# Дела семейные

Галина Липатова

Дела семейные


Возвращаться обратно в казармы паладинского корпуса после трех недель отпуска было как-то странно. По крайней мере такое ощущение было у паладина Оливио. Вроде бы все тут по-прежнему, ничего не изменилось, разве что потолки в казарменных спальнях заново побелены, а в мыльне железные умывальники и ванны свежепокрашены, причем в тот же унылый мутно-зеленый цвет, что и всегда. А вроде бы и что-то не так.

Этим ощущением Оливио и поделился с Робертино. Тот кивнул:

- Те же чувства, один в один. Но у меня и когда я домой приехал, было ощущение, что попал в новое, почти незнакомое место. Наверное, так всегда, когда уезжаешь довольно надолго, а потом возвращаешься. Кстати о возвращении... отпуск какой-то короткий у нас, тебе не кажется?

- Кажется, - грустно проворчал Оливио. - Ну что это такое - три недели. Ни туда, ни сюда. Вот хоть бы месяц давали, что ли...

Отпуск они провели просто замечательно, если не считать нескольких приключений, но и те пошли им скорее на пользу. К тому же Оливио нашел свою кузину, Луису Альбино, и она теперь жила в замке графов Сальваро, под заботливым крылом доньи Маргариты, матери Робертино.

У самого же Робертино отпуск немного омрачился последними днями. Ну, как - омрачился. Скорее это было из разряда неожиданных вещей, к которым пока не знаешь, как относиться.

В один из дней последней недели отпуска Марио как раз доделывал его портрет, так что всю первую половину дня Робертино провел в его студии, позируя в парадном мундире. К обеду решил не переодеваться - в этот день в Кесталье праздновали Сбор Винограда, местный праздник урожая, посвященный Матери, и предполагался праздничный обед, на который должна была собраться вся семья, и, конечно, гости и домочадцы тоже - в лице Оливио, Луисы и Розиты, новоиспеченной конкубины Марио. К домочадцам относились также мэтр Хоакин и мэтресса Клара, учительница Хайме и детей Хосе, а также начальник графских оруженосцев и секретарь.

Пока Марио дописывал, по студии шатался и Оливио, тоже одетый в мундир ради праздника. Сюда он пришел просто за компанию, от скуки, и теперь ходил по большому круглому помещению и копался в наваленных кучами набросках и эскизах, рассматривал их. Марио не возражал - он вообще очень самокритично относился к своим художествам, и потому его совсем не беспокоило, что кто-то разглядывает его неудавшиеся картины. А теперь тут еще вдоль стены с окнами были составлены все портреты семейства Сальваро, вставленные в одинаковые рамы и блестящие новым лаком - Марио решил, раз уж он сегодня заканчивает портрет Робертино, то вечером уже вывесить в галерее все сразу. Оливио, оставив эскизы, подошел к ряду портретов. Ряд начинался с прабабушки Сальваро, самой старшей из семьи. Вдовствующей донье Сальваро было без малого девяносто лет, она безвыездно жила в своем маленьком поместье в Вальдефлорес, и чтобы ее написать, Марио там провел всю весну. Оливио с уважением рассматривал портрет старой доньи, до сих пор сохранившей ясный разум (недавно Робертино взял его с собой, когда ездил навестить прабабку, и Оливио удивился, обнаружив, что старушка, хоть и не ходит почти, зато очень хорошо соображает и помнит много интересного). После прабабки шел портрет самого дона Сальваро - ведь здесь были только портреты, написанные Марио, а дед и бабка Сальваро умерли еще до его рождения - от морового поветрия, прокатившегося по стране тридцать пять лет назад. Это была какая-то новая зараза, и маги с лекарями оказались перед ней бессильны, так что мор выкосил четверть населения, не разбирая, знатные то были или простонародье. Так что деда и бабку все дети графа знали только по портретам. Эти портреты висели в графском кабинете, написанные в полный рост. Покойная графиня Сальваро имела невысокий рост и синие глаза, ведь она была кьянталусской аристократкой, а для них такая внешность дело обычное. Но синие глаза достались ее потомкам не только от нее - такие же были и у графа Сальваро. Родовая черта, идущая из древних времен, и автор портретов постарался подчеркнуть ее, сделав графские глаза слишком уж ярко-синими и довольно-таки огромными - настолько, что можно было подумать, будто у Сальваро в предках затесались какие-нибудь альвы или сиды, хотя, насколько было известно самим Сальваро, это было не так. Марио постарался, изображая отца, скопировать стиль того художника, который изобразил деда и бабку, но вышло не так, как он хотел, и он потом переделывал уже в собственной манере. Сам он был недоволен результатом, но Оливио и Робертино в один голос говорили, что получилось отлично. Дон Роберто Луис Сальваро на портрете выглядел очень внушительно, строго и при этом доброжелательно. Портрет доньи Маргариты Сальваро получился каким-то совсем домашним, не парадным, хотя на нем она была в строгом платье кестальской графини, черном с белыми кружевами воротника и манжет, и гербом на груди. Может быть, потому, что Марио нарисовал ее не на фоне родового знамени, как отца и прабабку, а на фоне открытого окна, за которым виднелось море с островами Кольяри. Портреты остальных членов семьи он уже писал как ему хотелось. Так, Хосе и Кармина на парном портрете были изображены очень официально, а вот Алисия и Хайме - нет, а Доминико и Леа вообще в саду, с игрушками и цветами. Себя Марио изобразил как есть - в испачканном краской кафтане, за мольбертом. Так что по-настоящему парадных портретов было только четыре - прабабки, дона Сальваро, Хосе с Карминой и почти дописанный портрет Робертино.

Марио наконец отложил кисть и сказал:

- Ну, закончил, слава Мастеру. Роберто, можешь посмотреть.

Паладин сошел с ковра, на котором позировал, потянулся и подошел к портрету. С другой стороны подошел Оливио. Марио, бросив кисть в горшок с растворителем, сказал:

- Только руками не касайтесь, еще лак не высох.

- Так я что, тебе позировал, а ты всего лишь лаком мазал? - возмутился Робертино.

Марио смутился:

- Ну-у... в общем, да, но я чуть-чуть кое-где кое-что подправил! А для этого мне натура была нужна!

Робертино только кулак ему показал, и наконец посмотрел на портрет. Хмыкнул:

- А мне нравится. Даже очень.

- Да, хороший портрет, - сказал Оливио. - И зря ты не захотел шляпу парадную надеть, было бы еще лучше.

- Как, ты что, позировал мне не при полном параде? - воскликнул Марио, вытирая руки от краски.

Робертино вздохнул:

- Ну... понимаешь, эта шляпа все равно мне не идет. У меня в ней нос кажется слишком длинным, что ли. Так что это только к лучшему.

- А, ладно. Действительно, и так получилось хорошо, и ради какой-то шляпы я перерисовывать не буду. Может, пойдем уже обедать? - сказал Марио, уже отчистивший руки и сменивший кафтан с рабочего на праздничный. Правда, на штанах у него кое-где оставались следы лака и краски, но Робертино ему не стал говорить.

Они спустились из студии, и на площадке галереи, ведущей из южного крыла, столкнулись с семейством Хосе в полном составе.

- О, Марио, ты говорил, сегодня наконец наши портреты покажешь?

- Да, все готово, рамы еще вчера привезли, - Марио заметил, что краску с рук смыл не до конца, и теперь сосредоточенно пытался содрать ее с ногтей. - Так что да. Потом, правда, прабабушкин надо будет отвезти ей показать... или копию сделаю, так даже лучше.

Маленькому Доминико портреты были неинтересны, как и все эти разговоры. Он увидел, что дядя Роберто и сеньор Оливио снова в своих красивых красных с золотом мундирах, а дядя Роберто - еще и с мечом. Он было дернулся попробовать меч отстегнуть самому, но рядом была мать, и при ней вести себя неподобающим образом он постеснялся. Потому Доминико сказал решительно:

- Дядя Роберто!!! А можно твой меч потрогать? - и посмотрел на дядю огромными синими глазами.

Робертино улыбнулся:

- Конечно, можно.

Он отстегнул меч с перевязи и протянул рукоятью вперед. Доминико ухватился за нее обеими руками, но не удержал, и ножны концом глухо стукнули об пол.

- Тяжелый! А достать можно?

- Ну попробуй, - усмехнулся паладин.

Ножны сидели плотно, и чтобы вынуть из них меч, надо было отжать защелку. Так-то паладины, когда стояли на карауле или вообще шли на дело, защелку отжимали, конечно, сразу. Но вообще любой паладин мог очень быстро выхватить меч, даже если защелка была зажата - просто дело тренировки, одно движение пальца - и все. Надо только знать, как именно это делать. Поэтому у Доминико, конечно, ничего не получилось.

- А почему не получается?

Хосе засмеялся:

- Это потому, сынок, что ты плохо ешь и не хочешь гимнастикой заниматься.

Доминико надулся и попытался вынуть меч еще раз. Леа не выдержала - она-то уже увидела защелку и догадалась, что дело в ней - и протянула руку:

- А дай я попробую. Я-то ем хорошо, по утрам бегаю и все остальные упражнения делаю.

Брат недовольно протянул ей меч, едва его удерживая на весу. Леа взялась за рукоять, приподняла его, нащупала защелку и, немного повозившись, отжала. Взялась за ножны левой рукой и потянула.

И вдруг замерла, огромными глазами глядя на выгравированный на клинке под самой крестовиной акант.

Робертино и Оливио увидели, как загорелись белым линии аканта, а затем засияли и руны на крестовине. А руки Леа замерцали.

- О, Дева... - пробормотал изумленный Робертино и шагнул к племяннице, не зная, что и делать. - Леа!!!

Но она не слышала, смотрела как зачарованная. Робертино решительно взял меч из ее рук, задвинул ножны и пристегнул на перевязь. Леа подняла к лицу руки и с удивлением разглядывала голубоватое мерцание вокруг ладоней.

- Как... странно, - прошептала она. - Это огонь?

Она сжала ладонь и разжала, мерцание сместилось в центр, и теперь там горел косматый голубой шар чистой маны. Оливио посмотрел на Хосе, Кармину и Марио с Доминико и понял, что теперь и они это видят.

- О боги... - всхлипнула Кармина. - Леа!

У Леа на глазах выступили слезы:

- Я не знаю, что делать... оно прибывает!!!

Оливио прошептал:

- Она коснулась источника маны... и не может от него оторваться.

Робертино схватил Леа за руку, вбирая растущий бело-голубой шар:

- Леа!!! Попробуй сбросить, представь, что ты руки в фонтан опустила. И вынимай, стряхивай, как от воды!

- Я не могу... мне больно! - девочка закатила глаза, и в них тоже появилось синее сияние. Робертино развернулся к открытому окну галереи и сбросил туда отобранную ману простым силовым ударом. За окном гулко бахнуло. Оливио подскочил к девочке и тоже взял ее за руку, делая то же самое:

- Если ты не сможешь оторваться от источника, весь замок рухнет!

Доминико куда-то исчез, Кармина заломила руки, а Хосе подбежал к ним:

- Что нам делать?

- Вы ничего не сможете сделать, - Робертино сбросил еще одну порцию маны в окно. - У нее открылся магический дар, и она сразу коснулась нашего источника. И теперь не может сама оторваться! Мы попробуем ей помочь, но сами не знаем, хватит ли у нас сил. Надо мэтра Хоакина найти.

Кармина растолкала их, схватила Леа и прижала к себе. Аура маны охватила их обеих, волосы Кармины, аккуратно зачесанные и скрепленные лентами, расплелись и теперь плавали вокруг головы в потоках чистой маны.

- Леа, Леа!!! Слышишь меня?

Леа не отвечала. Оливио схватил ее за руки, продолжая оттягивать ману, а Робертино выдернул меч из ножен и быстро начертил на полу круг, пытаясь разорвать поток.

Хосе побежал к лестнице, но навстречу ему уже бежал Доминико, а за ним поспешал, подобрав длинную мантию, мэтр Хоакин.

Робертино как раз закончил круг и вонзил меч в пол, разрывая поток. Леа громко вскрикнула, когда ее оторвало от источника. Однако все равно она успела забрать очень много маны. Оливио уже трижды сбрасывал, когда до них наконец добежал Хоакин, плетя на ходу какое-то заклинание. Оно накрыло Леа и Кармину, и они без сознания повалились на руки Хосе и Оливио. Робертино, тяжело дыша, смог наконец отпустить зажатый им поток силы, и выдернул меч из паркета, вложил в ножны. Скинул ману, затем вместе с Оливио они выдернули из Леа все, что еще оставалось, и опять сбросили за окно.

Мэтр Хоакин снова сплел какое-то заклинание, и Кармина очнулась.

- О боги... как это случилось, что это было? Это ты сделал? - она остановила гневный взгляд на Робертино, но он спокойно ответил:

- У Леа проснулся дар к магии. Когда она коснулась моего меча. Если бы не это, дар проснулся бы позже. Но проснулся бы все равно, раз уж он есть.

Хоакин кивнул:

- Это верно. Возможно, до пробуждения уже недолго оставалось.

- Но вы... почему вы этого не замечали? - с укоризной спросил его Хосе.

Мэтр, проводя пальцами по голове Леа, ответил:

- Пока дар спит, его невозможно заметить. По крайней мере нам, магам. Да и паладины же тоже не замечали, пока Леа не дотронулась до клинка. Паладинский меч - это ведь не просто заточенная сталь. Это сложный инструмент, для работы с магией в том числе. Вот и сработало... вот так.

Кармина с тревогой посмотрела на дочь, все еще лежащую без сознания на коленях у Оливио:

- И... что будет теперь?

- Ей придется учиться магии, - сказал Робертино. - И стать магом. Вы же знаете, сестра, что другой судьбы у Леа теперь нет. Это невозможно скрыть, хотя я знаю - вы захотите. Но поверьте - не стоит. Ради блага Леа в первую очередь.

Хосе положил руку ему на плечо:

- Спасибо, что помог с этим справиться. Как я понимаю, это могло случиться в любой день... и мы бы не смогли ей помочь сразу.

- Да. Благодаря сеньорам паладинам удалось оборвать поток маны до того, как Леа натворила бед, - Хоакин поколдовал над ней, и Леа пришла в себя.

- Что я наделала? - прошептала она.

Доминико, до этого молча стоявший в отдалении и испуганно за всем наблюдавший, подбежал к ней:

- Ты теперь колдунья!

- Да, действительно, - Леа посмотрела на свои руки и улыбнулась:

- Так я теперь могу колдовать, да? Ух ты!

Кармина заплакала. Хосе обнял ее:

- Не надо, Кармина, не стоит плакать. Такова судьба, ну что тут поделать.

- Мама, так я же теперь буду магом! - воскликнула Леа, вскакивая и размахивая руками. - Я же теперь столько всего смогу!

- Сначала надо учиться, - сказал мэтр Хоакин. - Леа... сначала я буду тебя учить, а потом ты поедешь в столицу, в академию, и продолжишь учиться там.

- И за что нас так покарали боги, - плакала Кармина. - Моя дочь - маг...

И плакала она до самого того момента, как об этом узнали граф и графиня. Их новость не огорчила, хоть и не обрадовала.

Граф сказал, что раз уж судьба такая, то чего плакать теперь. Хорошо хоть Леа не надо в подмастерья идти или за государственный кошт учиться, а значит, она может остаться свободно практикующим магом. Робертино счел нужным поправить - это если только у нее не к боевой магии дар. Тогда Леа придется служить короне. Графиня на это сказала, что о таком еще рано говорить. И вообще надо за обед приниматься. А потом видно будет.

Вообще матушка Робертино всегда отличалась здравым смыслом, который говорил ей: не стоит переживать о чем-то прежде времени. Так что все последовали ее примеру, и даже Кармина успокоилась. А сама Леа вообще, похоже, только обрадовалась.

Вспомнив обо всем этом, Робертино вздохнул и сказал:

- Да, отпуск был что надо, вот только... Не ожидал я, что моя племянница окажется магом. И ты заметил, какая сила?

Оливио поежился:

- Да до сих пор, как вспомню - страшновато становится. Быть ей боевым магом, не иначе.

- Матушка и Кармина расстроятся, если она боевой окажется... Пусть уж лучше чем другим займется, да и мне как-то спокойнее будет. Хотя, конечно, она по характеру не из тех, кто будет сидеть тихонько и не искать приключений. Может, если станет боевым магом, так тягу к приключениям в полезное русло направит... Кто знает, в общем, как оно будет... - Робертино выдвинул из-под кровати свой сундук, достал старое обмундирование и отложил в сторону.

Оливио тоже принялся копаться в своем сундуке.

Они оба приехали раньше остальных на два дня, и в спальне никого не было, кроме них. Паладинам даже странно было - они уже в казарме, а впереди целых два дня безделья. Товарищи в основном завтра к вечеру поприезжают, а полноценные занятия и служба вообще только послезавтра начнутся. Оливио и Робертино приехали раньше из-за того, что Робертино должен был успеть застать одного из своих профессоров до того, как тот уедет в отпуск, и взять у него кучу заданий аж до Ночи Духов, то есть больше чем на месяц. Так-то бы они конечно не стали пренебрегать почти двумя днями отпуска!

- Насчет амуниции бы озаботиться... К Аваро надо сходить. Нам после отпуска положены новые мундиры, - сказал Оливио, рассматривая позапрошлогодний мундир и пытаясь понять, можно ли его еще носить или уже стыдно. С деньгами у него было туговато, он перебивался только жалованьем младшего паладина, поэтому по возможности амуницию старался держать в порядке, чтобы не тратиться лишний раз. Позволить себе заказать полное дополнительное обмундирование он мог, конечно, но уж больно недешево это стоило, за полный комплект надо было выложить больше половины месячного жалованья, так что Оливио запасной мундир раз в год шил, а в основном тратился на белье, чулки и сапоги (главным образом на их ремонт). Хорошо хоть парадная форма требовалось нечасто, и поэтому уже третий год он пользовался одним и тем же парадным мундиром, за что попал в любимчики у скупердяя интенданта. Но на этот год и его надо было бы получить новый - плечи уж больно раздались из-за постоянных тренировок, и парадный мундир стал немного тесноват.

Оливио приложил к себе парадные штаны и задумался. Штаны выглядели вполне пристойно, ведь он редко их надевал.

- Хм... Робертино, отвернись, пожалуйста, я штаны примерю.

Робертино послушно отвернулся и занялся осмотром своего паладинского имущества. Парадный мундир был в полном порядке, обычный в общем-то тоже, к тому же в сундуке лежал полный комплект ни разу не надетого запасного обмундирования, пошитого незадолго до отпуска, и еще один такой же почти новый. И было полно белья и прочих мелочей. И Робертино решил, что новый мундир ему и не нужен. Пожалуй, заменить только берет, сапоги и перчатки будет достаточно, и позапрошлогодний сдать, все равно он маловат стал и девать его некуда. Ну и тренировочные штаны, фуфайку и башмаки. Это изнашивалось быстрее всего.

По правилам паладины не обязаны были сдавать старое обмундирование, чтобы получить у интенданта новое. Старое можно было и не приносить, а просто прийти за новым, если только, конечно, уже прошел год. Многие, кто умел аккуратно обращаться с одеждой, этим пользовались, надевая старый мундир тогда, когда предстояло заниматься чем-нибудь вроде изведения пикси-чернушек на чердаках или изгнания колдокрыс. К сожалению, поэкономить таким же образом на парадном мундире (по крайней мере его верхней части) не получалось. Слишком он дорого стоил, и новый выдавали только в обмен на старый. Вот штаны парадные можно было оставлять, на что Оливио и надеялся.

- Посмотри, может, можно их еще носить? - попросил Оливио.

Робертино обернулся. Оливио повернулся туда-сюда, показывая парадные штаны.

- Да вроде бы сидят как положено, - сказал Робертино. - Если только ничего не будешь класть в карманы.

Оливио тут же сунул в карманы платок и потертый кошелек. И штаны моментально натянулись в самых неприличных местах. Он вздохнул:

- Ну вот, я так надеялся, что хоть штаны можно оставить, были бы запасные... Совсем плохо, да?

Его товарищ кивнул. Оливио махнул рукой:

- А, ладно, черт с ними. Все равно в них даже тренироваться нельзя, тесноваты. Еще лопнут на заднице в самый неподходящий момент...

Он взял самый старый мундир и надел. Повел плечами, вытянул руки вперед, поднял вверх. Вздохнул:

- Тесно. М-м-м... в общем-то, если не застегивать полностью, до Новолетия я его еще смогу поносить. Всё экономия, какая-никакая. Если под мышками и на боках чуток выпустить швы, то ничего, никто ведь и не заметит... Да и со штанами тоже можно попробовать что-то придумать. Хотя бы галуны с них спорю, что ли.

Оливио снял мундир, сложил его и оставил на кровати - чтоб вечером заняться швейными работами. За то время, что он провел в корпусе, научился многим неаристократическим занятиям, например, чинить и чистить одежду, чистить обувь, штопать чулки и даже самому себя стричь.

Робертино тоже отложил в сторону самый старый мундир, тренировочную одежду и покрутил в руках башмаки. Он, в отличие от приятеля, имел возможность заказывать себе все, что надо, и не один комплект, но по природной аккуратности и воспитанной с детства практичности старался обходиться малым.

- Эх, башмаки жалко. Совсем сносились. А к новым пока привыкнешь, так кровавые мозоли натрешь... Слушай, давай сейчас к Аваро, а потом пойдем в город, да закажем что надо. Рубашки, панталоны с чулками, башмаки тренировочные и сапоги запасные... сапожник ведь по личной мерке шьет, а не как казенные - по размерной болванке.

Оливио вздохнул, задумался, прикидывая, сколько у него денег, потом кивнул:

- Ну, белье точно придется заказать, а башмаки... я, пожалуй, если Аваро без возврата старых новые выдаст, эти сапожнику в ремонт отдам. У них только подметки протерлись, а так-то вроде еще держатся. И сапоги запасные тоже закажу. Обычный мундир Аваро мне все равно должен новый выдать. А парадный сдам, он на мне едва сходится... - Оливио аккуратно сложил в сундук все, кроме парадного мундира и прохудившихся тренировочных башмаков.

Они сгребли старые вещи и отправились вниз, в полуподвальный этаж, где находилось царство интенданта. Предстояло не меньше часа выслушивать поучения Аваро о том, как рачительно должен паладин относиться к обмундированию, которое ему за королевский счет полагается. И это при том, что и Робертино, и Оливио у интенданта числились любимчиками за аккуратность и экономность.

Франческо Аваро, как назло, на складе пребывал в полном одиночестве, и явно скучал. Так что возможности развеяться, устроив младшим паладинам лекцию об экономии, он только обрадовался. И Оливио с Робертино провели бы там не меньше двух часов, но боги над ними сжалились, послав кадетов Карло и Джулио. Едва увидев их в дверях с охапками тряпья, в которое они умудрились превратить кадетские мундиры, Аваро хищно потер руки, прервал лекцию и раскрыл свою книгу:

- Та-ак... Роберто Сальваро... ага, вот твои размерчики. Как раз перед отпуском мерки снимали. Надеюсь, ты за отпуск не наел себе пузо на домашних харчах? - тощий интендант смерил Робертино взглядом своих совиных глаз. Ни на какое пузо, естественно, у младшего паладина даже намека не было.

- Значит, тебе полагаются полный повседневный мундир, берет, белье, тренировочный костюм с башмаками, сапоги и перчатки.

- Да мундир мне не нужен, - пожал плечами Робертино. - Еще прошлогодний остался. В полном порядке.

- Нужен, не нужен - а получить изволь, потому как положен! - припечатал Аваро, одним глазом кося на кадетов Карло и Джулио, и паладины поняли, что им неслыханно повезло.

- Воля ваша, сеньор Аваро, - сказал Робертино, кладя на стол сверток своего старого барахла.

Аваро обернулся к Оливио:

- Альбино? Гм, гм... а что это ты мне принес?

- Парадный мундир, сеньор Аваро, - ровным голосом сказал Оливио, очень стараясь не хихикать. И положил на стол сверток. - Маловат в плечах стал, к сожалению. А то носил бы и носил...

Интендант развернул мундир Оливио и рассмотрел:

- Такой мундир хороший, галуны даже не потускнели. И вдруг - маловат. Что ж, Альбино, ты так-то? Не следишь за собой?

- Виноват, сеньор Аваро. Тренируюсь слишком много, наверное, - старательно давя хихиканье, ответил Оливио. И краем глаза увидел, как стремительно киснут лица кадетов.

Развернув книгу, Аваро по списку нашел в ней Оливио:

- Хм... та-ак... Альбино, значит. Ну, распишись вот тут за парадный мундир, повседневный мундир, два набора белья... тренировочный костюм... А что у тебя с башмаками, перчатками и сапогами? Только не говори, что не нужно. Нужно! Сапог тебе нужно точно две пары... И перчаток тоже... Ага, оба расписались? Отлично. Сейчас все выдам.

И Аваро исчез за дверью склада.

Робертино и Оливио переглянулись и опять едва удержались от смеха. Вместо этого повернулись к кадетам. Полюбовавшись на их бледные лица, Оливио без всяких эмоций спросил:

- Что такое? Вы - и вдруг у Аваро? Вам же все родня покупает.

Карло опустил голову. Джулио всхлипнул:

- Матушка сказала, что ей надоело каждый месяц моего портного оплачивать. Сказала, что она даже в юные годы столько на свои наряды не тратила... А отец вообще выпорол.

Робертино поднял бровь удивленно:

- Что? Твой отец тебя выпорол? Я не ослышался?

Джулио снова всхлипнул.

- Надо же. Маркиз Пекорини, известный снисходительностью к выходкам своих деток, выпорол своего совершеннолетнего сына. Что ты натворил, хотел бы я знать...

Кадет прошептал:

- Ему матушка счета показала... Я ведь еще и в карты проигрался. Ну и... всякое другое.

Оливио приложил руку ко лбу, а Робертино покачал головой:

- Знаешь, Джулио, вот смотрю я на тебя и думаю о том, что, пожалуй, монастырь со строгим уставом для тебя - самое подходящее место. Хотя бы на месяц.

Джулио зарыдал, утирая слезы охапкой тряпья. Карло тоже всхлипнул:

- Меня тоже бабушка обругала... и сказала, что больше денег не да-а-аст... и запретила с Джулио водиться...

- Домина Джотти - очень умная женщина, - сказал Робертино. - И очень терпеливая, почти целый год терпела. Святая Хелена Страстотерпица и то меньше терпела...

Тут как раз вернулся Аваро с двумя очень внушительными свертками и выложил их перед Робертино и Оливио:

- Получите. Все по вашим размерам.

- Благодарю, сеньор Аваро, - Робертино забрал свой сверток. - До свиданья!

Оливио тоже поблагодарил интенданта и поспешил выскочить из его каморки вслед за Робертино. И не успела за ними захлопнуться дверь, как они услышали громкий, пронзительный голос интенданта, интересующийся у кадетов, из какой задницы те вытащили вот это вот жуткое тряпье, которое они зачем-то посмели ему показать.

В казарме, раскладывая полученное в сундуке, Оливио сказал:

- А все-таки и от придурка Джулио есть польза. Если б не он, мы бы там часа два проторчали, а потом еще и потратились у портного.

- Это уж точно, - Робертино завернул в холщовый мешок новые сапоги и башмаки. - Но я все равно к сапожнику пойду, чтоб обмял мне обувь как следует. А то на первой же тренировке кровавые мозоли натру.

- Я с тобой, - Оливио сделал то же самое. - А вообще, конечно, нам очень повезло. Надо будет потом все-таки для Джулио что-нибудь хорошее сделать. Позаниматься с ним, что ли, дополнительно. Хоть и дурак, а все же кадет.

- Да пожалуй что, - согласился Робертино. - Надо будет им заняться. Угроза попасть в монастырь его, похоже, таки заставила за ум взяться, но чтобы он к Новолетию остальных догнал, его надо хорошо натаскивать. И гонять безжалостно помимо обычных тренировок... где б только время мне на это найти. Сейчас пока каникулы, но после Ночи Духов занятия в университете начнутся, света белого тогда не взвижу. В этом году у меня практики будет много...

Паладины покинули казармы, даже не отмечаясь у привратника - ибо все еще были в отпуске, и их отпускные свидетельства еще действовали. Так что до позднего вечера они имели полное право пробыть в городе.

Пообедав в траттории и занеся обувь сапожнику, они разошлись. Робертино пошел в университет, а затем собирался наведаться в книжную лавку при мажеской академии - ему предстояло купить книг и прочего для Леа, для чего мэтр Хоакин выдал ему длинный список. Потом он должен был отволочь еще все это на станцию королевской магопочты, для чего отец выдал ему доверенность с поручением, чтоб Робертино не пришлось долго объяснять, что да зачем он посылает, да еще и платить бешеные деньги - аж двести реалов. Оливио же пошел в любимую кофейню "Матушка Бона", выпить чашечку кофе по-плайясольски. Сапожник обещал сделать за два часа, так что это время хотелось провести с удовольствием.

В кофейне, как обычно, было уютно, пахло кофе и свежей выпечкой, и любимый столик Оливио, в самом дальнем уголке, был свободен. Поздоровавшись с хозяйкой, он прошел туда, сел, положив берет на стол, и взял из стопки на полке свежий печатный листок "Зеркала". В этой кофейне бывали люди с хорошим вкусом, и потому хозяйка не выписывала совсем уж желтых изданий вроде "Базарного сплетника". Даже в сортире тут висел на крючке сборник полезных советов, а не популярный в этом качестве среди горожан "Базарный сплетник" (который его издатель специально с дырочкой в уголку выпускал). "Зеркало" обычно печатало всякие светские и культурные новости, хотя, на взгляд Оливио, желтизной от него тоже попахивало - к примеру, в этом листке любили обсасывать скандальные события из жизни титулованных особ. Впрочем, горожане и вообще простой люд всегда были падки на перчинку, особенно если она касалась знати.

Хозяйка сама принесла паладину подносик с угощением:

- Снова рада вас видеть, сеньор Оливио! - она поставила на столик поднос и начала составлять с него чашку с кофе, блюдце с печеньем и креманку с десертом. - Вот, новинку начала готовить, плайясольский тирамису. Попробуйте, так ли сделано, как надо. И напоминаю, дорогой - вам всегда здесь бесплатно!

- О, спасибо, сеньора Бона, давненько не ел тирамису, - обрадовался паладин. Знаменитый десерт его родины по-настоящему умели готовить только сами плайясольцы, но как назло все приличные столичные заведения плайясольской кухни были младшему паладину не очень-то по карману, так что бывал он там редко. А в неприличные он ходить брезговал, опасаясь за свое здоровье - особенно после того, как Робертино по собственному почину и с одобрения капитана устроил всем паладинам краткую лекцию с картинками о кишечных паразитах и всякой заразе, какую так легко подцепить в дешевых жральнях. Все тогда очень впечатлились и резко перестали ходить в заведения сомнительного качества.

Оливио погрузил ложку в пышный десерт, щедро зачерпнул и отправил в рот.

- М-м-м... вкусно, очень хорошо, - похвалил, причем без лукавства. Десерт и впрямь был хорош, разве что сыр для него взяли не совсем того сорта, какой был нужен, но это уже мелочи.

Хозяйка обрадовалась:

- Ага, значит, получилось. Ну, угощайтесь к вашему удовольствию, сеньор. Я вам вовек благодарна, что вы тех тварей в моей кладовке извели. А то от них такой убыток был, да и страшные же они, ужас просто!

И она ушла обслуживать других посетителей. Оливио, попивая кофе, неторопливо расправлялся с десертом. Да, ради того, чтоб иметь здесь чашку кофе, стоило в свое время попотеть, изгоняя колдокрыс и запечатывая для них помещение. Хозяйке он тогда не сказал, что именно сделал с колдокрысами. А дело было просто: как понял паладин, этих тварей ей подкинул сосед по улице, владелец пекарни через два дома, где тоже подавали кофе. Но, видимо, кофе у него был так себе, и народ, покупая у пекаря выпечку, кофе пить шел к сеньоре Боне. Так что обзавидовавшийся пекарь купил у какого-то не очень чистого на руку студента-алхимика клетку с колдокрысами, да и выпустил их у окошка кладовки кофейни. Оливио учуял дорожку до того места, где колдокрысы были перед тем, как оказались в кладовке кофейни, и всех колдокрыс изловил и загнал в большой мешок, а потом этот мешок вытряхнул в подвальное окошко пекарни. После он узнал, что пекарь долго пытался заставить студента-алхимика колдокрыс вывести, но тот, естественно, бесплатно это делать отказывался. Пекарь ему заплатил, но у студента ничего не вышло. И пекарю пришлось писать заявление в секретариат паладинского корпуса. Колдокрыс изводить отправили тогда паладина Анхеля (когда тот вернулся после месяца покаяния в монастыре и был вынужден в качестве дополнительного покаяния отрабатывать такие задания), он долго маялся, а в итоге просто их поубивал, громко и зрелищно. Пекарь, наверное, долго потом отмывал свой подвал. А душком колдокрысиным оттуда пованивало до сих пор, Оливио это чуял, когда мимо проходил.

Доев десерт, Оливио заодно и листок долистал до предпоследней страницы. Перевернул ее и замер, увидев заголовок: "Скандал в благородном семействе: дон Вальяверде обвинил супругу в измене".

Отпил кофе и задумался. Вообще-то ему уже давно было все равно, что там и как в семействе Вальяверде. Обида на отца и его предательство приугасла, но простить его Оливио не мог до сих пор. Когда он сбежал из дома и вступил в корпус, думал, что папаша оставит его в покое, но не тут-то было. Спустя два месяца после побега из гардемаринской школы, а затем и из Кастель Вальяверде отец его таки нашел, хотя Оливио, вступая в корпус, записался там под фамилией матери. Конечно, старшие паладины знали, из какой семьи происходит Оливио, но только капитану было известно в подробностях, почему вдруг старший сын Вальяверде захотел стать паладином. В общем, каким-то образом дон Вальяверде Оливио нашел, явился в столицу, начал требовать, чтоб Оливио из корпуса выгнали, потому как пошел он туда против отцовской воли. Дело дошло до короля. Капитан Каброни привел кадета Оливио к его величеству. Тот спросил только, сколько Оливио лет, а узнав, что тот совершеннолетний, велел не беспокоиться: по закону, дон Вальяверде уже не имел над ним никакой власти, и Оливио мог поступать как ему угодно. А графу Вальяверде его величество даже аудиенции не соизволил дать, просто приказал секретарю отписать графу, чтоб больше тот не смел беспокоить короля ни по каким вопросам, разве что вдруг захочет в государственной измене покаяться. Обозлившийся дон Вальяверде таки сумел встретиться с самим Оливио и устроил безобразнейший скандал с проклятиями, попыткой избить непокорного сына (помешал прибежавший на шум Джудо Манзони, наставник Оливио) и отречением от него с запретом носить фамилию Вальяверде. На что Оливио ответил, что он и сам этого не желает, и что фамилия его матери куда достойнее. Дона Вальяверде чуть удар не хватил, и Манзони его настойчиво, решительно и невежливо выставил (просто взял за шиворот и вынес на улицу, вообще-то). У Оливио после этого была тихая, но страшная истерика: он почти беззвучно и без слез рыдал, чуть не задыхаясь, и Манзони сначала отнес его в мыльню, где молча раздел, облил холодной водой, растер жестким полотенцем, а потом завернул в банный халат и отнес в кадетскую спальню, где Оливио был тогда один (потому что вступил в корпус в неурочное время, ведь кадетов обычно принимали раз в два, а то и в три года), уложил в кровать, накрыл одеялами и часа два просидел рядом, рассказывая забавные байки из паладинской жизни, пока Оливио окончательно не успокоился. Так и не спросил, что случилось и почему, и потом больше никогда никак не напоминал об этом, за что Оливио был ему безмерно благодарен.

А через месяц после этого Оливио прочел в "Фартальском Вестнике" официальное объявление о собственной смерти. Дон Вальяверде заявлял, что его сын Оливио отправился в море на ялике в одиночку удить рыбу, и погиб во внезапно налетевшем шторме, что тело не найдено и что для Оливио Вальяверде в фамильном склепе сооружен кенотаф. И это самого Оливио очень расстроило тогда. А сейчас, когда он об этом думал, то испытывал только облегчение: по крайней мере теперь его не связывают никакие обязательства перед доном Вальяверде. Чужой человек.

И Оливио вернулся к статейке о скандале. В общем-то, ничего особенного там не было, да и сам Оливио, еще когда жил в Кастель Вальяверде, имел смутные подозрения, которые, судя по статейке, оказались вполне обоснованными. Его мачеха, графиня Вальяверде, испытывала более чем родственные чувства к своему кузену, члену Королевской Академии Художеств. И то, что граф Вальяверде их застукал в очень пикантной ситуации, Оливио не удивило. Он пожал плечами, даже не испытывая никакого злорадства, закрыл листок и допил кофе. Посмотрел на часы над стойкой. Еще больше часа оставалось до времени, назначенного сапожником. Оливио выглянул в окно. Погода стояла хорошая, и он решил, что неплохо будет просто побродить по городу. Редко когда такая возможность выпадает, так отчего бы и не воспользоваться. Он поблагодарил хозяйку и покинул кофейню.

Бродя по улицам, он вдруг поймал себя на том, что все-таки думает об отце и вспоминает четырехлетней давности скандал с отречением. В голове крутилась отцовская фраза, брошенная им тогда в гневе и безрассудстве, и оттого, видимо, вполне искренняя: "Ну и носи тогда фамилию своей шлюхи-матери, ты только на нее и имеешь право!". Не значит ли это, что отец подозревал мать в измене? И считал его бастардом? Но тогда почему он так хотел вернуть Оливио и заставить его жить по своей указке? Все это было непонятно и неприятно. Оливио совсем не хотелось в этом копаться и выяснять подробности. И он подумал: ну может и бастард. Теперь-то какая разница? Он паладин, а среди паладинов таких полно, и никого это не волнует. Не искать же сейчас настоящего отца (если, конечно, он действительно бастард, мало ли что папаше в голову взбрело, ляпнуть-то можно что угодно). Папаша мог иметь такие подозрения хотя бы потому, что Оливио был сильно похож на мать, в нем не было ничего, напоминавшего бы дона Вальяверде. Насколько сам Оливио знал своего папашу, этого для него было вполне достаточно, чтоб навыдумывать и женину измену, и много чего другого. И даже может быть, что и мачеха не изменяла, а папаша просто очень хотел найти какое-то "доказательство" предполагаемой измены - и нашел.

Оливио поднял голову и огляделся. Задумавшись, он где-то свернул не туда и оказался в припортовом квартале, среди рядов старых пакгаузов. Здесь было пустынно, только позади него плелась парочка каких-то пьяниц. За складами слышался шум речного порта, и оттуда несло целым букетом запахов, в которых главенствовали деготь, рыба разной степени свежести, ну и, конечно, сточные воды. Место тут считалось нехорошим, так что Оливио решил, что надо бы отсюда уходить. Не то чтобы он боялся, просто ему здесь не нравилось. Да и без меча было как-то неуютно. Оливио прибавил ходу, чтобы побыстрее пройти эту улочку, и подумал о том, что вообще-то младшим паладинам устав не запрещает в город выходить при мече. Просто обычно никто его с собой не берет, идя пить кофе или там покупать белье - да и зачем. В приличных кварталах никому и в голову не придет напасть на паладина (себе дороже выйдет). Да и в неприличных тоже таких отчаянных немного водилось. Так что вооружен он сейчас был только коротким, в фут длиною, уставным баселардом. Конечно, баселард в умелых руках - страшное оружие, но, в отличие от паладинского меча, баселард младшего паладина ╛- все-таки просто заточенная сталь. Само собой, против уличных бандитов отлично сгодится и простая заточенная сталь, без магических насечек и священных символов. Но почему-то эта мысль Оливио никак не ободрила. На всякий случай он, конечно, отжал защелку на ножнах и положил руку на рукоять баселарда.

Пьяницы позади почему-то тоже прибавили ходу. Может, и им стало неуютно?

А сточными водами завоняло еще сильнее. Оливио принюхался и вдруг понял, что дело не только в сточных водах. В густом потоке обычного запаха канализации затерялась струйка мертвотной вони, характерной для магии крови. Вот почему его так беспокоит, что он без меча!

Паладин снова оглянулся. Пьяницы подгребли еще ближе, и... вонища шла именно от них.

"Вот засада! Неужто на магов крови нарвался?" - с отчаяньем подумал младший паладин. В отпуске ему случилось иметь дело с ведьмами крови, угнездившимися в монастыре Кантабьехо. Но, во-первых, тогда он был не один, а с Робертино, во-вторых, при мече и подготовившимся, и в-третьих, ему тогда все равно крепко досталось. А тут... Оливио стало страшно, и он постарался этот страх запинать поглубже. В конце концов, может, это все случайно, и эти маги тут по своим делам, и если он побыстрее отсюда уйдет, то ничего и не будет.

Но как только он это подумал, как почувствовал, что ему словно между лопаток шилом ткнули. Именно так он чуял направленную на него боевую магию, ощущение было отлично знакомо по практическим занятиям. Так что Оливио отработанным движением выхватил правой рукой баселард, подняв его в верхнюю левую четверть, прикрывая клинком лицо, развернулся, чуть пригнувшись, и выставил левую ладонь навстречу атакующему заклинанию, призывая "щит веры". На занятиях Оливио отлично разбивал боевые заклятия, даже если их кастовали в полную силу. Мэтр Джироламо, старый боевой маг, гонял молодых паладинов просто беспощадно, и ему явно доставляло удовольствие обрывать смертельные заклятия в самый последний момент, чтобы паладины, не сумевшие их сбить сами, сполна ощутили страх смерти. Однако ему ни разу не пришлось проделывать это с Оливио, отчего тот ходил в числе любимых учеников сурового мэтра вместе с Робертино, Жоаном и Бласко.

Сверкнула сталь баселарда, засиял золотой акант на плече, и заклятие рассыпалось яркой вспышкой, на миг закрывшей от паладина напавших на него "пьяниц", а в следующее мгновение в левую ладонь словно впилась здоровенная оса. От боли Оливио вскрикнул, покачнулся. Брызнула кровь, он посмотрел на руку и с негодованием увидел короткий тонкий болт от "ублюдка" - маленького одноручного арбалета, излюбленного оружия городских бандитов, убийц и прочей подлой швали. "Ублюдочный" болт пробил ладонь насквозь, но, видимо, крупных сосудов чудом не задел, так что крови было не так и много, как паладину показалось сначала.

Обозлившись, Оливио прыгнул вперед, к "пьяницам". И выругался, почувствовав, как рвутся в паху тесные штаны. Это обозлило его еще сильнее.

Один из пьяниц отбежал в сторону, похоже, пытаясь скрыться в большом пакгаузе заброшенного вида. Второй, с "ублюдком", тоже оказался магом и сейчас, опустив правую руку с арбалетом, левой крутил какой-то каст. Оливио не стал разбираться, какой, а просто махнул баселардом перед собой, разрубая поток маны, идущий от магика, и раненой рукой хватанул ману, выдергивая ее.

Маны оказалось много, напавший был силен. Оливио не мог удержать столько маны, и тут же сбросил силовым ударом ему под ноги, магика сбило с ног и отбросило на добрых пятнадцать футов назад.

Спину снова укололо, Оливио тут же вспомнил про второго и развернулся к пакгаузу.

И столкнулся с ним взглядом. В нос ударило вонью, и паладин вдруг почувствовал, как темная, жуткая сила обрушивается на него, прижимает к земле. Он попытался призвать круг света, но не успел: левую руку обожгло холодом, и холод этот докатился до сердца. Оливио показалось, что из него через рану словно жилы выдергивают, и он закричал от этой адской боли. В глазах потемнело, сознание помутилось, он упал на колени.

Словно сквозь мутную воду, он видел, как к нему подбегает стрелок с палкой, окованной железом, замахивается и метит в голову. Оливио сам не понял, как, но успел увернуться от удара и рубануть баселардом наискось, по ногам "стрелка". В лицо брызнула кровь, "стрелок" сам заорал и отшатнулся. Паладин, из последних сил преодолевая муть и тяжесть, начал читать первую же молитву, что пришла в голову. Немного прояснилось, и он сумел подняться на ноги, развернуться к тому, второму.

И узнал его.

Это был не кто иной, как мэтр Дамьен Роспини, которому не далее как месяца три назад Оливио крепко вломил по просьбе одной дамы. За дело вломил, но магик тогда очень обиделся и грозился отомстить. Вот, видимо, и настал час мести.

- Ах ты ж сволочь... - прошипел Оливио, чувствуя, как в сердце разгорается ярость и волна ее жара смывает оцепенение, идущее от раненой руки.

Он развернул баселард клинком назад и в резком замахе саданул навершием в челюсть Роспини, и тут же увел руку вниз, норовя полоснуть по горлу или хотя бы попасть острием в плечо. Прием, которому его научил Манзони, отлично сработал: пытаясь уберечься от острой стали, магик прервал заклятие и отшатнулся, а удар в челюсть сбил его сосредоточение.

Второй между тем успел очухаться, и бросился на паладина, атакуя "Метелью". Магию крови он не применял, может быть потому, что сам не был магом крови. Уже легче. Оливио разбил поток леденящего воздуха со снегом, ударив по нему баселардом. В удар он вложил бурлящую в сердце ярость, и простой клинок оттого сработал не хуже паладинского меча. "Метель" рассыпалась, Оливио, пользуясь замешательством мага, прыгнул к нему, снова выдернул ману (на сей раз ее было немного, видимо, магик не успел еще восстановиться) и отвесил ему в челюсть точно так же, как до того Роспини. От обратного хода клинка этот магик увернуться не сумел и получил длинную резаную рану плеча.

Зажимая рану, магик отскочил от паладина и, судя по всему, решил, что с него хватит, потому как, хромая на обе ноги, побежал прочь. Но Роспини рявкнул:

- Куда, трус долбанный!!! Я тебя не отпускал!

Вонища резко усилилась. Оливио увидел, как от Роспини протянулась быстрая черная дымная змея, впилась в спину убегающего магика, прилипла к раненому плечу и тут же налилась алым. Магик страшно закричал, выгнулся совершенно неестественно и рухнул, словно мешок тряпья. Из его рта, носа и ран вырвались кровавые брызги, поднялись над его телом алым облаком. Черная дымная змея быстро всосала эту кровь и метнулась обратно к Роспини, обвилась вокруг него и лопнула. Снова брызнула во все стороны кровь, Оливио даже почувствовал на лице горячие капли, и его чуть не стошнило.

Вокруг Роспини закрутился алый вихрь.

Все это случилось почти мгновенно, и паладин даже толком понять не успел, что, собственно, это было. Ему только и хватило времени, чтоб призвать круг света.

Белая вспышка на несколько мгновений сбила алый вихрь, но магик был очень силен, и Оливио пришлось призвать круг второй раз. На сей раз вспышка была слабее, да и сам паладин чувствовал, что силы его оставляют. Левая рука совсем онемела, и из нее опять словно тянули жилы.

Роспини рассмеялся:

- Что, сучий потрох, думал - меня можно безнаказанно оскорбить? А я еще за этот заказ браться не хотел... Такая удача - и тебе ввалить, и денег заработать. Ты, дрянь красномундирная, до последней минуты меня помнить будешь... жаль, что недолго.

Оливио уже почти ничего не соображал - так его придавил алый вихрь. Все, на чем он сосредоточился сейчас - как бы не потерять остатки сознания. Эх, если бы при нем был его меч! Ясность разума тогда сохранять было бы намного легче. В прошлый раз, когда Оливио встретился с кровавыми ведьмами, его только физически накрыло, а сознание им помутить не удалось.

Как сбросить заклятие, подавляющее волю и разум? Он, конечно, знал способы - но они подразумевали, что такое заклятие сотворено классической или фейской магией. Но противостоять магии крови, настоящей, злой и беспощадной, его еще не учили. Особенно если при себе нет меча... Собственно, в этом году как раз и должны были начать их обучать храмовническим умениям, одним из наиболее сложных в паладинском ремесле.

Неужели он, Оливио, вот так вот по-глупому погибнет в неполных двадцать три года? Погибнет, когда только-только наконец начал снова получать от жизни радость? А главное - позволит победить вот этому вот гаду? Ну уж нет!

И паладин почувствовал, как из его ярости и гнева рождается какая-то совершенно невероятная для него прежде сила: белая, очищающая, идущая из глубин души. И он освободил ее.

Бабахнуло так, что стены соседнего ветхого пакгауза не выдержали. Трухлявые брусья треснули, просели, ворота сорвало с петель, и передняя часть пакгауза рухнула с грохотом и треском.

Алый вихрь исчез, магика сбило с ног, и он треснулся спиной о стену противоположного склада.

Оливио поднялся на ноги, проморгался, сгоняя остатки наваждения. Ощущал себя опустошенным, но по крайней мере давящая на сознание муть исчезла полностью. Он посмотрел на левую руку, всю залитую кровью, поморщился и резко отломил оперение болта, выдернул его из ладони. Двумя пальцами правой, в которой еще был зажат баселард, полез в карман и вынул платок, намотал на левую. Зубами затянул узел, и только потом, все еще не пряча клинок, пошел к поверженному магику. Тот как раз уже пришел в себя, возил ногами по земле, пытаясь встать. Удар, видимо, ушиб ему позвоночник, потому что движения его были какие-то дерганые, неловкие. Оливио остановился в двух шагах, поднял баселард так, чтоб его острие было направлено магу прямо в лицо:

- Что ты там нес насчет заказов и моих последних минут?

Маг сплюнул кровью, сузил глаза:

- От любопытства кошка сдохла, ублюдок. Тебе так и так конец, даже если меня убьешь.

- А ты подал мне хорошую идею, - Оливио замахнулся, но магик тут же телепортировался, и баселард воткнулся в деревянный брус стены пакгауза.

Паладин непристойно выругался, выдернул клинок и сунул его в ножны. Огляделся. Улица по-прежнему была пустынна, но это пока. На грохот развалившегося склада сейчас сюда точно кто-нибудь прибежит, так что пора отсюда уходить.

Тем более что Оливио чувствовал накатывающую на него дурноту и слабость.

"Устал. Вымотался, прямо сказать", - подумал он. Отряхнул мундир как мог, утер лицо и быстро пошел прочь.

Дурнота не проходила, более того - усиливалась. Идти становилось труднее, его начало шатать. Встречные горожане косились на него - кто с любопытством, кто с осуждением. Видимо, он был похож на пьяного. Оливио было плевать, что о нем думают окружающие, хотелось только одного - добраться до казарм, упасть на свою кровать и отлежаться.

Упал он раньше - сразу за порогом спальни младших паладинов, прямо под ноги Робертино.

Робертино кинул на лавку пачку медицинских брошюр и два мешка с обувью, которую забрал у сапожника (не дождавшись друга, забрал и его обувь, и поспешил в казармы, подгоняемый невнятным, но каким-то очень неприятным беспокойством), подхватил Оливио и потащил его в свою лекарскую каморку.

- Что с тобой стряслось? - он уложил его на лавку, зажег светошарик и раскрыл ящик с инструментами.

Оливио едва нашел силы, чтоб ответить:

- Маги крови...

- Что?!

- Напали, - Оливио вяло махнул раненой рукой. Ему стало еще хуже, теперь помимо дурноты его били попеременно то озноб, то жар. - Помнишь, я одному магику вломил? Так это он... поквитаться захотел...

Робертино быстро помыл руки, размотал платок на руке друга и присвистнул, увидев рану:

- Болт от "ублюдка"?

Оливио только кивнул. Робертино осторожно ввел в рану зонд:

- Хвала богам, кости, жилы и крупные сосуды целы. Повезло... Но мне не нравится твой вид. Ты какой-то слишком бледный.

Паладин-лекарь взял другой инструмент - тонкий серебряный стержень с октаэдрическим кристаллом на конце, и приложил ко лбу товарища. Кристалл почти сразу покраснел, и Робертино покачал головой:

- Да у тебя жар. И сильный...

Отложив кристалл, он взял еще одну вещь - тоже зонд, но тонкий и костяной, и осторожно ввел в рану. Вынул, внимательно рассмотрел:

- Вроде чисто. Я уж было подумал, что на болте был яд, но нет. Кость единорога чистая... Но жар... не нравится мне это. Выглядит как заражение крови, но чтобы так быстро... да и рана без всяких признаков.

Он понюхал рану и скривился, быстро обработал ее, наложил повязку, сунул Оливио под голову маленькую подушку, набитую конским волосом:

- Вот что, ты тут побудь и никуда не пытайся идти, я сейчас побегу, найду мэтра Ассенцо.

И Робертино выскочил в коридор, чтобы тут же столкнуться с Манзони. Старший паладин придержал его за плечо могучей хваткой:

- Куда так рвешься? Минутку удели, мне перцовый пластырь нужен. Что-то поясницу потянул, ноет как зараза.

- Сеньор Джудо, не до пластыря. Поищите в ящике с синей крышкой сами, мне мэтра Ассенцо найти надо. Оливио, сдается мне, под каким-то заклятием крови.

Манзони окинул его быстрым взглядом, увидел крайнюю обеспокоенность младшего паладина и развернул его к каморке обратно:

- Ну, давай показывай.

Робертино вспомнил, что Манзони до того, как стать придворным паладином, был храмовником и к тому же умел кое-какие сидские штучки, и решил, что хуже не будет, если старший паладин посмотрит, что с Оливио.

Манзони, едва увидев безвольно лежащего на лавке Оливио, аж в лице переменился. Потянул носом, сморщился:

- Вот дерьмо... А ну, живо, перевязь сними с него, задери одежду до горла. Штаны и ремень тоже расстегни, чтоб живот был голый.

Робертино послушался. Оливио, обычно очень нервно относящийся к чужим прикосновениям без его согласия, даже никак не отреагировал, только прерывисто и тяжело дышал, хотя вроде бы был в сознании.

Пока младший паладин расстегивал на Оливио ремень и снимал перевязь с баселардом, Джудо отстегнул с перевязи свой меч и отложил в сторону, а из кармана извлек маленький ножичек с костяной рукояткой и в таких же ножнах.

- Так, теперь отойди чуток... - Манзони сам подошел к Оливио и опустился у лавки на колени. Широко раскрытой ладонью провел над его лицом, почти касаясь его. Оливио всхлипнул, вздрогнул и открыл глаза:

- Сеньор Джудо... я...

- Молчи, парень. Сейчас попробую тебя вытащить, - Манзони положил ладонь на его грудь, под ямочкой ключиц, и, сильно нажимая, провел вниз, почти до самого лобка. Робертино тут же почувствовал движение сил, разных сил: и мистические силы Матери и Девы, и какая-то странная магия, ему прежде незнакомая, но сильно отдающая фейским духом. Не бестолковая и сумбурная, как у низших фейри, с которыми ему прежде приходилось иметь дело, не светлая мягкая сила тилвит-тегов, какая была у Марионеллы, не манящая темная страсть высших альвов и сидов, а что-то другое, завораживающее, пугающее и могучее, но не злое, вовсе нет.

Оливио задрожал, стуча зубами. За ладонью Манзони на его коже проступила алая полоса. Старший паладин покачал головой:

- Плохо дело. Но поправимо. Придется потерпеть, будет охренительно больно, но не помрешь, не будь я Джудо Манзони. А ты, Сальваро, пока намешай ему что-нибудь силы восстановить. И мне заодно, только без спирта. И бутылку пустую найди или там банку. С крышкой.

Робертино послушно принялся возиться со склянками, не отрывая взгляда от происходящего.

Манзони вынул из футляра маленький ножик с серебряным клинком, проколол себе безымянный палец. Хорошо так ткнул, кровь выступила сразу и потекла по пальцу к ладони. Паладин коснулся этим пальцем живота Оливио и медленно нарисовал кровью три сидских руны, вписывая одну в другую. Насколько Робертино сумел разглядеть, руны были те же, какие входили в очищающие знаки и знаки призыва. Последовательность и способ начертания тоже имели значение, но вот какое - он уже понять не смог. Да и зачем.

Кровавый узор начал светиться и становиться серебристым, и Робертино вспомнил, что в мире фейри, как говорят, кровь сидов - серебряная. Красной она становится в мире людей. И тут же он почувствовал, что Завеса, скрывающая мир фейри от мира людей, здесь вдруг стала очень тонкой, как паутинный шелк. Джудо Манзони затеял опасное дело, и Робертино только на то и надеялся, что старший паладин, да еще и бывший храмовник, знает, что делает.

А Манзони, закончив рисовать кровавый узор, острием ножика сделал неглубокий надрез в два с небольшим дюйма длиною на коже Оливио прямо под этим узором. Младший паладин зашелся в беззвучном крике, затрясся весь мелкой дрожью. Манзони раскрыл ладонь над узором, прижал ее к коже, а затем медленно начал поднимать ее. За ладонью потянулись серебристые ниточки быстро застывающей крови, а потом - черные нити, и в каморке невыносимо завоняло. Манзони подождал, пока серебро сменится черным полностью, а затем резко сжал руку в кулак и рванул. Вот теперь-то Оливио заорал так, словно из него кишки вырвали.

- Давай банку, живо, - скомандовал Манзони, держа в сжатом кулаке что-то омерзительное, черное и безмерно вонючее. Робертино тут же подставил банку из-под мази от ушибов. Манзони сдавил кулак, комкая черную гадость, и ловко закинул ее в банку, схватил крышку и тут же завинтил:

- Хорошая банка, с железной крышкой. То, что надо.

И он поставил банку под лавку, осмотрел свою руку и сунул проколотый палец в рот. Робертино почувствовал, что вся магия ушла, и что Завеса снова прочна, как и раньше. Он посмотрел на Оливио: тот выглядел уже существенно лучше, бледный, конечно, но уже без красных пятен и без испарины. Робертино взял щипцы, тампон и настойку, вытер ему кровь с груди и живота, тремя стежками зашил надрез и закрепил пластырем повязку. Оливио сел, опираясь спиной о стену, и принялся застегивать штаны и заправлять рубашку дрожащими руками:

- Спасибо вам, сеньор Джудо...

Старший паладин поднялся на ноги:

- Ну не мог же я тебя помирать оставить. Ассенцо бы не успел такое мощное проклятие крови снять... То, что ты сюда дополз - уже чудо. Хороший у тебя оберег, Оливио, - и он кончиком пальца коснулся золотого колечка-сережки в правом ухе своего ученика. - Материна ведь серьга?

Оливио кивнул. Манзони привесил меч на перевязь:

- Материнская любовь - самая сильная защитная магия, какую я только встречал... Так, Сальваро, где там наши зелья?

Робертино протянул ему стакан с мутной смесью разных настоек, и такой же - Оливио. Манзони понюхал с отвращением и выпил залпом. Оливио проглотил свою дозу даже не поморщившись. Робертино достал из кармана коробочку с дымными палочками и молча предложил паладинам. Те взяли, и все трое дружно запыхали дымком.

После двух затяжек паладин Манзони сказал:

- Вижу, любопытство вас прямо пожирает.

Оба младших паладина молча кивнули. Они, конечно, знали, что Джудо Манзони - паладин особенный. Сид на четверть, он имел послабление в обете целомудрия, дозволенное именно по причине его сидской крови. Ему разрешалось вступать в близость с женщинами (потому что для него это было жизненной необходимостью и давало особенную защиту от любой магии, в том числе и фейской, и кровавой), но зато в остальном его обеты были куда жестче, чем даже у храмовников. Манзони, к примеру, вообще не пил никакого алкоголя, даже пива, не играл на деньги, трижды в неделю проводил по ночам молитвенные бдения с покаяниями и дважды в неделю ходил на исповедь, и еще что-то по мелочи. А еще он был посвященным Матери, а не Девы - редкий случай для паладина.

- Мой дед, да упокоят боги его душу, кузнецом в Ингарии был, - Джудо пыхнул дымком. - Угораздило его влюбиться в сиду, причем по-настоящему. Без всякого с ее стороны колдовства. Так бывает. Вот он за ней и ушел в мир фейри, и десять лет под холмами прожил, ковал для сидов клинки из серебра и бронзы. Но потом тоска по родной земле его умаяла, и он удрал, прихватив с собой дочку, которую ему та сида родила. Но сами знаете - кто в мире фейри пожил, ел там и пил - тот в мире людей уже не жилец. Еле дед дотянул до матушкина совершеннолетия. А ей пришлось стать инквизиторкой, потому как матушка моя - наполовину кровавая сида.

Паладины переглянулись. О такой подробности относительно Манзони они не то что не знали - даже не догадывались. Хотя, конечно, если бы дали себе труд поразмыслить на тему, почему вдруг четверть-сид сделался в свое время не просто паладином, а храмовником, и почему у него такие обеты особенные, и почему он посвящен Матери, а не Деве, как обычные паладины, то, может, и додумались бы. Кровавые сиды в мире фейри стояли особняком. Их там побаивались не то что низшие фейри, но даже сиды из других кланов. Магия крови - единственный вид магии людей, который может причинять вред фейри, да еще вот мистические способности паладинов и инквизиторов. А кровавые сиды - единственные, кто этой магией может заниматься сам. И занимается. Темными фейри они не считаются, а насчет того, стоит или нет отнести их к благим фейри, фейриведы спорят уже не одно столетие. Что можно сказать совершенно точно, так это то, что кровавые сиды не причиняют людям вреда, если только сами люди не пытаются как-то их подчинить, обидеть или унизить. А еще кровавые сиды не меньше других высших фейри любят плотские утехи с людьми, это дает им особую силу и возможность надолго задерживаться в мире людей, который им больше по нраву, чем их родина под холмами. Их очень мало, и считается большой удачей встретиться с кровавым сидом и провести с ним (или с ней) ночь... но большим несчастьем - влюбиться. А детей от таких связей церковники обычно стараются выявлять и за ними приглядывать, определяя их либо в монастыри, либо в паладины, либо в Инквизицию - не только для того, чтоб они были под присмотром, но и ради их особенных способностей.

- Обеты у нее были вроде моих, и сначала все было ничего, но то ли она что-то нарушила, то ли просто зов крови ее матери был сильнее... Почувствовала, что не сможет жить среди людей. Сначала она попыталась удержаться здесь, забеременев. Но все равно, когда я родился, она помаялась-помаялась да и ушла в мир фейри. Сначала не насовсем, часто приходила, заботилась обо мне, учила многому, оберег особенный дала, - Джудо коснулся груди. Младшие паладины, которым доводилось видеть его на тренировочном плацу раздетым до пояса, знали, что в том месте у него на коже нанесен замысловатый узор, складывающийся в изображение то ли бабочки, то ли цветка. Думали, просто какая-то клановая татуировка, как принято в провинции Ингарии, откуда он родом, а оказывается - сидский защитный знак.

Манзони сбил пепел с палочки в мусорное ведро и продолжил:

- А потом и насовсем, когда я подрос и она убедилась, что я все-таки больше человек, чем сид. Мне тогда четырнадцать было, и я при храме рос. Ну а когда мне шестнадцать стукнуло, мои воспитатели и разъяснили, что с моим наследием мне только в паладины и остается. Для обычного мага способностей нет, не магией же крови заниматься. То есть, конечно, вот это вот, что я только что проделал, и есть сидская магия крови, но мне от Инквизиции на это разрешение выдано. Со своей - можно. А с чужой - в случае совсем уж крайней надобности тоже дозволено. Вот и пользуюсь помаленьку, когда для дела надо, и для снятия кровавых проклятий тоже, - Манзони снова пыхнул дымком. - Такие дела. Надеюсь, вы понимаете, что трепаться обо всем этом все равно не следует?

- Не идиоты, понимаем, - Робертино вздохнул. - Сеньор Джудо, а что теперь-то? Нельзя же все это так оставить.

- Само собой, нельзя, - кивнул старший паладин и слегка призадумался.

Оливио пощупал через рубашку свеженькую повязку и сказал:

- Делать-то что-то надо, и срочно. А то еще сбежит эта сволочь... Может, в Инквизицию сообщим?

- Вот еще, сами справимся, - поморщился Манзони. - Дело ведь чести мундира касается, причем тут Инквизиция? Значит, так. Сидите здесь, а я сейчас пойду Кавалли найду. Где-то он тут шлялся... Потом Оливио нам все расскажет в подробностях, и мы и решим, что делать дальше будем.

- А Кавалли зачем? - полюбопытствовал Робертино.

Манзони погасил дымную палочку и остаток положил на стол:

- А затем, что он сейчас свободен, а для нашего дела два паладина с Правом Наказания нужны.

И ушел.

Робертино молча снял с полочки бутылку с кальвадосом, замаскированную под скипидарную растирку (чтобы дураки вроде Джулио и Карло не соблазнились отхлебнуть), налил в свой стакан, подумал и налил Оливио тоже.

- Выпей. Вреда, я думаю, не будет, - протянул товарищу стакан.

Оливио с благодарностью взял кальвадос и отхлебнул. Сморщился, чихнул:

- Кестальская граппа лучше.

- Это точно, - согласился Робертино. - Я из дома вообще-то пару бутылок прихватил, но не успел сюда перенести. Да и замаскировать их еще надо будет. Ну и денек...

- И он еще не кончился, - Оливио допил кальвадос и поставил стакан на стол. - Если Джудо заговорил о Праве Наказания, то, думаю, они с Кавалли пойдут ловить этого гада Роспини. Они-то имеют полное право его шлепнуть на месте без всякого объяснения перед городской стражей, коллегией магов и Инквизицией. И я пойду с ними, упрошу как угодно, но пойду. Знаешь, когда этот выродок на меня проклятие наложил, я себя почувствовал точно как после изнасилования. Только не сразу, сразу-то я еще в ярости был и чуть его не убил.

- Если бы ты его там и убил, тебе бы ничего за это не было, - сказал Робертино, размотав на его руке повязку, уже пропитавшуюся кровью. - Магия крови, нападение на паладина... А насчет пойти - ты чего. После такого тебе обязательно отлежаться надо.

- Ну уж нет, - Оливио хлопнул левой рукой по скамейке и вскрикнул от боли. - Меня шлепнуть попытались, а я отлеживаться буду?

Робертино вздохнул, достал из поясного кармашка ключик, отпер один из стенных ящиков и вынул оттуда стеклянную банку с красной жестяной крышкой и ярко-желтой наклейкой с тремя рунами. Сказал:

- Тогда для начала штаны переодень.

Приятель возмущенно открыл рот - поинтересоваться, что за намеки, но тут же и вспомнил, что во время драки у него порвались штаны. Покраснел:

- Э-э... точно. Я и забыл.

Паладин-лекарь скрутил крышку и маленькой фарфоровой лопаточкой зачерпнул полупрозрачную легкую мазь:

- Сейчас я тебе одну мазь на рану положу... обезболивает и заживляет. Только учти - в ней экстракт белой сон-травы и магия. От травы будет ощущение, будто рука озябла, а магия - ну, постарайся помнить об этом и без крайней надобности на себя не призывать очищение или круг света хотя бы до ночи. А то если заклятие с мази исчезнет, то травка тебя быстро вырубит, да и сны от нее будут, хм... очень своеобразные. А на ночь уже найдем мэтра Ассенцо или еще кого из магов, чтоб обезболить и заживить.

Оливио кивнул, чувствуя, как холодок охватывает ладонь, гася боль. Почувствовал и магию.

Закончив с мазью, Робертино наложил новую повязку, спрятал мазь и задумчиво сказал:

- Знаешь, вот мне непонятно. То ли этот Роспини такой дурак, что так рисковал, то ли есть еще какая-то причина, и серьезная, чтоб он в такое ввязался. Вроде бы сильный маг, богатый... зачем ему было связываться с магией крови?

Оливио пожал плечами:

- Почем знать, может, он богатство себе на этом и сколотил. Я когда первый раз с ним дело имел, душок почуял, но как-то тогда не придал значения. Думаю, очень многие магики потихоньку таким балуются. Против меня он тогда ничего такого не применял, вот я и забыл об этом. А зря. Наверное, надо было тогда Манзони об этом сказать, он бы храмовникам передал или Инквизиции, и за Роспини бы тут же наблюдение установили. Ну что уж теперь...

Тут в каморку вошли Манзони и Кавалли, и в ней сразу же стало тесно. Робертино пересел на лавку к Оливио, Кавалли сел на его табуретку, а длинный Манзони - на откидной стол. Цепи, которыми стол крепился к стене, жалобно скрипнули, доски прогнулись, но выдержали.

- Я Андреа вкратце сказал уже, - начал наставник Оливио, снова разжигая дымную палочку. - Ну а теперь ты подробно давай.

И Оливио рассказал. Причем начал с истории о деликатном поручении Магдалины Ванцетти, не упоминая, конечно, ее имени и особых подробностей, сказал только, что некая дама попросила его разобраться с магом-шантажистом.

- В одиночку справился, - усмехнулся Кавалли. - И глаза магу отвести сумел. Молодец. Конечно, думаю, тебе тогда повезло его врасплох захватить, но все равно молодец.

Манзони протянул задумчиво:

- Значит, магик этот после того, как ты ему навалял, затаил на тебя злобу... и что, целых три месяца ждал, чтоб поквитаться, да еще и решил для этого магию крови использовать? Странно как-то. И глупо. Куда проще было бы взять пару-тройку товарищей по ремеслу, подловить тебя в городе да и попытаться ввалить. Ну или бандитов каких нанять, если самому рисковать неохота. Обычное дело.

Оливио кивнул:

- Ну, я примерно такого и ждал. Месяц ждал, второй... в город сам не выходил, только в компании. Но ничего не было, даже намеков никаких. Ну я и подумал, что этот Роспини решил больше не связываться. Потом мы с Робертино в отпуск уехали, и я совсем про это забыл. Ну а сегодня мы пошли в город, я в кофейню зашел, сидел там около часа, потом вышел погулять... и задумался, забрел в портовый район, туда, где сплошные пакгаузы, и тут-то Роспини с каким-то еще магиком и объявились.

- Выходит, он все это время ждал, пока ты один окажешься? - спросил Кавалли.

Оливио покачал головой:

- Сомневаюсь. Ну как-то это странно. Он же должен был следить за мной, чтобы такой момент поймать. Уж такую слежку я бы почувствовал. Нет, если он меня и вычислил, то только сегодня, потому что у меня, как мы приехали, так весь день какое-то чувство было, словно забыл что-то. Такое легкое беспокойство на краю сознания.

Он пыхнул остатком палочки и подробно описал драку с магами. Когда закончил, Кавалли и Манзони переглянулись, а Робертино посмотрел на него с большим уважением.

- Однако, - протянул Кавалли. - Ты, выходит, в одиночку, без меча победил двух магов... конечно, одного прикончил его подельник, чтобы на тебя заклятие наложить, но ты же и мага крови почти уделал, чуть-чуть промедлил с ударом.

Оливио вяло махнул рукой:

- Так и что с того, сам чуть не подох ведь.

- Э-э, парень, ты не скромничай, - усмехнулся Манзони. - Ты вломил магу крови. А проклятие - то уже другое. Был бы ты полностью обученным паладином да при мече, то и проклятие бы на тебя не подействовало. А знаешь, почему тебе даже без меча и должного обучения мага крови побороть удалось?

Кавалли хмыкнул, хитровато прищурившись, а Робертино и Оливио уставились на Манзони:

- Почему?

- А потому, что ты - яростный паладин. Вот то, что ты только что описал - это же преобразование ярости в чистую силу. Мало кто к этому способен, но тебе повезло таким оказаться. Так что теперь учить тебя будем с учетом этой твоей способности.

Оливио взялся рукой за лоб и опустил голову:

- О, боги... вот так живешь - и знать не знаешь, что ты кто-то вроде Яростного Сильвио-Бастарда... Дров бы теперь не наломать, как он.

Легендарный Сильвио-Бастард прославился именно своей яростью, имевшей поистине ужасающие проявления. Впрочем, во времена Мятежа Дельпонте это пришлось очень кстати, но Сильвио из-за этого в итоге и сгинул, наворотив перед смертью много всего.

- Сильвио никто толком не учил этим пользоваться, в то время всем не до того было, - сказал Манзони. - Так что ты-то не переживай, тебя-то мы научим всему, что требуется. И кстати, храмовником стать не хочешь? У тебя все задатки для этого имеются.

Это он предложил очень серьезным тоном, и Оливио поднял голову, посмотрел на него. Потом медленно сказал:

- Еще ведь обучение не закончено... но я подумаю.

Манзони кивнул, полез под лавку и достал банку с черной гадостью. Гадость шевелилась и одним своим видом вызывала тошноту. Он, кривясь, покрутил ее в руках, рассматривая, и сунул в карман:

- За такое на месте бы убивать...

Оливио очень серьезно сказал:

- Я бы у него сначала кое-что выяснил. Как он меня нашел и почему. Он что-то про какой-то заказ нес.

Кавалли встал, извлек из-за пояса берет, надел:

- А это мы у него тоже спросим. Ну, вперед, пока еще день не кончился. Сначала в порт, осмотрим эти склады и тело второго мага. Если оно еще там, конечно, в чем я сильно сомневаюсь...

Манзони добавил:

- Да и с того места легче будет выяснить, куда же Роспини удрал. Так что, парни, дуйте за мечами, и пойдем. Сальваро, прихвати с собой свой лекарский чемоданчик, пригодится.

Робертино вынул из-под тумбы чемоданчик и раскрыл, проверяя, все ли там есть, что может понадобиться, а Оливио пошел в спальню - за мечами и штаны порванные переодеть.


Они вышли на задний двор и пошли к каретному павильону. Кавалли стукнул в окошко старшего каретника:

- Эй, кто там есть?

Окошко опустилось и в него высунулся бородатый мужик простецкого вида:

- А, сеньоры паладины? И по какой же надобности?

Кавалли показал ему оборотную сторону своего старшепаладинского медальона:

- Карета без гербов и кучер для особых дел. Луиджи, Базиль или Пьетро, кто там сейчас свободен. И скажите им, чтоб оборудование захватили. Разрешение у них действительно еще, насколько я помню.

- Сей момент, сеньоры, - окошко закрылось, зато открылась дверь, каретник быстро заковылял в глубину каретного павильона, дребезжащим голосом призывая "лентяя Луиджи".

Вернулся он через две минуты:

- Сеньоры, готово. Луиджи сейчас карету к калитке у двух платанов подаст.

- Благодарю, Пьяччи. Запишите Луиджи двойной оклад за сегодня, как обычно по нашим делам, - сказал Кавалли и направился к указанной калитке. Манзони и младшие паладины пошли за ним.

Карета уже стояла у калитки, когда они подошли. Простая, довольно вместительная, без всяких изысков. На козлах сидел крепкий малый в неприметной одежке, который, увидев Кавалли и Манзони, обрадовался:

- А-а, сеньоры Манзони и Кавалли! Стал быть, опять по делу государеву?

- А как же, - усмехнулся Манзони.

Луиджи стукнул пяткой по ящику под козлами:

- Все, что потребоваться может, я захватил, как вы и велели, и адамант тоже. Разрешение-то с прошлого раза у меня еще действует. Я тогда мешок сразу вашему тессорию понес, он проверил да печати наложил, нетронуты до сих пор.

- Молодец, - похвалил его Кавалли.

- Так что, мне на сегодня двойное жалованье будет? - кучер сдвинул шляпу на затылок.

- Само собой, Луиджи. И еще сверху - за то, чтоб помалкивал, - Манзони показал ему монету в пять реалов.

Луиджи расплылся в улыбке:

- Сеньор Манзони, обижаете. Бывало ли такое, чтоб я языком ляпал? Ну, садитесь. Куда едем?

- В порт, к пакгаузам, - Кавалли легко запрыгнул в карету, за ним туда упаковались остальные.

Луиджи щелкнул вожжами, и карета мягко покатила по мостовой.


Речной порт Фартальезы лежал в излучине реки, где два острова и сама излучина образовывали очень удобную гавань. Работа кипела тут с раннего утра до самой поздней ночи, а с середины лета до середины осени - так и круглые сутки. Река Фьюмебьянко пересекала почти всё объединенное королевство. Начинаясь в Орсинье, в горах Монтесерпенти на севере, она стекала на Большую Равнину, где вбирала в себя множество притоков. Петляя между холмами, делила Большую Равнину на Дельпонте, Понтевеккьо, Анкону и Срединную Фарталью, на юге огибала широкой дугой горную Кесталью, вбирая в себя стекающую с Монтесальвари бурную Рио-Рокас, и впадала в Лазурное море, разделяя южное побережье на Плайясоль и Кьянталусу. Почти на всем протяжении, от Орсиньи и до устья, река была судоходной, как и ее основные притоки - западные Сальма и Рио-Ньеблас и восточные Танар и Бренто. Это в свое время очень поспособствовало объединению королевства вокруг Фартальезы, поскольку все эти крупные притоки впадали в Фьюмебьянко чуть выше столицы, и все товары, идущие по рекам что вверх, что вниз, проходили через порт Фартальезы. Лес, камень и смола с поташем из Орсиньи, зерно, фрукты и овощи из Дельпонте, ткани, мясо и вино из Сальмы, сыры, керамика и кожи Ингарии, кестальские драгоценные камни, металл, стекло, сукно и ковры, плайясольские дары моря, вина и сахар, кьянталусский фарфор и фаянс, и множество других товаров из всех провинций - всё текло через фартальезскую таможню, чтобы дальше разъехаться по всей стране и за ее пределы. Неудивительно, что на этих потоках кормились не только купцы и чиновники, но вообще все, кто как-то сумел к ним присосаться, в том числе и всяческая преступная сволочь, как крупная, так и мелкая. Потому-то портовый район считался самым неблагополучным, а здешняя городская стража - самой ленивой и продажной.

Кучер на портовой набережной перед кварталом с пакгаузами остановился, стукнул в переднее окошко. Кавалли опустил стекло.

- Сеньоры, теперь-то куда?

Оливио высунулся и внимательно посмотрел на три улочки, выходящие из квартала со складами, потом сказал:

- Вроде в среднюю.

Карета тронулась и повернула в узкий проход между совершенно одинаковыми складами.

Оливио присмотрелся к пакгаузам и удовлетворенно сказал:

- Точно, эта улица. А вся заваруха случилась чуть дальше, я довольно много успел пройти от набережной.

Кучер неспешно покатил по улице, а паладины в окошки рассматривали унылые ряды довольно ветхих пакгаузов.

- Сеньоры, там впереди возня какая-то, - постучал в переднее окошко кучер. - Склад разобранный, три подводы и людишек с дюжину. По-моему, местная шушера и парочка стражников.

- Нам туда и надо. Давай поближе, - велел Манзони.

Карета остановилась недалеко от того самого пакгауза, который ненароком развалил Оливио, когда высвободил свою ярость. Правда, теперь тут от самого пакгауза почти ничего не осталось, кроме фундамента. У места, где когда-то был вход в склад, суетился и громко призывал одновременно богов и демонов пузатый мужичок в коричневом кафтане и мягкой купецкой шляпе. Два скучающих городских стражника топтались неподалеку, старательно изображая присутствие закона. Несколько подозрительных личностей очень разбойного вида лихо закидывали на подводы все подряд - и мешки, и ящики, и обломки деревянных брусьев, из которых был сложен пакгауз, несколько крепких молодцов в рабочих рубахах пытались им помешать, и дело грозило вот-вот перейти в мордобой. Стражники на все это смотрели равнодушно и никак не вмешивались.

Паладины вышли из кареты, Оливио указал за подводы:

- Второй маг упал там, а Роспини отбросило к тому пакгаузу, - он махнул рукой.

Кавалли кивнул, подошел к противоположному складу, за ним двинулись остальные. Купчик, грузчики и стражники их не замечали, и не удивительно - все четверо сейчас, не сговариваясь, прибегли к паладинскому умению быть незаметными. Отводить глаза, если угодно.

Оливио показал щербину в деревянной стене:

- Вот тут он валялся, я как раз баселард занес, чтоб его прикончить, как он телепортировался, - паладин оглянулся, посмотрел под ноги. На булыжной мостовой еще виднелись капли его крови, и он невольно вздрогнул.

Робертино достал свою наваху, раскрыл и сунул в щербину, присвистнул:

- Ого, да ты был в лютой ярости, на семь дюймов клинок в дерево вогнал...

Манзони подошел к стене, достал баночку с черной дрянью и встряхнул. Гадость зашевелилась, и при виде этого Оливио почувствовал дурноту. Джудо поставил банку на землю у стены склада, своим серебряным ножиком опять проколол себе палец, на сей раз совсем чуточку, и на железной крышке нарисовал круг. Сунул проколотый палец в рот:

- Ну, сейчас посмотрим, где там этот малефикар... ага. Ну конечно, еще бы связи не было, след-то свежий.

Он вынул палец изо рта, и, как заметил Робертино, на нем уже не было никаких следов недавнего прокола и уж тем более недавнего пореза. Правду говорят, что на сидских потомках вплоть до пятого колена все заживает очень быстро. Робертино перевел взгляд на банку. Кровавый круг на крышке налился серебром, но неравномерно, выглядело так, словно маленькая капелька ртути каталась туда-сюда по кровавому кругу.

- Сейчас мы тебя найдем... - бормотал Манзони, присев на корточки возле банки и внимательно наблюдая за беготней серебристой капельки. Обернулся, махнул спутникам:

- Вы там давайте, делом займитесь, мне несколько минут нужно.

Кавалли кивнул и пошел в ту сторону, где должен был быть труп второго мага.

Однако ничего там не было, только старательно засыпанное пылью небольшое пятно крови на мостовой. Оливио огляделся:

- Да тут он шлепнулся... ну точно. Даже кровью еще пахнет.

Он потер ногой по пыли и ругнулся:

- Вот гадство. Кто-то тут подсуетился...

Паладины переглянулись, Кавалли покрутил ус и сказал:

- Для этого поганого местечка неудивительно. Я, собственно, другого и не ожидал. Сейчас узнаем, кто, куда да зачем труп подевал. Вы помалкивайте и смотрите посуровее, а я с местными побеседую. Тем более, я гляжу, если мы не вмешаемся, то сейчас будет драка.

Сопровождаемый Оливио и Робертино, Кавалли вразвалочку подошел к скоплению публики и громко спросил:

- Что за шум, любезные?

Шум тут же стих, и все участники намечающейся разборки, как один, обернулись к паладинам. Стражники, завидев их, очень быстро переместились за спины грузчиков и постарались сделаться как можно незаметнее.

Купчик первым заговорил:

- Сеньоры паладины!!! Хочу заявить про зловредную магию!!!

Кавалли выгнул бровь:

- Как любопытно. И в чем же, по-вашему, проявилась зловредная магия? Если это, конечно, была магия.

Пузатый всплеснул руками, показывая одновременно на подводы и на остатки склада:

- Магия, шмагия, алхимия... Черти не разберут... Арендовал я тут склад, на год вперед заплатил, между прочим!!! Аж триста реалов отвалил. Товаром заполнил, а как же. И не прошло и недели, как какие-то треклятые магики-шмагики взрывают мой склад к чертям, а эти вот шакалы уже тут как тут, и все добро повынесли!

Самый здоровенный из грузчиков с подводами возмутился:

- Сам же, сучий сын, склад взорвал, чтоб неустойку слупить и товар под это дело мимо таможни двинуть, и еще жалуется!!!

Кавалли жестом велел купчику помолчать и спросил у грузчика:

- А ты, любезный, кто такой?

- Как - кто? Пожарник я здешний, - осклабился здоровяк, и пять его товарищей, стоящих у подвод, заполненных ящиками и обломками досок и брусьев, заржали. Робертино и Оливио зыркнули на них очень мрачными взглядами, используя, опять же, немного внушения. Веселье притихло.

- Пожарник!!! Шмуярник!!! Ворюга ты и сучий вылупок, - плюнул купчик. - Сеньоры паладины, этот вот кусок дерьма собачьего тут, на складах, вроде как начальником пожарной охраны числится. Охрана, как же. А на деле только и ждут, как где чего завалится или полыхнет, чтоб честных купцов ограбить дочиста. Сами, небось, и поджигают. Или взрывают.

- А ты докажи, - ухмыльнулся "пожарник".

- А мне доказывать не надо, вон мои ящики на твоих телегах!!! - подпрыгнул купчик.

"Пожарник" невозмутимо скрестил руки на груди:

- Ты мне еще спасибо скажешь, если б не я, у тебя б весь товар поперли. А так мы его сейчас на хранение отправим, хе-хе.

- А с чего вы взяли, почтенный, что это была магия? - вернулся к первоначальному вопросу Кавалли.

- Ну а что еще? Был бы порох или там гномий огнепорошок - так загорелось бы и воняло. А тут только развалилось все нахрен, - купчик чуть-чуть успокоился и с надеждой посмотрел на паладина. - Магия преступная - это же по вашей части, а, сеньор паладин?

- По нашей, но мы тут по другому вопросу, почтенный, - Кавалли перевел взгляд на "пожарника". - А насчет преступной магии - подавайте заявление в канцелярию паладинского корпуса, будет расследование.

Купчик совсем скис, зато главарь грузчиков-пожарников приободрился:

- Во-во. Чем тут орать да небо коптить проклятиями, лучше б пошел заявлять. А мы пока товарец повынесем, чтоб его лихие людишки совсем не попятили. А если нам вперед оплатишь, так мы и попяченное перехватить успеем.

Пузатый купчик возвел руки к небу:

- О боги, за что мне такая кара!!! - повернулся к "пожарнику". - Ты, бесстыжий вымогатель, плод любви собаки и обезьяны!!! Сколько реалов ты с меня содрать хочешь? Учти, больше полста не дам!!!

- Ага, как же. Я тут в твои ящики позырил, - скривился "пожарник". - Выложишь все сто, толстопуз!

- Засранец!!! Жадный засранец!!! - опять взорвался купчик, но полез в объемистый карман, вынул из него засаленную книжицу в кожаном переплете, свинцовый карандаш и чернильную печать в круглой медной коробочке. Накарябал на страничке поручительство, развинтил коробочку, ляпнул печать на бумажку, вырвал листок и сунул "пожарнику".

- Держи, живодер, и подавись!!! Двадцатки хватит с тебя. Найдешь остальные ящики - еще полсотни дам.

"Пожарник" внимательно перечитал бумажку, аккуратно сложил ее и спрятал в поясной кармашек. Купчик, ругаясь, пошел прочь, за ним поплелись трое его людей. Стражники переместились за подводы еще дальше, но не ушли. Может быть, из любопытства, а может, в расчете на деньги.

Кавалли обратился к "пожарнику":

- Меня, вообще-то, не склад интересует. А труп.

"Пожарник" замер, стражники за подводами напряглись.

- Какой еще труп, не видел никакого трупа, ничего не знаю, сеньор паладин, - быстро сказал "пожарник".

Старший паладин окинул его внимательным, цепким взглядом, поймал глаза и уже не отпустил. "Пожарник" попытался отвернуться, но не вышло.

- Чуть больше часа назад тут случилась небольшая заварушка, - тихо, но очень внятно заговорил Кавалли. - Два мага напали на одного паладина. И применили запретную магию. После чего здесь остался труп одного из магов. Как раз вот тут, неподалеку должен был валяться. И я бы очень желал знать, куда он делся.

"Пожарник" замялся. По нему было видно, что задарма делиться сведениями ему ох как не хочется, но дело о запретной магии - это не шутки, можно так вляпаться, что потом не отмоешься. А тут еще Кавалли негромко добавил:

- Учти, мы просто спрашиваем. А вот когда этим делом заинтересуется Инквизиция, сам понимаешь, легко отделаться уже не выйдет. Инквизиция спрашивает куда обстоятельнее, чем мы.

Стражники попытались уйти, но позади них возник Манзони и придержал их за плечи, что-то зашептал им, отчего лица стражников сначала вытянулись, а потом сделались заинтересованными. Закончив шептать, Манзони турнул стражников, и те быстро ушли прочь.

- Ну чего сразу Инквизицией пугать, - нервно вздрогнул "пожарник". - Мы вообще не при делах, кто что тут магичил и кого пришил.

- Это ты Инквизиции будешь рассказывать, что ты не при делах, - усмехнулся Кавалли. - Меня интересует только труп и куда он делся. И если я этого не узнаю сейчас, то вернусь сюда через часок уже с инквизиторками.

- Ладно, ладно, - "пожарник" вполне очевидно испугался. - Такое дело... сидели мы в своей каланче, тут, неподалеку, на соседней улице. Люпо наверху торчал... Как бабахнуло, мы все услыхали. А тут Люпо кричит - мол, на второй улице склад завалился и чем-то белым шарахнуло. Мы туда, то бишь сюда, а тут такой расклад: половины пакгауза нету, все вокруг обломками забросано, а неподалеку жмур валяется, выглядит, словно его кто в механической маслобойке покрутил, все суставы вывернуты, на плече и ногах раны резаные.... И что охренеть как жутко - кровищи-то совсем чуток, теплый жмур еще, а его как будто выжал кто, из ран уже ни капельки не текло. Сразу видать - магия нехорошая какая-то. Я Люпо за стражей послал, а пока он бегал, мы жмура быстро в мешок, кровищу на булыгах пылью засыпали...

- Труп где? - повторил свой вопрос Кавалли.

"Пожарник" скривился:

- Да тут... мы думали его ночью в реке притопить. Чтоб по этому делу Инквизиция не набежала.

- Я тебя утешу, - усмехнулся Манзони за его спиной, и "пожарник" вздрогнул, попытавшись повернуться на голос, но не смог, будучи не в силах оторвать взгляд от Кавалли. - Инквизиция по этому делу набежит по-любому. Вопрос лишь в том - когда именно. Так что в твоих интересах ей самому заявить. Мол, труп стремный нашел, припрятал, чтоб народ не пугался, да и к вам побежал. Так что давай, показывай нам труп. Мы посмотрим, что нам надо, а потом беги и заявляй в Инквизицию. Где-то так после вечерни. Если спросят - мол, чего тянул, можешь смело сказать - мы велели, потому как дело нас касается. А тебя, может, еще наградят за бдительность. А утопишь - так тебя самого в подозреваемые запишут по этому делу.

Кавалли наконец отпустил взгляд, и "пожарник" с облегчением отвернулся, махнул своим подручным:

- Доставайте жмура.

С одной из подвод скинули доски, раздвинули ящики и извлекли длинный сверток мешковины. "Пожарники" с очевидным страхом осторожно спустили сверток на землю и быстро отскочили. Манзони подошел, втянул носом воздух и скривился:

- Ну и смрад...

"Пожарники" недоуменно переглянулись - труп был свежий, и никакого особого запаха они не слышали, но как раз паладины прекрасно поняли, в чем дело. Они-то все отлично чуяли. Мертвотный запах магии крови ни с чем не перепутаешь.

Кавалли тоже подошел к трупу, вынул свой баселард и развернул мешковину. Манзони присвистнул:

- Эк его приложило. Сальваро, а ну глянь, это по твоей медицинской части.

Младший паладин подошел, Оливио двинулся за ним, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Робертино же был невозмутим - в университетской прозекторской он уже перевидал множество самых разнообразных трупов, и потому вид мертвого тела никак не вывел его из равновесия. Он присел на корточки возле мертвеца и внимательно осмотрел, не прикасаясь. Сказал:

- Ну, от таких ран никто бы на месте не умер, да вы и сами знаете. Крови же, наоборот, из них должно было бы натечь порядочно. Вот эти два пореза, на ногах, неглубокие, только кожа рассечена. Зато плечо распорото чуть ли не до кости, а между тем рукав даже не весь кровью пропитался. Мэтр Паолини провел как-то при нас вскрытие жертвы вампира - выглядело очень похоже... Вот только у того лицо было в порядке... ну, по крайней мере оно у него было.

Оливио бросил взгляд на лицо трупа, превратившееся в совершенно ужасающее месиво полностью обескровленной плоти, похожей на какое-то желе, зажал рот рукой и отвернулся, еле справившись с приступом тошноты.

Манзони наклонился, медленно провел ладонью вдоль тела, едва заметно морщась. Потом выпрямился, стряхнул руку, надел перчатку:

- На нем лежала печать подчинения. Причем, похоже, добровольная. Потому-то малефикар так легко всю его кровь и взял. Андреа, а ну глянь ты, может, чего еще увидишь.

Кивнув, Кавалли внимательно осмотрел тело, поддел острием баселарда ворот камзола. Отлетели пуговицы, и стала видна тонкая серебряная цепочка. Кавалли, подцепив ее баселардом, вынул из-за ворота медальон. Обычный мажеский медальон, с пентаграммой и надписью по ободку. Такой носили все, кто заканчивал королевские мажеские академии или получал лицензию на практику. В надписи указывалась конкретная академия, год окончания и специализация магика. У тех, кто учился частным образом, в круговой надписи вместо академии значились имя учителя и год получения лицензии на практику. На обороте обычно выбивалось имя владельца. Вот только на этом медальоне что-либо прочитать уже казалось невозможным: темная сила, убившая мага и исковеркавшая его лицо, подействовала и на медальон, был он какой-то словно оплавленный... Но старшему паладину Кавалли это не помешало. Подняв медальон повыше, он зачерпнул немножко маны и с указательного пальца выпустил ее на оборот. Серебро засветилось, и размазанные буквы сложились в четкую надпись.

- Как эти маги бывают самонадеянны... Морис Вальме. Джудо, помнишь его?

Манзони вздохнул:

- Допрыгался, значит. А ведь трижды попадался, чудом из воды сухим выходил.

Кавалли уронил медальон на грудь трупа, выпрямился и спрятал баселард в ножны. Сказал главарю "пожарников":

- Заворачивайте. После вечерни чтоб немедля заявили в Инквизицию. На нас сошлетесь - скажете, мол, старшие паладины Манзони и Кавалли так велели.

И он пошел к карете. Манзони подкинул на ладони монету в три реала и ловко швырнул ее главарю "пожарников" прямо в карман:

- Пива выпейте за упокой души этого Мориса. Ему на том свете любое доброе слово пригодится.

- Сделаем, сеньор паладин, - "пожарник" хлопнул по карману. - Только и вы ж Инквизиции скажите, что мы тут не при делах. Мы только жмура нашли, а остальное нас не касается.

- Не бзди, пожарник, - усмехнулся старший паладин. - Труп заверни и припрячь до вечера. Только аккуратнее, с ним еще дознавателю работать. Со стражей, я так полагаю, сам договоришься?

"Пожарник" скривился, только сейчас заметив отсутствие стражников, но кивнул. Впрочем, делиться бы ему все равно пришлось - тем, что от купчика получил. Так в порту было заведено.

Манзони пошел к карете. Младшие паладины направились за ним, и вскоре карета покатила на выход из квартала складов. Луиджи спросил:

- Что, сеньоры, никак опять какие малефикары?

- Вроде того, Луиджи, - сказал Кавалли. - Джудо, что там тебе твоя магия рассказала? Куда нам теперь?

- В квартал магиков, улица Пяти Огней, - Манзони откинулся на спинку жесткого каретного сиденья и поморщился, схватился рукой за поясницу.

Оливио удивился:

- Улица Пяти Огней? Так ведь это его адрес. Живет он там, этот Роспини. В доме восемь.

Кавалли поднял бровь:

- Любопытно... в собственном доме прячется? Так уверен в себе?

- Или просто такой дурак, - проворчал Манзони, потирая поясницу.

- Самоуверенные дураки, сеньоры, сдается мне, среди мальвивентов всяческих не редкость, - сказал Луиджи. - Ну, перво-наперво потому просто, что дураков вообще куда как больше, чем умных... А неуверенные в себе дураки такими делами заниматься не станут, они-то как раз понимают, что дураки, и потому на рожон не лезут.

- Пожалуй, ты прав, - Кавалли вздохнул. - Остановишься на задах соседнего дома, ждать нас там же будешь. Что там у тебя в ящике?

- В ящике всякое: крючья, "кошки", ломик имеется, светошарики потайные и темные плащи... Мешок с адамантом опечатанный, в нем наручники адамантовые, кастеты адамантовые же, - со смешком сказал Луиджи. - Пара пистолей и к ним пули адамантовые. "Ублюдки" с болтами, тоже адамантовыми. Веревка особая... Мне ж под роспись на хранение для ваших дел как раз и выдавали. Я ж говорю - с прошлого раза все осталось, я только тряпочкой протер да и уложил как следует, и у тессория печати на мешок поставил.

- Молодец, - Манзони снова потер поясницу. - А пластыря перцового в твоем ящике случайно нет?

- Чего нет, того нет.

- Жаль. Пистоли, пожалуй, нам ни к чему, нам сукина сына живьем надо взять, - задумался Манзони. - Вот что. Вы, парни, по "ублюдку" возьмете, и по кастету, наверное. Мы с Андреа вперед пойдем, вы прикрываете. Подробно на месте подумаем, когда дом увидим. Но стрелять, полагаю, сразу придется, чтоб не телепортировался.

Карета как раз свернула в сторону квартала магов. Робертино, перебирая четки, которые обычно носил намотанными на левое запястье на манер браслета, спросил:

- Этот Морис Вальме... Вы его знали?

Кавалли, тоже перебирая косточки четок, ответил:

- Можно сказать и так. Трижды он попадался по разным нехорошим делам, правда, ни разу с запретной магией не связывался, надо отдать ему должное. Практиковал частным образом как заклинатель и мастер амулетов... а на деле работал на того, кто платил хорошо, не разбираясь в моральной стороне вопроса. Первый раз попался по делу Пассифлоры - делал мощные приворотные амулеты для известной мошенницы Пассифлоры и ее девочек, грабительниц на привороте. Сумел отделаться тремя месяцами в Кастель Кастиго и штрафом. Второй раз вляпался на год отсидки за незаконное применение боевой магии - работал на одного из ночных баронов Фартальезы. В третий раз проходил по тому самому знаменитому делу о поддельных артефактах, правда, только как свидетель, но кролику понятно, что замешан он в нем был как следует, просто повезло соскочить вовремя.

- В общем, обычный такой магик-мальвивент, в столице такого, хм, добра - хоть задницей жуй, - Манзони опять потер поясницу, поерзал на скамье, пытаясь устроиться удобнее. - Сам по себе человек не то чтоб очень уж плохой, скорее просто любитель сшибить деньгу по-легкому. В карты любил играть, причем чрезмерно. Видимо, доигрался и попал в кабалу к этому Роспини. Печать подчинения - не шуточки. Крепко он был в долгах, похоже... Оливио, говоришь, Роспини вымогательством занимался?

- Ага. Та дама просила меня забрать у него компрометирующие письма и свой магопортрет, - сказал Оливио. - Говорила, что он хотел за каждое письмо по тысяче реалов получить и пять за портрет... На десять тысяч всего было.

Манзони присвистнул:

- Однако. Не стану спрашивать, что за дама, но два эскудо за компромат отвалить далеко не всякий может. Если Роспини этим промышлял широко, тогда я вообще не понимаю, чего его в кровавую магию понесло.

- А что тут понимать, - пожал плечами Кавалли. - Где вымогательство, там рядом и другим преступлениям местечко найдется. И потом, сам ведь знаешь - многие вещи можно только магией крови сделать. Выяснить родство, узнать, кто где был недавно... внушить что надо или подчинить себе... Капля за каплей - вот и стал Роспини настоящим малефикаром. И все ради денег и власти над людьми. Любят эти маги ощущать себя всесильными. Никак времена не могут забыть, когда сами себе хозяевами были.

- Это уж точно, - Манзони тоже взялся за четки. - А главное - меры не знают. Соблазн-то велик, кровь большую силу имеет.

Паладины вздохнули. Всем прекрасно было известно, что на крови магичат очень многие маги по мелочи. Инквизиция, честно говоря, глаза закрывает на всякую ерунду вроде гаданий и прочего. А установление родства по крови так вообще Церковью разрешено, как и поиск, лицензию только особую получить надо. Причем те, кто лицензию получает, ни за какие деньги незаконным заниматься не станут, за ними-то Инквизиция еще как наблюдает. Вот те, кто без лицензии - те как раз по краю ходят.

Робертино дошел на четках до подвески-аканта, и снова намотал их на запястье. Сказал:

- Но ведь кровь в обе стороны работает. У нас в Кесталье до сих пор в ходу кровавая клятва. С очень давних времен. Вассалы приносят ее графу Сальваро, а граф Сальваро - всем подданным. И за всех подданных - королю. В обмен на такую же от короля. Мы всегда будем верны престолу, пока престол соблюдает свою часть договора.

Оливио поднял голову и пристально посмотрел на него, а Манзони, прищурившись, спросил:

- Что ты хочешь этим сказать?

- Что кровь ценна, и использовать ее как источник маны - мерзость и святотатство. А уж тем более чужую. А если ценой чужой жизни - так это вообще грех несмываемый и непрощенный. По крайней мере для нас, кестальцев, это так. Всегда так было, еще до Откровения Пяти. Кровь объединяет нас и делает теми, кто мы есть. В Кесталье до сих пор все так или иначе связаны кровным родством, сейчас, конечно, меньше, чем в старые времена, но все же связаны... самый последний поселянин из глухого села Верхней Кестальи и я, Сальваро - одной крови, крови Кесты Техедоры и Сальво Эрреро, первых людей, пришедших в наши горы. Понимаете? Именно поэтому в Кесталье очень, очень не любят магов крови и кровавую ересь, - Робертино извлек из кармана свою наваху, раскрыл, поймал на клинок солнечный зайчик, и закрыл. - В Кесталье Роспини бы Инквизиции не достался. Не дожил бы просто. Кто на чужой крови колдует, тот в Кесталье не жилец. По нашим обычаям Оливио имел бы полное право перерезать ему горло, он же кесталец наполовину.

Оливио ответил ему понимающим взглядом и пощупал в кармане собственный складной нож-бабочку, одну из немногих вещей, взятых им из родного дома. Этот плайясольский балисонг с шестидюймовым клинком выглядел не так устрашающе, как восьмидюймовая кестальская наваха Робертино, но на самом деле был не менее опасной штукой в умелых руках. А уж Оливио наловчился с ним обращаться как следует, да и Манзони многому его научил. У бывшего храмовника были удивительно широкие познания в подобных областях.

Остаток пути они проехали молча.

Луиджи остановился у глухой стены трехэтажного дома, стукнул в окошко:

- Приехали, сеньоры. Вот дом шесть, а вот тот, с палисадничком на задах - восьмой.

- Отлично, - Кавалли выглянул в окно на дверце, огляделся.

На улочке никого не было. Собственно, это была даже не улочка, а проезд, узкий, мощеный крупными грубыми булыжниками. По правую сторону на него выходили зады домов - либо глухие стены, либо задние дворики с высокими заборами, а по левую тянулась высокая подпорная стенка, укреплявшая склон холма. Судя по всему, этот проезд предназначался для подвод мусорщиков - у калиток дома шесть и дома восемь стояли рассохшиеся бочонки, наполненные отбросами.

- Какое местечко удобное, а, - восхитился Манзони, тоже оценив диспозицию. - Полагаю, магики удобством этим вовсю пользуются, ну а нам сами боги велели.

Паладины вылезли из кареты, Луиджи достал из своего ящика опечатанный кожаный мешок и протянул Кавалли. Тот сломал сургучные печати и вынул из мешка два арбалета-"ублюдка" и связку болтов к ним, адамантовые наручники, веревку и кастеты. Оливио и Робертино взяли по арбалету, наручники Манзони прицепил себе на пояс, веревку положил в карете. Кавалли задумчиво покрутил кастеты и положил обратно в мешок:

- Пожалуй, обойдемся. Джудо, как думаешь, "кошки" понадобятся?

Манзони посмотрел на соседний дом:

- А пес его знает. Не хотелось бы в окна влезать, шуму будет много... как бы он не удрал, пока мы лезть будем. У него на окнах наверняка магические сторожилки навешаны.

Он пошел к забору дома восемь. Кавалли сказал:

- Оливио, как увидишь его - стреляй, но не в лицо, живот или горло. Лучше всего - руки-ноги и грудь. И сразу дергай ману, сколько сможешь. Робертино, ты тоже. Чем больше вы его адамантом нашпигуете, тем меньше он сможет колдовать.

- Как будем заходить? - Робертино зарядил "ублюдок" и проверил спусковой крючок, а в гнездо приклада вставил запасной болт.

- Сейчас разберемся, - Кавалли отошел к железному забору, и молодые паладины пошли за ним. - Сначала надо глянуть, что тут с магической и обычной охраной. Вы пока окна под прицелом держите.

Манзони между тем взял немножко маны и пустил ее крохотным огоньком в палисадник. Кавалли, подойдя к забору, сделал то же самое. Младшие паладины подошли ближе, внимательно наблюдая за двумя маленькими окошками. Задняя стена дома была глухой, если не считать этих двух окошек и запертой задней двери - и оба окошка были на третьем этаже.

Огоньки едва заметными светлячками шустро облетели палисадник, покрутились у дверей, затем вдоль стены поднялись к окошкам и юркнули внутрь, сквозь стекло. Старшие паладины, войдя в транс, прислушивались к своим ощущениям. Младшие настороженно наблюдали, тоже касаясь сил, но пока что в доме не было никакого движения - или они просто не чуяли его с такого расстояния. Оливио прошептал:

- По-моему, что-то там есть. Чуешь легкий запашок?

- Хм... может, это от помойки? - Робертино покосился на бочонок с мусором.

Оливио покачал головой:

- Я уверен - он там.

А тут и Манзони подал голос:

- Сторожилки тут какие-то ерундовые. Неужто и впрямь Роспини - самоуверенный дурак? Верещалки на окнах и калитке, тихий колокольчик на дорожке к двери и на самой двери.

- А может, мы просто чего-то не заметили, - мрачно ответил Кавалли. Затем подпрыгнул, схватился за верх высокого кованого палисада и легко перепрыгнул в палисадник, приземлился у шпалерки с вьющейся по ней яркой настурцией, пригнулся и шустро пробежал к стене дома, минуя дорожку. Манзони потер поясницу, вздохнул и тоже перепрыгнул через забор таким же манером. Приземлился у розового куста, ловко вписавшись между ним и стриженным можжевельником, и по газону пробежал к двери. Потом оба старших паладина присели у задней двери на корточках и замерли на минуту, войдя в транс. Робертино и Оливио догадывались, что они пытаются бесшумно и незаметно для хозяина дома разрядить ловушки. Сами бы младшие паладины с такой задачей вряд ли бы сумели справиться, их просто этому еще не учили.

Наконец Кавалли выпрямился, шагнул на гравийную дорожку и, осторожно, чтоб не хрустеть гравием, прошел к калитке, откинул крючок:

- Заходите, быстро. Роспини в доме, и один.

Робертино зашел в калитку. Оливио за ним. Манзони между тем возился с дверным замком, ловко орудуя воровской отмычкой. Замок наконец тихо клацнул, Манзони толкнул дверь, и та медленно открылась внутрь. Войдя в дом, Робертино почуял характерную вонь магии крови, и Оливио прошептал ему:

- Ну, теперь-то чуешь?

Робертино кивнул, еще раз проверил спусковой крючок "ублюдка".

В задней прихожей было темно, и паладинам пришлось взять чуть-чуть маны, чтобы включить себе "второе зрение". Мана подсветила для них помещение, и все стало выглядеть как в туманный рассвет. Впереди была узкая лестница наверх, а по бокам - две двери. Кавалли быстро наложил на обе двери запирающие знаки. Вряд ли бы они удержали хорошего мага, но и знаки накладывались не для Роспини, а скорее для того, чтобы паладины заранее узнали - не идет ли кто малефикару на подмогу.

Манзони сказал:

- Значит, так. Мы с Андреа идем первыми. Вы - следом. Как войдем - стреляйте в магика, чтоб не удрал сразу. Если начнет трепыхаться или атакует - сами знаете, что делать.

И Манзони ступил на лестницу первым, Кавалли - за ним. Младшие паладины увидели, что наставники зачем-то вобрали так много маны, что аж светились, причем светились они бы и для взора простых людей. Восхитило младших паладинов и то, как быстро старшие сумели это сделать - ведь тут поблизости не было никаких природных источников, только рассеянная в тонком плане остаточная сила от самых разных заклинаний. Ни Оливио, ни Робертино еще не умели вбирать рассеянную ману так быстро и так много.

Узкая лестница привела их в бельэтаж, на широкую площадку, куда выходила и лестница от парадного входа. Оливио сразу узнал эту площадку со своего прошлого визита, хоть и видел ее тогда с другой точки, с парадной лестницы. На площадку выходили двери нескольких помещений, в том числе и того роскошного кабинета, где в прошлый раз Роспини попытался уделать Оливио парочкой довольно непростых заклинаний. Дверь туда была приоткрыта.

Кавалли и Манзони тихонько подкрались к двери, Оливио и Робертино - за ними. Однако открывать дверь пинком и влетать в кабинет никто не стал. Вместо этого старшие паладины разом повернулись к двери и выставили вперед ладони. Вся накопленная мана вдруг собралась на ладонях, встала белой стеной и рванула вперед, а за ней пошла волна другой силы, силы Девы.

Младшие паладины догадались, что это. Мана, направленная волей паладинов, сейчас выбьет из Роспини его собственный запас, оглушив его на мгновение, и не успеет маг восстановиться, как вторая волна обрушится на него и на все пространство вокруг него, выжигая все запасы маны - и в амулетах-накопителях, и просто в тонком плане. И поскольку тут нет никакого природного источника, то Роспини не сможет ничего скастовать, разве что на крови, но как раз это быстро сделать не получится. Магия крови очень могуча, но ее заклинания требуют подготовки. Видимо, кровавое проклятие для Оливио Роспини сплел заранее, и только и ждал подходящего момента. Возможно, что-то у него наготове есть, но все-таки четыре паладина - это не один, и Роспини придется очень туго.

В кабинете бабахнуло и раздался вопль страха и боли. Манзони тут же пнул дверь и старшие паладины заскочили внутрь, а за ними и Робертино с Оливио.

Роспини и правда имел какое-то заклятие крови наготове - он уже ткнул ножиком в ладонь и начал было что-то кастовать, но младшие паладины разом нажали на спуск, и два "ублюдочных" болта с адамантовыми наконечниками воткнулись точнехонько в правое и левое плечи мага. Роспини снова заорал, на сей раз куда сильнее. Заклятие сдохло, не родившись. Манзони подскочил к магу и, сдернув с пояса адамантовые наручники, размахнулся и приложил тяжелыми браслетами ему по туловищу, выбивая из него дыхание. Кавалли же хлопнул в ладоши и тут же словно толкнул воздух в сторону Роспини. Белый свет обрушился на мага, и тот свалился мешком. Манзони сноровисто застегнул на нем браслеты наручников, заведя руки за спину.

- Вот и всё, допрыгался лягушонок, - Манзони взял мага за шиворот, поднял и встряхнул. Тот очнулся и задергался. Кавалли смахнул со стола кучку разнообразных амулетов, после "выжигания маны" превратившихся в бесполезный хлам, и Манзони уложил мага на столешницу.

- Парни, а ну-ка, раскройте окна, что-то тут темно, - сказал он.

Оливио и Робертино раздвинули шторы, и в кабинет ворвалось закатное солнце. Сразу стало как-то приятнее, что ли, несмотря на все еще висящий здесь характерный запах кровавой магии.

Роспини, уже окончательно пришедший в себя, ерзал по столешнице, шипя от боли. Раны были болезненные сами по себе, а уж адамант только добавлял магу мучений. Этот очень редкий металл добывался в одной-единственной шахте, принадлежащей на паях короне и одному гномьему клану, да изредка попадался в россыпях. Самим гномам адамант был ни к чему, на гномье шаманство и фейские чары он не действовал, а вот людскую магию (в том числе магию крови) полностью блокировал. Но для этого его должны были обрабатывать исключительно люди, да еще и особые посвященные Мастера. Словом, по старому договору корона скупала у гномов весь адамант, какой они находили в россыпях или самородных жилах, взамен давая торговые преференции гномьим купцам. Стоил же обработанный адамант в десять раз больше, чем его вес в золоте, и принадлежал короне. Собственно, адамантовые наручники, наконечники болтов и прочее не делались целиком из адаманта, внутри там была обычная сталь. Купить адамант простому человеку было почти невозможно, разве что у него слишком много лишних денег и свободного времени - за подпольные сделки с адамантом сурово наказывали, отправляя на каторгу.

А самое интересное было то, что на паладинские и инквизиторские мистические умения адамант не действовал. В старые времена, когда маги были намного свободнее и пытались крутить королями как им хотелось, многие паладины носили покрытые адамантом доспехи. С тех пор паладинское искусство существенно продвинулось, и нужда в подобном отпала. А вот маги так и не нашли способа обойти адамантовую преграду.

Когда Оливио раздвинул шторы и попал на свет, маг узнал его и выругался. Джудо Манзони усмехнулся:

- Что, не ожидал парня живым увидеть? Ну и дурак, паладина прикончить - не фунт орехов расколупать. Лучше бы ты и не дергался со своей местью, Дамьен Роспини, - имя мага он произнес с какой-то странной, особенной интонацией, и тот аж побелел, повернул голову к старшему паладину и скривился, увидев в нем сидскую кровь.

Маги очень не любят потомков сидов - за многое. Во-первых, потому, что обычная магия на них почти не действует, а вот сидская магия на магов действует очень даже хорошо. Во-вторых, если уж полу- или четверть-сиды становятся магами, то конкурировать с ними очень, очень нелегко. В-третьих, потомки сидов широко известны своей особенной злопамятностью и мстительностью, а также верностью тем, кого считают своими - неважно, кровные ли это родичи, или просто друзья-товарищи. И если серьезно обидеть кого-то, кого потомок сида считает своим, то жить с тех пор надо, оглядываясь.

В общем, увидев Манзони в компании с Оливио, Дамьен Роспини понял, что вляпался он окончательно и бесповоротно. Отчего и заскулил, предчувствуя совсем нерадостную судьбу.

Кавалли поморщился и сказал:

- Ну вот так всегда с этими малефикарами. Творят зло направо и налево, а попавшись, начинают ныть и скулить - мол, как же так, да за что же, да я же не хотел. Так что, Роспини, для тебя же будет лучше, если ты это представление пропустишь, и мы перейдем непосредственно к делу. Мы, видишь ли, слушать твое нытье совсем не имеем настроения. И времени тоже. Вот когда окажешься в подвалах Святой Инквизиции, то можешь ныть, сколько душе угодно. Может, и получится разжалобить инквизиторок. Хоть я и сомневаюсь.

Манзони достал из кармана банку с черной дрянью и поднес к лицу мага. Тот попытался отползти, но тяжелая рука Кавалли прижала его к столешнице за раненое плечо, и маг только крякнул от боли.

- Что, не нравится? - спросил паладин Джудо. - Ну надо же. Как же так - собственное творение, а восторга не вызывает. А знаешь, Роспини, я ведь могу эту прелесть тебе вернуть, - он взялся за крышку банки, и Роспини до того перепугался, что тут же и обмочился.

- Ай-яй-яй, - покачал головой старший паладин и поставил баночку на грудь магу. Тот замер, боясь пошевелиться. - Когда ты эту гадость творил - не боялся. А теперь увидал - и обоссался. А чем ты раньше-то думал? На что рассчитывал? Что паладин помрет, и никто не узнает, отчего? Думал, небось, решат, что от какой заразы или лихорадки скоротечной молодой, крепкий парень ноги протянул. Сразу видно, что ты дурак. Смерть эту все равно бы расследовали, и на тебя бы вышли, так или иначе. А Мориса Вальме, думал, никто искать не будет и дознаваться не станет, что с ним стало? О боги, ну почему что ни малефикар - то самоуверенный недоумок?

Удивительно, но Роспини нашел в себе силы вякнуть:

- Если вы меня тут пришьете, Инквизиция тоже расследовать станет...

Оливио и Робертино подошли ближе, все еще держа мага под прицелом "ублюдков", хотя, похоже, в этом уже не было нужды.

Кавалли показал магу оборотную сторону своего медальона:

- Знаешь, что это такое? Или тебя просветить?

Лицо Роспини скривилось так, словно он раскусил горошину заморского перца. Гравировку в виде аканта, цепи и меча он отлично разглядел, и прекрасно знал, что это означает: у этого паладина есть Право Наказания, а значит, он может преспокойно намотать Роспини на шею его же собственные кишки и ни перед кем не отчитываться, зачем и почему он это сделал.

- Вот и славно. А теперь перейдем к делу, - Манзони тоже показал ему оборотную сторону своего медальона, чтоб у мага окончательно развеялись все сомнения и надежды. - Честно обо всем расскажешь - сдадим тебя Инквизиции. По крайней мере жив останешься.

По закону, гражданские лица в Фарталье подлежали смертной казни через гильотинирование (если благородные), яд (священнослужители и монахи) или повешение (мещане и поселяне) только в том случае, если были замешаны в государственной измене и в особо жестоких (или массовых) убийствах. В нынешние просвещенные и гуманистические времена даже злостных и опасных еретиков на кострах уже не сжигали, а отправляли в закрытые монастыри на вечное покаяние. Но существовали разнообразные лазейки, позволявшие обойти этот закон в особых случаях - например, Право Наказания у старших паладинов (которые могли на свое усмотрение применять его к еретикам и магам, и не только к ним), Милость Судии у посвященных этого бога, и общий воинский устав, предусматривающий возможность смертной кары за военные преступления в том или ином виде для служилых людей. Помимо этого в некоторых провинциях насчет определенного рода преступлений действовали местные обычаи, приравненные к закону, по которым дозволялось убить преступника в поединке (как, например, в Кесталье, Орсинье, Кольяри или Плайясоль), причем обычаи эти могли действовать и за их пределами, при условии, что и виновник, и карающий сами происходят из этой провинции.

В общем, Роспини было над чем подумать. Думал он недолго и, косясь на банку, все еще стоящую у него на груди, сказал:

- А что я... я - человек наемный. Мне деньги заплатили - я дело сделал. Думаете, жить легко, что ли? Это вы у казны на всем готовеньком, а другим пахать приходится... У меня, между прочим, пятеро внебрачных детей, их всех надо кормить-одевать-обеспечивать...

Кавалли возвел глаза к потолку и покачал головой, а Манзони тронул пальцем баночку, и маг заткнулся.

- Эти басни для Инквизиции прибереги. Может, под настроение какая-нибудь карнифиса и послушает, - сказал он. - Хватит болтовни. Итак, давай выкладывай, кто тебя нанял, зачем, как ты нашел паладина Альбино и почему пытался убить. Начнешь вилять или врать - пожалеешь.

Маг осторожно вздохнул, еще сильнее скашивая глаза на банку:

- Ну... пару дней назад ко мне один хлыщ обратился. Кто-то ему порекомендовал меня как мага крови. Сначала он хотел всего лишь поиск по крови провести, ничего такого. Я даже удивился - чего ему нелегал понадобился, можно же законно сделать, и дешевле было бы. Ну так вот, принес он мне кровь в склянке и велел по ней найти всех, у кого тот же отец. Вот я и нашел всех троих. Один аж в Кесталье нашелся, второй тут, в столице.

Оливио вздрогнул. Он еще вчера был в Кесталье, в Кастель Сальваро вместе с Робертино. Чувствовал тогда легкое беспокойство, но списал на то, что заканчивается отпуск, что придется уехать и расстаться с новообретенной сестрой... а оказывается, вот в чем дело. Странно. Кому бы и зачем его искать? Неужто папаше родному? Так тот мог бы и так выяснить - написал бы письмо в канцелярию паладинского корпуса с запросом, мол, а где там у вас обретается паладин Оливио Альбино, я-де родственник его. Нет, что-то тут не то. Хотя... это мог бы как раз быть и папаша. Хотел таким хитрым образом негласно проверить, сын ли ему Джамино. Если поиск указал на кого-то в столице, но никого в Плайясоль, не значит ли это, что Джамино таки не сын графу Вальяверде, но при этом нашелся какой-то бастард? Но тогда непонятно, зачем понадобилось убивать Оливио. Да папаша бы в лепешку разбился, если бы оказалось, что Оливио можно как-то вернуть и обеты с него снять. Выходит, Оливио таки не бастард, но... тут в голову Оливио пришла другая мысль: а что, если папаша решил удостовериться в том, что Оливио как раз бастард? Хотя тогда непонятно, откуда у него кровь родственника Оливио по отцу... Младший паладин аж головой помотал, запутавшись в этих мыслях.

- А потом что? - спросил Кавалли. - Не тяни, говори давай.

- А потом этот мне и говорит: мол, надо извести обоих, причем с гарантией. И денег предложил просто немеряно - двадцать эскудо.

Паладины переглянулись.

Золотые фартальские монеты с нанесенной на них особым образом королевской печатью стоили намного больше, чем их вес в золоте. Двадцать эскудо - это были безумные деньги. Да у того же Оливио годовое жалованье было в три с половиной эскудо всего лишь, с Новолетия стало бы четыре. За полный год службы, считая с кадетства, паладину к годовому жалованью один эскудо прибавляли, иногда еще дополнительно за особые заслуги. Так что двадцать эскудо полагались старшим паладинам с не менее чем двадцатью годами службы, вроде Манзони и Кавалли, хотя у них было уже куда как побольше, и не только за выслугу лет.

- И что, отвалил он тебе это золото? Или только пообещал? - поинтересовался Манзони, тоже слегка обалдевший от суммы.

Маг выругался непристойно и сказал кисло:

- Как же. Пять эскудо дал только, остальное обещал по результату. А я, дурак, купился. Сшибить захотел побольше... Начал следить снова, и смотрю - оба в Фартальезе. Думаю, ладно, порчу наведу, чтоб смерть была похожа на естественную. Ну, одного проклял, сегодня должен после заката ноги протянуть, плевое дело - мальчишка еще, никаких оберегов, никакой защиты. А со вторым не получилось, тут-то я и понял, что парень непростой. Пригляделся - паладин, мать его так... такого на расстоянии не проклянешь, надо вломить хорошо и кровь пустить, только тогда получится. Если постараться. Тут-то я и заподозрил, что двадцать эскудо мне не так легко достанутся, как я поначалу думал... Ну я вызвал Мориса, он мне был денег немало должен, и мы пошли на дело. Этот... паладин целый час кофе дул в кофейне, мы неподалеку в булочной сидели, ждали. Ну и дождались, до складов выпасли. Дальше сами знаете.

- Мориса зачем убил? - спросил Кавалли, с презрением глядя на магика.

- Разозлился сильно, - буркнул тот. - Этого... паладина увидел, вспомнил, как он меня поимел, и разозлился. Ну тут еще и Морис решил ноги сделать, когда оказалось, что этого... паладина так просто не возьмешь.

- Ты говорил - троих нашел, - напомнил Манзони. - Третий кто?

Маг поерзал, помолчал, потом сказал зло:

- А, ладно. Не мне ж одному теперь отдуваться. Третий - это он самый и был. Заказчик.

Тут Оливио совсем обалдел:

- Что? Ты уверен?

- Мать твою, уверен! - магик аж вскинулся, но Кавалли держал крепко, и у Роспини получилось только чуть взбрыкнуть. - Уверен! Я пятнадцать лет уже по крови ищу. Ошибиться невозможно. Так что тебя, засранец, какой-то твой братец пришить захотел. Видать, и его ты допечь ухитрился, дрянь красномундирная.

Манзони легонько постучал пальцем по железной крышке баночки, и маг заткнулся. Паладины переглянулись, и Оливио растерянно сказал:

- Понятия не имею, какой еще братец. По отцу... Да я теперь даже не уверен, знаю ли я настоящего-то отца. Ведь в Плайясоль никого не нашлось, а это значит, что Джамино таки не от папаши моего... Или я не от папаши... Гадство. Это что, выходит, кто-то хочет меня шлепнуть только потому, что я чей-то сын - и я теперь понятия не имею, чей именно!!! О, боги, за что мне это вот всё?!

Робертино глянул в окно - солнце уже стояло совсем низко. Он сказал:

- Погоди нервничать и усложнять. Может, это с твоим папашей... я имею в виду - с доном Вальяверде, связано.

- Да не может быть. Ну или тогда Джамино не от него, хотя честно говоря, похож он на папашу здорово - и мордой, и характером своим пакостным.

На это Робертино спросил:

- А почему бы Джамино не оказаться в столице? Что мешает?

Такой поворот дела Оливио почему-то в голову не приходил. Он пожал плечами:

- Да мачеха вообще-то его почти никогда никуда из Плайясоль не возила, а сюда так особенно, у него астма и еще и сенная лихорадка на какие-то здешние то ли травы, то ли цветы.

- Ну значит точно он, - уже как-то совсем равнодушно сказал Роспини. - У того сопляка я болячку врожденную разглядел, астма там или что еще - черт знает, я в медицине не разбираюсь, мне-то только проще было порчу навести из-за этого.

Оливио вдруг почувствовал почти неодолимое желание съездить магику по морде. Едва сдержался, чувствуя, что в сердце опять разгорается ярость. Вместо этого сказал:

- Солнце садится... Джамино там или не Джамино - а мальчишку надо найти, может, можно порчу снять... а, сеньор Джудо?

Старший паладин кивнул, повернулся опять к магу и резко спросил:

- Где он был, когда ты порчу наводил? Адрес?

Маг вяло помотал головой:

- А я там знаю. Где-то в квартале Глициний, а точнее мне не надо было.

- А заказчик? ╛- Манзони забрал банку с гадостью и спрятал в карман. - Быстро. Описание, где найти. Как-то ты с ним должен был связаться?

- Ну, как... договорились, что сегодня в девятом часу мы с ним встретимся в городском парке, возле дальнего озера, того, где из воды три рыбы мраморные торчат. И он передаст остаток денег.

- Как он узнает, что ты работу выполнил? - Манзони взял магика за шиворот и стянул со стола, оставляя полосы крови, успевшей натечь из его ран. Тот заорал от боли и свалился на пол, снова заорал:

- Сволочи!!! Больно же!!!

- Потерпишь. Ну, как заказчик узнает? - повторил Манзони.

Маг орать перестал, зашипел сквозь зубы:

- Су-у-у-ки... Как, как... да никак. Договорились, что на встрече я при нем поиск по крови проведу, чтоб он увидел, что все, кто должен, копыта сбросили. Так обычно и делают. Обмануть он не посмеет, я-то ведь и на него порчу могу навести по крови. Так что явится, никуда не денется.

- Опиши его, - потребовал старший паладин.

- Плайясолец типичный, что там описывать-то, - проворчал маг. - Вы бы хоть раны мне перевязали, изверги.

- Потерпишь, говорю, - грубовато сказал Манзони. - Время-то не тяни. Как выглядел, сколько лет.

- Ну как... высокий, морда длинная, загорелая, волосы темно-русые, глаза серые, нос с горбинкой, подбородок квадратный. Я ж говорю - типичный плайясолец. Моряк, по-моему, ходил так, вразвалочку, словно по палубе. Лет - ну, двадцать шесть с небольшим. Имени, сами понимаете, не назвал. Живет где-то в припортовом квартале.

- Ясно. Ну, теперь шевели ногами, поедешь с нами. Вздумаешь взбрыкнуть - пожалеешь, что вообще на свет родился.

И Манзони легонько его пнул. Маг на подгибающихся ногах пошел на выход.

Вывели его из дома через заднюю дверь. В карету Манзони и Кавалли его закинули довольно грубо, и тут же крепко связали веревкой. Маг, едва веревка стянула его запястья, принялся ругаться и всячески поносить паладинов - в веревку были вплетены звенья адамантовой цепочки, и ему от них здорово припекало в метафизическом плане. Затянув последний узел, Манзони сказал:

- Ну, Робертино, теперь можно этого выродка перевязать, чтоб карету нам кровью не пачкал. Луиджи, в квартал Глициний, точнее попозже скажу. И побыстрее давай.

- Слушаюсь, сеньоры, - кучер щелкнул вожжами, и кони резво застучали подковами по крупным булыжникам мостовой.

Робертино вынул из-под скамьи чемоданчик, раскрыл его и достал инструменты. Быстро разрезал на правом плече мага окровавленные камзол и рубашку, ощупал рану, надсек скальпелем сзади и проткнул болтом насквозь, так, чтобы наконечник полностью вышел с другой стороны. Роспини взвыл и разразился матюками и проклятиями. Кучер сказал в приоткрытое переднее окошко:

- Сеньоры, у меня в ящике кляп есть, может, сунете этому малефикару в его черную пасть, а то еще проклянет ненароком. Вам-то ничего, а я человек простой...

- Давай, что ж ты раньше-то молчал, - оживился Манзони, и Луиджи почти сразу протянул ему затычку, которую старший паладин ловко воткнул в рот магику и затянул ремень на его затылке. Робертино невозмутимо продолжил свое лекарское дело, несмотря на тряску: надломил древко болта и вынул наконечник, перевязал рану. Затем проделал то же самое с левым плечом мага. Манзони забрал наконечники, завернутые в кусок бинта, и спрятал в карман:

- Все-таки "ублюдки" лучше пистолей. И шума меньше, и адамант искать потом не надо. А то пропадет адамантовая пуля - пиши потом кучу бумажек с объяснением, куда ты ее про...девал.

- И не говори, - вздохнул Кавалли. - Помнишь, как мы того одержимого парикмахера в старых банях ловили?

- Такое забудешь, - скривился Манзони. - Потом полночи дырки от пуль в стенах искали и адамант выколупывали...

Кавалли поморщился, видимо, вспомнив подробности той истории, потом вздохнул и спросил:

- Ну, как бы нам найти поточнее этого несчастного мальчишку? Есть у тебя мысли на этот счет?

- Да какие мысли, - паладин Джудо покачал головой. - Опять по крови придется. Оливио... я должен спросить у тебя, согласен ли ты на колдовство с твоей кровью?

Младший паладин встрепенулся:

- То есть... вы можете найти моего... хм, брата через мою кровь? Тогда согласен.

Маг на полу кареты что-то замычал через кляп, и Манзони легонько пнул его ногой:

- А твоего мнения никто не спрашивает.

Он стянул перчатку с левой руки, сложил пальцы корзинкой и замер. Остальные паладины почувствовали движение сил и пробуждение сидской кровавой магии. Ощущалась она совсем не так, как обычная магия крови. Та пахла смертью и разложением, а сидская... не то чтоб она как-то пахла. Она воспринималась скорее как чувственная, живая, возбуждающе прекрасная мощь. Если бы сама жизнь имела запах, он был бы именно таким.

- Давай левую руку, Оливио. Нет, повязку снимать не надо. Рана-то наверняка еще чуток кровит.

Оливио протянул руку и вложил ее в ладонь Манзони. Тот нахмурился:

- Что такое? Магия какая-то мешает...

Вмешался Робертино:

- Я мазь ему заживляющую наложил, магическую, с белой сон-травой.

- А что будет, если магию эту снять? - спросил Оливио.

Паладин-лекарь достал часы, отщелкнул крышку:

- Два часа уже прошло... Вряд ли травка тебя уже вырубит, но в сон клонить будет. Ну и боль, конечно же. Болеть будет сильно.

Оливио кивнул, приложил левую руку к груди, прикрыл глаза и призвал "очищение" на себя. На мгновение сверкнуло белым светом, словно на младшего паладина плеснули из ведра с водой. Он легонько вскрикнул, открыл глаза и тяжело задышал, пытаясь побороть резкую вспышку боли:

- С-с-с-сучья боль... Знаешь, Робертино, если оно так гадски и дальше будет болеть, то я точно не засну.

Он протянул руку Манзони:

- Давайте, сеньор Джудо.

Тот кивнул, легонько обхватил его раненую ладонь пальцами и закрыл глаза. Со стороны могло показаться, что ничего не происходит, но паладины почувствовали, как истончается Завеса, как она дрожит под напором сил мира фейри... это длилось несколько мгновений. Потом Джудо открыл глаза, отпустил руку Оливио и устало сказал:

- Луиджи, квартал Глициний, тупик Гаттини, третий дом от въезда, кажется... И гони что есть духу!

Кучер только вожжами хлопнул, и карета рванула вперед.

До указанного места добрались быстро. Это была тихая тупиковая улочка в не самом приличном квартале столицы, из тех, где селились в основном небогатые горожане с небольшим достатком. По ночам здесь бывало небезопасно, но днем - вполне благопристойно.

Карета остановилась у дома, который Манзони назвал сразу, как только они въехали в тупик. Это был действительно третий дом от въезда, и младшие паладины даже подивились точности кровавого поиска Манзони.

Был этот домик трехэтажным, с мансардой, довольно чистенький и аккуратный. По правде говоря, это был один из лучших домиков на этой улочке.

- Все-таки как-то очень сомнительно, чтоб мачеха с Джамино здесь поселилась. Бедненько тут для графини Вальяверде, - сказал Оливио. - Так что, выходит, это либо какой отцовский бастард и Джамино мне не брат, или наоборот, я папаше моему не сын. В любом случае, сейчас не до этого...

Кавалли кивнул:

- Вы с Джудо идите, а я этого гада посторожу. Робертино, чемоданчик прихвати.

Манзони вышел из кареты, за ним выпрыгнули Оливио и Робертино. Старший паладин посмотрел наверх, на окошко мансарды, на стеклышках которого еще горели отблески закатного солнца:

- Нам туда.

И быстро пошел к двери, дернул за ручку, выругался, обнаружив, что заперто:

- Зараза!!! - немного отошел, пригнулся и с одного удара вынес дверь. В домике тут же кто-то заполошно закричал, но паладин рявкнул:

- Тихо! Дело короны!

Две пожилые дамы и юнец с кочергой, прибежавшие в маленький вестибюль на шум, тут же заткнулись. Манзони рванул к лестнице, Оливио - за ним, а последним - Робертино с тяжеленьким лекарским чемоданом.

Дверь в мансарду тоже была заперта, но Джудо снес ее, похоже, даже не заметив. Влетел в крохотную комнатенку, видимо, изображавшую в этой квартирке что-то вроде гостиной: здесь был столик под кружевной скатеркой, маленький слегка обшарпанный диванчик и пара раскрашенных гравюр на стенах. На полу у диванчика на коленях сидела перепуганная женщина лет тридцати с небольшим, в пеньюаре, сжимающая за плечи подростка лет четырнадцати. У мальчишки на губах пузырилась пена, у него была отекшая шея и вдобавок его били жуткие судороги, не дававшие вдохнуть.

Манзони сразу бросился к мальчишке, поднял его и уложил на диванчик. Женщина вскрикнула и кинулась к диванчику, но тут мимо нее пронесся Робертино, на лестнице обогнавший Оливио, и негромко сказал:

- Спокойно, сеньора, мы пришли помочь. Не мешайте.

Он опустился на колени рядом с Манзони и раскрыл чемоданчик. Средств, помогающих при удушье, у него было немного, и тут еще поди пойми, что именно нужно... но, взглянув на отекшую шею мальчишки, Робертино сразу понял, что дело, видимо, в том, что помимо судорог, у него просто отеком перекрыты дыхательные пути.

Оливио забежал последним и тут же с изумлением узнал в даме собственную мачеху, а в задыхающемся мальчишке - брата Джамино.

Мачеха его, похоже, не узнала, да ей и не до того было. Она перепуганно кричала:

- Вы кто, вы зачем...

Робертино резко сказал:

- Сеньора, не мешайте нам, не то он умрет. Лучше молитесь Деве и Матери. Оливио, помоги, его надо придержать.

И Робертино подсунул под шею мальчишки диванный валик. Манзони между тем разорвал на нем рубашку и приложил руку к груди.

- Опять то же самое, но на сей раз будет попроще. Робертино, ты свое дело делай, - сказал он и снял с перевязи меч, отложил в сторону, затем надрезал себе палец и принялся рисовать на животе подростка руны. Оливио подошел к изголовью и крепко прижал мальчишку за плечи к диванчику.

Мачеха узнала паладинские мундиры и сообразила, что если кто сейчас ее сыну и поможет, так только паладины. Она упала на колени у окна и принялась быстро, сбивчиво молиться, шурша страницами молитвенника. Оливио мельком даже удивился тому, что у его мачехи вообще молитвенник есть - раньше она набожностью не отличалась, скорее наоборот.

Пока Манзони рисовал кровью узор из трех рун и призывал силы, Робертино занимался своим делом. Он раскрыл чемоданчик, выдернул пробку из банки со спиртом, протер шею Джамино, затем себе руки, взял ланцет и коническую трубочку, и, на мгновение зажмурившись и затаив дыхание, резким движением рассек шею подростка, затем с хрустом пробил трахею, вставляя трубочку в разрез.

Грудь Джамино поднялась, внутри забулькало, но он наконец начал дышать. Робертино и сам вдохнул:

- Хвала богам. Первый раз на живом человеке делал. Оливио, держи крепко, мне пластырем трубку закрепить надо.

Манзони в этот же момент надсек кожу на животе подростка и выдернул проклятие, которое тут же и запихал в банку, в компанию к проклятию Оливио. Закрутил крышку, банку сунул в карман, а проколотый палец - в рот.

Джамино перестал биться в судорогах, затих и теперь дышал более-менее размеренно. В сознание пока не пришел.

Робертино свернул из бинта тампон, намочил в одной из настоек, осмотрел его рот и горло, смачивая их этой настойкой. Отеки спадали прямо на глазах, и он решил, что скоро можно будет и убрать трубку. И занялся обработкой пореза на животе, сказав:

- Можно не держать уже.

Оливио убрал руки.

Мачеха прекратила молиться, бросила молитвенник на столик и кинулась к Джамино, хотела обнять, но Манзони придержал ее:

- Не мешайте лекарю, сеньора. Ваш сын не умрет, не бойтесь. Порча снята.

Она обернулась и глянула на него. Манзони успел отвернуться, цепляя меч на перевязь, и мачеха Оливио только взглядом скользнула по нему, однако Оливио заметил, что в ее глазах блеснул интерес. Неудивительно, Манзони на женщин всегда действовал очень... впечатляюще, что ли. Сидская кровь, что поделаешь.

И тут мачеха наконец увидела Оливио. Пригляделась к нему и вскрикнула:

- Да это же ты!!! Это все из-за тебя!!!

Оливио вдруг страшно разозлился. Чувствуя, что ярость, пробужденная еще Роспини, поднимается неукротимой волной, он опустил голову, зажмурился, глубоко вдохнул. Какое там. Ярость наполняла его и требовала выхода, превращаясь в чистую силу. Он вытянул руку в сторону окошка и сбросил эту силу.

Грохнуло, стекла брызнули на улицу, рама вылетела следом. Снизу донеслись причитания хозяйки насчет убытков и разрушений.

Мачеха взвизгнула перепуганно, Манзони только хмыкнул, а Робертино, занятый пациентом, лишь недовольно повел плечами.

Оливио поднял голову, выдохнул и медленно, четко спросил:

- Причем здесь я, сеньора Кларисса?

Она крикнула, не глядя на него:

- Из-за тебя мы тут оказались, в этой дыре! Если бы не ты, ничего бы этого не случилось. Мне не пришлось бы везти моего мальчика сюда!

Младший паладин, чувствуя, что ярость вроде бы начала утихомириваться, взялся рукой за лоб и покачал головой:

- Если вы не забыли, дон Вальяверде четыре года уже как объявил меня мертвым, а Джамино наследником сделал еще раньше. Четыре года я не имею никакого отношения к вашей семье. И не желал бы иметь его впредь, но сегодня так случилось, что по следу кровавого проклятия мы пришли сюда. И вас-то я тут никак не ожидал увидеть. Но вы с какого-то рожна вдруг заявляете, что я в чем-то виноват. Терпеть не могу, когда меня обвиняют в том, о чем я ни сном ни духом знать не знаю.

Мачеха перевела взгляд на Джамино, по-прежнему без сознания лежащего на диване. Робертино как раз закончил зашивать надрез и теперь накладывал повязку. Обернулся, сказал:

- Не переживайте, сеньора, опасность позади. Скоро я выну трубку, но нужно будет вызвать мага-целителя, чтобы заживить рану.

Сеньора Кларисса горько всхлипнула:

- Вызвать мага... Куда? Сюда, в эту дыру? За какие деньги?

Оливио не удержался и ядовито сказал на это:

- Что ж так? Графиня Вальяверде - и вдруг без денег. Разве дон Вальяверде - не один из богатейших сеньоров Плайясоль? Или за четыре года вы сумели спустить состояние, приносившее шестьсот пятьдесят эскудо чистого годового дохода только за счет недвижимого имущества? Не говоря уж о вашем собственном приданом.

Мачеха вскрикнула:

- Ты, ты никогда меня не любил, никогда!!! - она заломила руки.

Младший паладин, все еще злой, пожал плечами:

- Помилуйте, сеньора Кларисса, да за что же я вас должен был любить? За то, что не успел кончиться траур по моей матушке, как дон Вальяверде на вас женился? Или за то, что вы не упускали случая меня пошпынять и унизить за малейшие оплошности? Или за то, что вы всего за два месяца, что я провел в богами проклятой гардемаринской школе, осмелились прикарманить и куда-то спустить почти все фамильные драгоценности моей матушки? Или за то, как вы радовались, когда дон Вальяверде меня первенства в наследстве лишал в пользу Джамино? Ну? За что же я вас должен был любить? Это еще Джамино имеет право спрашивать с меня, любил ли я его или нет. А у вас такого права нет и не было никогда.

На это сеньора Кларисса вдруг разрыдалась, причем видно было - искренне, от отчаянья и боли, и Оливио вдруг стало ее жалко.

В дверях возникла пожилая сеньора, явно хозяйка, и открыла было рот, чтобы, по всей видимости, потребовать возмещения убытков, но Манзони тут же улыбнулся ей, приобнял за плечи и вывел из комнаты. На пожилых дам его обаяние действовало ничуть не хуже, чем на молодых, и можно было не сомневаться, что он всё уладит.

Кларисса плакала, сидя на полу, плакала навзрыд, размазывая по лицу сопли и слезы, совершенно не заботясь о том, как всё это выглядит.

- Модесто взбесился ужасно! Кричал, что я шлюха, что Джамино - ублюдок! - рыдала мачеха. - Ничего слушать не желал... Кричал, что лишает Джамино наследства, и что будет требовать, чтоб с тебя обеты сняли, как с наследника единственного... Кричал, что Джамино - мерзкий выродок, недостойный имени Вальяверде...

Оливио не удержался от комментария:

- Да у него уже традиция прямо. Чуть что - имени и наследства лишать. Как будто у него сыновья толпами бегают...

Мачеха продолжала рыдать:

- Выгнал нас без денег, без всего, в чем были, просто взял и выкинул!!! И еще и дяде Бьяччи сказал, чтоб не смел мне приют и деньги давать. А дядюшке что, он и рад только - меня замуж спихнул, а мое наследство с Модесто поделил... Взял вот так и выгнал!!! Как будто я какая-то последняя поломойка!!!

Оливио даже рот раскрыл от удивления. Нет, конечно, это на папашу было похоже. Но... С ума он сошел, что ли? Или мачеха и правда что-то натворила такое, что папаша просто в разнос пошел.

- Ну, сеньора, вы ведь и сами не без вины. Если уж даже в печатные листки история про ваш адюльтер попала... Конечно, дон Вальяверде разозлился. Хотя это все равно чересчур. Ну ладно на вас разозлился, но Джамино-то причем? Он что, даже не проверил сначала, действительно ли Джамино - бастард?

Мачеха, всхлипывая, покачала головой, вытерла слезы и сопли рукавом сползшего с плеч пеньюара, и зарыдала снова.

- Совсем на старости лет мозги растерял, - вздохнул Оливио. - Вы, конечно, тоже хороши - завели любовника, бесстыже пригласили его жить в Кастель Вальяверде, да к тому же это еще и ваш кузен. Инцест, знаете ли, тоже позорное дело. А дон Вальяверде всегда имел очень раздутое представление о собственной чести...

В дверях возник Манзони, но стоял он молча и только за всем этим наблюдал. Кларисса снова утерла нос и слезы, и, всхлипывая, сказала:

- Не было ничего... Я только позировала для картины. Чем угодно клянусь!!! Вивиано не был никогда моим любовником, он вообще по мужчинам!!! Ему женщины только как натурщицы интересны...

Оливио припомнил, как иногда ловил на себе странные томные взгляды мачехиного кузена-художника, и его передернуло. Похоже, мачеха не врет. Да он и сам сейчас чуял - не врет. И если так, тем больший дурак его папаша.

Он снова схватился за лоб:

- И вы даже не обратились в королевский арбитраж? Не потребовали проверки? Просто вот так позволили себя и Джамино выкинуть из дому?

Мачеха нашла в себе силы еще и огрызнуться:

- Сам-то ты арбитражей и проверок много требовал?

- У меня, сеньора, ситуация была другая, - спокойно сказал Оливио, хотя ярость его зашевелилась снова, но уже не из-за мачехи, а из-за отцовской дурости. - Я как раз свободы и хотел. Хотел как можно дальше оказаться, и там, откуда дон Вальяверде меня уж точно никогда достать не сможет.

- Теперь сможет, - кисло ответила она, видимо, уже устав рыдать. - Единственный же наследник... Модесто кричал, что ты, мол, показал, что достоин, что ты его настоящий сын... И что он тебе всё прощает... А арбитражи... Я просто боюсь проверять. Я и правда насчет Джамино не уверена. В ту пору у меня... был еще один мужчина. Перед самой свадьбой с Модесто... Так что все может быть.

Оливио покачал головой и спросил:

- Сколько лет было тому вашему любовнику?

Удивленная таким вопросом мачеха пожала плечами:

- Да как и мне тогда, восемнадцать. А это тут при чем?

Младший паладин рассмеялся:

- При том, что в таком случае я вам гарантирую, что Джамино - мой брат и законный сын дона Вальяверде.

Она недоверчиво на него посмотрела:

- Откуда такая уверенность?

- Оттуда, что этот ваш тогдашний юный любовник в силу своего возраста никак не может быть еще и моим отцом. Ведь сюда мы пришли по следу кровавого проклятия, которое некий малефикар наложил на меня и Джамино именно потому, что у нас один отец.

Мачеха перепугалась:

- Проклятие? За что, зачем? Кто?

- Это мы выясним, сеньора, - подал голос Манзони, причем говорил он по-плайясольски, как перед тем и Оливио с сеньорой Клариссой. И говорил довольно чисто, почти без акцента. Сеньора Кларисса посмотрела на него, и на этот раз он не стал ни отворачиваться, ни глаза опускать. Оливио прямо-таки воочию увидел, как мачеха, словно рыбка, заглатывает крючок сексуальной привлекательности старшего паладина Джудо, как преображается на глазах, успокаиваясь и расцветая. Даже ее опухший нос как-то сразу в прежнюю форму вернулся.

- Не беспокойтесь. С хозяйкой дома улажено, мага-целителя вызвали, - сказал Джудо, по-прежнему глядя на нее каким-то особенным, заинтересованным взглядом. - Ваш... супруг поступил с вами совершенно по-свински, и вы имеете полное право заявлять на него в королевский арбитраж, что я вам и советую сделать побыстрее. Переезжайте в приличную гостиницу, ведите образ жизни, какой пристало вести графине, и не беспокойтесь о деньгах - за все заплатит ваш... супруг. Вы же по-прежнему его жена, даже не смотря на то, что он вас выгнал, и имеете право на треть его доходов по закону. Так что вы смело можете давать векселя на имя Вальяверде. Пусть побесится. Кстати, советую вам подавать на развод - из-за жестокого обращения с вами и вашим сыном, и из-за несправедливого обвинения в адюльтере тоже, и отсудите у него побольше денег на содержание себя и сына. Потому что таких недостойных козлов надо учить отвечать за свои поступки. А что касается кровавых проклятий - это уже наше дело, и мы разберемся, кто да зачем. Вижу, что вы и знать ничего не знаете об этом, иначе бы заподозрили что-нибудь и раньше.

Он зашел в комнату, протянул ей руку и помог подняться. Подвел к диванчику, где Джамино по-прежнему лежал без сознания. Сеньора Кларисса с тревогой посмотрела на сына.

Робертино сказал, упреждая расспросы:

- Не беспокойтесь. Он просто спит, я дал ему кольярской настойки, чтобы, пока маг не заживит рану, не просыпался, все-таки рана болезненная. Трубку я уже вынул, он теперь сам дышать может. И попросите мага, пусть сделает для него лечебный эликсир. Проклятие проклятием, а сенная лихорадка у него, похоже, как раз на здешние осенние травы.

Сеньора Кларисса взяла сына за руки и снова заплакала, но на сей раз уже от облегчения. Спросила:

- Сеньор... как ваше имя? Я буду молиться за ваше здоровье, и за ваше, - она повернулась к Манзони.

- Роберто Диас Сальваро и Ванцетти, к вашим услугам, донья Вальяверде, - зачем-то официально представился Робертино, и мачеха Оливио с удивлением посмотрела на него, видимо, не ожидала встретить представителя семьи Сальваро среди паладинов.

Манзони тоже представился, как бы невзначай коснувшись ее оголенного плеча:

- Джудо Манзони, донья Кларисса, - он на секунду задержал руку. - Сейчас мы вынуждены отправиться дальше, по все тому же делу с кровавыми проклятиями. Надо отыскать злодея. А с вами я надеюсь встретиться завтра и рассказать вам, само собой, в пределах необходимого, кто да зачем это злодейство затеял. А теперь - позвольте откланяться.

Старший паладин поклонился, надел берет и вышел. За ним отправился и Робертино. Оливио уходил последним, и мачеха окликнула его:

- Оливио... постой.

Он обернулся.

Сеньора Кларисса подошла ближе и тихо сказала:

- Я и правда была к тебе очень несправедлива и жестока. Я это признаю. Я была... слишком молода и глупа, и мне очень стыдно теперь. Я... только хочу спросить - ты когда сюда шел, знал, что это Джамино под проклятием?

- Я сюда пришел бы все равно, кто бы под проклятием ни был, - ответил Оливио. - Я паладин, и это мой долг, сеньора.

Она опустила голову, куснула губу, явно давя слезы, и Оливио добавил - впрочем, совершенно честно:

- Но я рад, что мы сумели спасти моего брата. Я все-таки, пожалуй, люблю его, хоть он и изрядная заноза. Так что послушайте совета сеньора Джудо и подавайте на дона Вальяверде в королевский суд, восстанавливайте свое доброе имя и честь Джамино. И разводитесь. Пусть дон Вальяверде платит за свои глупости, может, поумнеет, хоть я и сомневаюсь.

- Спасибо, Оливио, - прошептала она. И схватила его за руку:

- Подожди немного.

Она скрылась в соседней комнатенке, и появилась спустя полминуты, с бархатным мешочком в руках:

- Вот... Я только и успела, что кофр с украшениями прихватить, когда он нас из замка выгнал. И денег немного - все, что у меня в трюмо было. Потому-то в этой дыре и поселилась - чтоб надолго хватило... Надеялась, может, Модесто остынет да спохватится... - она всхлипнула. - А шкатулку твоей матери он сам мне тогда еще отдал... когда ты в гардемаринскую школу поступил. Клянусь здоровьем Джамино, я бы сама ее никогда не взяла. Я ничего не спустила, просто кое-что ювелиру отдавала, камни некоторые огранить по-новому, почистить. Возьми всё и прости меня, дуру.

Оливио посмотрел ей в глаза, взял мешочек и опустил в карман:

- Я уже давно вас простил, сеньора. А за это, - он хлопнул по карману - благодарю. Мне есть кому отдать фамильные драгоценности Альбино. Что касается вас... я рад, что вы оказались лучше, чем я о вас думал. А теперь - до свиданья.

И он ушел, разминувшись на лестнице с пожилым толстячком в зеленой мантии мага-целителя.

На улице хозяйка и давешний юнец с кочергой (уже без кочерги, конечно) сметали с мостовой осколки стекла, и Оливио стало стыдно за тот приступ ярости, из-за которого пришлось вынести окно. Он подошел к ним:

- Э-э...почтенные. Прошу прощения, хоть это и королевское дело было, но окно мы случайно разбили. Так что возьмите эти пять реалов на починку, - он протянул хозяйке монеты. Та взяла, сунула в карман фартука:

- Благодарю, сеньор паладин. А что это вообще было-то?

- Я же сказал - дело короны. А большего вам знать не надо, - Оливио залез в карету и сел рядом с Робертино.

Кавалли с любопытством оглядел их и кивнул:

- Ну, хвала Деве, что тут успели. Подробности потом расскажете. Джудо, что дальше? До девятого часа ждать будем, чтоб с заказчиком встретиться, или сначала нашего малефикара инквизиции сдадим? Сейчас половина восьмого только...

- А зачем ждать и два раза ездить? - Джудо бросил взгляд в окошко на дверце и чуть усмехнулся, увидев в окне мансарды сеньору Клариссу, глядящую на карету паладинов. - Я ж по крови не только пацана Джамино нашел, но и заказчика, и теперь знаю, где он засел, так что девяти ждать совсем ни к чему. Сейчас прямо туда и поедем. Эй, Луиджи, давай к набережной, гостиница "Адмирал Бонавентура".

Луиджи взялся за вожжи и карета тронулась.

Кавалли усмехнулся мрачно:

- Хорошая гостиница, очень дорогая. И траттория при ней замечательная... Неплохо твой кровожадный братец устроился, Оливио.

Тот рукой махнул:

- Братец... в гробу я таких братцев видал.

Джудо хмыкнул:

- А может статься, еще увидишь. Это ведь, получается, семейное дело. А в Плайясоль, как я знаю, такие дела по обычаю и закону внутри семьи могут решаться. И частенько и решаются.

Оливио пощупал в кармане балисонг, оглядел спутников. Андреа Кавалли был серьезен, Робертино многозначительно раскрыл и закрыл свою наваху. Ну, от него другой реакции Оливио и не ждал - в Кесталье были такие же обычаи. Его больше удивило молчаливое согласие Кавалли, который обычно всегда строго придерживался правил.

- Сначала этого гада найти надо, - Оливио откинулся на спинку сиденья и скрестил руки на груди. - А там и посмотрим. Вы, сеньор Джудо, лучше скажите - вы что, всерьез намерились мою мачеху... э-э-э... соблазнить? - он покраснел, но смотрел на старшего паладина серьезно и прямо. Тому даже несколько неловко сделалось.

Кавалли прищурился и усмехнулся в усы, но ничего не сказал. Робертино смущенно отвел глаза и стал старательно смотреть в окошко на дома, мимо которых неслась их карета. Джудо поерзал, пощупал поясницу:

- А почему бы и нет. Твой папаша - настоящий козел, и я с удовольствием украшу его голову парочкой хороших рогов. Чтоб, как философы говорят, форма содержанию соответствовала. Или ты против?

- Да нет, мне совершенно плевать. Соблазняйте на здоровье, - Оливио пожал плечами. Рука снова начала зверски болеть. - Просто... ну, как-то странно. Неужто моя мачеха и правда вам так по нраву пришлась? Поверить не могу.

- Она красивая женщина, - серьезно сказал старший паладин. - И очень несчастная. Ее надо утешить. Я ведь на людей смотрю далеко не только глазами, Оливио. И вижу куда больше, чем другие. Так вот я тебе скажу, что твой папаша - уж не обижайся - куда больший козел, чем ты думал. И я даже удивляюсь, как это донья Кларисса до сих пор себе нормального любовника не завела, с таким-то бесчувственным самовлюбленным чурбаном вместо пристойного мужа. Сдается мне, в ее жизни вообще не было еще мужчины, который бы смог доставить ей настоящее удовольствие. И я это собираюсь исправить.

Оливио покраснел еще сильнее, и заметил, что у Робертино тоже уши красные. И вспомнил, что многие ученые-фейриведы считают, что кровавые сиды - это в каком-то смысле воплощенные элементали пятой стихии, то есть сути самой жизни. Так что, возможно, мачехе повезло, что Джудо решил ее утешить. Может, она такая злая была именно оттого, что папаша с ней по-свински обращался, и для нее вся житейская радость воплотилась в Джамино, потому она и баловала его чрезмерно.

Чтобы перевести разговор на другое, Оливио сказал:

- Кстати, о папаше. Ведь по большому счету вся эта чертовня закрутилась из-за папашиной дурости. Во-первых, он когда-то сделал бастарда и не признал его, причем, если этому таинственному братцу и правда лет двадцать шесть с небольшим, как Роспини сказал, то сделал он его почти сразу после того, как на моей матушке женился. Во-вторых, меня наследства лишил в пользу Джамино, причем из-за придури, по-другому и не скажешь, - Оливио поморщился. - Как я потом выяснил, многие плайясольские доны, об этом узнав, очень недоумевали, но папаше никто ничего не сказал, конечно. В Плайясоль ведь знатные такие решения сами принимать могут, хотя в королевском суде оспорить можно.

- Я так понимаю, ты не стал оспаривать из упрямства? - спросил Кавалли. - Не верю, что ты аж так хотел стать паладином, в восемнадцать-то лет.

Младший паладин скривился:

- Мне тогда даже в голову оспаривать это решение не пришло. Слишком уж я обиделся. И, поверьте, сеньор Андреа, было за что. В общем, настолько обиделся, что решил свалить подальше и туда, откуда он меня не достанет. А вариантов было немного: паладинский корпус или монастырь. Сами понимаете, в монастырь мне не очень-то хотелось, вот я и выбрал корпус. А теперь думаю - и правильно сделал. Тут я как-то на своем месте себя чувствую, что ли. Ну вот, а в-третьих, папаша совсем головой тронулся, когда и Джамино собрался наследства лишать. Видимо, этот наш неведомый братец уже давно знал, чей он сын, а тут такой случай подвернулся. Расчет, думаю, простой: извести нас обоих, чтоб уж наверняка, чтоб конкурентов не осталось, и папаше некуда было деваться. И заявить о себе. И поверьте, если бы мы с Джамино померли, то у этого бастарда бы все выгорело. Папаша ради сохранения имени Вальяверде бы с радостью его признал и сделал наследником. У нас же после того морового поветрия, что тридцать пять лет назад бушевало, почти никакой близкой родни не осталось... Впрочем, подозреваю, что при сволочном характере папаши с него сталось бы жениться в третий раз и еще одного наследника заделать, после чего и бастарда имени лишить.

- Сколько лет ему? - спросил Робертино.

Оливио пожал плечами:

- Да где-то слегка за пятьдесят. Кажется, пятьдесят два, но выглядит он куда моложе, у нас в роду все такие были.

- Да-а, тогда шансы жениться на молодой и стать отцом снова у него вполне неплохие. Но, подозреваю, что бастард бы с этим мириться не стал, извел бы конкурента еще в материнской утробе, - задумчиво протянул Робертино.

- Это точно, раз ступивши на скользкую дорожку, с нее уж не сойдешь, - кивнул Манзони, и наклонился к связанному малефикару:

- Верно говорю, Роспини?

Тот лишь вяло дернулся и грустно что-то промычал сквозь кляп.


Стемнело, и на городских улицах начали загораться огни фонарей со светошарами. Фартальезцы гордились тем, что в столице устроено магическое освещение даже в самых нищих кварталах. Еще тридцать лет назад светошарами освещались только богатые кварталы и королевский дворец, все остальные места либо оставались в темноте, либо освещались масляными лампами, что нередко приводило к пожарам. Замена масляных ламп на светошары была на руку всем, кроме воров и бандитов, но как раз их мнения никто не спрашивал.

Кварталы, расположенные у реки, делились на портовый район, где были склады, таможня, дешевые кабаки, траттории и гостиницы, рыбный и товарный рынки, и на пристойный район набережной, где недвижимость стоила дорого, а гостиницы, траттории и питейные заведения далеко не каждому были по карману. Гостиницу "Адмирал Бонавентура" Оливио знал - при ней была отличная траттория, в которой он бывал дважды. Сначала сам, еще в бытность кадетом, когда в первый раз на него тоска по родной плайясольской кухне накатила, а столицу он еще плохо знал, а второй раз вместе с друзьями, когда отмечали переход из кадетов в младшие паладины. Оба раза после этих визитов карман Оливио существенно легчал, слишком уж дорогим было заведение. А уж гостиница при нем, небось, вообще запредельно стоила.

- Выходит, этот папашин бастард по матушке из богатых, раз у него есть деньги и на такую гостиницу, и на наше с Джамино убийство, - сказал Оливио, когда карета медленно проезжала мимо парадного входа в "Адмирала Бонавентуру".

- Даже странно, чего ему еще надо, - Манзони внимательно окинул взглядом фасад гостиницы. - При таких деньгах я бы на его месте жил припеваючи и не дергался.

- Э, Джудо, то ты. А ему, может, захотелось доном зваться и в число знатных сеньоров войти, - мрачно сказал Кавалли. - Может, он из тех, кому наличие герба важнее чести и чистой совести.

- Если так, то тогда он недостоин герба, - скривился Робертино. - Раз он не понимает, что такое честь, и ставит ее ниже внешней видимости. В конце концов, герб можно заслужить самому. Или купить, даже с титулом, как банкир Перуцци. А честь и чистую совесть - нет.

- В любом случае, теперь-то уж никакой герб ему не светит, - проворчал Оливио. - А светит ему клеймо на плече и каторга в каменоломнях. Если повезет.

Карета остановилась недалеко от гостиницы, и Джудо еще раз внимательно оглядел фасад "Адмирала Бонавентуры".

- Он внизу, в траттории, - Джудо достал часы, отщелкнул крышку. - Без двадцати восемь. Пес его знает, сколько он там еще проторчит - до парка-то недалеко... Будем брать прямо там?

Кавалли задумался, прикидывая.

- Можно, конечно. С другой стороны, не хотелось бы портить хозяину репутацию заведения, он-то не виноват. Да и нам туда еще ходить. Если бы этот гад сидел в номере, было бы проще.

- Тогда подождем, пока выйдет. И свинтим уже на улице, - Манзони оглядел улицу и кивнул. - Пожалуй, да, Андреа. Аккуратненько с тобой зажмем его - и в карету.

Луиджи стукнул в приоткрытое окошко:

- Сеньор Манзони, у меня в ящике и простые наручники есть, с гномской защелкой и ключиком, надо?

- Конечно, надо, - вместо Манзони сказал Кавалли. - А я сейчас пойду с патрульными стражниками поговорю, чтоб не вмешивались. Любят они лишнее рвение проявлять, когда не нужно...

И Кавалли выбрался из кареты. Манзони сунул наручники с короткой цепью в карман, легонько пнул Роспини:

- Эй, малефикар, слышал? Будь готов опознать заказчика.

Тот что-то промычал сквозь кляп, и старший паладин хмыкнул:

- Ну вы только гляньте, какой наглый. В его положении еще и торговаться вздумал. Нет, дорогой, не выторгуешь ты и свиного пятака. Потому как для Инквизиции и моего свидетельства будет достаточно. Что? А, ты думал, что заказчика мы городской страже по закону передать должны? Как же, разбежался. Дела о незаконном применении магии крови расследует Инквизиция и разбирает церковный суд. И мне там не надо будет объяснять, как да почему я считаю его виновным, их святейшества архонты и так знают, кто я такой и чего мое слово стоит. И без тебя обойдемся. Но если ты себе хочешь облегчить участь - то лучше свидетельствуй добровольно и без торга. Может быть, Инквизиция это оценит.

После этой тирады Роспини совсем скис и скрючился на полу кареты, насколько ему это позволяли веревка и наручники.

Вернулся Кавалли, приоткрыл дверцу и, не залезая в карету, сказал:

- Со стражниками улажено. Чую, завтра здешний квартальный жалобу настрочит в нашу канцелярию, что мы опять в их епархию влезаем, но сейчас мешать не будут.

- Вечно нам отдуваться, почему они в Коллегию Святой Инквизиции жалобы не строчат? - скривился Манзони. Глянул на гостиницу и посерьезнел:

- Он на выход собрался. Ну, давай. Делаем как обычно.

Кавалли кивнул и исчез. Манзони выскользнул из кареты, не закрывая за собой дверцу. Робертино и Оливио, не сговариваясь, поставили ноги на связанного магика, чтоб не дергался, и выглянули в окошко. Однако ничего они там не увидели - карета стояла довольно в стороне, а высовываться в окошко они не стали.

Собственно, смотреть было особенно не на что. Кавалли медленно пошел вдоль улицы, миновал вход в тратторию и остановился на углу гостиницы, делая вид, что изучает лоток продавца печатных листков. Даже купил пару и развернул, бегло просматривая заголовки и держа листки так, чтоб видеть вход в тратторию. Манзони же дошел до другого угла гостиницы, с противоположной стороны, и остановился, прислонившись к столбу со светошаром. Похлопал себя по карманам, косясь на вход.

Из ярко освещенной траттории гостиницы вышел высокий молодой мужчина типичной плайясольской внешности, в мундире мичмана королевского флота, и вразвалочку зашагал по улице в ту сторону, где стоял у фонаря Манзони. Тот подал условный знак. Кавалли быстро сложил купленные листки, сунул их в карман и пошел туда. Шел не слишком спеша, но довольно быстрым шагом.

Когда плайясолец поравнялся со старшим паладином у фонарного столба, тот негромко окликнул его:

- Огоньку не найдется, сеньор мичман?

Мичман повернулся к нему, замедлив шаг. Манзони широко улыбнулся, показал незажженную дымную палочку:

- Огоньку, говорю, не найдется?

Мичман остановился, полез в карман, достал очень дорогую изящную палочницу из черепахового панциря и откинул маленькую крышечку, прикрывавшую огневой камешек, протянул паладину:

- Найдется, сеньор паладин, - сказал он.

Манзони шагнул к нему, протянул руку с дымной палочкой к палочнице и... мичман вдруг ощутил на правом запястье холод металла, и не успел и дернуться, как с другой стороны возник Кавалли, быстро завернул его левую руку за спину, и паладин Джудо защелкнул на ней второй браслет наручников. И, крепко сжав за плечо, прошипел плайясольцу в ухо:

- Арестован именем короля. Не рыпайся, а то сломаю руку.

Плайясолец все-таки попытался дернуться, но паладины держали его крепко. Он раскрыл рот, чтоб заорать, но Кавалли резким движением впихнул ему в зубы комок из печатных листков, и мичман поперхнулся своим воплем. А затем паладины подхватили его за руки и быстро поволокли в карету, где и усадили на лавку, крепко зажав между собой.

В карете было довольно темно - тусклый фонарик под крышей давал слишком мало света, так что Манзони достал из кармана маленький светошарик, потер его и поднес к лицу плайясольца.

- Ну, малефикар, теперь смотри внимательно, - Кавалли легонько пнул магика ногой. - Это он?

Роспини полсекунды вглядывался, потом кивнул.

Сам же плайясолец, увидав на полу кареты связанного Роспини с кляпом, похоже, догадался наконец, за что именно его самого арестовали. И вполне очевидно испугался, но довольно быстро взял себя в руки.

- Отлично. А теперь... - начал было Кавалли, но тут вскрикнул Оливио:

- О боги!!! Не может быть. Этого, сто тысяч драных чертей, просто не может быть!!! Не может быть... - он аж задохнулся, чувствуя, как в сердце прямо-таки взрывается смесь страха, ненависти, гнева, боли и отвращения. Помотал головой, зажмурившись:

- Сеньор Джудо... вы уверены, что это он?

- Уверен, Оливио, - Манзони пристально глянул на своего ученика, потом перевел взгляд на арестованного. - Ты, выходит, знаешь его?

Арестованный выплюнул скомканную бумагу, очень паскудно ухмыльнулся и сказал с непередаваемо гадким полусмешком:

- Еще бы ему меня не знать, когда он два месяца мой хер сосал!

И тут Оливио просто-таки молниеносно врезал ему в челюсть, врезал левой, потому что правой судорожно сжимал рукоять меча, пытаясь хоть так погасить поднимающуюся ярость.

Плайясолец ударился затылком о стенку кареты, коротко взвыл. Оливио тоже глухо вскрикнул от резкой боли, пронзившей раненую руку. Робертино схватил его за плечи, встряхнул. Оливио слегка успокоился - рядом друг, рядом наставники, и прошлое уже не властно над ним. И сказал четко, зло:

- Это, сеньоры, Стансо Канелли. Когда я учился в Ийхос Дель Маре, он верховодил там старшекурсниками и всячески издевался над новичками, унижал и насиловал их. Меня тоже. Потому-то я из этой гардемаринской школы и сбежал. Родной отец, узнав об этом, сказал мне, что я сам виноват в том, что меня били, унижали и насиловали. Надо было добровольно и с радостью прислуживать старшим, сказал он. Оказалось, он прекрасно знал о том, что творится в Ийхос Дель Маре. И считал это естественным порядком вещей. Он велел отправляться туда обратно, а когда я сказал, что лучше сдохну, то лишил меня наследства. Вот почему я ушел в корпус и отказался от его фамилии сам. Не хотел больше ничего общего иметь с человеком, который сознательно отправил меня в тот адов кошмар.

Старшие паладины переглянулись, видно было, что это их несколько ошеломило. Манзони медленно сказал:

- Я, конечно, догадывался, что у тебя в прошлом нечто такое было. Я такие вещи вижу. Но чтоб родной отец знал, что с его сыном такое творят, и считал это допустимым... этого я даже представить не мог.

Стансо сплюнул выбитый зуб на пол, и попал на Роспини. Тот скривился и с отвращением посмотрел на своего заказчика, что-то промычал сквозь кляп, причем на сей раз его мычание понял не только Манзони, но и остальные паладины. Малефикар тоже впечатлился услышанным.

Кавалли постучал в верхнее окошко и сказал:

- Луиджи, давай в старый парк. На зады, к озеру с тремя рыбами.

- Понял, сеньоры, - отозвался кучер, опустил окошко и хлопнул вожжами.

С презрением глядя на Стансо, Оливио спросил:

- В школе... ты уже знал, что мы - братья?

Удивительно, но Стансо все-таки опять сумел гадко улыбнуться:

- Конечно. Тем приятнее мне было тебя гнобить и трахать, трусливый засранец. Надо же. Я думал, ты и правда сдох, как папаша заявил, а ты, оказывается, в паладины подался. Что, небось весь корпус обслуживаешь, а? Я еще в школе понял, что тебе нравится зад подставлять, ты только притворялся недотрогой...

Робертино сжал плечи друга и прошипел ему в ухо:

- Он намеренно тебя злит, не поддавайся.

Оливио кивнул. Посмотрел прямо в глаза Стансо, посмотрел особенным взглядом, призвав силу. Не хотел ничего внушать, просто надавил, и Стансо очевидно занервничал, отвел взгляд. Младший паладин сказал спокойным голосом, в котором, однако, чувствовалась пробуждающаяся ярость:

- Не трепи языком напрасно, Стансо. Много воды с тех пор утекло, и ты меня больше не сможешь ни напугать, ни оскорбить, ни унизить. Сейчас мне плевать на прошлое. Я ненавижу тебя не за это. И даже не за то, что ты хотел убить меня. А за то, что ты посмел осквернить нашу кровь.

Он выдернул из кармана балисонг, крутанул в руке, раскладывая, и нацелил острие в лицо Стансо:

- И я требую у тебя ответа за это. По обычаю и закону Плайясоль.

В глазах Стансо мелькнул страх, но он быстро овладел собой:

- Что? Я не ослышался? Ты, сопляк, затраханный паладинчик, собираешься вызвать меня на поединок мужчин? С этой твоей зубочисткой?

-Ты удивишься, как много всего можно сотворить с обычной зубочисткой, - усмехнулся Кавалли. - Я вот как-то зубочисткой вампира упокоил...

Стансо недоверчиво глянул на него, но Кавалли был невозмутимо-серьезен, и поди пойми, правду сказал или пошутил. Младшие же паладины ничуть в его словах не усомнились - в прошлом Кавалли был странствующим паладином и по большей части занимался изведением всякой дряни, в том числе вампиров и зомби. И очень в этом деле поднаторел. Так что он вполне мог упокоить вампира зубочисткой.

Оливио сложил балисонг и вернул в карман. Откинулся на спинку скамьи:

- Сеньор Джудо, сеньор Андреа, могу ли я поступить так, как мне велит обычай Плайясоль?

- Поскольку это дело семейное, то можешь, - кивнул Кавалли. - Более того, Оливио, я считаю, что ты должен так поступить.

- Я тоже, - добавил Манзони. - А с Инквизицией и городской стражей мы этот вопрос уладим, на этот счет не переживай.

Стансо Канелли ехидно спросил:

- А вариант, что я его пришью, вы что, не рассматриваете совсем?

Оливио на это только плечами пожал, а Робертино сказал:

- Это не дуэль, это вендетта. И я, Роберто Диас Сальваро и Ванцетти, заявляю себя наследником этой вендетты. Как друг Оливио.

- Как наставник Оливио, я, Джудо Манзони, также заявляю себя наследником его вендетты, - серьезно сказал старший паладин. А Кавалли к этому добавил, глядя в упор на Стансо немигающим взглядом:

- Как видишь, шансов у тебя нет. А даже если неведомым чудом тебе удастся уложить всех троих, в чем я очень, очень сомневаюсь, то в таком случае еще остаюсь я, Андреа Кавалли. И я тебя убью без всяких вендетт, просто по Праву Наказания.

Остаток пути Стансо молчал, злобно поглядывая на Оливио и Робертино, и сплевывая кровавой слюной на Роспини, лежащего на полу. Малефикар в ответ мычал сквозь кляп явные проклятия, адресованные конкретно Стансо. Оливио даже захотелось вынуть у него изо рта кляп, чтобы проклятия хоть какую-то силу обрели. Еле сдержался.

Старый городской парк по большей части был ухожен и любим публикой, но в его глубине, там, где он граничил с еще более старой городской стеной (точнее, ее остатками), люди бывали нечасто, особенно поздним вечером. И если и бывали, то вполне с определенной целью - провести нужную встречу подальше от лишних глаз, а лет пятнадцать назад - еще и ради дуэлей. Сейчас дуэли были запрещены, устраивать их в городе стало очень рискованно, так что желающие свести счеты подобным образом сводили их за городом, на многочисленных островках ниже по течению или вообще в чьих-нибудь загородных поместьях. Стражники даже перестали проверять зады старого парка в надежде выловить нарушителей, и младшие паладины об этом знали - сами не раз назначали там встречи со студентами мажеской академии для того, чтоб намять друг другу бока и выяснить в очередной раз, кто круче. Конечно, городская стража тоже знала об этом, но ввязываться в эти "состязания" просто опасалась, ограничиваясь выслеживанием особо заядлых участников и доносами их наставникам.

Карета въехала на усыпанную гравием лужайку у озера, из которого торчали три огромных замшелых мраморных рыбы, и остановилась. Манзони выскочил из кареты, выволок оттуда Стансо. Затем вышли Робертино и Оливио. Кавалли остался сидеть в карете, караулить малефикара, но открыл дверь, чтобы все видеть.

Манзони расстегнул на Стансо наручники и положил их себе в карман. Оливио снял перевязь с мечом, мундир и баселард, отдал их Робертино, и теперь стоял у пруда, крутя в руке балисонг, тускло поблескивающий в свете луны и фонарей со светошариками на карете. Клацанье раскрывающейся-закрывающейся рукоятки было негромким, но каким-то зловещим. Сам Оливио выглядел спокойным, но Робертино чуял за этим спокойствием холодную, едва сдерживаемую ярость.

- Стансо Канелли, сними мундир. Ты можешь выбрать клинковое оружие из того, что у тебя есть с собой, если оно не длиннее оружия Оливио более, чем в два раза. Ты не можешь просить пощады, ты не можешь отказаться от поединка. Если ты попытаешься сбежать, Оливио имеет право нанести тебе один удар в спину, - сказал Манзони, неожиданно проявляя знакомство с правилами плайясольской и кестальской вендетт. И добавил уже от себя:

- Если он этого не сделает, это сделаю я.

Стансо скинул мундир прямо на землю, на гравий, нападавшие ветки и листья, туда же бросил флотский палаш, оставив себе только кортик. Утер тыльной стороной ладони все еще кровоточащий рот, сплюнул и сказал:

- Да я вас всех тут оставлю, сухопутные долбанные ублюдки.

Паладины только усмехнулись.

Несколько мгновений Стансо только присматривался к Оливио, приняв боевую стойку и покачивая правой рукой с зажатым в ней кортиком. Оливио мягкими, словно скользящими шагами пошел влево, в сторону от озера. Несведущему человеку могло бы показаться, что он вовсе и не собирается драться, слишком уж расслабленной казалась его осанка, небрежными - шаги, да и нож он то складывал, то раскладывал как-то тоже небрежно, и выглядело так, что он вот-вот его вообще выронит. Он даже и смотрел-то не на противника, а куда-то в сторону. Это явно раздражало Стансо, и он атаковал первым, целясь Оливио в живот. Однако паладин вдруг быстрым и очень ловким движением ушел в сторону, слегка прогнувшись и пропуская Стансо мимо, только чуть соприкоснувшись с ним одеждой... и в тот же миг развернулся, делая резкий выпад ножом, снова качнулся в сторону, увел руку вверх. Стансо запнулся, его словно что-то назад дернуло, он левой схватился за горло и, споткнувшись, кувырком полетел на землю. В воздухе что-то сверкнуло в свете фонарей, Оливио подпрыгнул и поймал это в левую ладонь, поморщившись от боли.

Стансо вскочил на ноги у самого озера и развернулся к нему. Отнял от шеи руку и поднес к лицу, грязно выругался.

С руки капала кровь, а на шее сбоку темнел длинный, но явно неглубокий порез.

Оливио поднял повыше разорванную цепочку с круглой фарфоровой подвеской, рассматривая ее:

- Красота какая: выносливость, скорость, сила. Очень хороший амулет... Был, - он швырнул подвеску на гравий и раздавил каблуком. Из-под паладинского подкованного сапога только зелененькое облачко пыхнуло да и развеялось в ночи. - А вот теперь продолжим.

И он вдруг рванул вперед, держа нож у бедра. Стансо еле успел увернуться, и даже рубануть кортиком, но все, что ему удалось - это разрезать рукав рубашки Оливио. Паладин тут же развернулся, присел и нанес удар из нижней позиции, вскользь, вдоль бедра. Стансо заорал от неожиданной боли, снова рубанул кортиком, метя Оливио в голову, но тот уже отскочил, и теперь опять перешагивал мягкими, скользящими шагами, раздражающе размеренно клацая своим ножом-бабочкой.

- Сученыш... - прошипел Стансо, зажимая порез на бедре левой ладонью. - Надо было тебя еще тогда до полусмерти затрахать, чтоб знал свое место...

- Не вышло бы, - улыбнулся Оливио, и от этой улыбки у Стансо мороз пробежал по коже. - Я очень, очень живучий. И очень упрямый, Стансо. Разве ты сам не видишь?

С этими словами он атаковал снова. Стансо увернулся, ударил в ответ. На сей раз он сумел достать Оливио - резануть по правому плечу, но паладин этого словно не заметил, пошел в атаку опять, и в последний момент резко ушел в сторону и вниз, на взмахе широким движением попав Стансо в лицо.

Стансо взвыл, отскочил, зажимая щеку, развернулся и рванул в темноту, в заросли сиреневых кустов. Оливио взмахнул рукой, полыхнуло белым и раздался громкий хлопок, Стансо снова заорал, его сбило с ног, и он покатился в шиповниковый куст. Оливио не спеша подошел к нему и, как раз когда тот, ругаясь, сумел подняться на четвереньки, зарядил ему ногой в бок. Стансо шлепнулся на живот, разразившись черной бранью. Паладин еще одним ударом перевернул его на спину, заставив подавиться очередной порцией ругани, перебросил нож в левую руку, наклонился, тщательно обтер клинок о его рубашку, сложил балисонг, а затем взял Стансо за ногу. И пошел обратно, волоча визжащего и матерящегося врага по гравию, камням и веткам.

Дойдя до кареты, Оливио отпустил его ногу и сказал:

- На этом, пожалуй, закончим. Расхотелось мне его убивать, как-то противно стало. Да и незачем. Пусть поработает в каменоломнях на благо Фартальи.

Манзони усмехнулся:

- Ты полностью удовлетворен вендеттой?

- Совершенно, - с усталостью сказал Оливио. - Я убил свой страх и свою ненависть. Мне этого довольно. А его сдадим в Инквизицию.

Он подошел к Робертино, который уже раскрыл свой чемоданчик, примостив его на каретной ступеньке. Робертино, зажав в зубах петельку со светошариком, осмотрел его рану на плече, потом вручил ему светошарик:

- На, держи и свети. Сейчас зашью, чистая игла еще осталась, хвала богам. Этот гад тебя неглубоко резанул, но шить надо, место такое, что от любого движения расходиться будет. И на ночь точно надо мэтра Ассенцо найти, чтобы все это в порядок привести...

Робертино сноровисто оборвал распоротый рукав рубашки, вытер кровь и скрепил рану пятью аккуратными стежками. Пока шил, Оливио только слегка кривился, сцепив зубы. Боли он почти не чувствовал - то ли еще был в кураже от поединка, то ли просто устал. Манзони снова застегнул на Стансо наручники. Тот не переставая ругался, и паладин двинул ему по челюсти, выбив еще один зуб, после чего наконец Стансо заткнулся.

- Робертино, есть еще там у тебя в чемодане бинты? Надо этого выродка перевязать, - обернулся Джудо к карете. Робертино, не отвлекаясь от шитья, спросил:

- Сколько у него там порезов?

- На морде и на шее - неглубокие, рана на бедре, ну и куча царапин. И два выбитых зуба, - Манзони брезгливо осмотрел арестованного. - Для шеи и морды пластыря довольно, а ногу перевязать надо.

- Возьмите в чемодане слева, скатка бинта и две заготовки с пластырем в бумажном пакете, - отозвался Робертино, укладывая иглу в жестяную коробку к использованным инструментам и беря бинт.

Спустя пятнадцать минут они упаковали Стансо, связанного еще и по ногам, рядышком с Роспини, и сами уселись в карету. Манзони достал из внутреннего кармашка свои изящные серебряные часы с янтарной инкрустацией, открыл крышку и сказал:

- Надо же, быстро управились. Без четверти девять только. Луиджи, езжай к Агнессе.

На площади Блаженной Агнессы, номер девять, располагалась Фартальезская коллегия Святой Инквизиции.

- Стал быть, сеньоры, двоих-то мальвивентов нынче сдадим? - кучер тронул лошадей. - Оно и правильно. Пусть им инквизиторки покажут, что почем. Хотя я сам бы на месте сеньора Альбино этого гада б точно прирезал... ╛- Луиджи закрыл окошко.

- Я поначалу так и хотел, - вздохнул Оливио. - А потом решил, что лучше пусть это дело Инквизиция разбирает.

И добавил чуть тише:

- Может, хоть так эту долбанную гардемаринскую школу прижать получится. Или хотя бы тамошних наставников припугнуть. Представляете, какой скандал будет, если в печатных листках заголовки появятся: "Лучший выпускник Ийхос Дель Маре пытался убить своих кровных братьев кровавой магией!". Да и папаше урок...

- А с чего ты взял, что он - лучший выпускник? - поинтересовался Манзони, с презрением глядя на Стансо, который, сообразив, насколько нерадостная судьба его ожидает, сидел тихо, опустив голову, и явно пребывал в полном отчаянии.

- А у него на мундире золотой якорь на черном щите с белыми полосами, - указал пальцем Оливио. - Такой шеврон только лучшим выпускникам этой школы дают. У папаши такой есть, он его под стеклянным колпаком в своем кабинете держит. И я, дурак, о таком же мечтал.

- Но, может, это дело в листки и не попадет, - Робертино после всех потрясений этого вечера испытывал острое желание разжечь дымную палочку и пыхнуть как следует. И, как оказалось, не он один: Манзони достал из кармана серебряную палочницу, покрутил в руках, вздохнул и спрятал.

- Еще как попадет, - нехорошо сощурился Оливио. - Уж я об этом побеспокоюсь. В мою любимую кофейню один известный журналист ходит... Он в "Зеркало" и в "Горячие новости" пишет статьи и памфлеты. Довольно едкие, кстати. Я завтра с утра сеньоре Боне записку для него отправлю с просьбой о встрече.

Он перевел взгляд на Стансо и, легонько пнув того, спросил:

- Вот скажи, какого черта ты, которого сеньор Канелли считает родным сыном, вдруг решил о своем происхождении заявить? Чего тебе не хватало? Знатности? Канелли, конечно, не доны, но древний и уважаемый род. Денег? Вообще смешно. Сеньор Канелли куда как побогаче графа Вальяверде. Полагаю, он до сих пор не купил титул домина только потому, что ему это не нужно. А тебя с какого-то рожна в доны понесло... Променять положение законного сына и наследника на статус графского бастарда, пусть и признанного - этакая дурь могла только в такую тупую голову, как твоя, прийти. Не говоря уж об идиотском желании сменить сеньора Канелли, который тебе с рук спускает что угодно, на моего ударенного на всю голову папашу, у которого семь пятниц на неделе.

Ответа, вообще-то, Оливио не ждал, но Стансо неожиданно ответил:

- Такие, как ты, кому герб и титул просто так достались, ценности их не понимаете...

Оливио и Робертино разом схватились за лбы:

- О Дева!

Робертино окинул Стансо полным презрения взглядом:

- Как раз очень хорошо понимаем. Очень хорошо. Наши гербы и титулы были заслужены нашими предками. Вальяверде получили их из рук короля, а Сальваро - по воле народа Кестальи. Именно потому, что имя Вальяверде было запятнано предательством по отношению к своему же, Оливио и счел для себя невозможным его носить, пока оно запятнано. Если тебе так хотелось титул и герб, ты мог бы попытаться их заслужить. Или убедить сеньора Канелли их купить. Когда купцу Россетти захотелось титул домина, он потратил пятьсот эскудо на постройку трех больниц для бедных. И тратит ежегодно сто эскудо на их полное содержание. Заслужить титул и герб таким способом ничуть не зазорнее, чем так, как их заслужили предки более древних фамилий.

- Я хотел получить то, что мне положено по крови, - прошипел Стансо, дергаясь и явно пытаясь ослабить веревки на ногах. Напрасное дело - узлы только сильнее затягивались.

- Нас-то с Джамино убивать для этого зачем? - Оливио тоже очень хотелось пыхнуть. А еще больше - крепко напиться, чтобы все это забыть. ╛- Явился б к папаше, заявил бы о себе. А, понял. Ты думал - если конкурентов не будет, так с отчаянья он тебя с распростертыми объятьями примет? Ах-ха-ха!!! - и Оливио не выдержал, зашелся в совершенно издевательском и слегка истеричном смехе, аж слезы выступили. - Ой, не могу. Да, поначалу он бы тебя и принял, может быть. Но потом бы тоже лишил наследства и имени, как только бы женился еще раз и еще одного ребенка завел. Это же папаша, он еще и не то отмочить может! Ой, боги, как смешно-то, а.

Тут карета остановилась, и Луиджи стукнул в окошко:

- Приехали, сеньоры. Я к заднему ходу подъехал, как обычно.

Старшие паладины развязали на арестованных веревки, Манзони открыл дверцу, выпрыгнул:

- Ну, на выход, сеньоры злодеи.

И с этими словами он могучей рукой сгреб за воротник Стансо и выволок наружу. Кавалли сказал:

- Надеюсь, мы быстро управимся, - и тоже вылез, перед тем выпнув из кареты Роспини.

В раскрытую дверцу младшие паладины увидели, как наставники, подпихивая в спину, ведут злодеев к невзрачной двери в задней глухой стене четырехэтажного дома. Над дверью горел свет, а по бокам виднелись две рослые мужские фигуры в паладинских мундирах - храмовники, служащие при Коллегии. Один из них приветственно махнул рукой:

- Это что ли ты, Джудо?

- Я самый, и Кавалли со мной, - ответил Манзони. - Привезли вот сестрам-инквизиторкам развлечение на после ужина: малефикар закоренелый, да еще на закуску придурок один, который вздумал родню магией крови извести. Ну и парочку снятых проклятий для изучения.

Храмовники расступились и открыли дверь, и старшие паладины с арестантами исчезли в недрах Святой Инквизиции. Оливио наконец с облегчением выдохнул, устало прислонился в углу к стенке:

- Ну и денек...

Робертино тоже уселся в такую же позу в противоположном углу каретной скамейки, засунув наконец под скамью свой чемоданчик, который до этого у него лежал на коленях. Достал дымные палочки:

- Давай наконец пыхнем, что ли. А то меня сейчас разорвет. Да и тебе бы успокоиться надо.

И он протянул коробочку приятелю. Оливио взял, разжег и с наслаждением пыхнул. После второй затяжки спросил:

- Где палки покупаешь? С такими делами мне, пожалуй, надо своей палочницей обзавестись. Если ярость и дальше так будет переть, как сегодня перла, так мне без палок никуда, пока не научусь этим управлять...

- У Джино Нуцци, лавка так и называется. В Кипарисном квартале на Третьей улице, между магазинчиком с ножами и парикмахерской "Лавровишня". "Лавровишню", кстати, тоже советую. Чисто, аккуратно и в общем-то недорого. Стригут, ногти в порядок приводят, всякое такое. Ты не обижайся, но... паладин должен выглядеть очень хорошо. Я бы даже сказал - круто должен выглядеть. Так, чтобы все, кто на него смотрит, понимали: быть паладином - это круто. Даже несмотря на все наши обеты.

Оливио поднес к глазам правую руку и рассмотрел ногти. Были они обломанные и в заусенцах, а рука - обветренная и в царапинах. Потом провел рукой по неровной челке, пощупал свой хвостик, который подстригал себе сам, отчего тот выглядел так, словно его кто обгрыз. Вздохнул:

- Мда... Ты, пожалуй, прав. Деньги-то есть уже. Внезапно доход с Каса ди Альбино, да и жалованье уже позволяет на таком не экономить, просто я с кадетства привык каждый сантим считать, и... Ну и еще, после этой гардемаринской школы клятой, все время боялся, как бы на меня кто глаз не положил. Потому старался выглядеть как можно неприметнее. Эти твари, - он неопределенно махнул рукой с тлеющей палочкой. - Эти твари, и Стансо первый, меня иначе как "красавчиком", "неженкой" и "куколкой" и не называли. Может, если бы я был такой вот здоровила, как Жоан, или морду имел бы топором рубленную, как Бласко, то они бы так на меня и не наседали.

Робертино пыхнул своей палочкой, достал карманный светошарик и посветил в лицо друга, покачал головой:

- Сомневаюсь, что их так уж привлекала твоя внешность. Они тебя сломать хотели, а ты не давался. Вот в этом и было дело... Хотя ты, конечно, очень красивый. Алисия мне незадолго до отъезда признавалась, что, если б ты не был паладином, она бы тебя обязательно в постель затащила. Даже не смотря на то, что мама такое не очень-то одобряет.

Оливио чуть палочку не выронил:

- Что? То есть... Твоя сестра... Я ей так понравился?

- Ну да, - Робертино пожал плечами. - А что тебя удивляет? Я ж сказал - ты очень красив. И к тому же у тебя для Кестальи внешность необычная: светлая кожа, зеленые глаза, волосы эти каштановые... В Верхней Кесталье такие, как ты, встречаются иногда. Такая внешность там считается меткой богов, знаком какого-то особенного дара.

- Особенного, говоришь? Влипать в неприятности - это можно считать особенным даром? - слегка издевательски спросил Оливио, но тут же вспомнил про свою ярость и устыдился. И перевел разговор на другое:

- Как думаешь, твоя тетушка уже обещанное письмо прислала?

- А кто ее знает, - пожал плечами Робертино. - Нет, я, конечно, не сомневаюсь, что она его пришлет. Но с нее станется прислать его аж к Новолетию. Кстати, мы хотели узнать, что ж там за история была с малефикарами дона Креспо. Как думаешь, сможем раскрутить Манзони на рассказ об этом?

- А вот не знаю. Может быть... Вот что. Раз уж он собрался мою мачеху трахать, то он мне все-таки немножко должен. Попробую его потом расспросить, - Оливио поерзал на скамье, пытаясь усесться так, чтоб не болели ни правая рука, ни левая, и не преуспел. Левую крутило от кончиков пальцев до плеча, в правую же словно загнали по всей длине раскаленную проволоку. Морщась, он все-таки нашел подходящую позу, и затянулся остатком дымной палочки. Смесь трав успокаивала и немножко приглушала боль, а главное - Оливио наконец-то смог спокойно думать обо всем произошедшем. Робертино ему не мешал, молча пыхал дымком и задумчиво смотрел во двор Коллегии, на запертую дверь.

Додымив палочку до картонного мундштучка, Оливио выкинул его в окошко и сказал:

- Знаешь, а я рад. Рад, что эта хрень наконец закончилась. Вот сейчас подумал про гардемаринскую школу, про Стансо - и впервые не испытал ничего. Ни страха, ни ненависти, ни ярости, ни стыда.

Робертино кивнул:

- Это хорошо. Это значит, что ты теперь свободен от прошлого. Все-таки оно тебя очень уж давило, это было видно. Я, по крайней мере, это замечал и до того, как узнал, в чем дело.

Оливио снова поерзал на скамье и вздохнул:

- Папашу я, конечно, простить не смогу еще долго - но теперь не из-за себя, а из-за матери и Джамино. Да и мачеху жалко, вообще-то. Не такая она была и плохая, по правде говоря. Поначалу она честно старалась мне как-то мать заменить, но я на все ее попытки отношения установить только огрызался. Обижен был очень. Да и то - мне семь лет было всего, и мать на моих глазах умирала, а в это время папаша переговоры о новом браке вел... Ну а потом уже мачеха обиделась. Но я считаю, что тут папаша все равно виноват. Мог бы нас как-то попытаться сблизить... А он вообще от всего устранился. Спихнул наше воспитание на гувернанток и домашних учителей, а сам нас в лучшем случае за обедом или ужином раз в день видел, или когда на него находило желание рассказать, каким должен быть истинный дон из рода Вальяверде и как ему надлежит себя вести... У Джамино хоть мать еще была, а мне совсем тошно приходилось.

Робертино протянул ему еще одну палочку, и Оливио снова запыхал дымком. Дальше они сидели молча.


Кавалли и Манзони вышли из стен инквизиции примерно спустя сорок минут, выглядели они довольными. Залезая в карету, наставник Робертино сказал:

- Ну, дело сделано. И слава богам.

- Погоди, нам еще рапорты писать королю и капитану, - Манзони запрыгнул следом и умостился на скамье. - Ненавижу бумажки марать...

- Не беспокойся, я сам все напишу, что требуется, ты подпиши только. Первый раз, что ли, - Кавалли постучал в окошко:

- Луиджи, а давай-ка обратно к "Адмиралу Бонавентуре".

- Зачем? - удивились младшие паладины.

Паладин Джудо улыбнулся:

- А затем, что жрать охота. Ну и отметить надо победу над силами зла как полагается. Вы, парни, молодцы. Можете считать, что сегодня вы что-то вроде экзамена сдали. Особенно ты, Оливио.

А Кавалли добавил:

- Да и ваши приключения во время отпуска тоже достойны того, чтобы мы их вам зачли в качестве пройденного испытания.

Младшие паладины переглянулись, и Робертино несколько неуверенно спросил:

- Э-э... то есть, вы уже получили письмо моей тетушки Аглаи?

- Даже два письма, причем Джудо мне свое не показал, - усмехнулся Кавалли.

Манзони рукой махнул:

- Было б что показывать, Андреа. Так, кое-какие воспоминания о том времени, когда я служил храмовником в Арагосе, а преосвященная Аглая, тогда просто посвященная сестра Аглая, там же инквизиторкой была. Как-то нас двоих отправили вылавливать банду малефикаров... Ничего особенного. А вот насчет вас обоих она много чего понаписала.

- И... и что же? - робко поинтересовался Робертино, не без оснований опасаясь, что ехидная тетушка довольно нелестно о нем отозвалась в письме наставнику.

- В основном хвалила, мол, вполне достойные паладинского мундира молодые люди, способные и старательные, - улыбнулся Кавалли. - Но и жаловалась, что мы, мол, вас почтению к старшим толком не научили.

- Зато подробно расписала, как вы с кобольдом разобрались и двух еретичек-ашадарок выявили и победили, - добавил Манзони. - Так что, получается, вы оба успешно сдали первый экзамен по умению противостоять магии крови. И потому мы сейчас и едем в "Бонавентуру", чтоб закатить там славный ужин по-плайясольски в вашу честь.

И закатили.

Оливио сначала хотел ограничиться чем-нибудь скромным, чтоб не слишком ударить по карману наставника, но когда они уселись за стол в эркере и Манзони небрежным жестом подозвал официанта, велев для начала нести всем минестроне, а затем перечислил много всего остального, младший паладин сдался.

Вина, кстати, не заказали совсем, хотя только у Джудо был обет воздержания от спиртного. Вместо вина принесли оранжад, а к десертам - кофе. Видимо, оба старших паладина тут бывали часто, и потому местные официанты знали их вкусы.

Впрочем, и без вина Оливио почувствовал себя словно пьяный, особенно когда они наконец вернулись в казармы. Почти без сил он свалился на неразобранную кровать, не желая с нее вставать до самого утра. Но настырный Робертино все-таки поднял его и поволок к себе в каморку, где усадил на скамью и велел сидеть и ждать, а сам ушел искать мага. К счастью, искал недолго, так что уже через пятнадцать минут мэтр Ассенцо обезболил и заживил ему все раны, и они стали выглядеть так, словно им не несколько часов, а несколько дней. Робертино выдернул нитки, маг снова применил заживляющие заклинания, и велел идти спать немедленно, что Оливио и сделал.


Утром он проснулся еще до гонга, которым обычно объявляли побудку. И первым делом посмотрел на левую ладонь. Рана за ночь зажила полностью, остался только гладкий розоватый шрам. Он пощупал правое плечо и удовлетворенно хмыкнул: глубокий порез превратился в тонкую ниточку шрама, а боли не было совсем. Надрез на животе тоже отлично зажил.

- Скажи, правда Ассенцо хороший целитель? - спросил Робертино, входя в спальню с полотенцем на плечах.

- Это точно. Но и ты крут. Он вчера тебе сказал, помню, что если б ты так хорошо не обработал, намного труднее было бы заживлять.

- Стараюсь, - Робертино повесил полотенце на спинку кровати и надел рубашку, заправил в штаны.

Оливио бросил взгляд на напольные часы в углу спальни и удивился:

- А что это ты так рано подскочил? Мы же в отпуске еще.

Приятель, торопливо надевая мундир, ответил:

- В восемь утра в университетском лектории начнется публичная лекция мэтрессы Раймунды Тассо для свободно практикующих врачей. О мужских болезнях и их диагностике. Так что я хочу послушать, мэтресса Тассо редко лекции читает, а медик она очень хороший. Ее университетская профессура еле уломала на эту лекцию. Полгода упрашивали.

- А-а, понятно. Ну, тогда желаю с пользой послушать, - Оливио взял полотенце и пошел в мыльню, торопясь успеть до того, как туда набегут проснувшиеся по гонгу кадеты и паладины.

Когда вернулся, Робертино уже не было. Оливио не спеша оделся в новый мундир, старательно причесался. Подумал и надел перевязь с мечом. Так, на всякий случай. И отправился в город, в Кипарисовый квартал. Там он сначала позавтракал в траттории, куда иной раз заходил с друзьями, затем заглянул в оружейную лавку, посмотреть на ножи, кинжалы и прочее. Потом зашел в лавку Джино Нуцци, купил себе самшитовую палочницу с дымными палочками и огнекамешком. А потом пошел в "Лавровишню".

Парикмахершей там оказалась очень милая сеньора с очевидными признаками четверти тилвит-тегской крови - невысокая, с золотистыми кудрями и очень выразительными золотисто-зелеными глазами. Помогала ей девушка, очень на нее похожая, но более высокая и крепкая, видимо, дочка. Они вдвоем быстро привели в порядок волосы паладина, и занялись лицом, руками и ногтями.

В "Лавровишне" Манзони его и нашел, прямо на пороге столкнулся:

- О, наконец-то догнал тебя. Рано же ты упорхнул из казарм, - усмехнулся старший паладин и внимательно оглядел ученика с головы до ног. Удовлетворенно кивнул:

- Надумал собой заняться? Молодец. Хорошо выглядишь. Оно и правильно - паладин и должен хорошо выглядеть во всех отношениях. Особенно если его боги красотой не обделили, как тебя. Ну, пошли.

- Куда? - опешил Оливио.

- К мачехе твоей. Я же обещал ей рассказать, - Джудо быстро пошел по улице, и Оливио еле приноровился к его размашистому шагу, пошел рядом. - Ну и мне твоя помощь некоторая требуется.

- Э-э... и какая же?

- Важная. Донья Кларисса вряд ли теперь Джамино просто так от себя отпустит, а вот с тобой - возможно. По крайней мере я надеюсь на это.

- А-а-а-а, понятно, - против воли Оливио расплылся в довольно-таки похабной улыбочке. - Вы хотите, чтобы я чем-нибудь занял сопляка Джамино, пока вы мачеху будете, хм, утешать.

- Согласен, я прошу, пожалуй, слишком много, вы с ним, судя по всему, не в лучших отношениях всегда были, - Джудо искоса глянул на ученика, и Оливио тут же постарался сделать серьезное лицо. - Но ты же хочешь проучить своего папашу, разве нет?

Оливио кивнул.

- Так вот для этого надо, чтоб донья Кларисса набралась смелости и решительности, и устроила ему судебное разбирательство по всей форме. Вот я помимо прочего и хочу придать ей смелости и решительности. А рога, которые при этом вырастут у дона Вальяверде - это просто приятное дополнение.

- Ладно, - рассмеялся младший паладин и махнул рукой. - Согласен хоть целый день с занозой Джамино провести, лишь бы и правда получилось папаше крепко насолить.

- Отлично. Вот, держи десять реалов на это дело.

- Да зачем так много-то! Да мне и своих денег ради Джамино и вашего удовольствия потратить не жалко, - отмахнулся Оливио, но Джудо запихал их ему в карман:

- Я твой наставник, и считай это моим поручением. Своди его в зоосад, кунсткамеру, что ли, в цирк или там еще куда. Пацанам в четырнадцать лет всё интересно, а в столице есть на что глянуть. Пообедайте, опять же, где поприличнее... Ну, вот и пришли.

Они остановились перед очень хорошей гостиницей, которая была даже, пожалуй, побогаче, чем давешний "Адмирал Бонавентура".

Дальше все пошло очень быстро. Увидев паладина Джудо, мачеха прямо-таки расцвела розой, аж засветилась, и почти без всяких возражений согласилась, чтобы Оливио поразвлек Джамино пару-тройку часиков. За ее спиной Джудо показал раскрытую пятерню - мол, не меньше пяти часов. Оливио вздохнул украдкой, но возражать, конечно, не стал. В конце концов, Джудо вчера спас его от смерти, так что ради его удовольствия Оливио согласился бы и целые сутки братца развлекать. Сам Джамино на предложение доньи Клариссы "посмотреть столицу вместе с Оливио" согласился на удивление легко. И молча, что удивило Оливио еще больше.

И вообще он пока что мало напоминал того противного засранца, каким Оливио оставил его в Кастель Вальяверде четыре года назад. То ли подрос и поумнел, то ли память Оливио почему-то сохранила плохое лучше, чем хорошее в том, что касалось кровного брата, а скорее всего, и то и другое сразу.

Они молча прошли по улице и свернули на длинный бульвар, идущий над укрепленным подпорными стенками крутым склоном холма, на котором располагался Кипарисовый квартал. Отсюда открывался отличный вид на столицу, видно было почти все, королевский дворец и портовый район в том числе. Джамино подошел к парапету и остановился, заложив руки за спину. Оливио, пользуясь тем, что братец засмотрелся на городскую панораму, наконец-то его внимательно оглядел. Джамино изрядно изменился внешне за четыре года. Вытянулся, и теперь был Оливио чуть выше плеча, и наверняка подрастет еще. Телосложением стал покрепче, Оливио помнил его сущим доходягой, чуть что, начинавшим задыхаться, а теперь это был обычный четырнадцатилетний подросток, нескладный, как все в этом возрасте, но не тщедушный. Волосы, темно-русые с характерным для вальявердских плайясольцев пепельным отливом, были подстрижены коротко, как в Плайясоль стригли мальчиков, хотя одет Джамино был уже по взрослой моде. Профилем он был копией папашиного портрета, на котором дону Вальяверде было что-то около двадцати лет. Так что папаша не просто ревнивый дурак, он еще и слепой ревнивый дурак, раз решил, будто Джамино не его сын.

И тут вдруг до Оливио дошло кое-что. Он аж зажмурился.

Папаша потому и выгнал Джамино с мачехой и заявил, будто Джамино бастард, что на самом деле не любил второго сына, а все эти четыре года хотел так или иначе вернуть его, Оливио. И это изгнание мачехи и Джамино тоже было одним из способов своего добиться. Недаром мачеха сказала, что папаша, выгоняя ее, орал что-то о том, что прощает Оливио, потому как тот доказал, что достоин быть Вальяверде. Значит, папаша выгнал мачеху и обозвал младшего сына бастардом, чтобы поставить Оливио перед фактом, что он теперь, якобы, единственный наследник и потому должен от обетов отказаться... Выходит, папаша его любит... по-своему. И наследства лишал, чтобы заставить его подчиняться, чтобы угрозой удержать. Не верил, видимо, до последнего, что Оливио пойдет до конца. А до того сам же поддерживал и поощрял их с Джамино вражду - все потому, что очень извращенно понимал, какой должна быть отцовская любовь. От этой мысли Оливио затошнило, и он тоже подошел к парапету, вцепился в него так, что руки чуть не свело. Его ярость зашевелилась в сердце, и он попытался ее запихать поглубже. Получилось плохо, и остро захотелось пыхнуть дымком. Вместо этого Оливио спросил по-плайясольски, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее:

- Тебе нравится Фартальеза?

Джамино, не оборачиваясь, ответил на том же наречии:

- Если ты имеешь в виду вот этот вид отсюда - то да. А так - не знаю. Мы три дня как приехали и до сих пор нигде не были. Мама плакала все время, а меня почти сразу в лихорадке начало трясти.

Он повернулся наконец и, глядя на Оливио снизу вверх темно-серыми, как пепел, глазами, медленно проговорил:

- Мама сказала, что ты вчера меня спас. Сам-то я ничего не помню, - он коснулся рукой шеи, где виднелся розоватый след от вчерашней срочной операции. Маг-целитель, который его в порядок приводил, свое дело знал не хуже мэтра Ассенцо. Да и эликсир от лихорадки приготовил хороший - Джамино даже носом почти не шмыгал и вообще выглядел неплохо. - Спасибо.

- Ну-у... - Оливио немного замялся, но глаз не отвел. - На самом деле тебя спасли мой наставник, сеньор Манзони, и мой друг Роберто. Я только помогал, пока они тебя с того света вытаскивали.

- Всё равно. Ты же пришел вместе с ними. Хотя ты меня всегда терпеть не мог, - Джамино отвернулся и снова стал разглядывать городской пейзаж.

Оливио все-таки достал палочницу, разжег одну палочку и жадно затянулся.

Сработало. По крайней мере ярость начала утихать. После двух затяжек он сказал:

- Помнишь ты или нет, но в детстве ты был изрядной занозой и доставал меня как хотел. Да и я сам, правду сказать, тебя шпынял, когда возможность выпадала, - Оливио еще раз затянулся, выпустил дым. - А дон Вальяверде это всё только поощрял. Выбирал, что ли, кто из нас с его точки зрения "достойнее".

Джамино снова к нему повернулся, качнулся с пятки на носок и кивнул:

- Теперь-то я это и сам понял. Когда дон Вальяверде нас выгнал, я много чего понял. Пока мы сюда добирались, было время крепко подумать... - он помолчал, потом опять посмотрел в глаза Оливио:

- Мама сказала, что я не бастард и это можно доказать. Это правда?

- Конечно. Да ты в зеркало на себя посмотри. Вылитый дон Вальяверде, - от Оливио не ускользнуло то, что Джамино тоже назвал отца официально, титулом и фамилией, а не "папой" или "отцом", и даже не полупрезрительным "папашей", как иной раз сам Оливио его называл про себя или в приватных разговорах с теми, с кем мог откровенничать. Значит, Джамино сам не был уверен, что его сын. Или очень сильно обиделся. Или то и другое разом. "Ох, дон Модесто Вальяверде, ну и дел же вы наворотили..." - подумал Оливио с горечью. И сказал:

- Да и вчерашний день доказал, что уж мне-то ты точно кровный брат по отцу, а кое-какие еще свидетельства говорят о том, что единственным человеком, который может быть одновременно и моим и твоим отцом, как раз и есть дон Вальяверде. Ну и, конечно, есть способ доказать это совершенно достоверно, и твоя матушка как раз и будет этой проверки добиваться. С помощью дозволенной магии крови. Уж будь уверен, проверка покажет, что дон Вальяверде обвинил вас с доньей Клариссой совершенно напрасно.

Джамино опустил голову, шмыгнул носом и ковырнул туфлей мостовую:

- Да что уж теперь. Пусть я хоть сто раз его сын, я его все равно не прощу. За маму. Она и раньше часто из-за него плакала, только врала мне, будто палец дверью прищемила или на лестнице упала... или там еще что... Но я-то знал, в чем дело... да и слуги шептались по углам... - он опять шмыгнул носом, глотая слезы.

Оливио сделал еще одну затяжку, чтоб поглубже запинать снова зашевелившуюся ярость, погасил палочку о парапет и спрятал остаток в палочницу.

- Хочешь кофе? По-нашему, со сливками и пряностями? Я тут место одно знаю, где очень хороший кофе варят. И печенье там - язык проглотить можно. И разные пирожные тоже есть.

Братец кивнул:

- Ну пойдем.

У Оливио был свой резон пойти в кофейню сеньоры Боны - с утра он не поленился разыскать посыльного, приписанного к паладинскому крылу дворца, и отправил его в кофейню с запиской для журналиста. Тот обычно пил кофе по утрам и вечерам, и можно было надеяться, что записку он уже прочитал. Оливио предлагал ему встретиться в полдень в кофейне. До полудня времени еще довольно много, но и идти не так чтобы близко.

Пока шли, молчали, потом, когда зашли в парк, Джамино, которого вполне очевидно распирало любопытство, спросил:

- А этот твой наставник, сеньор Манзони... он же тоже паладин, правильно?

- Само собой. Ты же сам видел, - даже слегка удивился такому вопросу Оливио. Джамино заложил руки за спину, отвернулся, но покрасневшие уши выдали его смущение:

- Я ведь не сопляк какой, я понял, зачем мама меня отослала с тобой гулять, пока твой наставник ей что-то там, хм, рассказывает. Не то чтоб я возражал, наоборот. Маме он понравился, да и вообще, пусть, лишь бы она больше не плакала. Но ведь он же паладин. Разве ему можно... ну, вот это?

- Ему - можно. Он посвященный Матери, - Оливио не стал объяснять брату остальные подробности непростого статуса паладина Манзони, да и незачем.

- А я думал, все паладины Деве себя посвящают, - удивился Джамино. - И оттого им нельзя с женщинами.

- В основном да, мы - посвященные Девы. Но иногда среди паладинов бывают посвященные и других богов, - пояснил Оливио. - И даже маги. Редко, но бывают. Сеньор Манзони из таких. Он, между прочим, умеет снимать кровавые проклятия даже получше многих магов. Вчера он именно это и проделал. Вытащил с того света сначала меня, а потом и тебя.

Джамино остановился:

- Постой, Оливио. Тебя тоже? Ты что, хочешь сказать - нас с тобой кто-то проклял?

- А твоя матушка разве не говорила? Хотя... наверное, пугать и расстраивать не хотела, - Оливио взял его за плечо, отвел в сторону, на лужайку, где никого не было, кроме кошки, самозабвенно вылизывавшей зад на бортике неработающего фонтана.

- Видишь ли... - начал он и замолчал, не зная, как бы все это помягче объяснить четырнадцатилетнему мальчишке, потом махнул рукой на приличия. - Видишь ли, дон Вальяверде, похоже, всегда козлом был. Даже в юные годы. Едва женившись на моей матушке, он тут же на стороне заделал бастарда, а потом его не признал, пригрозив его матери ее опозорить, если она только попробует потребовать проверки и вообще хоть как-то об этом заявить. Муж той женщины, наверное, знал, чьего ребенка воспитывает, но у него своих детей не было, и он признал бастарда своим сыном.

Эту милую подробность - о том, что мать Стансо пыталась воззвать к совести дона Вальяверде - вчера ему сообщил Кавалли. Стансо, как только увидал инквизиторок-карнифис и камеры в подвале коллегии Святой Инквизиции, впал в неконтролируемый ужас и пошел молоть языком, валя всё на папашу, наставников в Ийхос Дель Маре, малефикара Роспини, Оливио и вообще кого угодно, даже на сеньора Канелли и короля, лишь бы себя обелить. Манзони добавил тогда, что выглядело всё это очень жалко, и что даже Роспини смотрел на своего неудавшегося заказчика как на дерьмо. Зато эта подробность только четче обрисовала папашин неприглядный образ. Да и причины Стансова желания добиться признания от дона Вальяверде прояснились.

Джамино огляделся, увидел на краю лужайки каменную скамейку, на подгибающихся ногах подковылял к ней и сел. Оливио, крутя в руке балисонг, принялся ходить перед ним туда-сюда, рассказывая всю эту гадкую и горькую историю.

- Ну вот и всё, - сказал он, закончив. - Я, конечно, позабочусь о том, чтоб дону Вальяверде всё это аукнулось, а эту вонючую школу гардемаринскую хорошенько в печатных листках прополоскали. Может, что-то наконец с этим дерьмом и сделают.

Джамино смотрел на него огромными глазами, и в них плескалась смесь безмерного изумления, сочувствия, стыда, ужаса и восхищения. И стояли злые слезы. Утерев их рукавом, он шмыгнул носом и спросил:

- Не пойму, почему до сих пор никто не попробовал... я про эту школу. Ведь если там такое... неужели всех, кроме тебя, это устраивало?

- Нет, конечно, кому ж такое понравится, кроме извращенцев каких-нибудь, - Оливио клацнул ножом. - Дело в другом. Все молчат, потому что это как омерта у кольярских контрабандистов. Круговая порука. Наставники там это поощряют, и как мне кажется, даже намеренно провоцируют. Так оно и крутится годами... Первогодков унижают, потом старшекурсники уходят, и бывшие первогодки сами становятся старшекурсниками. И унижают уже других - ведь сами-то терпели, пусть теперь другие терпят. А потом, когда становятся старше и умнее, молчат, потому что стыдно. Или, как дон Вальяверде, считают, что так правильно, мол, воспитывает сильный характер, - он поморщился. - Или думают, что признание в том, что с ними так обращались, запятнает их честь.

- А ты... не боишься за свою честь? - не поднимая глаз, спросил братец.

Оливио поклацал балисонгом, размышляя над его вопросом, потом ответил:

- Нет. Мой друг Роберто Сальваро, когда узнал обо всём этом, сказал, что изнасилование не может нарушить настоящую девственность. Я полагаю, о настоящей чести это тоже можно сказать. За свою честь должны опасаться те, кто сам унижал и насиловал других, и одобрял всё то дерьмо, которое там творилось.

Джамино снова шмыгнул носом:

- Знаешь, Оливио... ты меня прости, пожалуйста. Я тогда себя повел как последняя свинья. Радовался, помню, что теперь я - наследник, сын любимый... Тьфу, аж вспомнить противно, каким я был идиотом.

- Ты был еще пацаном и мало что понимал, так что забудь. - Оливио сложил балисонг и протянул его брату. - Держи.

Тот несмело взял, раскрыл осторожно, посмотрел на острый клинок, сложил и поднял глаза на Оливио:

- А-а-а... это... это ты им его наказал?

- Да. Так что, можно сказать, в каком-то смысле это теперь фамильный клинок. И он твой.

- Нет-нет, что ты, я не могу его взять... - Джамино протянул ему сложенный балисонг.

- Можешь. Я же сказал - он твой. Кто тебе еще первый клинок подарит, кроме меня? Мне вот дон Вальяверде не сподобился не то что нож подарить, а вообще хоть как-то самолично научить хоть чему-нибудь такому, все на наемных учителей спихнул. Я этот нож сам купил в Вальядино перед тем, как в ту школу меня отправили. А обращаться с ним меня уже здесь мой наставник Джудо научил. И многим нашим обычаям тоже. Он в таких вещах очень хорошо разбирается, хоть сам и ингариец.

Джамино опять раскрыл нож, закрыл. Оливио усмехнулся, достал из кармана другой балисонг, только сегодня им купленный, и медленно показал ему, как двигать кистью руки, чтоб открывать рукоятку и не резануть себя по пальцам. Второй нож он покупал, честно сказать, для того, чтоб потренироваться бою сразу с двумя, в обеих руках, но теперь решил, что просто обязан подарить Джамино клинок, которым победил их общего врага.

- А ты меня научишь? - Джамино завороженно следил за его движениями.

Оливио кивнул:

- Само собой. Все равно вы с матерью тут надолго, пока суд, пока проверка... Научу. Ладно, пойдем теперь кофе пить.


В кофейню они пришли за полчаса до полудня. Оливио заказал для Джамино кофе и пирожные, заплатив за него, несмотря на то, что хозяйка, узнав, что это брат Оливио, и его хотела угощать бесплатно. Но Оливио совесть не позволила так злоупотреблять благосклонностью сеньоры Боны. Помимо кофе он попросил у нее пару листов бумаги, перо и чернила. Поначалу хотел взять карандаш - отвык писать помногу, и опасался, что будет долго возиться, да еще и чернилами перемажется. Но потом решил, что такие вещи лучше записать как положено. Получив письменные принадлежности, начал быстро писать, излагая историю своих злоключений в Ийхос Дель Маре. И удивился, обнаружив, что все это уместилось на полстраницы. Впрочем, добавлять еще какие-то подробности не стал, и перешел уже к истории с кровавыми проклятиями. Ее он начал писать на другом листе, тоже опуская лишние подробности и больше упирая на роль Стансо Канелли во всем этом деле и на то, кем был и как себя вел Стансо, будучи курсантом в гардемаринской школе. Закончив и эту писанину, Оливио допил остывший кофе и задумался над тем, как бы это всё подписать. И надо ли подписывать вообще. Но потом решился, и внизу каждого листа четко, размашисто написал: "Записано собственноручно Оливио Вальяверде". И подписался как положено - семейной подписью, со всеми завитушками и прочим. Традиция в Фарталье была такая: у каждого знатного семейства не только свои гербы и печати, но и особенная подпись, общая для всех носителей фамилии, только имя отличается. Даже были знатоки, разбиравшиеся в этом вопросе и умевшие отличить настоящую подпись от поддельной. Оливио отлично знал, как выписывать эту подпись, и сейчас без ошибок ее воспроизвел, хотя последний раз ставил ее на своем прошении принять его в паладинский корпус, четыре года назад.

Джамино увидел подпись, и спросил серьезно:

- А я могу тоже написать? О том, как дон Вальяверде с мамой обращался? И так же подписать?

Оливио удивился, но виду не подал. Встал, подошел к стойке и попросил у сеньоры Боны еще один листок и еще по чашке кофе. Вернулся, положил бумагу перед Джамино и придвинул к нему чернильницу с пером:

- Думаю, можешь. Тебе уже ведь полных четырнадцать лет, значит, ты можешь свидетельствовать в суде под присягой. Так что твоя подпись уже имеет силу.

Джамино принялся писать крупным, полудетским почерком, так что Оливио не составляло труда прочитать его излияния, пусть даже и приходилось читать вверх ногами. Братец не особенно старался писать выразительно, просто перечислил случаи, когда сам видел у матери следы жестокого обращения, или когда дон Вальяверде в его присутствии подвергал ее словесным унижениям, а под конец - и то, как он выгнал их обоих, совершенно несправедливо обвинив донью Клариссу в измене. А потом старательно вырисовал фамильную подпись со своим именем. Сложил бумагу и положил перед Оливио:

- Ну вот. И пусть будет скандал. Мне уже всё равно, мама хочет разводиться, да и ты прав - пусть за свою честь те опасаются, кто бесчестно поступал.

Тут-то и явился журналист, оглядел кофейню и направился к их столику, потому как Оливио здесь был единственным паладином.

Журналист Пабло Ньета был молод, лет тридцати с небольшим, одевался со вкусом и с вызывающим щегольством, на поясе носил баселард, что говорило не столько о его дворянском происхождении, сколько о том, что ему частенько приходится защищать свою жизнь. А еще он имел красновато-коричневую кожу и замысловатые татуировки коренного жителя Мартиники, заморской территории Фартальи. И, насколько Оливио знал, славился как человек упертый, правдолюбивый и едкий. И он очень не любил ту часть фартальской знати, которая со спесью и презрением смотрела на потомков мартиниканских аборигенов, получивших дворянство не так давно. Не любил и не упускал случая им насолить. То, что надо.

- Приветствую, сеньор паладин, сеньорино, - Ньета снял шляпу, сделал легкий поклон и сел на свободный стул. Джамино склонил голову в простом приветствии, Оливио приложил два пальца к голове в малом паладинском салюте (без берета смотрелось странно, но не надевать же его сейчас только ради этого).

- Пабло Ньета, сеньоры, - представился журналист. - С кем имею честь?

- Паладин Оливио Альбино. Джамино Вальяверде, - представился Оливио сам и представил брата. - Вы, так понимаю, моим предложением заинтересовались, иначе б не пришли, сеньор Ньета.

- Само собой. Публика... публика любит скандалы среди знати, - усмехнулся журналист. - А я люблю с шумом кого-нибудь вывести на чистую воду. Вытащить на свет божий не просто грязное белье, как любят мои коллеги по ремеслу, но такое белье, от которого вонища поднимется до небес и все забегают, как крысы на пожаре, а по итогам этой беготни в мире чуток прибавится справедливости. Полагаю, у вас что-то подобное имеется, иначе бы вы ко мне и не обратились, а, сеньор паладин?

Оливио подивился проницательности журналиста, тихонько призвал силу и попробовал посмотреть на него особенным взглядом. Ага. Ну так и есть. Не маг, конечно, но избранный богами. В данном конкретном случае - Судией. Ну, оно и к лучшему. Значит, не успокоится, пока это дело не раскрутится на полную катушку.

Паладин придвинул к нему сложенные листки:

- Ознакомьтесь, сеньор Ньета, и сами решите, годится ли вам это или не стоит ваших усилий.

Журналист развернул бумаги и быстро прочитал. Оливио наблюдал, как меняется выражение его лица. Под конец чтения оно сделалось похожим на морду охотничьей собаки, учуявшей след красного зверя. Сеньор Ньета поднял голову, пригляделся к Оливио и сказал:

- Это затронет многих. Очень многих, сеньор, хм, Альбино. В Ийхос Дель Маре в свое время побывала чуть ли не половина плайясольской и кьянталусской знати. Да и из других провинций тоже... И я полагаю, почти все они возмутятся и сочтут эту публикацию страшно оскорбительной для своей чести.

Оливио прикрыл глаза:

- Их честь была оскорблена ими же, когда они следовали обычаям этой школы. Не тем, что их там унижали, а тем, что они сами там унижали других. Поэтому мне плевать на такую честь. Мне просто хочется, чтобы эту поганую школу прикрыли, и чтобы больше подобное нигде не повторялось.

Журналист провел пальцем по подписи:

- Хм... Но Оливио Вальяверде ведь может пострадать в результате этого скандала. Ему могут угрожать, его даже могут попытаться убить - как это делают кольярские контрабандисты с теми, кто нарушает омерту. Здесь ведь то же самое.

Джамино с тревогой посмотрел на Оливио, но тот скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и невозмутимо сказал:

- Оливио Вальяверде умер, его отец сам об этом публично заявил.

Журналист только хмыкнул, многозначительно глядя на Оливио, но тот добавил:

- А паладин Оливио Альбино на эти угрозы кладет с прибором. Паладин Альбино посвящен Деве и служит королю и богам, и любой, кто посмеет ему угрожать и тем более попытается убить, будет наказан... как это случилось со Стансо Канелли. Ведь очень поучительная история, не правда ли?

Пабло Ньета покрутил бумаги в своих красновато-коричневых пальцах, улыбнулся широко:

- Отлично. Пусть разразится буря, - он спрятал эти два листка в свой большой бумажник. Отпил кофе и взял третий листок, обратился к Джамино:

- Сеньорино, вы вполне осознаете последствия, которые будет иметь публикация вашего письма?

Мальчишка кивнул. Стиснул ложечку, раздавил ею несколько крошек от пирожного на блюдце, и сказал:

- Если последствием будет позор для дона Вальяверде, то я этого и хочу. Пусть опозорится. Он это заслужил.

- Но ведь это ваш отец, - прищурился журналист.

- Оливио Вальяверде он тоже отец, но сами же видите... - мальчишка посмотрел ему в глаза. - Пусть и получает за то, как со своей семьей обращался. Нам-то уже хуже точно не будет. Он ведь нас с мамой чуть ли не в одном исподнем выкинул на улицу, из-за одних только необоснованных подозрений. А до этого бил ее и унижал. Мама будет требовать проверки моего происхождения, развода и компенсации. А мне... мне все равно. Я его больше никогда отцом не назову, никогда, что бы там проверка ни показала.

- Хорошо, сеньоры, - Ньета спрятал в бумажник третий листок, а сам бумажник упаковал во внутренний карман камзола. - Завтра я начну с истории о кровавой магии. А потом постараюсь раскрутить все остальное. А ваши откровения, сеньорино, я в "Зеркало" отнесу. Простые люди его больше читать любят, чем "Горячие новости", и вам будут сочувствовать. Возможно, настолько будут сочувствовать, что в день судебного заседания королевского арбитража в зале будет много неравнодушной публики. Это я вам могу обещать. И кстати... если ваша матушка пожелает со мной встретиться и добавить подробностей к вашему письму, я всегда к ее услугам здесь сразу после вечерни.

Он надел шляпу, собираясь уходить. Оливио сказал:

- Сеньор Ньета... вам ведь тоже могут угрожать.

Журналист опять широко улыбнулся:

- Я к этому привык, сеньор паладин. Я не боюсь.

- Все равно. Если вдруг окажется, что вам нужна помощь, или что ваша жизнь в опасности, то меня всегда можно найти в казармах при дворе. Если надо, мы с друзьями вам поможем.

- Благодарю, сеньор Альбино, я запомню, - журналист поклонился и ушел.

Оливио взял чашку, отпил кофе, заел печеньем. Потом сказал:

- Вот мосты и сожжены. И ладно. Ну, куда дальше двинемся?

Джамино тоже допил кофе, призадумался и спросил:

- А правда, что в столичном зоосаде есть элефант? И на нем можно покататься?

Паладин пожал плечами:

- Честно говоря, понятия не имею. Я до сих пор ни разу там не был. Так что пойдем, самому интересно.

Он встал, надел берет, попрощался с сеньорой Боной и вышел из кофейни следом за Джамино, размышляя, пристойно ли будет паладину прокатиться на элефанте, если, конечно, элефант имеется и на нем можно кататься.


После заката старшие паладины, свободные от караульной рутины и прочего, обычно собирались в своей гостиной на втором этаже паладинского крыла. С давних времен так заведено было - для каждого разряда паладинов имелась своя гостиная. У кадетов это была комнатушка возле тренировочного зала, простенькая и скромная, у младших паладинов гостиная была поприличнее и побольше, у паладинов, закончивших обучение - еще лучше, а уж у старших-то - вообще роскошная. В паладинском корпусе офицерские звания были достаточно условными, значение на самом деле имели личные способности и заслуги, и иной старший паладин безо всякого звания мог быть уважаем больше, чем даже капитан. К тому же, когда паладины собирались в своих гостиных для отдыха и досуга, по умолчанию считалось, что они равны, разве что самый младший по возрасту среди присутствующих обязан был прислуживать остальным. Это прислуживание было необременительным и состояло в заваривании и сервировке чая, кофе, других напитков и закусок к ним, покупке свежих печатных листков, разжигании камина и тому подобных мелочей.

В этот вечер в гостиной собрались четверо старших паладинов. У камина, где были сложены красивой горкой огнекамешки (сейчас холодные, ведь осень в Срединной Фарталье теплая и в сентябре нет нужды в обогреве), сидел Педро Джулиани и потягивал из высокого бокала глинтвейн. За столиком в углу играли в шахматы Андреа Кавалли и бывший храмовник Теодоро. На диване развалился мартиниканец Ринальдо Чампа с мартиниканской же лютней и лениво перебирал струны. Его музыка никому не мешала, играл он хорошо, пел тоже. Правда, отдавал предпочтение мрачным балладам и историям о несчастной любви, так что иной раз другие паладины начинали его упрашивать сыграть что-нибудь повеселее. Ринальдо тогда, чтоб отвязались, частенько вжаривал какую-нибудь бодрую песенку на своем родном языке чаматле, перевести которую отказывался наотрез - мол, жутко непристойная и кровожадная. Ринальдо был самым молодым из старших паладинов при дворе. Так что, когда он заметил, что у Джулиани опустел бокал, отложил лютню, взял с маленькой жаровни серебряный пузатый кувшинчик с глинтвейном и долил.

Открылась дверь и в гостиную вошел Джудо Манзони, поприветствовал всех, сам плеснул себе чаю и плюхнулся в кресло у окна. Теодоро, сгребая фигурки и складывая доску, спросил:

- Чего довольный-то такой, как кот, сметаны обожравшийся?

Джудо только в улыбке расплылся. А ответил вместо него Педро Джулиани:

- А то ты не знаешь, чего. По бабам целый день шлялся, вот чего.

Манзони вытянул в его сторону палец, с пальца сорвался красный огонек и понесся Педро прямо в лицо. Старший паладин привычно блокировал, но огонек, в полете оформившийся в пикси-светлячка, ловко обошел блок и сел ему на нос. Педро оглушительно чихнул, щелчком сбил пикси, но тот, отлетев на три фута, атаковал его снова.

- Опять ты за свои сидские шуточки, Джудо! - проворчал Педро, отмахиваясь от светлячка и таки наконец его сумев развеять. Джудо создал еще одного, пустил в камин, и тот затанцевал на камешках, создавая иллюзию раскаленных углей и языков пламени.

- Я сколько раз тебе говорил - не надо называть женщин, к которым меня приводит Мать, таким вульгарным словом, - с укоризной сказал Манзони. - Это оскорбляет не только их, но и Ее тоже.

Теодоро усмехнулся, а Педро выставил вперед ладони:

- Ладно-ладно, прости. Так чего, по сути-то я прав. Целый день тебя не было, а вернулся - так и сияешь, да еще и магией сидской швыряешься. Не может быть, чтоб это только от одной свиданки было. Значит, ба... женщин было несколько. Не, ну с тебя бы сталось и с несколькими сразу одну свиданку устроить, ты парень щедрый, а они к твоим ногам сами падают, стоит только глянуть. Выбирай - не хочу.

Паладин Джудо пожал плечами, улыбнулся снова:

- Похабник ты, Педро. Ты что думаешь - если мне дозволено трахаться, так я их перебираю, как апельсины на рынке, оптом и в розницу? Нет.

Он посерьезнел, перевел взгляд на камин, где вовсю резвился огненный пикси. Ринальдо щипнул струны, отложил лютню и спросил:

- А... как тогда? Ну, ведь тебе все-таки не составит труда любую соблазнить, я думаю. Тут Педро прав. Я сам слыхал, как нас придворные дамы обсуждали, так одна сказала - мол, мне б паладин Джудо хоть подмигнул бы - так я б ему дала с места не сходя.

- Не составит, - согласился Джудо. - Но я же посвященный Матери, так что и это для меня тоже служение. Она даровала мне в довесок к моим сидским свойствам еще дар утешения. Он, кстати, не только на женщинах работает, просто в случае с женщинами мне намного проще, а сила воздействия этого дара - больше, а почему - сами понимаете.

Старшие паладины понимали, конечно. Кровавые сиды, в отличие от других высших фейри, никогда не предавались любовным утехам со своим полом.

Подал голос Кавалли:

- Ты говорил вчера о некой даме, что она нуждается в утешении. Полагаю, сегодня ты был у нее? И... что скажешь?

Вот тут Джудо помрачнел. Отражая его настроение, огненный пикси в камине сменил цвет с ярко-красного на тускло-багровый, а сам паладин сказал:

- Дело это не на один день, Андреа. Придется мне хорошенько постараться, потому как там все грустно. Ну вот чтоб ты понимал, насколько, так я скажу, что это мне первый раз встретилась красивая женщина, которая меня вполне очевидно желает, но при этом боится при мне раздеться и распустить волосы.

- Ого, - протянул Педро и с удивлением уставился на него. - А почему?

- Потому что она была пятнадцать лет замужем за ревнивым жестокосердным козлом, который ее к тому же бил и унижал. У нее до сих пор следы побоев остались...

Паладины охнули, а Ринальдо недоверчиво спросил:

- То есть... как? Бил? Пятнадцать лет? И она не пожаловалась архонтисе Матери?

На это ответил не Манзони, а Теодоро:

- Есть такие... гады, которые умеют себе подчинять безо всякой магии. Ломают что-то в человеке, чтобы власть получить. И куражатся потом в свое удовольствие и безнаказанно. Когда я служил храмовником в Аламо, мы там накрыли тайную секту таких... Они ухитрились так вот себе подчинить больше сотни человек, и мужчин и женщин, и те в свою очередь своих домашних подвергали тому же, а люди заявить боялись.

Манзони грустно сказал:

- В случае с моей дамой там без сектантства обошлось, просто муж ей попался такой... говнюк. Самовлюбленное жестокое ничтожество, которому непременно надо за счет близких самоутверждаться.

Ринальдо пробежался по струнам, вызвав пару резких аккордов, и сердито сказал:

- В старые времена у нас в Чаматлане за подобное родичи женщины такого бы непременно сволокли на алтарь демона Маакатля и поочередно вырвали б ему язык, яйца и печень. Сейчас-то мы уж, слава Пяти богам, старым демонам давно не поклоняемся, но обычай все равно остался, только без алтарей и демонов, да и печень с яйцами никто не вырывает, вместо того лупят плетью с колючками агавы до бесчувствия.

- Хороший обычай, - сказал Теодоро. - Хоть и жестокий.

Тут в дверь постучали, Ринальдо отложил лютню, встал и открыл. В гостиную заглянул паладин Габриэль, дежуривший сегодня на входе в паладинское крыло:

- А, сеньор Манзони, вы тут. Там к вашему ученику родственник явился, требует встречи. Спесивый такой, аж тошно... Вы просили непременно вас о таком извещать.

Джудо легко вскочил с кресла:

- Спасибо, Габриэль. Иди найди Оливио, пусть идет в приемную. И скажи ему обязательно, что я неподалеку буду. Это важно, не забудь.


В приемной паладинского корпуса обстановка была простая, даже, можно сказать, аскетическая: выложенный разноцветной керамической плиткой пол, пара деревянных диванчиков, обитых черной кожей с тиснеными на ней акантами, люстра с тремя светошарами под потолком, портреты нескольких прославленных в прошлом паладинов. И всё.

Разодетый в пух и прах граф Вальяверде смотрелся в этой обстановке крайне неуместно и почему-то глупо. Как павлин в соколятне. И Оливио, едва войдя в приемную, это сразу почувствовал, и ему стало смешно, да так, что он еле сдержался.

Граф стоял посреди приемной, с презрением глядя на скромную обстановку, особенно на портреты, и не сразу заметил появление Оливио. А тот и не привлекал к себе его внимания, просто стоял почти у дверей во внутренний коридор, скрестив руки на груди, и молча ждал, когда же дон Вальяверде его заметит. И никаких особенных чувств Оливио при этом не испытывал, просто мрачное любопытство.

Наконец дон Вальяверде соизволил к нему повернуться, изобразить на лице милостивую улыбочку и подойти к нему поближе, разведя руки в приветственном жесте:

- Как я рад тебя видеть, сынок!!!

Оливио даже не моргнул.

- Кончились твои мытарства, мой дорогой Оливио, - продолжал слащаво вещать дон Вальяверде, однако руки опустил и ближе подходить не стал. Несмотря на то, что на губах его играла доброжелательная улыбка, серые глаза оставались холодными и жесткими, и внимательно смотрели на Оливио. Тот спокойно смотрел в ответ, более того, призвал силу и попробовал зацепить отцовский взгляд.

- Ты, сынок, проявил большую силу воли, прямо как истинный Вальяверде, и доказал, что достоин нашего имени. Так и быть, я тебе всё прощаю, и ты можешь вернуться домой. Так что давай, собирайся, и поедем в Вальядино. Больше тебе не придется жить в казарме, более того, я не стану требовать, чтобы ты вернулся в Ийхос Дель Маре, раз уж тебе так не хочется последовать семейной традиции и послужить в королевском флоте...

Еле Оливио сдержался, чтоб при этих словах не схватиться за лоб. Давно ему не приходилось слышать столько чуши сразу. Вместо этого он даже не шелохнулся, только сказал спокойным и холодным голосом:

- Вы, дон Вальяверде, не туда пришли о прощении говорить. Вам бы эти речи вещать в семейном склепе, у могильной плиты Оливио. Ведь вы же сами публично объявили его мертвым.

Дон Вальяверде запнулся, улыбка его дрогнула, но он ее удержал, правда, от этого усилия она сделалась еще более фальшивой, чем раньше. Он рассмеялся:

- Ах, какая ерунда. Объявить тебя живым несложно. Заявим, что ты пропадал без вести, скажем, в паломничество против моей воли отправился, а потом вернулся и покаялся. А то позорное обстоятельство, что ты четыре года был паладином и жил здесь, среди бастардов и простонародья, никому знать и не обязательно. Тем более что теперь и обеты с тебя снимут без труда, ведь ты же единственный наследник. Таков закон.

Спокойствие Оливио дало трещину, и он почувствовал, что в сердце снова просыпается ярость. Еле сдерживаясь, он пустил силу на то, чтобы сильнее захватить взгляд дона Вальяверде и давить на него, и сказал:

- Вы отреклись от меня. Вам напомнить? Вот здесь, в этой приемной, на том же самом месте, где вы стоите сейчас, четыре года назад вы заявили, что я вам не сын и ваше имя носить недостоин. Это слышали другие. Этому есть свидетели. Вы тогда это трижды сказали. А потом вы заявили, что Оливио Вальяверде умер. Так что теперь вы ничего не можете мне приказывать и ничего не можете от меня требовать. Тем более требовать отказаться от моих обетов. Таков закон, дон Вальяверде. К тому же Оливио не единственный ваш сын.

- Ублюдок Джамино мне не сын!!! - рявкнул дон Вальяверде и было замахнулся, чтоб ударить Оливио, но сдержался. То ли вспомнил, как четыре года назад при такой же попытке старший паладин Манзони его с позором выставил, то ли Оливио слишком уж тяжело смотрел на него, то ли что еще...

- Вы сначала докажите, что он не ваш сын, - все еще спокойно сказал Оливио, но ярость уже плескалась в его глазах, и, похоже, что дон Вальяверде ее увидел. Может, потому и не рискнул его ударить. - По закону голословное обвинение ничего не значит без доказательств. К тому же у вас еще есть Стансо, сын от сеньоры Эрмины Канелли.

Упоминание Стансо и его матери напугало дона Вальяверде - он и предположить не мог, что Оливио может о таком узнать. Страх окончательно сорвал маску доброжелательности, и дон Вальяверде взорвался и понес околесицу:

- Ты, ты, неблагодарный гаденыш!!! Кестальское отродье!!! Посмел пренебречь мной, моим домом!!! Да я тебе не позволю!!! Сейчас же пойду к королю и потребую, чтобы с тебя твои дурацкие обеты сняли!!! Ты у меня еще попляшешь!!! Ты вернешься в Кастель Вальяверде и будешь делать, что я тебе скажу! Я из тебя выбью эту твою кестальскую гордовитую придурь, как я ее из твоей мамаши выбил!

Оливио все-таки выпустил часть ярости, через взгляд. Дон Вальяверде, ощутив это как резкий удар холодного ветра в лицо, замолчал и отшатнулся, и теперь уже испугался по-настоящему, увидев в глазах непокорного сына зеленое пламя. А Оливио медленно, негромко, но очень четко сказал:

- Вы навсегда утратили право на меня, когда сначала лишили меня матери, затем наследства, потом имени, а после того заявили, что я мертв. Вы сами освободили меня от любых обязательств по отношению к вам. Я вам ничего не должен. Это вы мне должны - за то, что вы делали с моей матерью, со мной, с моим братом и даже с моей мачехой. О, я вижу, вы удивлены? Да, я знаю, что вы свели мою мать в могилу, хотя я не могу этого доказать - но я это знаю. Теперь - знаю. Убирайтесь, и больше никогда не смейте что-либо от меня требовать - вы не имеете на это никакого права. Да, и можете не утруждать себя, выкрикивая проклятия и угрозы. Я паладин, на меня проклятия не действуют, а угрожать вы мне ничем не можете, у вас просто ничего не осталось. Так что прощайте, дон Вальяверде, и живите с этим, как хотите.

Оливио отпустил его взгляд, развернулся и вышел из приемной в коридор первого этажа, устало прислонился к стене. Дон Вальяверде ринулся за ним, но на пороге остановился, открыл было рот, но вдруг сник, как-то сразу выцвел, скукожился и медленно покинул приемную через вход для посетителей.

Когда за ним захлопнулась дверь, Оливио вздохнул с облегчением, оторвался от стены, прошел по коридору еще немного, и открыл дверь в гостиную младших паладинов.

Там никого не было. Оливио потер, зажигая, светошар в простенке между окнами, подошел к окну, открыл раму и разжег дымную палочку. Руки слегка дрожали от пережитой вспышки ярости и вполне удачной попытки ее обуздать. Затянулся и медленно выпустил дым в окно.

В гостиную зашли Манзони и Робертино - они, как знал Оливио, сидели в караулке вместе с Габриэлем, на тот случай, если у дона Вальяверде совсем сорвет крышу, как неизящно выразился Манзони.

- Он сбежал, - сказал Джудо, подойдя к ученику и положив руку ему на плечо.

Оливио кивнул молча, еще раз затянувшись. Робертино сочувственно пожал ему руку:

- Я думаю, теперь всё, Оливио. И хвала богам.

- Да, - сказал паладин Альбино. - Теперь я по-настоящему свободен.

Он помолчал, потом добавил:

- Я думал, что когда я... скажу ему это всё, когда освобожусь от этого всего, то испытаю огромное счастье. А вместо этого я просто чувствую себя уставшим и хочу выпить чего-нибудь крепкого.

- Это нормально, - Джудо хлопнул его по плечу. - Ты слишком долго всё это нес, и когда эта тяжесть пропала, ты и почувствовал усталость. Так и бывает. Радость потом появится. А насчет выпить - валяйте. Я знаю, Сальваро, у тебя в твоей каморке припрятана выпивка.

- Только для медицинских целей, - на всякий случай уточнил Робертино. Манзони усмехнулся, развернул их обоих к двери:

- Ну так идите и примените ее в медицинских целях.

И младшие паладины последовали его совету.

А ночью впервые за четыре года Оливио не приснилось ничегошеньки из его прошлого, чему он утром только порадовался.