением. И тут же отталкивал, обжигая холодным звоном гордыни.
  Сабаар сделал круг, другой, марево света рассеялось, и солнце раздробилось на кольца и линии, на отдельные капли сияния, словно густая паутина, сплошь унизанная росой. Следующий вираж разбил паутину на отдельные огни. Они выстраивались в цепи, в гроздья, дробились яркой драгоценной россыпью и снова собирались вместе. Сабаар был поражен размахом древних: слева, справа и вперед чуть не до самого горизонта под ним сияли огни столицы златокудрых.
  И все же, присмотревшись, Он узнал карту, что нес на ладони. И не важно, что он никогда раньше не видел Орбин, Оген оказался отличным картографом: несколькими легкими мазками обрисовал главные улицы и площади, отметил самые видные здания, и в точности выдержал пропорции и направления. Южные холмы занятые родовыми дворцами старших семей, терялись во мраке, только сами дворцы, похожие на гигантские щетки кристаллов, сияли всеми цветами радуги. Продолжение Пряного пути, прямая, как струна улица рекой света текла в центр старого города и там разливалась широким озером, в свете которого утопали белокаменные сооружения, такие высокие, что напомнили Сабаару родные горы. Чуть дальше на восток он уже видел круглую арену никак не меньше пяти перестрелов в поперечнике, а еще дальше - порт и реку, самую настоящую, темную и холодную. Несмотря на поздний час, и площадь, и ближайшие улицы были полны народа, словно Орбинцы привыкли жить по ночам. Но все эти чудеса не интересовали Сабаара, он искал западный конец, застроенный купеческими домами-крепостями, вроде мьярнских, где царили тишина и покой, и лишь редкие фонари освещали путь припозднившимся прохожим.
  Выбрав переулок потемнее, он опустился на землю, еще раз сверился с рисунком и прислушался. Нужный дом нашелся быстро, осталось лишь незаметно пробраться по стене во внутренний двор.
  
  Несмотря на то, что уже перевалило за полночь, в доме не спали: у внешних ворот топтались шесть охранников, а в хозяйских покоях на втором этаже ярко горели светильники. Пахло вином, фруктами и свежим хлебом, а скрытая злость, раздражение и настороженность заставляли дыбиться загривок; и только слабенький влекущий шепот манил надеждой: Нарайн Орс принимал гостей. Сабаар определил дальний угол комнаты, вскарабкался по стене и сел в проеме выставленного по весенней поре окна.
  В комнате на возвышении был накрыт низкий стол, вокруг стола расселись четверо мужчин, все - дети старших родов республики. Трое казались стариками, это они свербели злым раздражением, подозрением и даже страхом. Шепотки надежды тоже исходили от них: у каждого свой и каждый о разном. А в четвертом, который был много моложе, Сабаар узнал бывшего хозяина своего брата. "Отца", - поправился он про себя, и вдруг безошибочно понял, так и есть: этот хмурый орбинит с жестким ртом, холодными глазами и разорванной противоречиями душой и маленький маг Одуванчик были слишком похожи - не лицом, духом, нравом, вечным поиском - чтобы можно было сомневаться. Сабаар больше не сомневался: он пришел правильно.
  Вино было разлито по кубкам, фрукты, сыр и хлеб манили свежестью, но никто к еде даже не притронулся.
  - ...нас осталось слишком мало, почтеннейший, и мы старшие семьи Орбина, должны быть сильными и сплоченными, какими были всегда. Волей Творящих и решением Высокого Форума республики мы посланы к тебе восстановить справедливость. Просим забыть былые разногласия и занять вновь место в Высоком Форуме, положенное роду Орс по праву. А также предлагаем пост отца-вещателя, - говорил один из старших хозяину.
  Врет, а точнее сильно недоговаривает, подумал Сабаар. Впрочем, хозяин это тоже понял. Он слушал, развалившись на шелковых подушках, смотрел прямо на собеседника, но не отвечал. Старик запнулся, но лишь на миг, потом продолжил:
  - Прости, Нарайн, имущество матери Орбин вернуть тебе не сможет - его попросту нет. Но война дорог не одного тебя оставила нищим, все мы пострадали. Ты-то, слава Творящим, сумел подняться снова и теперь не бедствуешь, а многие старшие семьи до сих пор не рассчитались по долгам.
  - О, да, отец-блюститель, - усмехнулся Орс, - подложное обвинение избавило меня не только от семьи, имущества и чести, но и от гражданской повинности и долгов. Воистину, слава Творящим! Но продолжай, славнейший, я слушаю.
  - Но... - старик опять чуть замялся, прежде чем произнес следующую фразу, а потом вдруг заговорил совсем иначе, с вкрадчивой интимной мягкостью - Нарайн, ты же понимаешь, отцу народа не к лицу работорговля. Школу придется закрыть или продать.
  А вот теперь правда. И страх, что правда хозяину не понравится. Сабаар с удивлением понял, что хозяин стал нравиться ему самому... нет, не то, чтобы он вдруг перестал замечать, насколько он жесток или спесив, но почему-то хотелось, чтобы он перехитрил этих льстивых "славных" вождей.
  На предложение продать школу Орс даже засмеялся. Потом подхватил свой кубок, глотнул и ответил:
  - Так, значит, вот почему отцы народа не зовут работорговца Орса в Форум как положено, грамотой с глашатаем, горном и караулом? О нет, они приходят сами, в простых будничных хитонах, оставив дома свои алые мантии, да еще и стучатся у порога в ночь, как разбойники. И все это - чтобы не было стыдно перед честными гражданами Орбина, если презренный работорговец не станет слушать, а со смехом выставит вон? Сильно же вас припекло, славные отцы, раз решились на такое.
  Гости оскорбились: выпрямили спины, вздернули носы и надули щеки, тот, который только что произносил речи, так и вовсе кулаки сжал - лицемерие и гордыня. Колокола орбинской гордыни заставили Сабаара зябко ежиться.
  Но Нарайн, казалось, ничего не заметил, даже не смотрел на гостей. Он допил вино, поставил кубок и согнал с лица усмешку - Сабаар ощутил стах, тот самый страх, к которому уже успел притерпеться. Теперь страх Адалана и Нарайна, троекратно усиленный болью уязвленного самолюбия, выворачивал лопатки крыльями и требовал действий. Оставаться на месте и не показывать своего присутствия становилось почти невозможно.
  - Ладно, что за нужда у Форума в моей персоне на должности Вещателя, понять несложно: наследник Булатного недоволен договором, и вы ждете, что я, как старый союзник, его уломаю или хотя бы не позволю объединиться с туманным герцогом, - низкий его голос зазвучал глухо и твердо. - Медалай, я орбинит старшего рода и не меньше тебя люблю Орбин: принимаю все твои условия, даже школу продам. Но и вам, славнейшие отцы народа, придется кое-что для меня сделать.
  - Чего ты хочешь, Нарайн? - отозвался тот, кого звали Медалаем.
  Сабаар слышал, чуял всем своим существом, как тяжко даются ему эти простые слова. Он не хотел уступать торговцу и в то же время знал, что уступит. Что бы ни попросил наглец Орс - выполнит, иначе нельзя, ему просто не оставили выбора. Страсти накалялись. Сам воздух гудел на сотню голосов, как зарождающийся гнев Стража. Вот она, магия старших! - понял Сабаар и еще раз приказал себе слушать, только слушать и не вмешиваться.
  - Грамоту хочу, само собой, и публичного извинения. И восстановления в правах - все по закону. А главное - хочу закончить дело.
  Он поднялся, подошел к стоящему в стороне ларцу, вынул оттуда узкий предмет длиной примерно в локоть, завернутый в льняную холстину, и повернулся к другому гостю, который до сих пор скромно молчал, стараясь быть незаметным.
  - Славнейший Айсинар Лен, - Нарайн церемонно поклонился и протянул сверток. - Этот дар я хранил для тебя почти двадцать пять лет. Прими.
  Айсинар взял подарок и развернул - сталь и позолота блеснули в масляном свете ламп. В холстине оказался кинжал: листовидный клинок, витая рогатая гарда и голубые шелковые кисти на рукояти. Пальцы старика дрогнули, лицо заметно потемнело - и скорбь заглушила все остальные чувства. Сабаар сглотнул приторно-горький комок набежавшей слюны и, пряча когти, вцепился в подоконник.
  Старик опустил подарок на стол и отвернулся.
  - Отчего же не берешь, руки жжет? Или не узнал?
  - Как не узнать? Этот кинжал я когда-то сам подарил. Сражаться таким умел только Гайяри.
  Нарайн вернулся на свое место за столом и снова налил вина, но пить не стал, только в упор посмотрел на гостя:
  - Помнишь ли ты его, Айсинар Лен, бывший отец-Избранник Форума? Стоил ли мальчишка Вейз чести верного Вещателя, жизней моих родных, войны и разрушений?
  Вместо ответа Айсинар спросил:
  - Как он умер? - и тоже поднял взгляд на хозяина. - Расскажи.
  - Долго. Они все умирали долго и все умерли - наемники ру-Цвингара знают свое дело. Салему, правда, я забрал. Десять лет прошло, прежде я решился покончить и с ней. Вы все еще хотите, чтобы я был голосом Орбина?
  Гости не нашлись, что ответить, тогда Нарайн продолжил:
  - Что же, раз так, я тоже хочу свою сделку, Айсинар Лен. Твою внучку Луциату. Я прошу в жены Луциату Лен и, конечно, ее приданое. Согласен?
  Оба гостя оглянулись на Айсинара.
  Не откажет. Согласие убьет старика, но он не откажет, отчетливо понял Сабаар и вдруг догадался, что старик этот совсем не так стар, как кажется.
  - Согласен.
  - Значит, решено: жду грамоту и публичных заявлений. Вот теперь мы все-таки выпьем, - Нарайн поднял кубок, остальные последовали за ним.
  Выпив вина, гости вспомнили о позднем часе и спешно удалились.
  Когда Нарайн Орс остался один, Сабаар перестал таиться - вышел к хозяину. Глаза даахи наверняка еще горели зеленью, но Орс, как ни странно, не удивился.
  - Я давно жду тебя, с того самого дня на ярмарке, - сказал он. - Когда-то наш командир говорил, что меч хранителя на шею каждый из нас заслужил не по разу. Прав был, про меня - так точно. Я только боялся не свершить месть - Лен-то все еще жил... а сегодня посмотрел на него - и отпустило. Значит теперь можно, пора. Луциата себе помоложе найдет... А клинок-то шельмец оставил, верно и в самом деле руки обжег.
  И тихо засмеялся.
  Сабаар было подумал, что Нарайн пьян, но прислушался и понял - в самом деле, отпустило. Вряд ли, конечно, у него получится собрать по кускам и снова скрепить душу, но ненависть ушла, оставив после себя зияющую пустоту.
  - Нет, - ответил он, - смерть - это покой, а ты не заслужил покоя Нарайн Орс. Потому живи. Я расскажу Адалану, кто его родители.
  Сабаар уже хотел уйти, как пришел, через окно, но хозяин его окликнул:
  - Постой, хранитель. Возми кинжал, отдай мальчику. И пусть Творящие дадут ему жизнь светлее и счастливее, чем нам.
  
  Последнее время деда Бораса все чаще мучили боли: то пересекает спину, то ноги стынут до ломоты, а вот сегодня заболела душа. Вспомнились мать, отец, братья и сестры... и почему-то мертвецы. Оказалось, что у Бо еще есть стыд... да какой там стыд! И чего, в конце концов, ему стыдиться? Люди - зверье, прав тот, чьи зубы крепче - это Борас усвоил еще в детстве и с тех пор ничего не переменилось. Просто старость - вот и болит. А раз заболела даже совесть... лучше хлебнуть винца - и спать. У смотрителя невольничьей школы немало дел, и завтра меньше не станет. Бо накинул плащ, прихватил початый кувшин и вышел проветриться.
  Ночь была безлунная, во внутреннем дворике большого орбинского дома, укрепленного не хуже цитадели, так и вовсе стоял мрак, но, затворив за собой дверь, Борас сразу понял, что не один - чутье еще ни разу не подводило старого вояку. Он посмотрел по сторонам, прошел до спрятанной под кустами скамьи и, никого не обнаружив, громко позвал:
  - Эй, кто тут?! Выходи!
  Тонкая тень отделилась от стены, беззвучно приблизилась, встала напротив, и Борас разглядел мальчишку. Сначала он подумал, что кто-то из воспитанников ослушался и вышел во двор ночью, но, приглядевшись, понял, что ошибся: этот был старше, увереннее, совсем его не боялся. К тому же в глазах юноши дед Бо разглядел решимость, а на поясе у бедра - меч.
  - Кто ты, парень?
  - Твоя смерть.
  Фраза звучала глупо, но Бо сразу поверил - почему-то вспомнился лагерь у стен Орбина, день подписания мира. Белоголовый ребенок принес кнезу сокола и многим указал дорогу. "Плачь, Борас" - сказал он тогда, а слез не было.
  Борас поднял глаза к звездам: последняя ночь - и все, конец... - дожился. Потом тяжело опустился на скамью у стены, поднес ко рту бутыль, отхлебнул. В нос ударил кислый запах вина из плодов ночной невесты. Старик пьяно усмехнулся:
  - Какие громкие слова! Думаешь, я боюсь смерти? Да и кто ты такой, чтобы судить меня.
  - Я пришел не пугать, и судить - не мое дело, - глаза парнишки блеснули огнем в темноте, - Я лишь хочу избавить от страха своего маленького брата и других детей этого места. Ты источаешь боль и страх, твое существование противно великой Хаа.
  - Хранитель... а где ты был, когда порубежный орбинский отряд забрел в нашу деревню? Тогда я ждал, молился... Впрочем, тогда, наверное, еще твой дед на девок не глядел... или как там это у вас бывает? - Он еще раз отхлебнул из бутыли, отер губы рукавом, и продолжил. - Знаешь, сколько разных способов напугать знает простой орбинский каратель? О-очень просвещенный народ... Когда они ушли, мне пришлось четырнадцать человек добить, а оружия не было... я их руками душил... силенок не хватало - мне тогда как раз тринадцать сравнялось - так камнями... Самого-то меня добить было некому, вот я и выжил. Я, хотя бы, честнее: никого жить не оставляю.
  - Я не сужу тебя, умгар, я могу понять...
  - Что ты там понять можешь, молокосос! - взвился Борас, но, глянув в лицо хранителя, осекся: из мерцающих глаз на него смотрел он сам - свихнувшийся от внезапной беды ребенок полувековой давности.
  - Я слышу твою боль, но это не важно. Боль кричит о болезни, болезнь надо лечить.
  - Значит, я - болезнь, а ты - лекарь? Вот как... - Бо опять скривился в усмешке. - А кого это ты братом величаешь? Уж не моего ли сладкого златокудрого мальчика? Вырос он, значит, и меня помнит... Любишь его?
  - Люблю.
  - И я любил... Ну и каков он вырос, хорош?
  - Каков он - ты лучше меня знаешь.
  Несмотря ни на что, голос его оставался спокойным. Старик Бо не мог поверить - неужели это дитя вот так и убьет его, сочувствуя и жалея? Его, старого наемника, насильника и убийцу, собственными руками прикончившего не один десяток таких сопляков? Бораса разобрало во что бы то ни стало вывести парня из себя, даже близкая смерть перестала волновать.
  - Уж поверь мне, старику, знаю - мой сладкий пошибче меня будет, и место его - вот здесь, - он притопнул ногой по скудной травке, - под этой самой скамейкой, рядом с матушкой...
  Мальчишка невольно глянул вниз и вдруг дернулся, оскалился совсем по-звериному, черты лица дрогнули, искажаясь нечеловеческой злобой. Он, как за спасение, схватился за рукоять меча и зарычал:
  - Заткнись, ублюдок!..
  Ага, злишься! Старик снова поднес бутыль ко рту, глотнул, и продолжил:
  - Я-то не ублюдок, второй сын Раду и Смилки из Стылых Рос, а вот Адалан...
  - Я сказал: заткнись, а то...
  - А то что? Убьешь? - Бораса даже смех разобрал. - А ты все же послушай, палач Любви Творящей, тебе полезно. Старшая кровь Орбина, первородные, совершенные... подонки из подонков, все как один: ни души, ни совести, ни чести - только собственные блажь да похоть. Думаешь, зря про их непотребства по всему миру легенды ходят? Деды нашего малютки на чем-то там схлестнулись в своем форуме, и один другого со свету сжил, вместе с чадами и домочадцами, власть и богатства к рукам прибрал... об одном только не позаботился: старший сынок врага его сбежать успел, наследничек... Уж он-то за отца сполна расплатился! Нет, он крошек Вейзов пальцем не тронул - хозяин рук пачкать не уважает - зато самолично присматривал, чтобы никому из них мало не досталось. Только девчонку-красавицу - во всем свете краше не сыщешь - себе оставил. Сопляк был, вроде тебя, но против Нарайна Орса я и тогда не пошел, и сейчас испугаюсь...
  Борас уже на хранителя не смотрел, только глотал и глотал из бутыли, боясь протрезветь.
  - ...десять лет ее, будто жену любимую, лелеял, а как мальчишку родила - мне отдал. Сказал, не знал, мол, что сука щениться вздумает...
  И вот теперь пришли слезы: плачь, Борас... По пьяному лицу прошла судорога голос сорвался в крик:
  - Да сколько же ты, гаденыш, слушать-то будешь! Кончай, раз за этим пришел!..
  Взмаха клинка он даже не увидел.
  Хранитель выронил меч и, обхватив себя руками, упал на колени. Он долго сидел так, совершенно неподвижно, пока с востока не засветлело. Тогда он поднялся, сдернул с покойника плащ, завернул в него отрубленную голову и, перекинув через плечо, вышел из внутреннего двора на еще пустую улицу.
  Глава 7. Пути богов
  
  Весна года 637 от потрясения тверди, Серый замок ордена Согласия, Тирон.
  
  
  Блестящая с ярко-красными плавниками рыбка поднялась к самой поверхности и клюнула один из лепестков, бледными лодочками покачивающихся на темной воде Кувшинкова пруда. Лепесток рыбке не понравился. Она сплюнула, отплыла чуть в сторону, клюнула снова, на этот раз хлебную крошку. Хлеб пришелся по вкусу - губастый рот с жадностью захватил уже начавший подмокать кусочек мякиша. Адалан бросил еще один, изрядно размятый, снова отщипнул от наполовину раскрошенной краюхи. Пальцы его катали и плющили хлебный шарик, а мысли были далеко и от пруда с рыбами, и от Серого замка, окутанного цветением весеннего сада, и даже от подруги, сидящей чуть поодаль под вишней в припорошенной розоватыми лепестками траве. Кайле усердно водила угольком по берестяной пластине. Время от времени она замирала, держала ладошку над рисунком или вскидывала быстрый взгляд, потом вновь погружалась в работу.
  А Адалан думал, вспоминал. Он хотел точно знать, что за тайны спрятала от него неверная память, чтобы теперь каждую ночь изводить кошмарами.
  И ведь какая несправедливость! Стоило ему забыть о страхе, увериться, что теперь-то, наконец, все хорошо, правильно, и он на своем месте, как судьба подстраивала очередной поворот, за которым мир менялся, подкидывая новые беды, а то и возвращая старые. Только-только Адалан обжился в Сером замке, привык к порядкам, научился терпеть белых магов, своих надоедливых соседей, и даже встретил солнечную Кайле, как магистр Дайран решил вывести его на пути силы и познания.
  - Пути богов приблизят тебя к Творящим, - обещал он, и сразу предупреждал, - но будь осторожен, мальчик: даром Закон и Свобода тайнами не делятся. Ты еще мал и я бы поберег тебя, если бы мог, но магию твою иначе не подчинить: или ты ее одолеешь и станешь подлинным властелином огня, или она возьмет верх и погубит многих.
  Пути Творящих открылись легко, словно только его и ждали. Стоило научиться отделять обыденность и оставлять ее позади, как мир обнажил перед ним истинную суть: как прожилки на истлевшем листе дерева проступили, высветились основные законы миропостроения. Связанный ими первичный хаос, всетворящий огонь бездны, наполнял мертвую конструкцию силой, движением, менял каждый миг, стремясь вырваться за предел клетки. Но клетка тоже неуловимо менялась, подстраивалась, гнулась и выворачивалась, не поддаваясь. Неистовая, непримиримая борьба двух начал завораживала, рокот и гул наполнял все существо мага. Одно только созерцание открытых путей заставляло его дар отзываться грозной, пугающей мощью - Свобода, родной Творящий орбинитов, был щедр на силу и что он забирал взамен, Адалан так пока и не понял.
  Другое дело Закон.
  Чтобы удержать разбушевавшуюся магию, Адалан потянулся за знанием. Но жестокий бог словно посмеялся, вылив на него разом все, что он так усердно прятал, что старался забыть: ищи в самом себе, жалкий человечешка!
  И в тот же миг страх вернулся. Маленькая гусеничка, так и не издохшая за все эти годы, теперь зашевелилась в его прошлом, обмоталась им, как коконом, и затаилась там, пухла, жирела, питаясь полузабытыми кошмарами. Каждой жилкой тела, каждым волоском, что дыбится от ужаса, Адалан чувствовал, как она растет, меняется: вот-вот кокон лопнет, и что-то оттуда вылезет.
  Злая судьба вновь смеялась над ним.
  Только вот судьба ли повинна в этом, жестокость ли Творящего Закона заставляет его так мучиться? Или есть виновники попроще - обычные люди? Они где-то ходят, едят и спят, быть может, даже смеются и наслаждаются жизнью. И думать не думают о нем, не знают, не помнят!..
  С людьми можно и поквитаться.
  Только нельзя просто ждать! Надо во всем разобраться: размотать липкие нити памяти, отыскать гнездо страха и придушить чудовище, пока оно еще слабо, пока ужас, боль и отчаяние, просыпающиеся ночами, не обросли броней и не сожрали его заживо.
  За последние два года Адалан придумал подобие ритуала: вернуться к истоку воспоминаний, к самому началу сна и шаг за шагом идти... ключ к пониманию где-то там, в его прошлом, которое он теперь видит и слышит, но не может истолковать. Надо только собраться, отрешиться... Сосредоточиться...
  Тихо, почти про себя Адалан запел:
  Спи мой птенчик,
  золотой бубенчик.
  Спи мой мальчик,
  светлый одуванчик.
  Эту песенку Хафисы Адалан помнил и хранил свято, сам себе напевал каждый вечер - и покой гнезда в Поднебесье окутывал его, укрывал от невзгод, утешал и убаюкивал.
  Темная гладь Кувшинкова пруда улыбнулась и посмотрела из глубины глазами даахи, и будто ответила, вторя его словам далеким родным голосом:
  Будет солнышко сиять,
  Мы отправимся гулять,
  Через лес высокий,
  да на луг широкий,
  Резвых козочек гонять.
  Адалан почти заснул: глядя вглубь темной воды, видел не толкающихся ради хлебных крошек яркоперых рыбок, а смоляные косы мамы Хафисы, ее свободное платье в сине-серую полосу, нити разноцветных бус на шее и серебристо-родниковые глаза, искрящиеся улыбкой. Она протянула руки, обняла. Адалан зажмурился, всего на миг уткнулся лицом в желанное до щемящей боли тепло. А когда снова посмотрел на маму, глаза ее были уже не серо-прозрачными, а лазурными, как весеннее небо, и светлое золото волос текло по плечам, по белому кружеву сорочки, свиваясь на концах в тугие крупные кольца.
  Потом грубая рука схватила его, оторвала от родного тепла, бросила на холодный пол. Боком и затылком он ударился обо что-то твердое, больно подвернулась рука. Но больнее всего был страх: как ножом резанул крик, и в лицо брызнуло горячо и ярко. Красные пятна на стенах, красные лужицы у ног, липкие пальцы, липкие от красного пряди, медно-рыжие... нет... золотые.
  "А он? Ты не хочешь забрать его? Это же твой сын..."
  "Сын? Старик, да ты из ума выжил! Он мне не нужен."
  Опять рука, чужая, сильная и страшная, дергает его вверх.
  "Хотя... интересно будет, что из этой личинки вырастет. Может, оно того стоит - на рынке нет рабов-орбинитов. Пробей ноздрю и найди какую-нибудь няньку..."
  - Лан! Перестань!
  Голос Кайле разорвал видение, выдернул из мертвого знобящего ужаса путей Закона в весенний сад, полный солнца, аромата цветов и птичьего щебета. Адалан вздрогнул, выронил в воду хлеб и сам чуть не свалился следом. Рыбки радостной стайкой набросились на угощение: хватать краюху беззубыми ртами, дергать друг у друга, чтобы вскоре утащить куда-нибудь на середину пруда.
  - Сам на себя не похож! Не человек, а демон зимней ночи, и смотришь так... я думала, в пруд кинешься. Опять лезешь, куда не велено? Ты же говорил, что Могучий строго-настрого...
  - Не твое дело! - огрызнулся Адалан.
  Он с трудом оторвал взгляд от пестрящей бликами воды и задышал глубоко, мысленно раздувая над прудом легкие пушинки. Бешеные скачки сердца начали понемногу утихать, выравниваться.
  - Я тебя с собой не звал, а уж раз пришла - не суйся. Все равно тебе не понять...
  Еще не договорив, он осознал, что грубит зря: Кайле не виновата ни в его страхах, ни в том, что он ничего не может вспомнить как следует. Счастье, что Кайле была не из обидчивых. Она бросила в траву свою работу, подбежала, оттащила от воды, вытянула из-за пояса расшитое цветными нитками полотенце.
  - Дурак ты, златокудрый. Я же волнуюсь... крови нет? А ну-ка посмотри на меня!
  Он подчинился, встретил ее обеспокоенный взгляд и застыдился еще сильнее.
  - Да нет ничего, перестань... ну, перестань... правда, все хорошо.
  Забота Кайле льстила, радовала, но неловкость была так велика, что хотелось найти любой повод отделаться от девушки. И повод появился: на тропе за вишнями показался Лис Хасмар. Он шел, почти бежал от главных башен замка к воротам крепости явно по делу и, почуяв белых магов, вряд ли стал бы задерживаться, если бы не призыв Адалана.
  Оставшись в замке без Ягодки, Аладан довольно быстро сообразил, что его мысленный призыв "ты мне нужен, брат" действует на всех стражей безотказно: с радостью или с раздражением, но они обязательно откликаются и приходят. Однако этой своей властью он пользовался редко и осторожно: боялся, что первым, кто услышит, будет Барс Фасхил, а уж его бы Адалан даже в самом крайнем случае не стал звать.
  Но Хасмар был другом, родичем, и еще в горах звал его маленьким братишкой, с ним можно было не опасаться промашки. Стоило только мысленно произнести имя - он остановился, оглянулся и направился прямо к ним, протягивая раскрытые ладони.
  - Кайле, здесь хранитель, - предупредил Адалан.
  - Ох, нет, - девушка испуганно дернулась, прячась за его спиной. - Пусть бы мимо шел. Чего ему надо?
  - Наверное, что-то надо. Подожди меня, - ответил он и побежал навстречу.
  
  - Мир тебе, Одуванчик, что случилось? От подружки сбегаешь?
  Обычно веселый и простодушный Хасмар сегодня и впрямь был не на шутку сосредоточен, а оттого догадлив.
  - И тебе мир! Сбегаю... - Адалан покосился в сторону оставшейся на берегу девушки. - Без нее - тоска, а с ней - так неловко, что хочется прогнать или самому сквозь землю провалиться. Возьми с собой? За тобой она точно не увяжется.
  Обычно Хасмар сразу же соглашался, а сейчас почему-то молчал, внимательно уставившись в глаза, в самую глубину. Прямо в душу. От такого взгляда Адалана пробрало дрожью: только теперь он понял, что молодой Лис не просто озабочен - напуган. Что-то было не так.
  - Лаан-ши, - наконец ответил Хасмар, - ты уже не ребенок, возвращайся и помирись. Она не сердится и не смеется. Никто на тебя не сердится, разве что ты сам. Так вот, брось это - не время. Идет большая беда.
  - Беда?
  Занятый своими мыслями Адалан в первый миг подумал, что ему послышалось, но даахи был серьезен. Он немного помолчал, словно сомневаясь, надо ли рассказывать больше, а потом все же решился:
  - Только что вернулись разведчики с востока, принесли дурные вести. Что там случилось, я не знаю, только этого и знать не нужно - ото всех троих несет страшной бедой и многими смертями. Фасхил забрал их к себе и велел гарнизону собираться, к ночи нас тут, скорее всего, уже не будет.
  - Всех?.. - теперь испугался и Адалан.
  За пять лет, которые он прожил в Тироне, не было случая, чтобы весь гарнизон покидал замок. Если где-то что-то случалось - пожары, наводнения, голод или слишком жестокие затяжные междоусобицы - кто-нибудь из магистров ордена с учениками и два-три десятка крылатых стражей легко с этим справлялись. Представить себе катастрофу, требующую силы всех пяти сотен хранителей было попросту невозможно.
  - Думаю, как совет решит, - ответил Хасмар, а потом все же улыбнулся и хлопнул Адалана по плечу. - Но ты не волнуйся, один не останешься: через пару дней тут будет твой Волчонок, Узкий совет-то сегодня ради него собрали. Так что я пойду, а ты возвращайся к девушке - она заждалась.
  Его Волчонок?.. братик Ягодка?!
  Эта новость так ошарашила Адалана, что он разом забыл и о неловкости перед Кайле, и о неизвестной восточной опасности: Ягодка будет здесь, рядом с ним! Что могло быть важнее этого? Боясь поверить, что ему не показалось, и Хасмар говорил именно про брата, Адалан растерялся, а когда, наконец, пришел в себя - переспросить было уже некого. Оставалось только вернуться к пруду и все рассказать Кайле.
  За те пять-шесть десятков шагов, что отделяли тропу от берега Кувшинкова пруда, Адалан успел припомнить и передумать многое. Вспомнил, что праздник Наречения, когда юные хаа-сар получают свои мечи, а вместе с ними и взрослые, настоящие имена, отмечали в Гнездах как раз тогда, когда серебряный соловей брал в клюв солнце, а в северных предгорьях расцветали сады. В Тироне уже цвели вишни и сливы, значит, его братик несколько дней, как перестал быть Ягодкой. И Адалан даже имени его не знает. А потом припомнилось, что когда Кайле окликом прервала путешествие по прошлому, первое, что он услышал - это звон колокола Узкого совета. Значит, именно сейчас магистры решают судьбу Волчонка, его Ягодки, который теперь не Ягодка...
  Но Узкий совет, сколь бы ни были важны его решения, не приказывает вождям даахи. Они слушают лишь свою богиню - так гласит закон ордена...
  
  - Интересно, что это значит: лишь Любовь Творящая может приказывать т"хаа-сар? - спросила Кайле после того, как выслушала все новости.
  Они снова уселись на траву под вишней, и Кайле принялась дочерчивать свой рисунок, который оказался знаком сбора силы. Адалан знака не чувствовал и в другой раз обязательно сказал бы, что она где-то ошиблась, но сейчас был слишком взволнован.
  На ее вопрос он только плечами пожал:
  - Не знаю - человеку даахи понять сложно. Брат всегда говорил, нас свела воля богини: он ее услышал - иначе и быть не могло. Но разве я задумывался, что это значит? А сейчас, когда ступаю на пути Творящих, я словно чувствую их... - он запнулся, подбирая слово, - нет, не приказы, скорее одобрение, насмешку или гнев. Может, и у хранителей что-то подобное... Но это не важно! Важно, что решать будет не совет, а т"хаа-сар Фасхил, только он один, и никто, кроме Хаа ему не указ.
  - Но раз она вас свела, почему же, ты думаешь, захочет разлучить теперь?
  - Да потому что не верю я ни в какую ее волю. И в судьбу с предопределением тоже! А Фасхил всегда был против, с самого начала. Готов поклясться, что это он заставил отца увести меня из гнезд и передать на воспитание магам. Бездна! Не могу я тут сидеть!..
  Он вскочил, обошел вокруг дерева, подобрал камешек и зашвырнул в пруд, пугая рыб. Потом начал ходить туда-сюда, разыскивая еще камешки, которых среди травы больше не было.
  Кайле морщила нос, сосредоточенно вырисовывая знак, а потом вдруг отложила уголек и улыбнулась.
  - Не выходит... но ломать - не строить. Хочешь узнать, что творится на совете?
  - Спрашиваешь! Только это невозможно - вокруг башни Совета защита, я уже как-то раз пробовал.
  Но девушка только хитро подмигнула и улыбнулась:
  - Вот в магистерскую библиотеку влезть я тебе не обещаю - защита мастера порталов мне не по зубам. А на башню Совета маяки и печати ставил мой учитель, и они не такие сложные и мощные, как кажется - всего-то от любопытных белых. Есть там одно хитрое место, только лазать надо уметь... идем, покажу!
  Она свернула рисунок, сунула в ларчик, что носила при себе и, схватив Адалана за руку, потащила в сторону замка.
  
  Вход в башню Совета, как и все главные входы, был обращен на юго-восток, но Кайле повела Адалана вокруг всего здания к задней западной стене. У стены рос огромный дуб, прозванный Древесным Дедом - самое большое дерево в саду Серого замка. По преданию дуб этот рос здесь еще до потрясения тверди и потому стены специально строили так, чтобы не попортить его корни или ветви. Однако замок все равно навредил: скрыл в тени нижнюю часть кроны. От этого дуб, прежде приземистый и кряжистый, за годы соседства с орденом сильно вытянулся, а нижние его ветви, стараясь поймать как можно больше солнечного света, высоко поднялись над землей.
  А еще Древесный Дед был самым известным в саду сказителем.
  Еще в Поднебесье отец Рахун показывал Адалану древа-сказители. Деревья - говорил он, - живут долго, многое видят за свою жизнь, запоминают, а потом рассказывают. Деревья любят рассказывать, но мало кто их слышит. Чтобы слышать деревья, чтобы говорить с ними так, как они понимают, надо быть немного колдуном, немного хааши. Но иногда попадаются деревья особенные, они любят, когда с ними разговаривают. Такие деревья хааши могут научить говорить погромче, чтобы и другие даахи, и даже некоторые люди их слышали и понимали. А потом хааши рассказывают множество разных историй: занимательных и поучительных о прошлых делах, победах и поражениях, о жизни, о любви, о смерти и обо всем на свете. А деревья растут и запоминают, чтобы рассказать всем, кто придет послушать. Так вырастают деревья-сказители.
  Вот поэтому Древесный Дед был не только велик, но и всеми почитаем в замке.
  Тут, под старым дубом Кайле и остановилась.
  Эта часть замка была одной из самых старых, построенных в те времена, когда мир еще зализывал раны после катастрофы, и одно упоминание магии вызывало у людей ужас и ненависть. Последние носители дара укрылись за стенами отдаленной Тиронской крепости и ради спасения своих жизней и накопленных веками знаний возвели эти неприступные укрепления. Позже, когда маги вернули себе часть былой мощи и уважения, перестали опасаться нападений, появились широкие окна, разноцветные витражи и кружевные карнизы - Серый замок ордена Согласия стал скорее дворцом, чем крепостью.
  - Бойницы над окнами видишь? - палец девушки указал вверх. - Там, внутри галерея для стрелков, которой уже лет сто не пользуются. Наверное, большинство магистров уже забыли, что она вообще есть.
  Адалан запрокинул голову, пытаясь увидеть, что показала Кайле. Стена башни выше разноцветных стрельчатых окон, под самой крышей была прорезана узкими щелями, почти незаметными для беглого взгляда.
  - Туда не забраться даже с магией - слишком высоко.
  - С магией нельзя - маяки засекут, но нам туда и не нужно. На галерею ведет внутренняя лестница, и там тоже есть бойница, бывший выход на стену. Смотри, - теперь она указала на проем, чернеющий сквозь молодую, еще мелкую и прозрачную листву дуба, - вон туда можно влезть и без магии, с самых верхних веток. Только бы до нижних дотянуться...
  Кайле глянула на ближайший сук, потом поставила свой ларчик, встала на него и запрыгала на цыпочках. Она не была низкорослой, напротив, за последний год сильно вытянулась и даже немного переросла Адалана, но достать до нижней ветви все равно не могла.
  А Адалан сомневался: и про брата узнать хотелось, и затея Кайле нравилась, но влезть на священный дуб?! Топтаться по его веткам, дергать и мять листья? Немыслимо! Это противоречило всему, чему учили его названные отец с матерью.
  - Лан, ну что ты встал? - прервала его раздумья Кайле. - Мне, что ли, это нужно твой совет подслушивать? Или ты по деревьям лазать не умеешь?
  - Это же Древесный Дед, сказитель!..
  - И что? - удивилась она. - Ему что мы с тобой, что стая ворон. Посмотри, какой огромный!
  Возражение самому Адалану показалось жалким: там, за черным провалом бойницы сейчас решалась вся его судьба - не мог он отступить, просто не мог... мог только погладить ствол и прошептать: "Прости нас, дед всех дубов. Ты могучий, высокий, а мы маленькие, легкие. И нам очень надо достать во-он до того окна. Мы будем осторожны и не причиним тебе вреда". А потом, ни мига не медля, разбежаться, подпрыгнуть и как белка взлететь по раскидистой кроне.
  Потом он спустился, повис на нижней ветке, протягивая руку подруге:
  - Давай, помогу. Только смотри, аккуратно! Чтобы ни листика не оборвать.
  - Ничего себе... - восхищенно вздохнула девушка, цепляясь сначала за него, а потом уже за дерево - я и не знала, что ты так умеешь.
  Пробраться в башню оказалось неожиданно легко - одна из ветвей, толстая и упругая, словно мост пролегла до самой бойницы, где Кайле сразу нашла знак маяка и сняла аккуратно, точно как учил наставник. Проскользнув в проем, они оказались на узкой неогороженной лестнице, распластались по стене. Опыт скалолаза и частые упражнения на Звездной Игле приучили Адалана спокойно держаться на каменных карнизах. Однако эти ступени казались истертыми от времени, да к тому же совершенно запущенными: ноги утопали в пыли, а некоторые камни, стоило немного надавить, начинали покачиваться. Подниматься на галерею, как хотели сначала, теперь казалось делом опасным: если лестница и не обвалится прямо под ногами, то одолеть ее, не подняв настоящий переполох, все равно не выйдет. Осторожно, чтобы не выдать себя шорохом или неловким движением тени, Адалан присел на колени, потом обнял подругу и усадил рядом.
  А чуть позже стало ясно, что в этот раз боги точно на их стороне: из всего огромного зала магистры Узкого совета выбрали место почти прямо под лестницей: они расселись на нескольких креслах и скамье, вокруг маленького стола под кружевной скатертью. На столе стоял поднос с керамическим чайником и круглыми широкими чашами. Аромат лучших листьев с Шиварийских предгорий, шалфея, мелиссы и совсем немного - цвета ночной невесты чувствовался даже через пыль галереи. С любого другого места в зале Кайле и Адалана могли увидеть, случайно глянув вверх, но только не отсюда, если, конечно, никто не захочет задрать голову, чтобы разглядеть все темные углы прямо над собой. Правда были еще даахи, которым не нужны глаза, чтобы почуять чужого. Оставалось надеяться, что беспокойство семерых самых могущественных магов ордена скроет двоих учеников и от хранителей тоже.
  А магистры были явно обеспокоены. Несмотря на то, что совет напоминал скорее не рабочее собрание, а дружеские посиделки за чаем Дайран Могучий покинул свой трон и уселся на скамье, рядом с Шахулом. Глава ордена и старик-хааши делали вид, что молча наслаждаются напитком, хотя Адалан готов был поклясться: они без слов о чем-то договариваются. Сайломар и Майяла тоже вроде бы просто пили чай, но так напряженно, будто ждали чего-то. Маленькая рыжеволосая островитянка Ка-Суан присела рядом с великаном Синдери, но беседа между ними не клеилась. А Федра, самая молодая в Узком совете, напротив нарочито-оживленно расхваливала напиток и болтала о предстоящих летом испытаниях белых магов, стараясь вовлечь в разговор остальных и этим хоть немного развеять беспокойство.
  - Мои готовы, - сообщила она. - Конечно, на лиловый шар вряд ли потянут, но ведь не всем быть магистрами, верно же, Синдери, если не дано...
  - Не дано! - прервала ее Майяла, - Можно подумать, что магия - это врожденная данность - и только. В наше время каждый белый маг знал, что это не так. Только от него самого зависит, наденет он черное или лиловое, через десять лет или через двадцать. Магия - это, прежде всего, дисциплина. Но что нынешняя молодежь знает о дисциплине? Сейчас даже в Узком совете дисциплины нет. Так, Рахун?
  Отец и в самом деле никогда не был строг к белым магам, не требовал подчинения или соблюдения целого списка особых правил ордена - вроде ненавистной чистой одежды для учеников или запрета выходить за пределы жилого крыла после захода солнца. За всем этим неусыпно следила Майяла и наказывала нарушителей по всей строгости - тяжелой работы в замке хватало, именно поэтому все ученики звали ее не иначе, как Дуарской ведьмой. Но, ведьма или нет, Адалан и представить себе не мог, что она будет вот так бесцеремонно отчитывать Рахуна Белокрылого.
  Однако Рахун на упрек старухи и бровью не повел.
  - Я жду т"хаа-сар Фасхила, магистр Майяла, без него мое дело никак решиться не может. Так что придется и всем остальным тоже подождать.
  - Ну да, а Фасхила где-то носит... уважения у молодых тоже никакого, - Дуарская ведьма отвернулась и снова занялась чаем.
  -А по-моему, Фасхил умница, - улыбнулась Федра, - дал нам время спокойно попить чаю. Не стоит ворчать, лучше насладиться минутой отдыха - и повернулась к Датрису. - Ты в этом году выставляешь своих?
  Датрис, как всегда сияющий красотой и превосходством, стоял у стола. Он долил напиток в опустевшую чашку и холодно улыбнулся.
  - Парни не готовы, им еще нужно года два, не меньше. А девчонка... эта, пожалуй, молодая, да ранняя.
  При таких словах учителя Кайле вздрогнула, крепче прижалась к Адалану, шепча:
  - Он все знает, наверное маяк...
  Но Адалан не стал слушать - про маяк он подумал и сам - только осторожно зажал ей рот и приложил палец к губам, призывая молчать.
  - Кстати, Рахун, - продолжал Датрис, - хотел тебя попросить посмотреть ее. Неплохо бы знать, что ты скажешь.
  - Я и сейчас могу сказать, - отозвался Рахун.
  Кайле испуганно завозилась, отодвигаясь глубже в тень, и опять зашептала:
  - О чем это они, Лан?
  - Чшш! Не знаю, - ответил Адалан.
  Он и вправду не мог понять, что стоит за странными словами магистров? В самом ли деле их поймали или только предполагают. А может быть этот разговор вообще никак не связан с их проделкой? Ведь могут же учителя думать об учениках и тогда, когда тех нет рядом? Но он все же решил не рисковать и набросить защитный полог. Полог мешал: скрывал чужую магию, при малейшем движении портил видимость, и звук сквозь него казался глуше, но, как надеялся Адалан, хааши тоже будет сложнее их почувствовать.
  - Прижмись ко мне, - шепнул он в самое ухо подруги, - и старайся не шевелиться.
  Дрожащее марево накрыло их обоих.
  И тут же Рахун дернулся, словно что-то услышал, следом повернули головы Шахул и Хасрат, а за ними и все магистры.
  Адалан уже решил, что теперь точно попался, когда дверь открылась, и в зал вошел Фасхил.
  
  Предводитель стражи обошелся без приветствий и извинений, будто бы и не знал, что именно его заждались на совете. Он стремительно прошел через зал и, не глядя на остальных, поклонился главе ордена.
  - Дозор с востока принес дурные вести: у буннанов поветрие. Разносится как пожар, мрут и люди, и скот. Верховный магистр, медлить нельзя. Я с половиной стражи отправляюсь сегодня.
  Голос Фасхила, даже приглушенный и сглаженный пологом, напоминал скорее рык, чем учтивую речь доклада. Адалан представил себе Фасхила, изготовившегося к бою, и невольно передернул плечами - не хотелось бы ему оказаться сейчас там, внизу. Само по себе известие о поветрии его не встревожило. Буннанские степи со всеми их отарами, юртами и табунами прославленных скакунов представлялись чем-то далеким, знакомым только по рассказам купцов да географическим трактатам из библиотеки, а в настоящей жизни почти несуществующим. Поэтому и беда кочевников казалась чужой, совершенно неважной. Тем более что и его наставник особого беспокойства не выказал, даже не удивился. Адалан готов был поклясться: все сказанное стражем Дайрану Могучему уже известно.
  - Благодарю за службу, т"хаа-сар Фасхил, - кивнул он - маги ордена Согласия займутся поветрием. А ты присядь и передохни. Федра, будь добра, подай Фасхилу чай.
  - Могучий, какой отдых? Какой чай?! Любой гость или путник, лошадь, любая овца из стада разнесут болезнь в соседние племена, а там и до Умгарии...
  Но его прервал Шахул, поднялся со скамьи и указал на свое место.
  - Садись и пей чай, Фасхил, Степной заразой займусь я.
  Фасхил хотел что-то возразить, но старик-колдун не позволил. На этот раз он тоже рыкнул. Адалан даже не ожидал, что кто-то из хааши мог быть не менее угрожающим, чем предводитель Тиронской стражи.
  - Ты останешься здесь. Сядь!
  И добавил уже спокойно, даже насмешливо:
  - Посмотри на себя: не можешь усмирить зверя - глаза-то все время желтые. Какой толк от т"хаа-сар самоубийцы? Поживи еще.
  Насмешка подействовала - Фасхил не стал больше спорить, уселся на скамью и с благодарностью принял из рук Федры чашку горячего чая. Только устало спросил:
  - Неужели, ты надеешься обойтись без потерь, старик?
  - Тех, кого точно потеряю, не возьму, а там - воля Хаа, - ответил Шахул и обратился уже к Дайрану и всему совету. - Начну прямо сейчас. Мы оцепим зараженные поселения и остановим поветрие, дней за пять управимся. Но больных не спасем. Тут нужны целители, маги.
  - Жадиталь, - напомнил Датрис, - одна из лучших целителей ордена.
  - Да, и у нее двое почти готовых к самостоятельной практике учеников, - согласился Дайран. Они втроем вас догонят.
  - Жадиталь? - переспросил Шахул, - Женщина? И молоденькая - ни мужа, ни детей. Нет, ее не возьму.
  От такого заявления Кайле даже бояться забыла - резко подалась вперед, косы скользнули по камням, поднимая клубы пыли.
  - И что, что женщина, и что, что мужа нет?! - зашипела она возмущенно, - Этот старый пень считает, что женщина хуже мужчины?! Это потому, что в ордене нет ни одной женщины-даахи?
  - Да тише ты! - одернул ее Адалан и, наклонившись к самому уху, прошептал, - Женщины не хуже. Просто это не их дело. Дело мужчины - служить, дело женщины рожать детей. Не дергайся, молчи и слушай.
  - А придется взять, Шахул, - поддержала верховного магистра Майяла. - Если хочешь вернуть своих парней живыми. Жадиталь в замке, а любого другого нужно еще искать. Терять время - терять жизни, и не только степняков. Подумай.
  - Девчонка... - старый хааши еще раз обвел взглядом магистров совета, словно искал поддержки. - Ладно, так и быть, - и повернулся к Рахуну. - Белокрылый, тоже с ней собирайся, присмотришь в дороге. Нечего тебе здесь детям мешать, сами разберутся, без нас.
  И, не прощаясь, скорым шагом направился к выходу.
  
  Вот, значит, как: они уходят, все, и дед Шахул, и отец, и Жадиталь с учениками, а значит Ваджры, единственного из белых, кроме Кайле, с которым Адалан легко сходился, здесь не будет. И даже Хасмар уже собрался - наверняка тоже напросится в степь. Чтобы "не мешать детям"?..
  Фасхил словно подслушал его мысли:
  - Так что там с детьми, Рахун? Ты за этим звал меня на совет, из-за Сабаара?
  - За этим, - Рахун кивнул. - Мой сын Сабаар просит тебя, т"хаа-сар Фасхил, принять его клятву жизнью и кровью служить Согласию, и взять в крылатую стражу ордена...
  "Сабаар! Вот как его зовут! Сабаар..." Адалан несколько раз повторил имя брата, обкатывая на языке, привыкая. Он перестал думать о том, что творится в зале, о защитной магии и страхе разоблачения, даже о прижавшейся к нему Кайле на миг забыл... и вздрогнул, услышав голос учителя:
  - Что молчишь, страж? Берешь волчонка под свое крыло?
  Фасхил отвернулся, опустил голову, но все же ответил:
  - Не по душе мне это, волчонок не ордену служить рвется.
  - Все мы знаем, кому он служит, поэтому и место ему здесь, в замке, - Рахун был спокоен, вроде даже улыбался, - Уж не боишься ли ты, что он из-за этого со службой стража не справится?
  - Я потерять щенка боюсь, - т"хаа-сар встал со скамьи, поставил на столик чашку, и вдруг заговорил резко, жестко, переходя на даахири, - Молод он, ни беды, ни радости еще не нюхал, а туда же, "жизнью и кровью"! Адалан - это бездна, Белокрылый. Погубит он твоего сына, как щепку переломает, и сам не заметит!
  В зале повисла тишина: магистры растерялись от неожиданности. Даже Рахун как-то необычно, угрожающе замер.
  А у Адалана аж дыхание перехватило, словно льдом сковало легкие, и сердце, как смерзшийся камень ударило с металлическим звоном: "Как же он меня ненавидит... как они все, наверное, меня ненавидят и боятся!" Застучали зубы, задрожали пальцы, захотелось сжаться и совсем исчезнуть. Трепещущий силой полог истончился, едва не растаял.
  И тут Адалан услышал голос Белокрылого:
  - Не забывайся, Ирбис. Если зверя прятать разучился, так хоть язык прикуси - ты о детях моих говоришь. Не ровен час, ответить придется.
  Лица Рахуна видно не было, но Адалан еще ни разу не слышал, чтобы отец так злился. Говорил он тихо, слов почти не разобрать, но и этого хватило, чтобы по-настоящему пожалеть о своей безрассудной затее и о том, что услышал лишнее.
  Даже Кайле, которая ничего не поняла, и та догадалась: дело неладно.
  - Лан, что случилось? - спросила она, заглядывая в глаза.
  А потом вдруг обняла, и зашептала совсем как взрослая, утешающая ребенка:
  - Ну что ты? Перестань, не бойся. Все будет хорошо.
  А Адалану было так холодно! Пламя, родное, ставшее уже привычным, внезапно совсем его покинуло. И он с надеждой прижался к подруге, радуясь ее хоть и слабенькому, но живому теплу.
  - Рахун, Фасхил, - Дайран поднял руки, призывая к спокойствию, - замолчите оба! Когда повзрослеете, наконец, перестанете драться и начнете договариваться?
  - Я боюсь за мальчишку, - упрямо повторил страж. - Он и мне как сын. Как я посмотрю в глаза его матери, если не уберегу? Проще умереть...
  - Жизнь и кровь хранителя принадлежат Хаа, Фасхил, - вмешался молчавший до этого Хасрат, - не Рахун решает судьбу Сабаара и не ты. Ты можешь только помочь или стать еще одной помехой. Я знаю Лаан-ши еще с испытаний: да, с ним тяжело. Но разве порознь им легче?
  Магистр Дайран благодарно кивнул Хасрату и повернулся к стражу:
  - Мальчики нужны друг другу. Они достаточно жили врозь, и теперь что случится - то случится, тянуть дальше нет смысла. Но решать тебе, т"хаа-сар. Так что скажешь?
  - Сабаар, сын Рахуна из клана Волка будет принят крылатую стражу.
  Согласие прозвучало, словно вырванное под пыткой. Фасхил закончил и сразу же, ни на кого не глядя, покинул зал - только дверь за ним громко хлопнула.
  - Благодарю, друзья, все могут быть свободны.
  Дайран устало откинулся в кресле. Дождавшись, пока магистры попрощаются и разойдутся, он обратился к еще оставшемуся Рахуну:
  - Наш Ирбис не думает о малыше плохо, не держи на него зла.
  - Да знаю я, что он думает, - Рахун поднялся, поставил на столик свою чашку. - Фасхил одинок, в этом все дело.
  Говорили они слишком громко, как показалось Адалану, напоказ. И он опять начал подозревать, что их тайное убежище давно разоблачили. Но потом отец подошел к верховному магистру ближе и добавил уже совсем тихо, почти неразборчиво что-то о нем и о том, что нельзя прощаться врагами.
  Когда зал Совета совсем опустел, магистр Дайран поднял голову и посмотрел прямо на ребят.
  - Ну что, лазутчики, - усмехнулся он, - спускайтесь. Расскажете, что такого важного и интересного вы тут надеялись услышать, а я послушаю. Да поторопитесь, пока чай не остыл.
  
  Шесть сотен скользких ступеней хорошо защищают от праздного любопытства - никто без особой нужды не таскается на вершину Звездной Иглы, разве что этот настырный мальчишка-маг. Но после сегодняшней встряски он уж точно не будет путаться под ногами. Фасхил лег на холодный мрамор, опустил голову на лапы и закрыл глаза. Зачем смотреть, если горы он видел даже сквозь сомкнутые веки? Не только такими, как в Тироне, далекими темными силуэтами, но и близкими, родными, как в юности. Парящие в небе искристые вершины, густо-зеленая лента соснового бора, шапка пара над купальней. А чуть выше по склону - селение: ветви цветущих яблонь укрывают крыши, щебечут синицы, стрекочут кузнечики... и сотни раз исхоженная тропа, две низких ступени и дверь, которая немного скрипит, сколько ни мажь жиром петли. Дом.
  Что ж, нет смысла себя обманывать - он тосковал. Может, надо было просто вернуться? Не на вечер, даже не на одну буйную ночь а-хааи-саэ, а дней на десять, на месяц, может, на всю весну. Хотя зачем? Смотреть на красу чужих жен, на игры чужих детей?.. глупости. Сейчас точно не время думать об этом.
  Зверю трудно задумываться, что-то решать, зато так легко касаться души, почти угадывать мысли. Ничего не стоит отыскать ее, единственную, вместе с ней пройти через бор, сбежать по тропе к водопаду, услышать грозный рокот и веселый детский смех, ощутить ветер в косах, холодные брызги на щеках. Найти глазами белоснежную головку девочки...
  - Дочка, не опаздывай к ужину!
  - Да, мааа!..
  ...и увидеть, как пушистая молния сорвется с уступа прямо в ледяные струи.
  Когда-то и он играл так же: падаешь в пропасть, налету раскрывая крылья, ныряешь в водопад и стремительно несешься по ущелью, чтобы потом опуститься на землю уже двуногим. Невинное счастливое детство! Как у Снежинки, как у Сабаара... Возможно ли это сейчас? Или Волки правы: он больше не может обуздать зверя? Глаза зверя совсем не умеют плакать, только наливаются светом неодолимой ярости. Уши слышат чужого, а шерсть на холке встает дыбом...
  Ирбис вскочил, встряхнулся и, выставив когти, всем телом повернулся навстречу незваному гостю. Но гость не искал ссоры: опустил крылья, ткнулся носом в его шею - серебристая грива тепло и щекотно накрыла морду. Драться как-то сразу расхотелось. "Ну ты еще оближи" - фыркнул Фасхил и начал менять облик.
  Когда закончил, его гость уже стоял шагах в десяти от края площадки и, как сам Фасхил только что, смотрел на горы.
  - Опять ты, колдун... Что еще?
  Рахун оглянулся и указал на место рядом с собой.
  - Не зря ты любишь эту башню - тут красиво.
  - Нашел время видами любоваться, - ответил Барс. - Самовлюбленный ты тип, Рахун, совсем, что ли, враждовать не умеешь? Будь я на твоем месте - порвал бы в клочья. И за что только она тебя выбрала?
  - Может, за то и выбрала, что не порвал?
  Белокрылый улыбался. Фасхил хотел было разозлиться, но нет, в улыбке хааши даже намека на насмешку не было - только покой, печаль и совсем немного иронии. Злиться на соперника было не за что, и от досады Фасхил разозлился на себя, а потом еще сильнее - на то, что волк наверняка все его смятение слышит. И снова почувствовал, как крылья выворачивают спину и губы дрожат в оскале.
  А он и в самом деле все слышал. И спросил, все так же улыбаясь:
  - Зачем ты себя мучаешь, друг? Никому не нужна такая твоя верность, и тебе - меньше всех. В гнездах много красавиц подросло, давно бы забыл Хафису, если бы захотел.
  Ну да, много... только которая из них подаст а-хааэ, зная, что нелюбима? Это Рахун умел не страдать и не таить обиды, оставаясь и через десять лет, и через семнадцать все тем же певуном Хаа, светлым и слабым. И ведь нисколько не боялся его, сильного, ни в тот раз в кругу поединка, ни сегодня. Как это ему удается? Неужели и правда за своей сладкой песней не замечает, сколько страха и боли в мире, сколько горя, злобы и ненависти?.. Одно слово - Белокрылый. И учить его, дурачка наивного, без толку.
  Фасхил повел плечами, пряча крылья и расслабляясь, и тоже усмехнулся:
  - Я - не ты. Это же тебе все равно: не она бы позвала, так другая. Ты у нас всех любишь. Не оттого ли, что не слышишь ничего, кроме собственных песен?
  - А ты, наверное, меня уже до дна прослушал, до самой последней тайны? - Рахун повернулся и посмотрел прямо в глаза, как будто специально открываясь. - Только я ведь ничего и не прячу - нечего мне. А вот ты прячешь, от самого себя скрываешь, что не Хафиса тебе нужна, а боль. Вечная боль и вечная сила. Ты отвык быть слабым, т"хаа-сар Фасхил. Я бы помог избавиться и от боли, и от силы, спел бы тебе... только ты ведь откажешься.
  - Еще чего! Что мое - мое, плохое ли, хорошее, не тебе судить.
  - Я могу судить, Фасхил. Не поверишь, но я знаю цену и горю, и счастью. И жену свою люблю, и дочь, и сыновей...
  - Вот именно, сыновей, - перебил Фасхил, - сколько их у тебя? Четверо?
  - Пятеро. Адалан тоже мой сын.
  - А у нее один-единственный! Почему он, Рахун? Адалану нужен хранитель, необходим. Но почему такой же щенок, как он сам?! А там еще и девчонка эта... слышал поди, что между ними? Лаан-ши еще дитя, может, ничего и не понимает, но Волчонок-то уже нет! Знаешь ли ты, как рвет душу любовь такого, как твой Адалан? Если он не убьет Сабаара, то с ума сведет точно...
  Как объяснить? Как найти слова, чтобы описать безграничную пустоту мрака, ужас вечного одинокого падения... и пламя: жар расплавленных недр, когда кости самой земли пылают, как масло; боль и вой заживо горящей плоти. И силу! Дикую лавину ярости, вмиг превращающую его в чудовище, способное одним рыком валить деревья, ударом хвоста рассеять армию. Кажется, встань на его пути дракон Аасу - и тот был бы повержен... Что такое жерло Стража в сравнении с мятежной душой Адалана? Лесной костер? Пламя забытого факела? Ничто!
  А сердце рвется, в кровь разбиваясь о ребра. И хочется удушить мальчишку, впиться зубами в горло, разорвать плоть, растоптать уничтожить, чтобы забыть о страхе, о боли... а в следующий миг - припасть к его ногам, лизать руки, скулить, предано, по-собачьи моля о единственном счастье - быть рядом, защищать его дар жизнью и кровью и умереть ни о чем не задумываясь.
  - Думаешь, я не люблю твоего Лаан-ши? Испытываю, чтобы сорвался, чтобы иметь право убить? Проклятье Творящим, нет! Я сам умру за него с радостью. Но не верю, что Сабаар справится. И Армин, и Майяла сильны, но их сила теряется рядом с Адаланом. Даже Могучий ему не ровня... щенок поглощает, подчиняет полностью. Стоит Волчонку окунуться в эту бездну - и он себя забудет, а ведь ему только шестнадцать. Мог бы просто жить, радоваться, лазать по скалам, нырять в водопад, девчонок целовать. И с одной из них разделить а-хааэ.
  Рахун не спорил, молча слушал. И стал таким незаметным, что Фасхил почти забыл о нем и уже не столько с ним объяснялся, сколько с самим собой. А когда опомнился - опять почувствовал досаду. Странный этот колдун, непонятный, неуловимый: то ли опять смеется, то ли хочет подловить и свою правоту доказать? И добавил уже больше ради вызова:
  - Можешь меня ненавидеть Рахун, но сына ты подвел. Ты должен был хранить мальчишку, ты сам, ты бы справился. Или я. А с Волчонка какой спрос?
  Но Белокрылый почему-то не принял вызова, только покаянно опустил голову.
  - Дня не прошло, чтобы я об этом не думал. Да, ты прав, прав во всем: я - колдун, не воин, и хранитель из меня непутевый. Будь на моем месте ты - услышал бы раньше и перехватил мальчишку, а я не успел, не смог... не за что мне тебя ненавидеть. Я пришел не спорить, а просить мира и помощи: присмотри за моими сыновьями. Шахул прав, мне тут не место - моя песня помешает...
  - А я ничем не помогу - перебил Барс, - у меня нет твоей песни и твоей власти.
  - И не нужно. Просто будь рядом, что бы ни случилось - не бросай их в одиночестве.
  - Не брошу, - пообещал Фасхил, глядя уже в узкие щели нечеловеческих глаз. Белый зверь еще раз ткнулся мордой в его плечо и, расправив крылья, прыгнул вниз.
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"