Ермакова Мария Александровна: другие произведения.

Калейдоскоп Маши Мишиной

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 7.77*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    События, изложенные в рассказе, реальны. Имена и фамилии изменены. Все совпадения со знакомыми вам лицами носят случайный характер. Отдельная благодарность моему бриллиантовому автору Мудровой Т.А. за стихи "Как в руке моей качаются..." Внеконкурс Ночной дождь - 2011

  
   []
  
  Маша Мишина любила калейдоскоп. В огромном Детском мире ее веселым бородатым папашкой было приобретено это чудо оптики - голубая трубка, в которой складывались случайным образом, расцветали и сворачивались бутоны цвета веселых монпасье из жестяной коробки с лимончиками и апельсинчиками на бочках. Она садилась на дубовый паркет в бабушкиной комнате их огромной коммуналки в одном из арбатских переулков, прикладывала глаз к окуляру и замирала, то так то этак поворачивая трубку и любуясь образующимися неведомыми соцветиями и знаками. За стеной бабушка ругалась с соседкой Любовью Сергеевной - бывшей балериной Большого, мама разговаривала с Натальей Степанной - бывшей владелицей всего этого трехэтажного особнячка, нынче ютящейся в комнате с эркером, выходящей во двор. А веселый папашка кормил своих любимиц - десяток гюрз и одну кобру на втором, мансардном этаже, в комнате, заваленной послереволюционным и довоенным хламом.
  Волшебные цветы вспыхивали в восторженных детских глазах, острыми звездными лучами цеплялись друг за друга, словно по команде перестраивались, подчиняясь неведомому правилу Оборота.
  Звезды. Они манили ее и позже.
  
  ***
  Темные дачные ночи мерно дышали под одеялом остывающего воздуха, тонко зудели тучи комаров, поднимающихся с торфяных Северо-Восточных болот, со стороны мелиоративных канав наплывал туман и лягушачий скрип. Лежа в объятиях толстого матрасного тела и глядя в окно на одинокие огоньки в вышине, Маша дожидалась, пока бабушкин храп окрепнет, перейдет из меццо-форте в победное фортиссимо, вставала, долго и тщательно одевалась. Страшнее холода были комары. Мерзкие кровопийцы норовили проткнуть носатыми мордами несколько слоев одежды, поэтому Маша надевала в следующей последовательности: колготки, майку, футболку, брюки, еще одни - ватные, бабушкины, два свитера, телогрейку, шапку и поверх всего этого безобразия заводской черный бабушкин халат, делавший ее похожей на изрядно располневшую смерть. Тихо щелкали и звякали три дверных замка и одна цепочка. Тяжелая дверь веранды приоткрывалась, выпуская наружу - из царства ликующего храпа в царство призрачной ночной тишины. Маша обходила дом, по приставной лестнице поднималась на крышу веранды и ложилась там, отдавая восторженный детский взор, весь, без остатка, калейдоскопу чужих светил. Те вели друг с другом бесконечные молчаливые разговоры, дышали, мерцая, щупали темноту тонкими пальцами, кружились в хороводе. Сиятельный смерч вытягивал мысли через самоцветы глаз, жадно уносил в ковчеге темноты в неведомые дали, полные странных образов, пугающих картин, задумчивой пустоты, в которой порой плавало одно-единственное СЛОВО. Замерев, Маша лежала до тех пор, пока холод и комары не становились невыносимы, после чего спускалась и торопливо возвращалась на крыльцо. Дети обычно боятся темноты - она не боялась. Но пройти ночью по узкой тропинке, делившей участок на две неравные части, до калитки - не решилась бы. Видимая у дома тропинка на середине пути внезапно исчезала, словно размывалась. И Маша каждый раз задавала себе вопрос - а что там, за неведомой чертой? Казалось, пространство истаяло в чернильной темноте, явившейся ниоткуда аналогом пустоты. И туман всегда стоял там, у границы видимого мира - в Доме с фонарем фонарь погас, а задувший его ветер заигрался с дымчатыми пластами, как с привидениями, забыв о скором рассвете.
  Стоя на крыльце и холодея - не оттого, что замерзла, а от ощущения причастности к еженощному чуду исчезновения мира, она еще пару минут смотрела туда - в клубящийся туман, из которого иногда выглядывали обломанные резцы заборчика, похожая на ногу гиганта штанга линии электропередач, сумрачные кроны деревьев и кустов, густо росших по обеим сторонам улицы номер восемь их дачного поселка. Затем Маша ныряла в дверь, торопилась, словно кто-то действительно мог погнаться за ней - туман ли, темнота ли? Запирала дверь на все замки и, скинув большую часть облачения, залезала под теплое одеяло, грея дыханием закоченевшие ладони. Мгновение страха - перед тем как юркнуть в дверь, взбудораживало воображение, подстегивало. Сны, порожденные им были путаными, но яркими, пугающими, но привлекательными.
  Ясные утра дарили солнечную перспективу: тропинка сворачивалась протоптанным клубочком площадки у калитки, тогда еще новой, крашенной зеленой краской, с извечной щеколдой и замочной скважиной у жестяной, покрытой капельками росы ручки. Зелень деревьев была ярка, где-то лаяли собаки, слышался стук молотка, птичий щебет и посвист. Все пребывало на своем месте, и место находилось для всего. День босоного пробегал в нехитрых заботах, вечер был духовит и полон покоя, и Машу снова начинали манить ночь, темнота, туман. Калейдоскоп ночных превращений делал ее толстой - из худенькой, обрезал блестящим звездным ножом нить тропинки, словно рассекал поперек вену, пространство оборачивалось темнотой, пустотой, туманом. Она вновь стояла на крыльце, спеша открыть дверь и уже слыша бабушкин храп - этот ревущий страж родного мира. Дверь подалась. Маша уже шагнула одной ногой через порог, но вдруг развернулась и, сжав губы, спустилась на тропинку. Чего она желала? Упасть в пропасть неведомого в том месте, где тропинка исчезала? Коснуться подушечками пальцев невидимой грани? Или - больше - дойти до калитки, отодвинуть щеколду, потянуть мертвенно холодную ручку на себя и увидеть в волнующихся пластах белесого тумана - что?
  Гравий у нижней ступени сухо зашелестел под ногами. Дымка вилась вокруг, комариный хор неожиданно отдалился, запутался в загустевшей патокой тишине - и замолк. Шаг. Несколько. В темноте проявился забор. Некто невидимый резал маникюрными ножничками зубцы дощечек и овалы кустовых крон. У носков Машиных резиновых сапожек тропинка приказала долго жить, распавшись в тумане. Маша резко остановилась, слегка раскачиваясь - ветер в спину толкал ее сделать шаг туда, шепот захолодевшего сердца призывал бежать оттуда. На черной бумаге ночи некто невидимый наклеил аппликацией еще более черный силуэт. Плоский, полный острых углов и пугающих геометрических вывертов он раскачивался напротив - с той стороны калитки. И щеколда сама собой ползла в сторону. Вот он поворотил к Маше угрюмую морду, на которой засияли ярчайшими изумрудами огромные прозрачные глаза. Из всей его плоскости только эти глаза были объемны, выпуклы, если не выпучены. Черные острые пальцы заползли в щель, ухватились за крайнюю доску створки и широко открыли ее.
  Маша сделала шаг назад. Туман выбрасывал щупальца, пытаясь ухватить и вернуть ее на прежнюю грань, но она пятилась прочь, не отрывая глаз от тени, по-хозяйски миновавшей калитку. Клубящиеся пласты раздавались в стороны от его шагов, и каждый приближал яростный и прекрасный свет мрачных изумрудов. Маша споткнулась, обернулась и побежала в дом. Зеленые глаза глянули в душу из наполненной чернилами беседки в углу участка, миг - и их свет залил угол дома, отчего тот стал казаться поросшим мхом и лишайником. Маша птицей взлетела на крыльцо, захлопнула дверь и, путаясь в пальцах, защелкнула и повернула все замки. Тихий звук заставил ее отшатнуться и нырнуть под одеяло, накрывшись с головой и сотрясаясь - что-то острое скребло дерево с той стороны.
  "Господи!" - непослушными губами прошептала Маша. На соседней улице пропел первый петух.
  
  ***
  Серые, пока не расписанные своды, казались новыми, а не отреставрированными. Пола в церкви не было - на голую цементную стяжку положили щиты из свежеструганных досок. Кое-где они еще проглядывал янтарь древесного лона, не заляпанный грязью с обуви прихожан. Скромный иконостас стоял на возвышении, потом его сделают больше, богаче, золоченее. Странно одетая толпа полукругом заняла центральный неф - мужчины, женщины и несколько детей в ночных рубашках, футболках и сапогах на босу ногу ждали ниспослания благодати. От многочисленных сквозняков огоньки свечей в их руках бились в истерике. Низенький чернобровый поп щедро мазал лбы и руки елеем, произносил тайносовершительные слова, делая свою работу методично и размеренно.
  Маша с подругой, переминаясь с ноги на ногу от холода, терпеливо ждали своей очереди. С Аллочкой дружили с первого класса и вот, в восьмом, дружно решили креститься. Решение не было серьезно обдуманным, но не было оно и данью моде, широко шагающей по городам и весям страны, или поиском новых ощущений. Просто как-то поняли, что пришло время. И ощущение у обоих совпало. Маша, с самого детства склонная к рефлексии, все копалась в душе, все ждала - когда же благодать снизойдет, боль от несчастной первой любви отпустит и станет легко и радостно - так вроде бы должно ощущать себя на пороге благословенного мира? Но легче не становилось. Душа замерла, облачившись в покров печали, в котором искоркой блеснул скромный серебряный крестик с красным камешком, надетый на шею.
  Выходили из церкви молча. Мартовское утро было суровым, ветер промозглым - недаром зверствовали сквозняки в храме с заклеенными полиэтиленом оконными проемами. В запотевший изнутри автобус взбегали с радостью - замерзли на остановке. Автобус был пуст - не считая севших позади пожилых прихожанок, которых они видели в храме, и нескольких новообращенных. Девушки сели рядом, не глядя друг на друга. Не пришло время говорить о собственных ощущениях. Каждая осталась с ними наедине. Каждая думала о своем, и мысли, видно, были не веселы.
  - Смотри, как уставился! - раздался сзади тихий женский голос. - И чего смотрит-то так, ажно страшно!
  Маша моргнула, отвела глаза от стекла, покосилась назад. Дамы, сидевшие позади, на нее не смотрели.
  Маленькая Маша не раз видела, как отец кормит своих любимиц. Как каменеет серое тельце пищи и застывают бусинки глаз перед керамическими кольцами черной смерти. Нынче на ее глазах две взрослые толстые тетки каменели, не смея отвести взгляд от кого-то, стоявшего у дверей. Маша могла поклясться, что не видела, как этот человек садился в автобус. А еще ни одной остановки не было.
  Она медленно поднимала взгляд. Сначала в поле зрения попала рука - грубые пальцы, покрытые кожей - толстой, складчатой - такая бывает у людей, вынужденных работать на морозе; грязные, обгрызенные ногти, волосатое запястье, выглядывающее из короткого рукава телогрейки. Ткань местами была порвана или прожжена, из прорех торчала серая вата - взгляд Маши скользил выше, к острому кадыку, заросшему щетиной подбородку, сведенным судорогой губам. Она споткнулась о его взгляд, но отвернуться и сбежать в спасительную крепость было невозможно. Рисунок сложился.
  Взгляд поглотил ее, разложил на молекулы и выплюнул - не проглотив. Налитые кровью, чуждые глаза пытались, но не могли пробить ее грудную клетку, череп. Аспидные кольца ворочались, но не сжимались. Гигантские шестеренки давили алмазы, но не могли раздавить серебряную искорку с капелькой красного камня. Краем глаза она заметила, что и Аллочка уставилась на незнакомца, и лицо ее приняло испуганно-брезгливо выражение. Незнакомец, правда, на нее не смотрел. Он смотрел на Машу.
  Автобус затормозил. Двери раскрылись. Последний взгляд налитых кровью глаз, словно удар под дых - и он вышел прочь.
  Маша прижала руки к груди - что-то жгло кожу, и прильнула к оконному стеклу. Автобус двинулся. Незнакомца нигде не было.
  Придя домой, Маша обнаружила под крестом красное пятно ожога.
  
  ***
  - Ушел, - сказала Фимка, выглядывая удаляющуюся спину дежурного врача. После чего грохнула старенький чайник на плиту. - Можно чай пить. Накрываем, девочки. Ночь впереди.
  - Я спать пойду! - зевнула Люда Зимородок. - Мне с утра работается лучше. А вы опять будете полуночничать?
  - А мы любим, - сидящая на диване повзрослевшая и похорошевшая Маша лукаво блеснула глазами. - Оставайся. Мы сегодня гадать будем. В ноябрьские ночи это делать лучше всего.
  - Ну вас! - Люда поднялась со стула. - Пойду, пациентов проверю и спать. Вчера малек не засыпал никак, пришлось ему двенадцать серий про Конька-Горбунка рассказывать.
  Она запахнула халат и вышла.
  - Принесла? - тоном заговорщицы спросила доселе молчавшая Ирочка у Фимы.
  - А то! Вон, в углу, в черном пакете.
  Ирочка достала сложенный бумажный конус. Развернула, расстелила на столе - получился круг с нарисованным по длине окружности алфавитом.
  - Блюдце! - сообразила Фимка.
  На старом общественном блюдце с голубой каемкой и отбитым краешком фломастером нарисовали стрелку. Разлили чефирный чай по кружкам, расселись по кругу. В сестринскую заглянула Люда.
  - Спят все. В пятой капельница через час где-то кончится.
  - Где сегодня кемарим-то? - украдкой зевнула Ирочка.
  - В тринадцатой. Там пусто.
  - Ну, спокойных тебе снов. В три разбудим.
  - Страшно мне чего-то! - в противоположность словам щеки Ирочки взволнованно цвели румянцем, а глазенки блестели, как у мышки, увидевшей целую голову сыра.
  - Да ерунда все это! - махнула рукой Фимка. - Вот увидите, белиберду напишет ваше блюдце, а не имя суженого! Кого вызывать-то будем?
  - Пушкина! - хихикнула Ирочка. - Алексан Сергеич - это наше все!
  Маша молчала. Мерцала глазами с дивана, словно абиссинская кошка.
  Попили чаю, не отрывая глаз от белого круга. В окно его отражением глядела крутобокая луна. Дружно оставили чашки, положили похолодевшие от волнения пальцы на блюдечный ободок.
  - Я читала где-то или мне кто говорил - не помню, - вдруг сказала Маша, - что в больницах духов вызывать даже лучше, чем на кладбищах...
  - Чегой-то? - Фима подняла черные брови.
  - Страдания людей их приманивают. В могиле уже никто не страдает...
  - Фу! - воскликнула Ирочка, ежась. Но рук от блюдца не убрала. - Давайте уже о хорошем!
  - Давайте! - покладисто согласилась Маша. - Фима, зови!
  - Дух великого русского писателя Александра Сергеевича Пушкина - явись! - загробным голосом произнесла Фима.
  Ирочка не сдержалась - фыркнула.
  - Фим, ты зачем говоришь про "великого" и "русского" - он и так знает!
  - Из уважения! - не моргнув глазом, ответила Фима. - Не мешай!
  Она еще дважды повторила обращение и закончила:
  - Если ты среди нас - явись, движением блюдца покажи нам, что ты с нами!
  Все напряженно смотрели на блюдце. И вдруг оно резко дернулось влево.
  Ирочка взвизгнула и отняла руки. Фима с Машей переглянулись.
  - Как меня зовут? - спросила Фима.
  Блюдце, покрутившись на столе, нарисованной стрелкой указало - Ф-И-М-А.
  Ирочка, глубоко вздохнув, вернула пальцы на место.
  - А как меня зовут? - волнуясь, спросила она.
  К-У-С... - вывело блюдце и остановилось.
  - Как меня зовут! - потребовала Ирочка и расстроенно добавила. - И правда, белиберду пишет...
  Блюдце резво задвигалось.
  К-У-С-Е-Ч-К-А - хором прочитали Фима с Машей и взглянули на Иру. Та сидела пунцовая и молчала.
  - Колись, давай! - потребовала Фима. - Знакомое имечко?
  Ирочка упрямо сжала губы. Но под требовательными взглядами подруг сдалась и сказала, покраснев еще сильнее.
  - Меня так мой зовет, когда мы... это...
  - Трахаетесь... Понятно! - отрубила черствая Фима. - А значит, не врет нам Алексан Сергеич!
  И, обрадовавшись, девушки засыпали духа разнообразными вопросами: будет ли в их жизни настоящая любовь, а если уже есть - когда свадьба и детей сколько, и со свекровью уживутся ли, и когда конец света.
  На последний вопрос блюдце не ответило, написав абракадабру, и вообще остановилось.
  - Слушайте! - вспомнила Ирочка. - У нас недавно деньги пропали. Сумма небольшая - тумбочку со Славиком хотели купить новую под телевизор. Но неприятно, что перед этим друзья в гости приходили. И думать вроде ни на кого не хочется, а денег-то нет!
  - Сама, небось, переложила куда - и забыла! - констатировала Фима.
  - Ничего я не забыла! - обиделась Ирочка. - Я вот сейчас спрошу у него!
  Спросила.
  Блюдце дернулось, замерло, словно задумалось и пошло выписывать буквы...
  Маша давно уже за разговором не следила. Что-то смущало ее в Луне, настойчиво заглядывающей в окно. Пятна ли на рябом лике были не на своем месте? Сами рябины казались дырами в сыре, играли с воображением, складывались в геометрически неправильный коллаж, двигались, менялись местами, цепляли друг друга выступами, распадались и вновь собирались в теневые картинки...
  - Че... - читала вслух Фима - Ирочка была слишком взволнована.
  Лампы мигнули и потускнели. В комнате сразу стало сумеречно. Лишь красный свет струился из окна, словно текла вязкая река.
  - ...Бо...
  Дымящаяся река! Маша моргнула. Что-то давило на виски, сжимало плечи, дышало в затылок...
  - ...Тарь! - ахнула Ирочка. - Володька Чеботарев! Славик его Чеботарем зовет!
  В комнате становилось все темнее. Багровое свечение Луны плескалось от стены к стене. Круг на столе казался блюдом, залитым...
  Луна была кровавой!
  - Уберите руки! - неожиданно закричала Маша.
  Испуганные девушки отдернули пальцы, а впечатлительная Иришка выскочила из-за стола и метнулась в коридор.
  Еще мгновение Маше давило на виски, потом лампы мигнули, и снова все стало как прежде. К ее удивлению, Луны в окне не было.
  - Ты чего? - Ира опасливо заглядывала в сестринскую. - Совсем?
  - Не Пушкин это был... - тихо сказала Маша. - Простите, девочки, я сама напугалась.
  Фима покачала головой.
  - Иди-ка ты, подруга, спать! Я вот теперь до утра не усну!
  - И я! - пискнула Ирочка. - Давай, Фима, по палатам пройдемся и покурим. Меня трясет всю. Маш, пойдешь?
  Маша покачала головой.
  - Я, наверное, действительно спать.
  Она умылась, достала из своего шкафчика подушку и одеяло, тихонько зашла в пустую палату, где на одной из двух кроватей спала Люда, и улеглась, устало вытянувшись. На грани сна и яви ей привиделось, что некто склоняется над кроватью, нависнув над ней, отчего снова заломило виски, сжало плечи. Горячим сухим дыханием обдало лицо. Рисунок совпал. Маша вскрикнула и проснулась. Сменщицы разбудили их с Людой в три часа ночи.
  
  ***
  Жутковато было только в первые мгновения. Она спустила ноги в бездну и устроилась на краю крыши многоэтажки, поставив рядом бутылку и положив пачку сигарет. Ветер нехотя толкнул ноги, и она поболтала ими, то ли успокаивая себя, то ли распаляя. Охота не имела конца, охота длилась до скончания века. Век же был конечен. Жизнь Маши Мишиной подошла к концу. Она зябко обхватила себя за плечи. Взгляд пошел гулять по утреннему городу, еще пустому, холодному, кажущемуся мертворожденным. Блестели черные артерии улиц, умытые слезами поливальных машин, белые и серые фаланги зданий были брошены неведомой рукой с неба и выстроены злой волей в стены бесконечного жестокого лабиринта. Красные капельки светофоров сигналили отказ в милости.
  - Как в руке моей качаются... С разновесами весы... С каждым жребий свой случается: Жизнь невиданной красы..., - прошептала Маша и щедро отхлебнула из узкого горлышка.
  Дыхание перехватило. Слезы обожгли глаза. Маша зло и сильно укусила себя за запястье, болью изгоняя жалость. Она все решила. Запретила себе себя жалеть. Запретила думать, что все могло бы быть по-другому. Но человеческая, неистребимая жалость лезла наружу через слезные протоки. Раз запрещалось жалеть себя - можно было пожалеть город. И правда - как-то он будет без нее? Без ее шагов, смеха, голоса? Небо - как отважиться обнимать Землю без ее взгляда? Ветер...
  - Смерть за благо человечества, Грех и подвиг, ад и рай - Все вы - ангелы и демоны, Только форму выбирай.
  Маша четко осознавала, что зашла в тупик. Неважно, какие события привели ее на край крыши, важно - куда она собиралась двинуться отсюда. Ветер в спину ветер толкал ее сделать шаг туда, шепот захолодевшего сердца призывал бежать оттуда.
  - Ангел - крылья как из облака. Благолепная стезя: Жаль, что с радужного облика Своротить уже нельзя.
  Она отхлебнула еще, взяла пачку и потрясла над бездной. Белые черточки сигарет, вращаясь, ушли в полет. Возможно, это - зенит их существования. Горизонт же, за который они падали, был черен.
  Негнущимися пальцами Маша сняла с шеи потускневшую цепочку с крестиком и опустила в пачку из-под сигарет. И положила рядом.
  Когда Маши Мишиной не станет - охота продолжится. Она питается человеческой кровью, и покуда будет жив последний человек - соизволит собирать жертвы непреклонно, неумолимо, вкрадчиво.
  - Но уж если станешь демоном, На меня не подиви: Для отродья и исчадия Нет вражды - и нет любви.
  Дома - небо - ветер - белые штрихи - картонный прямоугольник по правую руку - змеиное горло бутылки слева - умоляющий взгляд справа - усмехающийся - слева. Картинка сложилась.
  Устроить персональный конец света легко. НАДО ПРОСТО ЗАКРЫТЬ ГЛАЗА.
  
(C) Мария А. Ермакова

Оценка: 7.77*5  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 1"(Боевая фантастика) Н.Любимка "Пятый факультет"(Боевое фэнтези) Д.Винтер "Постфинем: Чёрная Эпидемия"(Постапокалипсис) Э.Черс "Идеальная пара"(Антиутопия) Н.Жарова "Выжить в Антарктиде"(Научная фантастика) Ф.Вудворт "Замуж второй раз, или Ещё посмотрим, кто из нас попал!"(Любовное фэнтези) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) A.Opsokopolos "В ярости (в шоке-2)"(ЛитРПГ) В.Старский ""Темная Академия" Трансформация 4"(ЛитРПГ) М.Топоров "Однажды в Вавилоне"(Киберпанк)
Хиты на ProdaMan.ru Офсайд. Часть 2. Алекс ДОфисные записки. КьязаПроклятье княжества Райохан, или Чужая невеста. ИрунаСлепой Страж (книга 3). Нидейла НэльтеТитул не помеха. Сезон 2. Возвращение домой. Olie-Шторм моей любви. Елена РейнКоролева теней. Сезон первый: Двойная звезда. Арнаутова ДанаПодари мне чешуйку. Гаврилова АннаЧудовище Карнохельма. Суржевская Марина \ Эфф ИрМалышка. Варвара Федченко
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"