Евтушенко Валерий Федорович: другие произведения.

Дипломатия Войска Запорожского

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Создай свою аудиокнигу за 3 000 р и заработай на ней
📕 Книги и стихи Surgebook на Android
Peклaмa
  • Аннотация:
    25 мая 2014 года книга вышла из печати. http://www.lulu.com/shop/valerij-evtushenko/diplomatija-vojska-zaporozhskogo/paperback/product-21645420.html

   Содержание
   Вступление
   Раздел первый. Запорожская Сечь, как субъект международного права.
   Глава первая. Дипломатические контакты Запорожской Сечи в конце ХVI века.
   Глава вторая. Дипломатия гетмана Сагайдачного.
   Глава третья. Дипломатия гетмана реестровых казаков Михаила Дорошенко.
   Глава четвертая. Ординация 1638 года.
  
   Раздел второй. Дипломатия Богдана Хмельницкого.
   Глава первая. Жертва политических интриг короля Владислава IV.
   Глава вторая. Первые успехи гетмана Хмельницкого на дипломатическом поприще.
   Глава третья. Первые победы и новые дипломатические игры.
   Глава четвертая. Выборы короля и первое перемирие.
   Глава пятая. Посольство Адама Киселя.
   Глава шестая. Мир, продиктованный ханом.
   Глава седьмая. Между Москвой и Варшавой.
   Глава восьмая. Разведка и контрразведка на службе дипломатии.
   Глава девятая. Утраченые победы.
  
   Глава десятая. Битва при Батоге и разрыв Белоцерковского договора.
  
   Глава одиннадцатая. Война в Молдавии.
   Глава двенадцатая. Переяславская рада: "Чтоб мы едино все навеки были!"
   Глава тринадцатая. Последний год.
   Эпилог.
  
  
  
  
  
   Вступление.
  
   В современном понимании этого слова, дипломатия- деятельность глав государств, правительств и специальных органов внешних сношений по осуществлению целей и задач внешней политики государств, а также по защите интересов государства за границей.. Дипломатия является средством осуществления внешней политики государств и представляет собой совокупность практических мероприятий, приёмов и методов, применяемых с учётом конкретных условий и характера решаемых задач. В международных отношениях с понятием дипломатии связывают искусство ведения переговоров для предотвращения или урегулирования конфликтов, поисков согласия и взаимоприемлемых решений, расширения и углубления международного сотрудничества (из Википедии).
   Считается, что слово "дипломатия" происходит от греческого слова díplōma, которым в Древней Греции, называли сдвоенные дощечки с нанесёнными на них письменами, выдававшиеся посланцам в качестве верительных грамот и документов, подтверждавших их полномочия). Буквально это слово означало "удваиваю" от способа, которым они складывались. Направлявшиеся на переговоры послы в Древней Греции получали инструкции и грамоты, подтверждающие их полномочия, записанные на двух складывающихся дощечках, которые они вручали должностному лицу города (античного полиса), ведавшему международными делами. Отсюда позднее и произошло слово "Дипломатия"..
   В обыденной речи термин "дипломатия" иногда употребляется для обозначения некоторых совершенно различных вещей. Например, под дипломатией понимается внешняя политика государства. В других случаях под дипломатией понимаются переговоры, а иногда под этим словом подразумевается совокупность процедур и аппарат, при помощи которых ведутся переговоры. Оно также употребляется для обозначения загранучреждений, входящих в министерство иностранных дел. Ну и, в конце концов, слово "дипломатия" обозначает особую способность людей, проявляющуюся в искусстве добиваться выгоды при ведении международных переговоров, или ловкости в хорошем смысле этого слова, а в плохом смысле - в коварстве в подобных делах. Эти пять значений слова "дипломатия" особенно употребляются в англоязычных странах, что не случайно ибо сам термин "дипломатия" впервые был введен в 1645 году в Англии. Позднее великий немецкий учёный Готфрид Лейбниц применил слово "дипломатический" (по латыни diplomaticus) в изданным им Своде дипломатического права ("Codex Juris Gentium Diplomaticus") в 1693 году. С тех пор оно стало обозначать "касающийся международных отношений".
   Позднее слово "дипломатия" в том смысле, который мы вкладываем в него сейчас, стал применять французский дипломат Франсуа Кальер, бывший послом Людовика XIV в нескольких государствах. В 1716 году он опубликовал книгу "О способах ведения переговоров с государями", где использовал слово "дипломатия" в современном значении этого слова. Книга Кальера до сих пор используется при подготовке дипломатов во многих дипломатических школах. В этом издании дипломатия рассматривается как искусство ведения переговоров, основанное на определённых моральных принципах и в основе которого лежит определённая теория. До этого, во времена Древней Греции и Древнего Рима, а также Византии и Средневековья искусство лжи и обмана в международных делах было доведено до совершенства. Кальер противопоставил этому честные переговоры, основанные на высоком интеллекте. Он писал в этой книге: "Обман - это в действительности показатель ограниченности ума того, кто ведет переговоры. Не секрет, что для достижения успеха всегда использовалась ложь. Она всегда оставляла после себя капли отравы и даже наиболее блестящие успехи дипломатии, достигнутые обманом, покоятся на шаткой почве. Успешно проведенные честные и основанные на высоком интеллекте переговоры создадут дипломату огромные преимущества в последующем диалоге, который он будет вести".
   В настоящее время существует несколько различных дефиниций дипломатии, однако в целом ее можно определить, как науку международных отношений и искусство ведения переговоров руководителями государств и правительств и специальными органами внешних сношений (министерствами иностранных дел, дипломатическими представительствами, участие дипломатов в определении курса внешней политики страны и её проведении в жизнь мирными средствами. Главная цель дипломатии - защита интересов государства и его граждан.
   Буквальное толкование этих определений приводит к выводу, что дипломатия и дипломатические отношения возможны только между государствами, как субъектами международного права. В целом это действительно так, но исторической науке известны случаи, когда двусторонние дипломатические отношения ( в виде обмена послами. ведении переговоров, заключении союзов и мирных договоров ) устанавливались с одной стороны между полноправными субъектами международного права, а с другой с общественно-политическими ( военно-политическами) объединениями людей, которые строго говоря, такими субъектами не являлись. Пожалуй, наиболее ярко такие факты отмечались во взаимоотношениях Запорожской Сечи с государствами, сопредельными с Речью Посполитой. Более того, зачастую Войско Запорожское вступало в прямые дипломатические отношения с Польшей, подданными которой являлись сами запорожские казаки.
  
   Раздел первый. Запорожская Сечь, как субъект международного права.
  
   Глава первая. Дипломатические контакты Запорожской Сечи в конце ХVI века.
  
   Возникновение Запорожской Сечи обычно связывают с именем Дмитрия Ивановича Вишневецкого, одного из князей старинного русско-литовского рода Вишневецких знаменитого воина, любимого вождь казаков, воспетого в южнорусских думах под именем казака Байды. Родоначальником князей Вишневецких был сын Великого князя Литовского Ольгерда Гедиминовича Корибут-Дмитрий. Родовой вотчиной Корибутов- Вишневецких являлся замок Вишневец (Волынская область), основанный по преданиям, Солтаном, правнуком Корибута - Дмитрия, но, помимо него, к середине ХVI века они владели обширными территориями на Волыни, в Литве, под Киевом и на левой стороне Днепра. Известны две ветви этого славного в истории Польши рода. Одна из них, к которой принадлежал знаменитый полководец Иеремия Вишневецкий, оборвалась в 1673 года со смертью его сына Михаила, польского короля, а вторая - в 1744 года со смертью гетмана литовского Михаила Сервация. Вот к этой второй родословной ветви и относился князь Дмитрий Вишневецкий (в то время Каневский и Черкасский староста), который, являясь по существу, начальником всей литовской украйны, лучше многих в правительстве Литвы и Польши понимал значение казачества, как могучего средства защиты от татарской агрессии. Развивая нереализованные планы Е.Дашковича, князь Дмитрий не только принимал казаков к себе на службу, но и частично сумел превратить эту неуправляемую и разрозненную вооруженную толпу в могучую военную силу, которая позволила ему не только успешно оборонять территорию от Канева до Черкасс от татарских набегов, но даже самому наносить им упреждающие удары и вмешиваться, подобно суверенному владыке, в дела сопредельной Молдавии.
   Подобное самовольство вызвало недовольство короля Сигизмунда -Августа, который запретил князю впредь своевольничать и не беспокоить татар, у которых в то время с польским государством был формальный мир. Вишневецкий вынужден был подчиниться приказу, однако не скрывал своего несогласия с такой политикой польско-литовского правительства. В это время, весной 1556 года, Иван Грозный, готовясь к походу на Крым, отправил в низовья Днепра экспедицию из Путивля под руководством дьяка Матвея Ржевского, задачей которой являлась разведка сил крымских татар и их готовности к военным действиям. С ним был сильный отряд путивльских казаков. В цели экспедиции, видимо, входило также отвлечение сил Крымского ханства от оказания помощи Астрахани, куда в это время стягивались царские войска. Ржевский по Пселу спустился к Днепру, где построил суда и в начале мая двинулся исполнять царский наказ. Когда Ржевский дошел до низовьев Днепра, к нему примкнуло "литовские люди": около 300 "казаков черкасов конных" во главе с атаманами Млынским и Михаилом Есковичем. Усиленный таким образом отряд Ржевского совершил нападение на днепровскую крепость Ислам-Кермень, затем на Очаков, произвел там некоторые разрушения и повернул обратно, отразив турок, которые попытались его преследовать. У Ислам - Керменя отряд был перехвачен татарами под командованием старшего сына крымского хана Девлет- Гирея, однако в течение шести суток Ржевский не только отразил все атаки противника, но даже захватил и табуны крымцев. С большой добычей московиты возвратились в русские пределы, а Девлет - Гирей вынужден был отказаться от наступательных планов и повернуть свои войска на защиту Крыма. На помощь же астраханскому хану Дервиш- Али, который к тому времени уже оставил Астрахань, он смог послать лишь 700 человек.
   Слух об этом отважном и успешном предприятии Ржевского распространился по "низу" Днепра, знал о походе Ржевского и князь Дмитрия. Видимо, под влиянием этого удачного похода Ржевского, он, непримиримый враг татар, и решил перейти на службу к Ивану Грозному.
   Через упоминавшегося выше казачьего атамана Михаила Есковича, князь подал царю челобитную с просьбой перейти под его руку и получил на это согласие. Но прежде князь решил осуществить свою давнюю мечту и в 1556 году основал на острове Хортице против Конских Вод за днепровскими порогами укрепленное поселение, иначе говоря засеку, сечь, откуда впоследствии и получила свое название Запорожская Сечь. Впрочем. современные историки придерживаются мнения, что само по себе это укрепление ( или замок) не являлось еще Запорожской Сечью, которая возникла несколько позже. Как бы то ни было, но крымский хан по достоинству оценил стратегическое значение нового казачьего форпоста, поэтому уже на следующий год попытался его уничтожить, но князь Дмитрий с казаками в течение 24 дней оборонял Хортицу и отразил нападение крымцев. Правда, к началу 1558 года он все же вынужден был этот форпост оставить, так как понимал, что с теми малыми силами, которыми он располагал и без достаточного снабжения, удержаться на острове будет тяжело.На службе у московского государя Дмитрий Вишневецкий получил в поместье город Белев и командование отрядом. В 1559 году он по приказу Ивана Грозного совершил вместе с окольничим Даниилом Адашевым поход против крымских татар. При этом Вишневецкий с 5000-м войском, в которое входили и южнорусские казаки, разгромил близ Азова крымскую конную группировку, готовившуюся к походу на Казань. Адашев со своим отрядом ( 8000 человек) спустился на ладьях по Днепру, захватил два турецких корабля, охранявших побережье и высадился в Крыму. Население Крыма, полагая, что на них напал сам русский царь, в панике бежало в горы. В течение двух недель Адашев беспрепятственно передвигался по западной части полуострова, освободил много пленников, а затем невредимым вернулся домой. Успехи Адашева и Вишневецкого создавали реальную возможность для продолжения военных действий против Крымского ханства, однако в это время Иван Грозный втянулся в Ливонскую войну, и воевать на два фронта у русского государства не хватало сил.
   Возможно поэтому, уже в 1563 году Вишневецкий бежал из Москвы и с немногочисленной казацкой дружиной ( хотя некоторые исследователи считают, что к нему присоединилось около 10 000 "низовиков") двинулся на помощь молдавским боярам в их борьбе с господарем Стефаном 1Х. По пути он был перехвачен турками и предан мучительной казни в Константинополе. По свидетельству современника, польского летописца Мартина Вольского, его сбросили сверху на стальные крюки, вделанные в крепостную стену. Три дня он висел живой, проклиная мучителей, пока его не пристрелили из луков. Другой польский историк, Несецкий, говорит, что он мог бы спастись, если бы, по настоянию турок, отказался от христианства и что турки, для того чтобы приобрести мужество казаков, разделили между собою на части и съели сердце их предводителя.
   Хотя считать князя Дмитрия казацким гетманом, как это полагают некоторые исследователи, нет достаточных оснований, да и Запорожская Сечь, как военно-политическая общность южнорусских казаков, возникла несколько позднее, все же, видимо, именно при нем запорожское казачество впервые выходит на международную арену, заявив о себе, как о силе, к которой могут прибегнуть правители сопредельных с Литвой и Польшей государств. Так, к услугам низового казацкого воинства прибегает московский царь Иван Грозный, их призывают молдавские бояре, как союзников ( а не просто наемников), для свержения своего непопулярного господаря. Конечно, и прежде по призыву Евстафия Дашковича или Предислава Лянцкоронского, которых в частности Грабянка, а за ним и Ригельман, даже считали первыми запорожскими гетманами, южнорусские казаки становились под их знамена в борьбе с татарами, совершавшими набеги на пограничные литовские земли, однако в дела сопредельных государств они не вмешивались. Известно, что в 1516 году в войске П.Лянцкоронского находилось примерно 1200 "низовиков", какое-то их количество участвовало в его победоносных походах на Очаков и Аккерман. На Городенском сейме в 1522 году ( а потом и в 1533 г. ) Дашкович выступал с предложением выстроить на островах в низовьях Днепра укрепленный замок, содержать там постоянную стражу примерно из 2000 казаков для охраны на лодках днепровских переправ, но предложение его не было осуществлено. Тем не менее, до самой своей смерти (1536 год) он с присущей ему энергией трудился над укреплением южных границ государства, укрепил гор. Чигирин, ставший важным форпостом для борьбы с набегами крымских татар, и прилагал все усилия для превращения казачества из разрозненных воровских шаек в организованное военное сословие.
   Хотя князю Дмитрию Вишневецкому и не удалось в полной мере реализовать свой замысел по созданию мощной цитадели за днепровскими порогами , однако деятельность его показала, что такие планы вполне реальны и осуществимы. Уже в 60-х годах все чаще казаки стали вторгаться в турецкие и татарские владения то сухим путем, то по Днепру на лодках (чайках), используя в качестве отправной базы для своих походов запорожские острова. По мере роста казачества, на островах в 70-х годах 16 века стала функционировать постоянная стража, хотя основная масса казаков появлялась в низовьях Днепра только летом, а на зиму расходилась по украинным городам и паланкам. Запорожская сечь, как социально-политическая общность казачьего воинства,возникла, по всей видимости, во второй половине 60-х годов ХVI века. Само слово сечь обозначает лесную вырубку и свидетельствует о том, что первые поселения казаков появились на островах покрытых лесом и фортификационные сооружения там создавались из дерева.
   Первым ее географическим центром, как отмечалось выше, были укрепления, созданные еще князем Вишневецким на острове Малая Хортица. Собственно говоря, современники называли их просто замком. Следы этого замка оставались еще до начала ХХ века. Судя по всему, он имел форму подковы, был опоясан рвами и валами 4-5 метровой высоты с редутами по углам. Некоторые современные историки полагают, что собственно Сечью это фортификационное сооружение считать нет достаточных оснований, с чем, видимо, можно согласиться.
   На каком из днепровских островов была основана первая Сечь, сказать трудно, но то что Запорожская Сечь, как казацкое сообщество, уже существовала в конце 60-х годов не вызывает сомнения. Известно, что в 1568 году запорожцы во главе с Иваном ( Григорием) Сверговским ( Сверчовским) ходили в поход на Очаков, отомстив тем самым за смерть Дмитрия Вишневецкого. В 1574 году при польском короле Генрихе (Валуа) молдавский господар Иван (Ион или Ивоня) III Воевода Лютый решил выйти из подчинения турецкому султану Селиму, в связи с чем обратился за помощью к полякам. Хотя его просьба заключалась лишь в том, чтобы король разрешил своим подданным вступить в молдавское войско волонтерами за большие деньги, Генрих, ссылаясь на заключенный с Османской империей мирный договор, отказал ему в этом. Тогда послы молдавского господаря обратились к запорожским казакам, которые в то время находились у Днестра. По некоторым данным в этот период времени Сверговский был у них то ли обозным, то ли гетманом и, несмотря на запрет польского короля, согласился помочь Ивоне. Все же, видимо, решение это было принято после некоторого колебания. так как молдавские послы дважды побывали у казаков. В марте 1574 года Сверговский прибыл к Ивоне во главе отряда численностью 1200-1400 казаков. Запорожцы были приняты очень хорошо, им предлагались большие деньги за помощь в войне с турками,в их честь был устроен банкет. Казаки вместе с молдованами сражались против турок в течение года, даже после того, как господарь Ивоня был коварно захвачен в плен и казнен. По некоторым сведениям позже попал в плен к туркам и был казнен также и сам Сверговский, но по другим он остался жив и возвратился на Запорожье.
   Факт участия запорожцев в борьбе с турками на стороне молдавского господаря Ивони III, видимо, является первым случаем заключения международно-правового договора Запорожской Сечи с иностранным государством об оказании военной помощи. При этом Сечь ( Войско Запорожское) выступает в качестве самостоятельного субъекта международно-правовых отношений, действуя даже вопреки воле польского правительства. Приезд молдавских послов к казакам, выработка определенных условий их участия в качестве союзников молдавского господаря свидетельствует о том, что с обеих сторон речь шла именно о дипломатических переговорах с субъектом международных отношений , а не о простом наборе наемников.
   Контакты Запорожской Сечи с Молдавией на этом не закончились. Вскоре на Запорожье объявился Иван по прозвищу Подкова, выдававший себя за брата казненного турками молдавского господаря Ивана III Воеводы Лютого. О действительном его происхождении мало что известно, ходили слухи, что он принадлежал к роду Баториев и скрывался у казаков из-за каких-то семейных интриг. Правивший после Ивана III господарь Петр VI Хромой из-за своей протурецкой политики вызвал недовольство многих молдавских бояр и они обратились к Подкове с просьбой оказать им содействие в борьбе с Петром. Весной или летом 1577 года при поддержке своих сторонников, среди которых были и молдаване, и отряд запорожского атамана Якова Шаха общим числом в 1000 казаков, Иван Подкова, вторгся в Молдавию и низвергнул с престола Петра Хромого. Его поддержали народные массы. Все же удержаться в Молдавии Подкове удалось не более двух месяцев. Воевода Пётр, собрав свежее войско, двинулся к Яссам, чтобы возвратить потерянный престол, но был вторично разбит Подковой. Тогда Стефан Баторий, король польский, написал своему брату, трансильванскому воеводе Христофору, чтобы тот оказал помощь Петру Хромому. В начале 1578 года Иван Подкова, видя, что ему не удержаться на престоле, решил оставить Молдавию и хотел пробраться к запорожским казакам; но брацлавскому воеводе удалось уговорить Подкову отправиться в Варшаву, чтобы оправдаться перед Баторием. Король, однако, в угоду туркам заключил Подкову под стражу и приказал казнить его в июне 1578 года.
   В дальнейшем "низ" Днепра становится центром вольнолюбивых устремлений все большего числа южнорусского населения и в 1581 году казаки обосновались на острове Томаковка, оборудовав здесь, по-видимому, первую Запорожскую Сечь, как место своего постоянного обитания. В отличие от Малой Хортицы это обширный остров, сейчас пустынный, но в то время на нем рос большой лес и имелись хорошие луга для выпаса коней. В южной части острова также сохранились следы фортификационных укреплений по периметру более 500 м. Сюда вскоре явился Самуил Зборовский, человек близкий к королю Стефану Баторию, немало способствовавший возведению его на польский трон. Обладая незаурядным честолюбием, он замыслил по примеру Ивана Подковы также стать молдавским господарем. Воспользовавшись своим влиянием среди казаков, он был избран старшим Войска Запорожского ( или даже гетманом) и вступил в переговоры с крымским ханом Мехмедом II Гиреем, надеясь при его помощи завладеть Валахией. Как проходили эти переговоры достоверных сведений не имеется, но в 1583 году Зборовский во главе отряда примерно из 2-х тысяч казаков в союзе с Крымским ханством вторгся в Молдавское княжество. Однако военное счастье изменило союзникам, после нескольких неудачных сражений в войске начался голод и поход пришлось прекратить. В 1984 году Зборовский вернулся на родину, безнаказанно разъезжал по стране и распускал слухи, что собирается покончить с самим королём Стефаном Баторием и великим коронным гетманом Яном Замойским. Тогда Ян Замойский приказал его схватить и привести в Краков, где с согласия Стефана Батория он был обезглавлен 26 мая 1584 года.
   Нельзя не отметить, что в данном случае международные контакты Запорожской Сечи выходят за рамки простого ведения переговоров с лидерами сопредельного государства, как это имело место при И.Сверговском и И.Подкове, а речь ведется о заключении военного союза с одним государством против другого. Причем этот наступательный военный союз запорожцы временно заключают со своими врагами - крымскими татарами. Данное обстоятельство является безусловным свидетельством того, что Крым, Турция, Молдавия уже рассматривают Запорожскую Сечь не как сборище бродяг и разбойников, праздно шатающихся по степи, но как некое военно-политическое объединение вооруженных людей со своей внутренней организацией и договороспособными органами управления.
   В 1594 году запорожцы основали уже настоящую Сечь на острове Базавлук, посреди Чертомлыка (Чертомлыцкое Днеприще), одного из рукавов Днепра. Сам этот остров не сохранился, поэтому о нем мало, что известно, но напротив него раскинулось урочище Великий Луг, очень удобное место для выпаса коней. О том, что Сечь была здесь и в 1629 году видно из писем запорожского гетмана Левка Ивановича.
   Сюда на остров Базавлук во время гетманства Богдана Микошинского в июне 1594 года явились послы императора Рудольфа II Габсбурга с целью привлечения казаков к широкой антитурецкой коалиции. Руководитель миссии моравский дворянин Эрих Лясо́та, находившийся на службе у императора, около месяца прожил здесь, оставив впоследствии любопытные воспоминания о своем пребывании на Запорожье. В его "Дневнике" описаны бытовые подробности жизни запорожцев, их дипломатии, отношения с соседями - татарами, турками, поляками, молдаванами. Есть также описание того, как его вместе с московским послом Василием Никифоровичем встречали на Сечи, как проходили переговоры с казацкой старшиной о помощи запорожцев германскому императору Рудольфу II в войне против Османской империи и т.п. Лясота одним из первых заметил противоречия между запорожской старшиной и рядовым казачеством, так называемой чернью.
   "Дневник" Э.Лясоты является важным свидетельством того, что в его время Войско Запорожское уже серьезно заявило о себе, как о самостоятельном субъекте международно-правовых отношений, с которым у правительства Московского царя Федора Иоанновича были налажены устойчивые связи. Более того, автор "Дневника" недвусмысленно намекает, что запорожцы находились у него на службе и для удачного завершения миссии императорских послов о привлечении казаков в антитурецкую коалицию необходимо было получить согласие московского царя. Косвенно догадку Э.Лясоты подтверждает и тот факт, что московский посол был принят гетманом Богданом Микошинским и старшиной 19 июня на день раньше посольства императора Рудольфа II, а также то обстоятельство, что о прибытии на Сечь императорских послов запорожцы известили Москву.
   В "Дневнике" подробно описывается, как именно происходили переговоры между посланниками императора и запорожцами.20 июня послы прибыли на заседание рады, которую Лясота называет Коло ( Круг) На раде присутствовали все запорожцы вместе с гетманом и старшиной. Огласив свои письменные предложения по поводу участия в антитурецкой коалиции ( в "Дневнике" сказано о вербовке желающих) они затем передали их раде для всеобщего обсуждения. После того, как гетман дважды обратился к присутствующим с предложением высказать свои соображения, но не получил ответа, собравшиеся разделились на две рады. При этом старшина образовала свою раду, а чернь свою. Наконец, обе рады приняли решение поступить на службу к императору Рудольфу II, однако высказали несколько условий, в частности, касающихся содействия в снабжении конями, большая часть которых зимой была угнана татарами, а также по поводу размеров жалованья. Э.Лясота отмечает, что переговоры проходили трудно, он настаивал на том, чтобы запорожцы вначале двинулись в Валлахию на помошь местному господарю и изгнали оттуда татар, вторгнувшихся в ее пределы. Казаки, в свою очередь, требовали гарантий, что им будет выплачено жалованье за службу и предлагали вначале направить своих послов к императору, чтобы заключить официальный договор. Дошло до того, что разгневанный Микошинский даже сложил с себя гетманские полномочия, однако затем его заставили принять их назад. Переговоры продолжались до конца июня и, в конечном итоге, сошлись на том, что вместе с Лясотой к Рудольфу II отправится посольство запорожцев для составления договора о совместных действиях против Османской империи. Тем временем на Запорожье прибыл С.Наливайко, предложивший решить проблему с конями и уже вскоре они вместе с кошевым Г.Лободой выступили в поход на Килию и Тягинь ( Бендеры).
   "Дневник" Э.Лясоты является ценным историческим свидетельством того, что в 90-х годах ХVI века Запорожская Сечь представляла собой устойчивую социально-политическую общность казаков в низовьях Днепра со своей специфической военной организацией, централизованной системой органов управления, правовыми институтами ( хотя еще в виде норм обычного права), то есть фактически обладала всеми признаками государства военной демократии. В этот период времени вся общность казаков, входивших в состав Запорожской Сечи со времени ее образования называлась кошем ( станом), который управлялся выборным кошевым атаманом. Помимо кошевого атамана в состав запорожского правительства входили: генеральный (или войсковой) писарь, выполнявший обязанности, так сказать, кадровика, начальника канцелярии и министра иностранных дел одновременно; генеральный (войсковой) судья; генеральный обозный, он же начальник артиллерии; генеральный есаул, он же заместитель кошевого атамана; генеральный подскарбий, ведавший финансами, генеральный бунчужный, а также и другая старшина. Все запорожское войско делилось на курени, во главе которых стояли выборные куренные атаманы. Первоначально курени, видимо, создавались по принципу землячества и в каждом их них состояли казаки из одной местности ( например Винницы, Нежина и т.п.), по названию которой именовался и курень. Курени разбивались на паланки. О численности запорожского куреня можно судить лишь приблизительно, тем более, что она постоянно менялась. Известно, что в реестровом войске сотня делилась вначале на десятки, а впоследствии на курени, но на самом Запорожье, где не было деления на сотни, курень являлся основной войсковой единицей, как бы современной ротой со своим имуществом и войсковым хозяйством. Сам курень представлял собой просторный, сплетенный из хвороста шалаш, покрытый сверху лошадиными шкурами, в котором и проживали все казаки этого же куреня, как войсковой единицы. Куренной атаман отвечал за ведение всего войскового хозяйства, за организацию военной подготовки, быт казаков, занятие ими промыслом и т.п. Постоянное пребывание запорожцев на Сечи не было обязательным. В мирное время они летом, как правило, расходились по паланкам и могли заниматься чем угодно, то есть ловить и заготавливать рыбу, охотиться, бортничать и т.п.Часть казаков зимовали на Сечи. другие расходились по волости. Однако каждый казак был приписан к какому-либо куреню и в случае военной угрозы или готовящегося похода, должен был являться на Сечь. По этой причине курень, который в мирное время насчитывал 50 или 100 человек, при переходе на военное положение мог включать в себя в несколько раз больше казаков.
   В каждом курене ( имеется в виду строение) могло поместиться до двухсот человек, велось свое хозяйство и готовилась на общие средства пища для всех членов куреня. Столы в этих помещениях стояли вдоль стен, вокруг них размещались лавки, на которые садились казаки. Место атамана находилось во главе стола под образами. Еда подавалась на столы в больших деревянных мисках, напитки в ведрах, к которым были привешены деревянные же черпаки ( "михайлики"). Обычной едой в то время была соломаха (ржаное квашеное тесто), тетеря ( похлебка из ржаной муки), рубцы, галушки, щерба ( рыбная похлебка), лапша, свиная голова с хреном и т.п. Каш запорожцы не признавали и к тем, кто их употреблял, относились с насмешкой. По окончанию трапезы все кланялись атаману и благодарили повара. Атаман поднимался из-за стола и бросал в специальную шкатулку деньги. В эту же шкатулку бросали деньги и все казаки. Повар извлекал их оттуда и покупал на них продукты на базаре на следующий день. Печей на Запорожье не было, еда готовилась в основном на костре или в сложенной из глины печке без духовки ( "кабыце") в медных или железных казанах.
   Все должностные лица коша избирались открытым голосованием на общей раде (совете) с участием всех казаков и из их числа сроком на один год. Однако при неудовлетворительном исполнении своих обязанностей они могли быть смещены и ранее. Кроме того, существовала еще и черная рада, которая собиралась отдельно от старшины и при необходимости могла выдвинуть обвинение против любого должностного лица. Важные вопросы обсуждались отдельно на черной раде и малой раде ( с участием старшины) . Общая ( полная) рада обычно на Сечи собиралась на Новый год, Пасху и Покров, но в куренях и сотнях собирались и свои рады по мере необходимости. Общую раду созывал кошевой, первый сигнал к ее началу давал выстрел из пушки. Затем довбыш бил в литавры, а войсковой есаул выносил из церкви хоругвь и ставил ее на площади ( майдане). После этого довбыш бил в войсковой барабан и на площади выстраивалось все войско по куреням. Позднее, когда на Запорожье стали избирать гетманов, вначале проводилась тайная рада из одних только старшин, а затем явная или черная рада с участием всей казацкой черни, то есть простых казаков.
   Запорожская Сечь , Войско Запорожское, Низовое войско- это неразрывные понятия, поэтому в конце ХV1- начале ХV11 веков южнорусский казак ассоциировался именно с запорожцем. Уже первые казацкие гетманы или старшие (Богдан Ружинский, Григорий Лобода, Федор Полоус, Игнат Василевич) в официальных документах употребляют понятие " войско запорожское". Позднее, оно стало именоваться также низовым или кошовым, в отличие от реестрового ( до 1648 года) или малороссийского ( вторая половина ХVII века). Так, подтверждая полномочия запорожских послов к императору Рудольфу II, упоминавшийся выше Богдан Микошинский писал: " Я Богдан Микошинский, гетман Запорожцев вместе со всем рыцарством Вольного Запорожского войска...".
   Несмотря на распространенное мнение о том, что на Запорожье принимали любого, кто хотел, в действительности, это не совсем так. Прежде всего, существовали определенные ограничения по возрасту- детей в войско не записывали, хотя на саму Сечь могли принять даже десятилетнего ребенка. Однако в войско зачислялись только те, кому исполнилось 20 лет. Пополнение войска происходило по решению рады ( совета) и обычно начиналось ранней весной. Занимался этим вопросом лично кошевой, который и давал указание войсковому писарю записать принятого в реестр. Кто не попадал в списки, отправлялся назад. Вновь зачисленных в списки распределяли среди десятников. В течение первых трех лет новички не принимали участия в раде и выборах старшин, лишь по прошествии этого времени они становились полноправными казаками (товарищами). В походах и сражениях новички участвовали наравне с ветеранами и, если кто-либо проявлял трусость или дезертировал, то его могли даже казнить. Поначалу все казаки, прослужившие в Сечи свыше трех лет считались равными друг другу ( товарищами), а их общность называлась товарищество, однако с течением времени уже к концу ХV1 века товарищество стало делиться на рядовых казаков ( чернь) и старых, то есть прослуживших длительное время на Запорожье или выходцев из казацких родов. В начале следующего столетия из товарищества выделяется прослойка значных казаков, то есть имевших большие заслуги перед Запорожской Сечью. Обычно это были бывшие представители старшины. Позднее появился титул войскового товарища, то есть казака, который относился к войсковой старшине. При гетманстве Богдана Хмельницкого от казаков отличались так называемые дейнеки или палочники, то есть народное войско, которое выступало в поход вооружившись палками ( дейнеками).
   Непременным условием для зачисления в запорожцы в первое время являлось также безбрачие. В отличие от реестровыз казаков, запорожское войско состояло исключительно из холостых, вдовых или бросивших своих жен казаков. В начале ХV11 века и далее запорожцы уже имели право жениться , иметь свою землю и т.п, однако на саму Сечь женщины, по-прежнему, не допускались. В первую очередь семьями обзаводилась старшина и богатые запорожцы, они селились обычно на хуторах и либо выкупали у панов земельные участки, либо пользовались той землей, которая еще не принадлежала никому. В 20-х годах семнадцатого века именно из таких казаков и формировалось в основном реестровое войско.
   Для приема на Сечь национальность значения не имела. В первое время в запорожцы принимали также и людей независимо от их религиозных убеждений. На Сечи можно было встретить и армян, и татар, и поляков, каждый из которых исповедовал свою религию. Не было на Запорожье и церквей до самой эпохи Богдана Хмельницкого. Однако с того времени, как гетман Сагайдачный записал запорожцев в "братчики" принадлежность к православной вере стала обязательной, хотя существовали и исключения из этого правила. Так, например, известный полковник Станислав Мрозовицкий ( Морозенко или Мороз) , любимец казацкой черни, погибший при осаде Збаража в 1649 году по некоторым данным, сохранил католическую веру.
   Непременным условием для принятия в казацкую общину являлось подчинение общим правилам войска. У запорожцев не было писаного права, однако соблюдение обычаев требовалось неукоснительно. Так, поскольку основой запорожского уклада являлось безбрачие, то введение женщины на Сечь грозило смертной казнью. Блудодеяние каралось смертью, особенно в походе.
   В мирное время пьянство на Сечи не возбранялось, однако при объявлении военного положения и в походе за употребление спиртного полагалась смертная казнь. Со временем в этих вопросах также стали допускаться послабления.
   Смертной казнью каралось воровство в своей собственной среде, убийство товарища, разбой и насилие в мирных христианских селениях. Ссоры между товарищами запрещались.
   Власть кошевого атамана в мирное время на Запорожье не была всеобъемлющей, так как без совета с радой он ничего предпринимать не мог. Эрих Ляссота в своем "Дневнике" особо отмечает первостепенную роль "черной" рады, решение которой нередко не совпадало с мнение старшины и в некоторых случаях со старшиной даже расправлялись физически. В походе же кошевой атаман пользовался практически неограниченной властью над жизнью своих подчиненных. Любая попытка неподчинения, неисполнения приказа , оскорбления кошевого, каралась смертью. В очень редких случаях, в чрезвычайных ситуациях сместить его могла только черная рада. Тогда обычно это заканчивалось смертью кошевого.
   Если в поход отправлялась часть войска, то кошевой атаман, как правило, оставался на Сечи, а уходящих возглавлял выбранный на раде специальный полковник или наказной гетман, который на время похода наделялся правами кошевого.
   Единой формы одежды у запорожцев, по крайней мере, до 1648 года не было. Рядовые казаки в этом отношении мало чем отличались от крестьян. Рубашка, штаны, свитка и шапка - вот , пожалуй, и вся казацкая одежда. Кое-кто побогаче, носил еще кобеняки и кереи ( верхняя одежда наподобие бурки). Конечно, возвращаясь из походов с богатой добычей, каждый казак старался одеться поприличнее, но в скором времени вся добыча пропивалась и порой у запорожца не оставалось даже рубашки.
   Запорожское войско обычно состояло из пехоты, конницы и артиллерии. Как уже отмечалось, еще в конце 1590-х годов на Сечи находилось до 30 пушек (Лясота сообщал о тяжелых орудиях, то есть кулевринах , а не просто о фальконетах), позже их количество возросло до 100. Среди запорожцев были отменные канониры и артиллерия в их руках представляла собой достаточно грозную силу. Что касается конницы, то по свидетельствам современников, один польский кавалерист мог без труда справиться с 10 казаками, а 200 польских всадников обращали в бегство 2000 конных запорожцев. В этом нет преувеличения,так как поляки обучались искусству конного боя и фехтования с самого детства, а многие казаки лишь по прибытии на Сечь начинали подобное обучение. Известно, что запорожцы предпочитали сражаться в болотистых местах, у воды, там, где можно окопаться и использовать природный ландшафт. Казацкая пехота, действуя на равнине, в степи превосходно использовала рельеф местности, создавая укрепления против конницы. Каждый запорожец обязан был иметь при себе лопатку или мотыгу, с помощью которых вырывались окопы, служившие защитой от обстрела. Запорожская пехота бывала очень стойкой в бою, вела густой огонь по противнику из окопов, а, если противник останавливался в поле, то и сама переходила в наступление. Собственно говоря, каждый конный казак при необходимости превращался в пехотинца и наоборот.
   Основой тактики запорожцев являлся укрепленный лагерь ( табор), создававшийся из скованных между собой цепями возов. Возы устанавливались в несколько ( обычно от 2-х до 6) рядов своеобразным каре, внутри которого размещалась пехота и конница, а также артиллерия. Излюбленным приемом запорожцев являлось ведение подкопов под фортификационные сооружения противника, ночные вылазки, устройство засад. При осаде крепостей иногда применялись гуляй-городки. Успешно изучив тактику татар, обычно разделявшихся на многочисленные отряды, разлетавшиеся в разные стороны от основного места сбора (коша), казаки зачастую ухитрялись вычислить его местонахождение и наносили по нему удары. В боях против панцирной кавалерии первые ряды пехоты принимали удар противника на пики, упирая их в землю, в то время, когда задние ряды вели по кавалеристам непрерывный перекатный огонь из ружей. При этом одни шеренги стреляли, а другие перезаряжали оружие. Тактика запорожцев в последующем была усовершенствована и повсеместно применялась в войнах Богдана Хмельницкого и впоследствии, развиваясь и совершенствуясь.
   Какова была в середине 90-х годов ХVI века общая численность запорожских ( низовых) казаков не известно, так как официальная польская статистика данных об этом не содержит. Однако, исходя из того, что у Свирговского было примерно 1400, а у Ивана Подковы до 1000 казаков, у Самуила Зборовского примерно 2000, а Эрих Ляссота упоминает о 3000 ( хотя гетман Микошинский говорил ему, что всего запорожских казаков насчитывается 8-10 тыс.человек) общая их численность на Украйне в это время, видимо, составляла не менее 5000, но вряд ли могла превышать 8000. Наличие столь большой (и фактически не управляемой) массы вооруженных людей на южных границах Речи Посполитой становилось опасным и для самого государства.
   Находясь за пределами Речи Посполитой в низовьях Днепра, Запорожская Сечь фактически являлась самостоятельным полугосударственным образованием, однако в целом запорожцы вынуждены были признавать (может быть, даже формально) протекторат Короны и взаимодействовать с ее должностными лицами. В частности, Э.Лясота упоминает о наличии хороших деловых отношениях Запорожской Сечи с брацлавским воеводой, а некоторых особо отличившихся казацких старшин ( как например, Косинского) польский король даже награждал земельными наделами. Казаки свободно передвигались по всей территории Южной Руси, селились в городах, обзаводились своим хозяйством и никто им в этом не препятствовал. Конечно, после восстания С.Наливайко,. когда казацкий реестр был ликвидирован, а сами казаки были лишены льгот и привилегий, запорожцы также были поставлены вне закона и объявлены схизматами, однако даже в это время Запорожская Сечь продолжала формально находиться под юрисдикцией Речи Посполитой.
   В украинные города были направлены польские гарнизоны, а во все правительственные учреждения стали назначаться исключительно поляки. Брестская уния 1596 года еще более усугубила положение дел, так как православные церкви стали силой отниматься у духовенства и передаваться в аренду евреям, которым приходилось платить за разрешение покрестить ребенка, венчание и отправление других религиозных обрядов.
   Часть русской шляхты перешла в католическую веру и стала менять свои фамилии на польский манер, пытаясь доказать, что они потомственные поляки. Этих людей польское правительство оставляло в прежних должностях и предоставляло им права польской шляхты, а кто противился нововведениям и исповедовал православную веру, объявлялись схизматами ( раскольниками).
   Поражение народных восстаний под руководством Косинского и Наливайко существенно ослабило казачество и в какой-то мере запугало остальное население южнорусских украинных территорий, поэтому в течение нескольких последующих десятилетий народные выступления на них не отмечаются. Резко снижается и дипломатическая активность Запорожской Сечи. После поражения восстания под предводительством Наливайко часть казаков сложила оружие и возвратилась по домам, другие ушли на Запорожье, недоступное для коронных войск. Основное внимание запорожцев переключилось на местные проблемы: борьбу с татарами и организацию засад на днепровских переправах. Избранные гетманами Гнат Василевич (1596-1597 г) и Тихон Байбуза ( 1598 г) придерживались умеренной политики, стремясь удержать казаков от конфликтов как с Турцией, так и с Польшей. Казацкая дипломатия ограничивается сезонными договорами с татарами о разделе территории выпаса коней. ловли рыбы, промысле зверя и т.п. Гетманы большую часть времени уделяли укреплению боеспособности запорожского войска и повышению его организации.
   Однако такое положение продолжалось недолго. Мирные для Речи Посполитой дни закончились, с юга ей стали угрожать турки, с севера Швеция. Поляки снова вспомнили о казаках и Запорожское Войско вновь устремилось в военные походы. В 1600 году 4000 запорожцев во главе с Самойлом Кошкой ходили в поход на Молдавию и под Плоештами нанесли серьезное поражение туркам. В последующие два года Кошка с 2000 казаков в составе польских войск воевал в Ливонии, где в бою под Фелинном в 1602 году принял смерть от вражеской пули. Оставшись без своего вождя, казаки на обратном пути занялись грабежами и насилиями, опустошая территорию, по которой проходили. Об их бесчинствах у населения сохранились самые жуткие воспоминания. В 1604 году 12000 казаков отправились вместе с Лжедмитрием в поход на Москву, что составило более половины его войска, а позднее, при гетмане Олевченко по призыву короля Сигизмунда III к полякам присоединилось ( по свидетельству авторов "Iсторii украiнского вiйська") еще до 40 000 казаков, большая часть которых, однако, состояла из охотников (охочекомонных). Собственно запорожцы, общая численность которых вряд ли превышала 5000-8000 тысяч, действуя на стороне Лжедмитрия, сыграли решающую роль в сражении у Новгород-Северского, участвовали при взятии Смоленска, в составе войск великого коронного гетмана Жолкевского осаждали Москву.
  
   Глава вторая. Дипломатия гетмана Сагайдачного.
   Последние годы ХVI века и первые два десятилетия следующего столетия проходили в условиях тесного сотрудничества Запорожского Войска с Речью Посполитой и фактического отказа от дипломатических контактов с Турцией, Австрией, Венгрией, Валлахией и другими сопредельными с Польшей странами. Как уже отмечалось выше, запорожцы активно участвовали в военных действиях в Ливонии, совершали морские походы в Крым и Турцию, оказали существенную помощь Лжедмитрию I в его борьбе за московский трон, а позднее вместе с поляками осаждали Москву и разоряли прилегающие к ней территории. Участие запорожских казаков в походах против Швеции и Москвы, безусловно, изменило отношение к ним со стороны Польши в лучшую сторону, однако казацкий реестр восстановлен не был и фактически Запорожье представляло собой отдельное военное сообщество, не подчиняющееся Короне. Кроме того, после московского похода, в котором по некоторым данным участвовало до 40000 человек, именующих себя казаками, вся эта масса людей осталась, по сути, без применения и управления. Если учесть, что настоящие запорожцы среди них составляли едва ли 1/8 часть, то становится понятным, что по окончании похода вся эта разношерстная масса, в которую в том числе, входили и белорусы, и валахи, и русские, не могла не распасться на отдельные разбойничьи шайки, которые оказались предоставленными сами себе. Волна грабежей и насилий охватила и саму Южную Русь, и Литву, и Белоруссию. Все эти разбойники, именовавшие себя казаками, нападали на города, уничтожали села, вели себя, как на вражеской территории. Население, хотя и пыталось давать им отпор, но силы были слишком неравными. Несмотря на то, что Запорожская Сечь открещивалась как могла от этих своевольников, славы запорожцам у народа это не прибавило, а со стороны польского правительства к Запорожью стало ощущаться недоверие, так как не всегда было ясно, кто же именно совершал те или иные бесчинства - запорожцы или самозванные казаки.
   В том, что в это трудное для Речи Посполитой время запорожское войско не стало на путь разбоя и насилий и запорожцы не уронили своего рыцарского имиджа у населения литовско - польской Украйны, велика заслуга гетмана Петра Конашевича ( Кононовича) Сагайдачного, одного из самых ярких и талантливых казацких военачальников.
   О детских и юношеских годах будущего запорожского гетмана историкам известно не много. Нынешним исследователям, ссылающимся на "Историю руссов" автор не склонен доверять, поэтому приводит сведения о Сагайдачном, как они изложены в трудах дореволюционных историков и "Iсторii украiнського вIйська", вышедшей во Львове в 1936 году. Итак, родился он в с.Кульчицы, ныне Самборского р-на Львовской области, видимо, не позднее 1575 года ( хотя Википедия называет годом его рождения даже 1582 год). Выходец из мелкой православной шляхты, закончил Острожскую школу ( или академию) на Волыни, которая по тем временам считалась одной из лучших на Украине. По воспоминаниям современников, воинскому делу он обучался с малолетства, был хорошим наездником, легко переносил всякие тяготы и лишения, был смелым и отважным, а опасность встречал стойко и мужественно. Ему приписывается создание труда "Пояснение к унии", не дошедшее до наших дней.
   На Запорожье Сагайдачный появился, скорее всего, не позднее 1597-98 годов, так как уже в 1600 году участвовал в походе на Молдавию ( Д.И.Яворницкий полагал, что он оказался на Сечи около 1601 года в связи с какими-то семейными неприятностями), а год спустя уже участвовал в походе в Ливонию, то есть военную выучку проходил под руководством Самойла Кошки. По некоторым данным, Сагайдачный в 1605 году избирается кошевым атаманом и тогда же предпринимает поход на турецкую крепость Варну, окончившийся ее захватом (упоминание в "Истории руссов" о том, что уже в 1598 году он становится обозным запорожского войска и едва ли не гетманом, выглядит слишком уж неправдоподобным). На следующий год запорожцы под его предводительством совершают морской поход на Кафу ( Феодосию), известную как центр торговли невольниками. В этом походе ярко проявился полководческий талант казацкого предводителя. При подходе к Кафе половина войска высадилась на берег и в пешем порядке обошла город со стороны гор. Вторая половина казаков, оставшаяся на "чайках", в морском бою сожгла преградивший им путь турецкий флот. Затем, атаковав и с моря и суши Кафу, запорожцы практически стерли ее с лица земли, освободили массу христианских невольников и с триумфом возвратились домой.
   В походах поляков на Москву ( 1608-1612 годов ) Сагайдачный участия не принимал, (по крайней мере, никаких данных об этом не имеется) и о его деятельности в этот период можно лишь догадываться. В период между 1606 и 1610 годами он, по всей видимости, избирается кошевым атаманом, а затем и гетманом. Впоследствии Сагайдачный трижды и надолго лишался гетманской булавы: в 1610, затем в 1617 и. наконец, в 1620 году. Имеются смутные сведения о том, что в это время поляки интриговали против Сагайдачного, пытаясь навязать Сечи угодных им лидеров ( Кушку, Бородавку ) и посеять смуту в самом запорожском войске. Но поход Кушки на Аккерман окончился для него плачевно, он попал в плен к туркам и был ими казнен, а Бородавку Сагайдачный , позднее, накануне битвы при Хотине обвинил в самозванстве и привлек к войсковому суду, по приговору которого тот, как бунтовщик, был расстрелян. Таким образом, несмотря на происки врагов и недоброжелателей, авторитет Сагайдачного в казацкой среде только укреплялся. В 1614-1616 годах он предпринимает морские походы на Крым и Турцию, после которых в официальных документах впервые упоминается как запорожский гетман, хотя, по всей вероятности, гетманом он был избран еще в 1610 или 1612 году. С этого же времени Запорожская Сечь стала официально именоваться войском запорожским.
   Само слово "гетман" казаками было взято из старонемецкого языка и означает "главный, старший", то есть то же, что и современный "гауптман". В таком понимании оно известно в Чехии и Польше, а после создания при короле Стефане Батории первого реестрового полка, подчиненного непосредственно коронному гетману Юрию Язловецкому, стало употребляться для обозначения казацких военных вождей, руководивших походами запорожцами вне Сечи.
   Гетман Сагайдачный, в отличие от большинства своих предшественников, самое пристальное внимание уделял повышению авторитета запорожского войска, укреплению дисциплины, обучению запорожцев воинскому искусству, превращению казачьих полков в организованные боеспособные воинские формирования. Именно Сагайдачный создал ту самую запорожскую пехоту, которая могла соперничать с янычарами и не уступала знаменитой шведской пехоте. Если его предшественники обычно возглавляли в походах несколько тысяч запорожцев, то Сагайдачный в 1618 году в походе королевича Владислава на Москву командовал 20 тысячами конных казаков, а под Хотин прибыло 40 тысяч всадников, вооруженных огнестрельным оружием. Правда, привел их туда Яков Бородавка, так как сам Сагайдачный в тот момент находился в Варшаве, но заслуга в создании такого многочисленного войска, безусловно, его.
   Вопросы обучение войска, укрепления дисциплины постоянно находились в центре внимания гетмана. Любое проявление неподчинения, своевольства наказывалось им чрезвычайно строго, вплоть до смертной казни. Сам он не был склонен к пьянству и пьянство не поощрял, хотя в то время среди казаков пьяниц было много. Строгие требования предъявлялись и к зачислению в запорожский реестр. Надо иметь в виду, что в данном случае речь шла не о восстановлении прежнего реестрового казачества, а именно о создании реестра запорожцев. В соглашении Сагайдачного, заключенном с поляками в 1617 году, указано, что все мещане, в том числе, ремесленники, торговцы, трактирщики, могильники ( те, кто насыпал сторожевые курганы или "могилы") и т.п., которые в течение последних двух лет присоединились к запорожскому войску, исключаются из него, не имеют права именоваться казаками, и впредь в запорожцы приниматься не будут. Освобождался гетман и от нарушителей воинской дисциплины, всяких случайных людей, волею судьбы оказавшихся на Запорожье. В конечном итоге, в результате предпринятой им реорганизации к 1619 году в реестре запорожского войска числилось всего 10 600 казаков. По договору с Речью Посполитой, они должны были получать некоторое жалованье. Как полагают историки, именно Сагайдачный первым из гетманов ввел на Сечи муштру и периодические смотры войска. Он также позаботился о том, чтобы каждый казак имел собственного коня и ружье (самопал) вместо прежних луков.
   В результате произведенных преобразований примерно 40 000 человек, ранее именовавших себя казаками, в реестр запорожского войска не попали и вынуждены были возвратиться к своим прежним занятиям. Однако, Сагайдачный не выпускал их из поля зрения и в случае необходимости " призывал из запаса". Первый такой " призыв" он произвел еще в 1618 году, когда королевич Владислав, претендовавший на московский трон еще с 1612 года, двинулся в новый поход на Москву.
   Как лично Сагайдачный относился к этому походу, сказать трудно. Однако можно предполагать, что без особого энтузиазма, так как в это время он вел переговоры с французским послом Марконетом о создании союза христианских государств против турков, которые угрожали, в первую очередь, границам Речи Посполитой. Видимо вхождение в этот союз и России было наиважнейшим условием, следовательно, к противостоянию с Москвой у гетмана никаких оснований не было. Тем не менее, с учетом его отношений с польским правительством, Сагайдачный, являясь подданным Польши, отказать королю принять участие в походе на Москву не мог, и уже к началу лета, как только высохли степные дороги, двинулся во главе 20 000 казаков от Путивля в направлении Ливен и Ельца. Поляки во главе с Владиславом и коронным гетманом Ходкевичем должны были наступать севернее через Вязьму. Соединение обоих войск предполагалось под Москвой в районе Тушино.
   При штурме Ливен местный воевода попал в плен и город удалось взять без особого труда. Елец - более укрепленная крепость сопротивлялся дольше, однако казаки вначале осадили его, а затем в ходе штурма, продолжавшегося несколько часов, захватили город, уничтожив практически всех его защитников. Тут же было захвачено и татарское посольство, возвращавшееся от царя в Крым с богатыми подарками для хана. Следующий укрепленный город Михайлов с ходу взять не удалось, и Сагайдачный вынужден был перейти к его правильной осаде. Расположив свои войска в прилегающих слободах, и произведя необходимые фортификационные работы, казаки с трех сторон начали штурм укреплений, однако защитники оказали достойное сопротивление. Местами даже завязывалась рукопашная борьба с применением копий и ножей. О накале боя свидетельствуют потери казаков - примерно тысяча человек, однако овладеть городом им так и не удалось. Не сумев захватить Михайлов, Сагайдачный не стал терять времени зря и двинулся на Зарайск, однако и здесь попытка взять город приступом не удалась. Видимо, это не особенно беспокоило гетмана и, понимая, что конные казаки не городоимцы, он применил тактику татар, более подходящую для конного войска. Не доходя Каширы, казацкое войско разделилось на множество небольших отрядов, которые стали опустошать окрестности Оки, наводя ужас на местных жителей. Получив в середине сентября сведения о том, что поляки уже близко, Сагайдачный двинулся на Коломну, в районе которой форсировал Оку и вскоре соединился с армией Владислава ( около 10 000 человек) вблизи знаменитого Тушино. Московский летописец сообщает, что москвичи пытались не допустить соединения казаков с королевичем, но на них напал такой страх, что они пропустили войско гетмана к Тушино без боя. По правде говоря, и винить их за это трудно, так как в памяти многих русских людей были свежи воспоминания о предыдущем участии украинских казаков в походах Лжедмитрия и восстании Болотникова. Кроме того, ужас горожан увеличила и комета, которая в эти дни стояла над Москвой.
   Прибытие сильного запорожского войска воодушевило поляков. Королевич Владислав с большим почетом встретил казацких послов во главе с Михаилом Дорошенко, которые передали ему захваченные трофеи, а сам в свою очередь вручил послам новую хоругвь и гетманскую булаву для Сагайдачного, подтвердив тем самым официально его гетманское достоинство. В конце сентября казаки попытались с ходу ворваться в Москву, но встретились с царской гвардией во главе с воеводой Бутурлиным. При этом сам Сагайдачный схватился с воеводой в рукопашную и даже ударом булавы свалил его с коня, но казаки, понеся потери, вынуждены были отступить.
   Генеральный штурм столицы был назначен на 1 октября, однако запорожцы не принимали в нем участия, находясь в резерве. В случае взрыва Арбатских ворот петардами в их задачу входило ворваться на улицы Москвы и захватить город. Этому плану не суждено было осуществиться, так как стрельцы во главе со стольником Никитой Годуновым (487 человек) отразили натиск польских частей под командованием шляхтича Новодворского, которые потеряли в этой схватке 130 человек. Попытка штурма Тверских ворот также не увенчалась успехом и, убедившись, что Москву им захватить не удастся ввиду стойкости духа ее защитников, а также в преддверии надвигающейся зимы, Владислав предпочел вступить в переговоры. В результате этих переговоров было заключено Деулинское перемирие сроком на четырнадцать с половиной лет, по условиям которого к Польше отходили захваченные ею Смоленск, Новгород- Северский и черниговские земли. Другими словами, московский поход Владислава вряд ли можно назвать удачным, поскольку он не достиг поставленных целей и реальных территориальных приобретений поляки не получили. Героизм же защитников Москвы наглядно показал польским панам, что попытки захватить столицу русского государства обречены на провал, поэтому в дальнейшем они больше и не предпринимались. Что касается Сагайдачного, то по дороге назад он захватил Калугу и его отряды бесчинствовали по всей окрестности, что подтолкнуло царское правительство на скорейшее заключение перемирия с поляками.
   Несмотря на неудачу московского похода и его негативные последствия для Польши, осложнившиеся ведущейся войной с Турцией и назревающим столкновением со Швецией, авторитет лично Сагайдачного и всего запорожского войска возрос необычайно. Если до похода он в глазах польского правительства являлся просто кошевым атаманом, то вручение ему гетманской булавы поставило его в один ряд с коронным и польным гетманом королевства - высшими военными должностными лицами Речи Посполитой. С этого времени он был официально признан гетманом Войска Запорожского, входящего в состав вооруженных сил польско-литовского государства. Королевич Владислав ( будущий король Владислав 1V) в этом походе мог по достоинству оценить воинское искусство как самого гетмана, так и всего запорожского войска. Его отец польский король Сигизмунд III, вынужден был ликвидировать последствия баниций, которым казаки были подвергнуты после восстания Наливайко, возвратить им Терехтемиров,как гетманскую ставку, свой суд и разрешение селиться в городах. Казакам, внесенным в запорожский реестр, даже стало регулярно выплачиваться небольшое денежное содержание. Важнейшим результатом деятельности Сагайдачного стало возобновление церковной православной иерархии, уничтоженной было унией. В результате иерусалимский патриарх Феофан в 1620 году посвятил в киевские митрополиты Иова Борецкого, а нескольких священников возвел в сан епископов. Несмотря на присущий ему религиозный фанатизм, Сигизмунд 111 согласился с этими уступками православной церкви, да и влияние самой унии в южнорусских землях в это время стало ощущаться заметно слабее. После возобновления церковной православной иерархии Сагайдачный активно включился в восстановление заброшенных церквей и монастырей и занялся строительством новых. По его почину в Киеве был сооружен Братский монастырь, главным ктитором которого стал он сам, а все запорожское войско вошло в число "братчиков". Тем самым запорожцы на всю Речь Посполитую провозгласили, что они являются вооруженными защитниками православия. Польским панам с таким положением дел волей-неволей приходилось считаться, не только из-за авторитета Сагайдачного, но и из-за нависшей над республикой смертельной угрозы со стороны Турции - в 1620 году турки нанесли ей страшное поражение под Цецорой. Правда, в какой то мере сами запорожцы и спровоцировали эту войну, так как "выписчики" ( то есть не вошедшие в реестр казаки) избрали себе гетманом Якова Бородавку и под его руководством совершили набег на Варну и Стамбул.
   С другой стороны, сам Сагайдачный понимал, что открытая конфронтация с польским правительством, попытка поднять восстание, как это предлагали некоторые "горячие головы" в его окружении, и отделиться от Польши, ни к чему хорошему привести не могли. У казаков для этого не было достаточных сил, а угнетение народных масс не достигло еще той степени, чтобы толкнуть их на народную войну. В случае поражения восстания последствия были бы намного серьезнее, чем в 90-годах ХУ1 века. Проводя же свою последовательную политику лояльности к Республике и военного сотрудничества с ней, можно было достигнуть значительно лучших результатов. Эта тонкая дипломатия не являлась предательством интересов казаков и русского населения, наоборот, за свои услуги Польше Сагайдачный добивался той или иной пользы для войска и Украйны, как об этом отмечалось выше. Конечно, как трезвый политик и умелый военачальник, гетман осознавал, что война является основным условием существования запорожского войска, без которого оно не может себя содержать, и с этой целью принимал все меры для того, чтобы направить казацкие массы на борьбу с турками и татарами. Без флота эта борьба не могла быть успешной, поэтому он увеличил число казацких "чаек" до 300. Морские походы казаков приносили им и добычу и славу, и, кроме того, сдерживали устремления выступить против Польши. Напротив, казаки охотно приходили на помощь полякам при необходимости, как это было и в московском походе.
   В 1620 году Речь Посполитая после небольшой передышки вновь вступила в войну с Турцией. Коронный гетман Жолкевский выступил против турок в Молдавию, где в битве под Цецорой его войска были разгромлены, а сам он погиб. Сигизмунд 111 , опасаясь нового поражения в продолжающейся войне, обратился к к запорожцам с просьбой оказать ему военную помощь. Гетманом в 1619 году был избран Яков Бородавка, который надеясь, в случае успеха, увеличить казачий реестр и добиться от короля новых привилегий, охотно откликнулся на эту просьбу. В июне 1621 года в урочище Сухая Диброва возле Белой Церкви прошла большая казацкая рада, на которой было решено направить на помощь полякам 40 000 казаков при условии признания прав казачества и православных, расширения реестра и вывода польских войск с русских земель. Хотя обещания короля были достаточно расплывчаты, Сагайдачный решил истолковать их как согласие и энергично взялся за подготовку похода против турок.
   В результате гетман Бородавка привел под Хотин над Днестром 41 520 всадников. Все казаки были на конях, вооружены самопалами, артиллерия состояла из 22 пушек. Есть также мнение ( Мирон Костин), что казаков было под Хотином всего 20 000.
  
   Сам Сагайдачный в то время находился в Варшаве, где на переговорах с поляками добился того, что правительство Речи Посполитой дало согласие удовлетворить требования казаков:
  упразднить должность старшего над казаками от польского правительства;
  признавать власть избранного на казацком совете гетмана над всей Малой Русью;
  упразднить постановления сейма относительно ограничения вольностей и прав казачества;
  предоставить населению Малой Руси свободу вероисповедания.
  православная иерархия (митрополит, епископы), освященная патриархом и признанная правительством, не должна испытывать гонения от власти Речи Посполитой.
   Это был значительный успех, который некоторые особо увлекающиеся украинские исследователи расценивают даже, как фактическое признание автономной казацкой республика в Южной Руси во главе с избранным гетманом.
   Возвратясь из Варшавы под Хотин, Сагайдачный, в результате интриги добился смещения Бородавки с должности и его казни. Начавшаяся вскоре битва отличалась упорством и яростью с обеих сторон. Поляки во главе с гетманом Ходкевичем ( всего около 30 тысяч человек) показывали чудеса храбрости, сражаясь в открытом поле, а запорожцы, укрывшись в укрепленном таборе , выдерживали огонь турецкой артиллерии и натиск янычар, одновременно подводя подкопы под самые турецкие шатры и делая вылазки. При этом им удавалось не только захватить трофеи, но и пленных. Современники отмечают, что казаки сражались отважно, демонстрируя полное презрение к смерти. Хотинская кампания надолго осталась в памяти поляков, заставив их уважать воинское искусство и стойкость запорожцев в бою. Со своей стороны и казаки имели возможность убедиться в отваге польских воинов, которые не уступали им мужеством и стойкостью.
   Сражение под Хотином продолжалось 39 суток, "ни наш, ни враг не одолел" и стороны сели за стол переговоров. Турки обязались удерживать татар от набегов на польские владения, но и поляки со своей стороны обещали, что запорожцы прекратят походы на Черное море.
   Такая позиция Польши по существу являлась предательством интересов своих союзников, тем более, что тяжело раненый в руку гетман Сагайдачный в переговорах не участвовал.
   Как часто бывало и прежде, польское правительство забыло также свои обещания о вознаграждении казаков за оказанную ими помощь. Когда, оправившись от ранения, Сагайдачный обратился королю с просьбой увеличить денежное содержание казакам до 100 000 злотых ежегодно, что позволило бы содержать реестр в 20 000 человек, ему в этом было отказано. Более того, даже сам запорожский реестр был сокращен до 3 тысяч. Чтобы решить проблему с теми, кто не попал в реестр (не менее 30 000 человек) гетман предлагал разрешить казакам служить за границей в качестве волонтеров. В то время шла 30-летняя война и от всех противоборствующих сторон было достаточно приглашений к казакам принять участие в этих военных действиях. Король отказал и в этом, хотя часть казаков все же стала наниматься на службу к иноземным государям. Не было принято и предложение Сагайдачного о размещении запорожского войска в специально отведенных для этого городах, а также и ряд других. Долго шли переговоры и об оплате за участие в битве при Хотине, поляки с большим трудом согласились выплатить содержание лишь части казаков, участвовавших в битве при Хотине ( тем, что вошел в состав запорожского реестра). Тяжело болевший после ранения гетман не скрывал разочарования в своей политике по отношению к Республике и недовольства вероломством и двуличностью польского правительства. Незадолго до своей кончины он даже обратился к русскому царю с просьбой принять запорожское войско под свою руку, но последовавшая вскоре смерть гетмана не позволила развить эту тему. Однако известно, что еще в 1620 году им был послан в Москву атаман Петр Одинец с товарищами, и это посольство передало желание казаков, чтобы "государь пожаловал нас как своих холопей". Умер Сагайдачный в 1622 г в Киеве и похоронен в церкви возведенного им Братского монастыря.
   Глава третья. Дипломатия гетмана реестровых казаков Михаила Дорошенко.
   Смерть гетмана Сагайдачного явилась переломным моментом во взаимоотношениях Запорожской Сечи с Речью Посполитой, которые в начале ХVII века складывались достаточно благоприятно для обеих сторон.
   Прежде всего, казаки и не подумали отказаться от походов против татар и турок, заявляя, что они на этот счет ни с кем никаких договоров не заключали. С другой стороны те, кто не попал в запорожский реестр, также не собирались возвращаться к мирной жизни и отказаться от принадлежности к казачеству. Обещанных денег, даже укороченному реестру, выплачено не было, а частая смена запорожских гетманов ( Олифер Голуб 1622-23 годы, Михаил Дорошенко- 1623 год, Каленик Андриевич- 1624 год, вновь Дорошенко, за ним Пирский и, наконец, Марко Жмайло- 1625 год) только добавляла неразберихи и дезорганизации, тем более, что гетманы представляли то интересы запорожцев, то своевольных казаков ( " выписчиков"), в зависимости от того, чья партия побеждала. Войско нуждалось в пропитании и единственным выходом для казаков стало совершение новых походов против Крыма и турок, что последними, естественно, расцениваться как нарушение соглашений, достигнутых после сражения под Хотином. Эмиссары польского правительства , посланные на Сечь, пытались убедить запорожцев прекратить нарушать соглашение с турками и татарами, но те отвечали, что его заключили король с султаном, а не они. Ситуация особенно накалилась, когда польское правительство усилило контингент постоянно находившихся в Приднепровье в распоряжении польного гетмана коронного Станислава Конецпольского дополнительными хоругвями, доведя его численность до 33 тысяч. Запорожское войско к тому времени насчитывало около 30 000 человек, но часть казаков ушла на море, другие разместились по городам, в частности, только в Каневе и Черкассах их насчитывалось в общей сложности до 5000 тысяч. Вступление хоругвей Конецпольского в Придепровье Запорожская Сечь расценила, как фактическое объявление войны. С целью быстрейшего соединения с казаками, разместившимися по городам, гетман Марко Жмайло принял решение пойти навстречу полякам, которые стали лагерем в десяти верстах ниже Крылева. По ту же сторону Днепра у реки Цыбульник расположился и казацкий лагерь, к которому со всех сторон стекались как простые крестьяне и мещане, так и запорожские казаки. Силы противоборствующих сторон, по- видимому, были примерно равны.
   Однако, когда 26 октября польские войска открыли по казацким позициям огонь из пушек, и сумели отбить атаку запорожской пехоты и конницы, Жмайло вынужден был отойти южнее. Используя темное время суток, казаки отступили к урочищу Медвежьи Лозы возле Курукового озера ( вблизи современного Кременчуга). Здесь они укрепили старое городище, насыпали три ряда шанцев по пути движения поляков и приготовились к битве. Новая позиция оказалась значительно выгоднее прежней. В результате ожесточенного штурма Конецпольский завладел этими шанцами, однако, когда 12 ноября поляки попытались захватить казацкий лагерь, им это не удалось. Запорожцы встретили их настолько интенсивным и густым огнем, что, потеряв значительную часть конницы, Конецпольский приказал прекратить атаку. После следующей неудачной попытки штурма, польный гетман коронный решился на переговоры с казаками. Собственно говоря, другого выхода у него и не оставалось, так как его войска понесли серьезные потери и у поляков кончался провиант, а в степи продовольствия взять было неоткуда, тем более, что уже надвигалась зима. Запорожцы также потеряли примерно 8 000 человек, свергли Жмайла, избрали вместо него Михаила Дорошенко и вынуждены были согласиться на заключение мира. По условиям достигнутого соглашения вводился казацкий реестр численностью 6000 человек, входящие в него казаки являлись составной частью вооруженных сил Речи Посполитой и старшего над ними должен был утверждать великий коронный гетман. Казаки обязаны были также прекратить самовольные набеги на татар и турок, то есть выполнять достигнутое ранее соглашение между Турцией и Польшей.
   Куруковская война самым существенным образом изменила организацию казацкого войска: казаки согласились на 6-тысячный реестр, что фактически означало включение их в состав вооруженных сил Польши и низведение к роли обыкновенной милиции. Именно этого польское правительство и добивалось все предыдущие годы, но политика Сагайдачного сберегала войско от включения в правительственный реестр. Несмотря на то, что казаки, числившиеся в запорожском реестре, и ранее получали денежное содержание от поляков, они все же сохраняли свою независимость. После Куруковской войны все изменилось. Реестровым казакам для несения службы были определены города Чигирин, Черкассы, Канев, Корсунь, Белая Церковь, Переяславль и они по существу превратились в городовых казаков. На самом Запорожье должно было находиться не более 1000 человек, командированных ото всех полков. Никто другой, помимо тех, кто был вписан в реестр, не имел права называться казаком. Тем самым, поляки с одной стороны предприняли попытку ликвидировать Запорожскую Сечь, как источник вольнодумства и мятежей, а с другой превратили часть вчерашних вольных запорожцев в своих слуг и охранников.
   После Курукова гетманом был утвержден упоминавшийся уже Михаил Дорошенко, пользовавшийся большим авторитетом казак из школы Сагайдачного, ранее уже дважды занимавший этот пост. Главная задача, стоявшая перед вновь избранным гетманом, заключалась в составлении реестра, так как из 30-40 тысяч необходимо было выбрать только 6000 человек. Дорошенко в этой ситуации поступил также, как в свое время Сагайдачный: в реестр включались только степенные, заслуженные казаки, имевшие свои земли, ведущие оседлый образ жизни и не склонные к проявлению своеволия. Эти казаки лучше других понимали, что военное противостояние с Короной только вредит земледелию и хлебопашеству, то есть причиняет убытки, прежде всего, им самим, поэтому предпочитали не ссориться с польским правительством, а мирным путем отстаивать свои права перед властями. Они и стали опорой гетманской власти на южных рубежах Речи Посполитой. Таким образом, было сформировано шесть казацких полков во главе со своими полковниками и старшиной. Дорошенко на протяжении своего гетманства стремился усовершенствовать организацию казацкого войска. Его переписка с правительством касается увеличения денежного содержания, улучшения бытовых условий для полков, увеличения поставок сукна и других вопросов снабжения войска. Уделял он внимание также и заботе о семьях погибших казаков, настаивая на ограничении их притеснений со стороны правительственных чиновников. Одновременно, Дорошенко стремился восстановить дисциплину и порядок в войске, решительно выступал протии проявлений неподчинения и своеволия.
   В тех конкретных социально-политических условиях политика гетмана Дорошенко была единственно возможной и отвечала как интересам властей, так и реестровых казаков. Путь конфронтации, вооруженной борьбы за свои права мог привести только к полному уничтожению казачества, как социального явления. Однако проблема заключалась в том, как быть тем, кто оказался выписанным из реестра, а точнее, не вошедшим в него. Таких казаков насчитывалось не менее двадцати тысяч и далеко не все из них были бунтарями, проходимцами и авантюристами. В их числе оказалось немало степенных, порядочных людей, продолжительное время служивших в войске, имевших свои заслуги перед товариществом. Они ничем не уступали реестровым казакам, однако волею судьбы оказались предоставленными самим себе. Те, кто не вошел в реестр, не имели права именоваться казаками, им не разрешалось создавать свои вооруженные формирования, выбирать старшину. В принципе им даже не разрешалось проживать в городах, где были расквартированы казацкие полки. Кому повезло, могли быть зачислены в надворные казацкие хоругви крупных польских магнатов, но таких удачливых было не много. Для большинства же оставалось два пути- либо сложить оружие и возвратиться к своим панам, от которых они сбежали, либо уйти на Запорожье и искать себе добычу и пропитание в степи. Часть из них действительно разошлись по домам, но большинство выбрало второй путь и ушло на Низ заниматься вольным промыслом. Естественно, тот небольшой гарнизон реестровых казаков, который нес постоянную службу на Сечи, не имел возможности препятствовать им в этом, да, по-видимому, у реестровиков и не было особого желания ссориться со своими бывшими соратниками. Таким образом, в течение короткого времени во второй половине 20-х годов ХVII века Запорожская Сечь опять восстановила свое значение, как центр казачьего сообщества. У вновь прибывших не было недостатка ни в талантливых руководителях, ни в людском материале, из которого создавались новые вооруженные формирования. В короткое время Запорожье стало и центром формирования национального мировоззрения, так как запорожцам, в отличие от реестровиков, незачем было скрывать свое подлинное отношение к польским властям. Основным желанием запорожских казаков являлась ликвидация реестра и предоставление всем казакам равных прав и привилегий. Кроме того, по их мнению, центр организации всего казачества должен был находиться в Запорожье. По существу Запорожская Сечь и стала в это время колыбелью того этноса, из которого позднее вышел украинский народ.
   О том, что происходит на Низу, гетман Дорошенко был прекрасно осведомлен и поэтому, чтобы не допустить новых конфликтов запорожцев с Польшей, сосредоточил свои усилия на отвлечение их на борьбу с татарами. Этим устремлениям гетмана способствовала и изменившаяся военно-политическая обстановка на границах Речи Посполитой: татары сами первыми нарушили и без того нестойкий мир. В начале 1626 года многотысячная татарская орда вышла из Перекопа и хлынула на Приднепровье. Для отражения этого набега понадобилось взаимодействие всех вооруженных силРечи Посполитой, находившихся в то время на южных рубежах Республики. Дорошенко по приказу польского правительства также выступил против татар, но в Прилуках к нему прибыли послы от хана, напомнив, что между ними и казаками сейчас мир, скрепленный присягой. Дорошенко вынужден был возвратиться назад, но когда татары подошли к Белой Церкви и стали непосредственно угрожать Киеву, все же соединился с поляками. В середине октября польские войска вместе со всеми реестровыми казаками во главе с гетманом Дорошенко в битве при Белой Церкви наголову разгромили орду. Татары потеряли убитыми примерно 10 000 человек и вынуждены были ни с чем возвратиться в Крым. В этом сражении казаки проявили себя с самой лучшей стороны. Дорошенко лично участвовал в бою и копьем убил нескольких татар. Однако уже в следующем году, когда король приказал гетману выступить против шведов, казаки собрались на раду и отказались выполнить это требование пока реестр не будет увеличен до 10 000 человек. Подобная изменчивость поведения реестровых казаков, не говоря уже о запорожцах, раздражала польское правительство, а у многих польских магнатов вызывало желание вообще покончить с казачеством. Но более трезвые умы понимали, что это и бесполезно и невозможно. Известный польский публицист того времени Пальчовский даже издал книгу о казаках "Уничтожить их или нет?", в которой высказал мысль о том, что для полного уничтожения казачества понадобится не менее 200 лет и, кроме того, это ни к чему хорошему не приведет, так как вместо казаков непосредственными соседями поляков станут татары и турки.
   Непрекращающиеся татарские набеги развязали руки, как Дорошенко, так и запорожским казакам, и позволили уже с согласия ( или при молчаливом попустительстве) властей Речи Посполитой предпринимать адекватные меры. Узнав в 1627 году, что турки сооружают в нижнем течении Днепра укрепленные замки, Дорошенко весной следующего года вместе с реестровиками прибыл на Запорожье и, пополнив там свои войска, двинулся оттуда к Аслан-городку. Осадив и взяв приступом замок, казаки уничтожили возводившиеся укрепления и с богатой добычей возвратились назад. Этот успех окрылил гетмана Дорошенко, и он стал готовиться к вторжению на территорию самого Крыма. Замысел гетмана был дерзким, так как прежде запорожцы только дважды штурмовали Перекоп: в 1606 году, когда хитростью им удалось захватить и уничтожить перекопские укрепления, а также в 1619 году во главе с Сагайдачным, когда Перекоп был захвачен вновь и освобождено большое количество невольников. Замысел же Дорошенко заключался не только в совершении обыкновенного набега на татарские улусы, но и в намерении пройтись "огнем и мечом" по всему крымскому краю. На первый взгляд эта затея казалась неосуществимым, однако гетман исходил из реальной политической ситуации, сложившейся в то время в татарском государстве. Там шла настоящая война между двумя враждующими группировками, и лидер одной из них хан Шагин- Гирей сам пригласил запорожцев себе на помощь. В том же 1628 году Дорошенко с казаками беспрепятственно перешел Перекоп и направился вглубь полуострова, где встретился с войсками враждебного им хана Девлет-Гирея, противника Шагин - Гирея.. В результате непрекращающихся боев под охраной передвижного табора казаки за шесть дней дошли до Бахчисарая, тогдашней столицы Крымского ханства. В последнем решительном сражении у стен города казаки уничтожили войска противника, но славный гетман Дорошенко, лично водивший их в бой, пал смертью храбрых от вражеской пули. Самому хану удалось убежать в Кафу, куда запорожцы последовали за ним, но покончить с ним не смогли и с богатой добычей и славой возвратились на Сечь.
   Вновь избранный гетман Григорий Савич Черный ( 1628-1630 годы) был ставленником реестровых казаков и продолжил политику своего предшественника. Сохраняя хорошие отношения с польскими властями, он сосредоточился на борьбе с татарами и осенью вновь попытался вторгнуться в Крым. Однако сил у него оказалось недостаточно, а победивший в междоусобной борьбе новый крымский хан Девлет- Гирей встретил казаков у Перекопа, где и нанес им серьезное поражение. Весной 1629 года в поход на Перекоп двинулось уже все войско численность в 23 тысячи человек. Возглавили поход наказные гетманы Тарас Федорович (Трясило) и Чернята (Чарнота). Однако Перекоп к тому времени был укреплен и оснащен мощной артиллерией, поэтому штурм его не удался. При отступлении казаки потеряли порядка 5000 человек убитыми, но многие умерли от полученных ран, болезней и отсутствия воды. После окончания этого неудачного похода запорожцы больше попыток штурмом взять Перекоп не предпринимали.
  
   Глава четвертая. Ординация 1638 года.
   Несмотря на значительное ограничение казацких прав и привилегий введением реестра, даже реестровые казаки, как это видно из предыдущей главы, все же сохранили за собой право самостоятельно определять свою политику в международно-правовых отношениях. Мы видим, что они самостоятельно заключают мирный договор с Крымским ханством и по требованию татарских послов даже отказываются выступать против крымцев, вторгнувшихся в пределы Речи Посполитой. По приглашению хана Шагин-Гирея и реестровики, и запорожцы вступают с ним в союз с целью помочь ему овладеть ханским троном. Гетман реестровиков Григорий Черный, а затем и запорожцы во главе с Тарасом Федоровичем и Чарнотой, предпринимают попытку взять штурмом Перекоп, ни мало не заботясь о том, как эти их действия расценит польское правительство. Хотя на первый взгляд такая самостоятельность казаков вызывает удивление, на самом деле все объясняется довольно просто- они поступали также, как привыкли поступать на протяжении последних пятидесяти лет. Запорожская Сечь всегда рассматривала себя, как самостоятельный субъект международного права, сам принимающий решение, с кем ему дружить, а с кем нет, с кем вступать в союз, а с кем воевать. И один только факт того, что теперь был создан казацкий реестр, в принципе ничего не менял. На практике получалось, что реестровики и запорожцы на первых порах постоянно действовали совместно и разница между ними заключалась лишь в том, что казаки, входящие в реестр, получали жалованье от Короны, а запорожцы содержали себя самостоятельно.
   Однако такое тесное взаимодействие Запорожья с реестровыми казаками длилось недолго. После смерти гетмана Сагайдачного и гибели гетмана Дорошенко внутриполитическая ситуации на украинных территориях резко обострилась. К началу 20-х годов подавляющее большинство русской шляхты изменило вере своих отцов, приняло католичество и примкнуло к унии. Православие стало открыто именоваться "холопьей" верой и православных верующих иначе как "схизматами" поляки не называли. Польские паны, несколько присмиревшие при Сагайдачном, вновь стали повсеместно притеснять коренное русское население, пытаясь под любым предлогом отнять у крестьян их наделы и превратить их в своих рабов. Увеличился приток шляхты в южнорусские земли из великопольских территорий, а вместе с тем усилился помещичий гнет в отношении дотоле в целом лично свободных крестьян.
   Значительные изменения произошли и в казацкой среде. Введение реестра и превращение части запорожцев в городовых казаков расслоило казацкую массу. Став не более чем простым орудием в руках польских властей, реестровые казаки постепенно утратили свободу действий и превратились в обыкновенных панских охранников, наймитов. Они потеряли не только возможность действовать самостоятельно, но с течением времени утратили связь и с основным казацким обществом, сконцентрированным на Сечи. Авторитет реестровиков, как защитников отчизны, в глазах народных масс неуклонно снижался, в то время как походы запорожцев на Крым и в Турцию увеличивали славу запорожского войска и создавали рыцарский ореол вокруг тех казаков, которые прежде были выписаны из реестра или не попали в него. Морские походы приносили, что немаловажно, большую добычу, которая также оседала на Запорожье. Не случайно к концу 20-х годов Запорожская Сечь вновь, как и в начале века, стала тем притягательным центром, к которому стремились все казаки, в том числе и часть реестровиков. Возрастание роли Запорожья объективно не устраивало и гетманское окружение, и польское правительство, опасавшееся укрепления роли низовиков. С целью усиления военного присутствия в Южной Руси польское правительство в 1630 году приняло решение разместить в Киевском округе дополнительные войска. В связи с этим в народе прошел слух, инспирированный, как многие считали, архимандритом киево-печерским Петром Могилой, что эти войска идут для истребления веры православной и самих казаков. Возникли волнения и казацкой среде, запорожцы обвинили гетмана реестровиков Григория Черного в предательстве и убили его, что положило начало серии новых казацких войн. Тому, что к этой провокации был причастен Петр Могила вполне можно верить, поскольку даже став митрополитом, он не скрывал своего негативного отношения к казакам, называя их не иначе , как реблезиантами или бунтовщиками. Не следует забывать также, что он состоял в родстве с матерью Иеремии Вишневецкого ( из рода валашских Могил), известного своей ненавистью к схизматам.
  .
   Следует ли удивляться, что убийство гетмана Черного было расценено польским правительством, как начало мятежа запорожских казаков и на его подавление в очередной раз выступил польный гетман коронный Станислав Конецпольский ( после гибели Жолкевского великий коронный гетман не назначался более десяти лет). Часть казаков укрепилась в Переяславле, который вскоре был осажден польскими войсками. На помощь осажденным вновь избранный запорожский гетман Тарас Федорович ( Трясило) привел по одним сведениям 20 000, по другим - 30 000 казаков. После короткого сражения под Корсунем запорожцы двинулись к Переяславлю. Укрепившись в стане между реками Трубежом и Альтой, запорожские казаки не только успешно оборонялись от поляков, но и сами совершали вылазки в польский лагерь. В ходе одной из таких ночных вылазок в середине мая, в то время, когда поляки отмечали свой праздник панське-цяло (праздник тела господня, известный в православном календаре, как день всех святых), не приняв мер предосторожности, запорожцы скрытно подобрались к их лагерю и на рассвете с двух сторон ворвались в него, учинив там кровавую резню. Этой ночью, вошедшей в историю как Тарасова ночь, погибло свыше только 300 знатных шляхтичей, множество простых жолнеров утонуло в реке, были захвачены вся артиллерия и обоз Конецпольского. Положение поляков осложнялось еще и тем, что в окрестностях Переяславля начались выступления крестьян и мещан, на помощь которым Тарас направил несколько запорожских полков. Гнев восставших обрушился в основном на евреев, которых уничтожали тысячами без всякой пощады. Пожар народной войны грозил охватить все южнорусские территории.
   Все это вынудило Конецпольского спустя три недели после начала военных действий сесть за стол переговоров. По их результатам было достигнуто так называемое переяславское соглашение, предусматривавшее увеличение казацкого реестра до 8000 человек, причем этим должна заниматься специальная комиссия из числа как реестровиков, так и запорожцев. Поляки потребовали также выдачи Тараса Трясило, но он, не согласившись с условиями мира, ушел со своими сторонниками на Запорожье. Несмотря на фактическую победу в этой войне запорожцев, результатами ее воспользовались реестровики, значительная часть которых воевала в войске Конецпольского на стороне поляков. Не исключено, что, благодаря именно этой части реестровиков, возглавляемых Караимовичем, Барабашом, Пештой, Зацвиллиховским и др., простым казакам так и не удалось воспользоваться плодами одержанной победы.
   Как бы то ни было, но результатами этого восстания запорожцев и народных масс воспользовалась верхушка казацкого реестра, влияние и авторитет которой значительно усилился, как у поляков, так и в казацкой среде.
   Избранный после Тараса гетман Иван Кулага - Петражицкий 1631-32 гг), ставленник реестровиков, всю свою деятельность направил на восстановление хороших отношений с Польшей и приобретением для войска тех или иных материальных благ от правительства. Давний друг и соратник Михаила Дорошенко, Кулага не только проводил его политику в отношениях с Речью Посполитой, но внес в польский сейм предложение, чтобы казаки также наравне со шляхтой имели голос при выборе короля. Если бы это предложение было принято, то роль войска, безусловно, усилилась бы, однако оно было отвергнуто. В этой политической неудаче казаки обвинили гетмана, он был свергнут и убит. Смерть Кулаги не привела к ухудшению отношений с поляками, наоборот, новый гетман Иван (Тимофей) Орендаренко ( 1633 г) оказал полякам очень важную военную услугу.
   Дело в том, что в 1632 году умер король Сигизмунд 111 и сейм должен был выбирать его преемника, что у поляков обычно занимало достаточно длительное время. Воспользовавшись бескоролевьем, московский царь Михаил Федорович направил воевод Михаила Шеина и Артемия Измайлова для захвата Смоленска, который по Деулинским соглашениям оставался за Польшей. 5 декабря 1632 года 32- тысячное русское войско подошло к стенам города и, разгромив 8 -тысячный отряд смоленского воеводы Гонсевского, осадило Смоленск. Хотя польский гарнизон во главе с комендантом Воеводским насчитывал не более 3000 человек, зимняя осада города оказалась неудачной.
   В мае и июне Шеин предпринимал штурм города, но безрезультатно. К этому времени численность его войск несколько уменьшилась, так как часть служилых людей ушла в южные районы государства для отражения набега крымского хана, а также пятитысячного казацкого корпуса во главе с Яковом Острянином и хоругвей Иеремии Вишневецкого на окраины московского государства.
   Тем не менее, даже и с оставшимися силами Шеин мог бы овладеть городом, но к этому времени польским королем был избран старший сын Сигизмунда 111 , упоминавшийся уже выше Владислав. В августе 1633 года его армия, насчитывавшая 23 тысячи человек, быстрым маршем подошла к Смоленску. Одновременно с королем гетман Орендаренко направил к городу 20 тысяч казаков ( по некоторым сведениям во главе с наказным гетманом Дорофеем Дорошенко), которые и сыграли решающую роль в последовавших затем событиях. 28 августа поляки предприняли атаки на ключевую позицию осаждавших на Покровской горе и, в конечном итоге, к середине сентября вытеснили их оттуда. Часть иностранных наемников из московского войска перешла к противнику, и Шеину ничего не оставалось, как перейти к обороне, уступив инициативу Владиславу. Король умело воспользовался пассивностью Шеина, захватил Дорогобуж, где находились запасы провианта московской армии, а затем его конница ( главным образом казацкая) обошла лагерь воеводы и отрезала ему пути отступления к Москве. Превратившись из осаждавших в осажденных, оставшись без провианта и подкреплений, царские войска 15 февраля 1634 года вынуждены были согласиться на почетную капитуляцию, что, впрочем, не помогло Шеину и Измайлову избежать казни по возвращению в Москву.
   После столь удачного завершения дела под Смоленском Владислав 1У повел свои войска на Москву, но героическое сопротивление небольшой крепости Белой спутало его планы захвата столицы Московского государства. По заключенному вскоре Поляновскому миру он вынужден был официально отказаться от своих притязаний на московский трон, возвратить все документы, связанные с его избранием в 1610 году ( в частности, крестоцеловальную запись бояр) на московский престол, возвратить на родину останки царя Василия Шуйского, умершего в польском плену, признать законным царем Михаила Романова. Границы восстанавливались по положению до Смутного времени, но с оставлением за Польшей захваченных ею территорий.
   Оказанием королю помощи под Смоленском казаки укрепили свои отношения с Короной, тем более, что Владислав, не забыл аналогичную помощь, оказанную ему Сагайдачным в первом походе на Москву. Однако польское правительство, доверяя реестровым казакам, не упускало из поля зрения и Запорожье, к которому у властей отношение было иное. Учитывая опыт предыдущих казацких восстаний, к тому времени уже великий коронный гетман Станислав Конецпольский решил построить на Днепре, перед порогами крепость, которая бы являлась форпостом, как против набегов татар, так и выступлений казаков. Под руководством французского инженера Гийома Левассера де Боплана, с учетом новейших достижений фортификации такая крепость, была возведена на правом берегу Днепра у острова Кодак в самой излучине Днепра, ниже устья Самары и Княжьего острова, поставив под контроль практически все судоходство на реке. Из ее высоких башен окружающая степь просматривалась на расстояние до 8 миль. Мощная крепостная артиллерия Кодака способна была обстреливать обе стороны Днепра ( в этом месте он был очень узким) на значительном протяжении и стала для запорожцев как кость в горле. Захватить такую крепость было достаточно тяжело, однако вскоре после завершения ее постройки, запорожцы под предводительством наказного гетмана Ивана Сулимы, возвращавшиеся из очередного морского похода в 1635 году, осадили Кодак, взяли его приступом и снесли до основания. Подобная дерзость дорого обошлась отважному атаману, реестровики обманом захватили его в плен, и по приговору польского суда он был казнен.
   Несмотря на то, что новый король Владислав 1У, в отличие от своего отца, отличался веротерпимостью и в целом неплохо относился к казачеству, именно в его правление своевольство шляхты достигло небывалого размаха. Отдавая должное его личным качествам, нельзя не признать, что, как политик и государственный деятель, он не оказался на высоте своего положения.
   Его претензии на московский престол еще в то время, когда он был королевичем, ввергли Польшу в тяжелую войну с Россией. Его притязания и на шведский престол привели к тому, что на протяжение десятилетий между двумя государствами не было заключено мирного договора. Поддерживая по этой же причине невыгодный для Польши мир с Австрией, он вынужден был жениться на дочери австрийского императора. Правда, Владислав приложил много усилий для того, чтобы сгладить противоречия между униатской и православной церквями. Во многом ему это удалось, во всяком случае, некоторые отнятые у православной церкви храмы были ей возвращены, однако в целом отношение поляков к православию, как к "хлопской" вере сохранилось. Своеволие панов при Владиславе приобрело невиданный размах. Случаи наезда одного магната на владения другого стали обычным явлением, а приговоры судов и сеймов повсеместно не выполнялись. Известный своими бесчинствами коронный стражник Самуил Лащ, пользовавшийся покровительством коронного гетмана Конецпольского, имел более 300 приговоров судом, которыми приказал подбить себе шубу. Князья Вишневецкие, владея огромными землями на Левобережье, чувствовали себя равными, а то и выше, чем король. Не отставали от них князья Любомирские, Замойские, Четвертинские и другие. Чувствуя слабость королевской власти, польские паны на южнорусских территориях сгоняли крестьян с их земель, превращали в своих рабов, облагали налогами и поборами. Множество крестьян от нестерпимого гнета убегало на Низ, где вступали в ряды казаков и призывали к выступлению против панского своеволия.
   В конечном итоге, все это привело к новому казацкому восстанию. В августе 1636 года казаки переяславского полка, не выдержав притеснений со стороны князя Вишневецкого, приняли решение уйти на Запорожье. Остановить их от этого шага удалось лишь подкоморию черниговскому Адаму Киселю, который обратился к королю и гетману Конецпольскому с письмами, в которых подтверждал факт притеснений. Весной 1637 года на раде, когда эмиссары польского правительства приехали к казакам, чтобы выплатить жалованье и взять новую присягу, реестровики объявили, что не желают служить полякам и уйдут на Запорожье. В конце концов, их удалось уговорить, был избран новый гетман Томиленко, однако затишье оказалось временным.
   В конце 1637 года запорожские казаки, провозгласив гетманом Павла Михновича Бута (Павлюка), тайно выступили из Запорожья и в Черкассах силой захватили артиллерию. Реестровики обвинили Томиленко в слабоволии, избрали вместо него Савву Кононовича, от которого потребовали вести их против Павлюка. Однако новый гетман вступил с запорожцами в переговоры, те дали согласие провести в Переяславле совместную раду, на которой воспользовались своим большинством и убили Кононовича, которого предварительно коварно похитили. Убийство Кононовича запорожцы пытались оправдать слабостью его, как начальника. Павлюк в письме к Конецпольскому, характеризовал покойного как неспособного руководителя, однако получил ответ, что нужно повиноваться тому, кого назначило правительство а, не самозванцам. Естественно, такой ответ не устроил запорожцев и они стали готовиться к войне. Войско Павлюка численностью около 23 000 человек было поделено на полки и сотни, при 10 орудиях. Однако с вооружением дело обстояло неважно, самопалы были далеко не у всех, а у большинства лишь косы, топоры и рогатины, так как настоящих казаков среди восставших было немного. В основном его войско состояло из вчерашних крестьян, сбежавших от своих панов. Все же настроение у восставших было в целом боевое, тем более, что к Павлюку присоединился и Томиленко с частью реестровиков. Вблизи села Кумейки над рекой Росью казаки разбили укрепленный лагерь и 8 декабря вступили в бой с подошедшими польскими войсками, возглавляемыми Николаем Потоцким, в то время брацлавским воеводой. Первый натиск казаков был успешным, однако, когда в атаку пошли польские драгуны, они были отброшены назад. Павлюк допустил ошибку, неосторожно распахнув левую сторону лагеря, и туда ворвалась польская кавалерия, а за ней пехота. Линия казацких возов была разорвана, к тому же взорвался порох, хранившийся на некоторых из них.
   Началась обычная в таких случаях паника и, хотя атаку поляков удалось отбить, погибло много людей. Оставив вместо себя Дмитрия ( по другим сведениям Андрея) Гуню, Павлюк с артиллерией отступил на более выгодную позицию, однако казаки вступили в прямые переговоры с поляками, выдали и его и старшину. Павлюк и Томиленко позже были казнены, но части старшины с небольшим отрядом верных им казаков вместе с ближайшими соратниками Павлюка Скиданом и Гуней удалось уйти на Левобережье. Тем, реестровикам, кто сложил оружие, Потоцкий назначил в качестве старшего Ильяша Караимовича, а также сменил всю старшину, после чего двинулся на Лубны, где разгромил еще один казацкий отряд полковника Кизименко.
   Ушедшие на Левобережье казаки избрали гетманом Якова Острянина, у которого поляки замучили отца. Острянин укрепился в Голтве и в битве 5-6 мая 1638 году разгромил польские войска, пытавшиеся взять казацкий лагерь приступом. Однако уже в следующем сражении под Жолниным (недалеко от Лубен) 13 июня казаки были разбиты. За эту неудачу Острянина сняли с гетманского поста и он, обидевшись, с частью соратников ушел в московские земли, где и поселился на Слободской Украине под Белгородом.
   Новый гетман Дмитрий Гуня отошел ближе к Запорожью и в урочище реки Старицы при впадении Сулы в Днепр занял оборону. Место для лагеря было выбрано удачно - на высотке между двух рек, а с третьей стороны к нему примыкали болото и луга. И воды, и травы для коней было довольно. Гуня укрепил старое городище, насыпал шанцы и это позволило ему в течение полутора месяцев ( июль- август) успешно обороняться от превосходящих его численностью польских войск. Казаки ожидали помощи из Запорожья, но шедший к ним полковник Филоненко попал в польскую засаду, потерял обоз и прорвался к Гуне лишь с малым числом людей. В таких условиях дальнейшее сопротивление стало бесполезным. Казаки вступили с поляками в переговоры. Самому Гуне с частью войска удалось уйти на Дон и, по некоторым сведениям, позднее он вместе с донскими казаками принимал участие в обороне Азова.
   Поражение восстаний Павлюка, Острянина и Гуни имели для казаков самые печальные, точнее сказать катастрофические, последствия. Как и по результатам восстания Трясило, в этот раз также за грехи запорожцев расплатились реестровые казаки, большая часть которых участия в этих восстаниях не принимала вовсе. Поздней осенью 1638 года им было приказано прибыть на Маслов Став ( Брод), где у реестровиков ежегодно собиралась рада, в том числе для выборов гетмана и старшины. Там им было объявлено о том, что все "привилегии и свободы", дарованные казакам польским правительством ликвидируются ( так называемая Ординация 1638 года). Казаки передали польским комиссарам все клейноды: хоругви и бунчуки, гетманскую булаву и перначи полковников, а также артиллерию. Реестр сократился до 6000 человек, во главе войска стал назначенный польским правительством комиссар Петр Комаровский. Казакам запретили также выбирать полковников и другую старшину, руководить ими с этого времени стали польские офицеры. Особо было оговорено, что в реестр могут быть включены только те, кто не принимали участие в восстаниях. Рядом с самой Сечью, на острове Малая Хортица, где когда-то возвел свои первые фортификационные сооружения Байда Вишневецкий, был расквартирован сильный польский гарнизон. Затем все казацкое оружие вместе с войсковыми клейнодами было сложено к ногам польских комиссаров, а казаков заставили вновь присягнуть на верность Речи Посполитой. Слушая приговор сейма многие заслуженные, поседевшие в боях ветераны-казаки не могли сдержать скупую мужскую слезу. Всем было понятно, что победивший враг торжествует окончательную победу и казачеству оглашается смертный приговор. Подписать условия Ординации со стороны реестровиков вынужден был и войсковой писарь реестрового войска Богдан Зиновий Хмельницкий, вскоре пониженный до сотника Чигиринского полка.
   Раздел второй. Дипломатия Богдана Хмельницкого.
   Глава первая. Жертва политических интриг короля Владислава IV.
   В 30-х годах ХVII века Сечь располагалась на Микитином Рогу в районе современного города Никополя, на правом берегу Днепра. Основал ее по некоторым известиям, казак Федор Линчай (порой его отождествляют с кошевым атаманом Лутаем и относят образование Сечи к 1639 году после Ординации 1638 года). Отсюда в 1637 году своими универсалами призывал к восстанию гетман Павлюк, а позднее, зимой 1647/48 годов здесь начинал свою деятельность Богдан Хмельницкий, будущий Великий гетман Войска Запорожского, а в то время беглый сотник Чигиринского реестрового полка, банита, приговоренный польскими властями к смертной казни.
   Опуская подробности детства и юности будущего запорожского гетмана, о которых достоверно мало что известно, можно отметить лишь, что он получил хорошее по тем временам образование в одном из учебных заведений иезуитов и свою военную карьеру начал в возрасте примерно двадцати пяти лет или около того.
   Об участии его в московском походе королевича Владислава сведений не имеется, однако Богдану в это время исполнилось, по меньшей мере, 23 года, возраст, когда все шляхтичи уже давно постигали воинское искусство. Хмельницкий, судя по всему, также рано встал на военную стезю и поэтому вполне мог примкнуть к походу королевича Владислава.
   Как он оказался в войске великого коронного гетмана Жолкевского, который осенью 1620 года выступил в Румынию на помощь молдавскому господарю Грациану против турок, также не вполне ясно. Известно, что казаки гетмана Сагайдачного в этом походе не участвовали, а сам Жолкевский, рассчитывая на содействие Грациана, двинулся против турок всего с 8400 солдат, имевшихся в его распоряжении. В их числе были отец и сын Хмельницкие. Если Михаил Хмельницкий не был писарем у Жолкевского, а являлся казацким сотником ( достоверно о роде деятельности отца будущего запорожского гетмана мало что известно), то, следовательно, он служил в казацкой хоругви самого великого коронного гетмана, либо Стефана Хмелецкого, или другого польского магната, находившегося в польском войске. Возможно, конечно, что в этом походе он возглавлял несколько сотен "охотников" ( то есть волонтеров) из числа казаков, которые действовали отдельным воинским подразделением, как об этом упоминает "Iсторiя украiнського вiйська ", хотя, если верить ранним малороссийским летописям, на самом деле Михаил Хмельницкий в то время служил писарем по сбору податей в Чигирине.
   Известно, что Грациан привел на помощь Жолкевскому всего 600 всадников вместо обещанных 6000, в то время как Искандер-паша располагал армией из 10 000 турецких солдат и 25 000 татарской конницы. Тем не менее, 20 сентября Жолкевский у деревни Цецора вблизи города Яссы, что на Пруте, вступил в сражение с превосходящими силами противника. Потерпев неудачу в этой битве, польские военачальники на военном совете приняли решение отступать ввиду численного превосходства неприятеля. Часть войска во главе с Хмелецким бежала, и у гетмана осталось всего 4300 человек. С этими ничтожными силами он начал геройское отступление, форсируя речки, преодолевая горы и стремясь добраться до польской границы. Оставалось всего несколько верст до Могилева (на Днестре), где проходила граница Польши с Турцией, когда 6 октября в польском лагере по какому-то поводу произошло волнение, как бы сейчас сказали, "начались внутренние разборки". Этим воспользовались турки, ударили на поляков, многих убили, а еще больше захватили в плен. В этом сражении пал геройской смертью гетман Жолкевский. Когда именно погиб отец Хмельницкого, а сам Богдан был взят в плен - 20 сентября или 6 октября, точно не известно.
   История освобождения Богдана из плена темна и туманна. По одной версии его выкупили запорожцы, по другой, он был освобожден после заключения мира между Турцией и Польшей. Версия "Истории руссов" о том, что его выкупил лично король Сигизмунд 111, выглядит слишком фантастической, чтобы рассматривать ее всерьез. Однако, нельзя не признать, что и первые две версии вряд ли соответствуют действительности. Запорожские казаки действительно нередко выкупали пленных, для чего у них, существовал, выражаясь современным термином, своеобразный "общак". Но на эти деньги выкупались не все пленные, а прежде всего казаки, оказавшиеся в плену в результате неудачных морских походов, нападений на татарские ( турецкие) улусы или при отражении татарских набегов на украинные поселения. Такие казаки были заслуженными товарищами, хорошо известными на Сечи, они пользовались авторитетом у старшины, прославили свои имена в боях и в походах. Трудно поверить, что Богдан Хмельницкий мог относиться в то время к числу таких заслуженных запорожцев, если в Цецорской битве был обыкновенным волонтером, то есть официально не числился ни в какой хоругви, а воевал за свой счет, не получая даже жалованья. Возможно, конечно, что кто-то из влиятельных запорожских начальников являлся другом его отца и содействовал в освобождении Богдана в числе других казаков, но каких-либо сведений об этом не имеется. Кроме того, если верить историкам, в плену он пробыл два года, то есть возвратился на Украину в конце 1622 года, когда, действительно, после битвы при Хотине между Польшей и Турцией было заключено перемирие. Но как уже отмечалось выше, запорожцы не признавали условия заключенного без их участия мирного договора и фактически находились в состоянии войны с Турцией, поэтому сомнительно, чтобы в это время они занимались выкупом пленных.
   Неправдоподобной выглядит и версия, согласно которой, его просто отпустили из плена в связи с заключением мира между Польшей и Турцией. Известно, что ни татары, ни турки без выкупа никого из пленных не возвращали, тем более, что даже при выплате выкупа процесс освобождения пленников был довольно длительным. Представляется, что Хмельницкий был выкуплен из плена, но не королем или запорожцами, а за счет своих собственных средств. Если действительно ко времени Цецорской битвы Михаил Хмельницкий уже владел местечком ( или хутором) Субботовым, то он был по меркам того времени, достаточно зажиточным человеком. По всей видимости, у Богдана не было родных сестер и братьев (Яненко-Хмельницкий, по-видимому, являлся его двоюродным племянником), поэтому, унаследовав имение отца, он имел полную возможность освободиться из плена за счет своих собственных средств.
   Чем занимался Богдан в плену? Достоверно известно лишь, что он за время плена выучил татарский и турецкий языки, но ничего более о роде его занятий за эти два года источники не сообщают. Существуют намеки на то, что он мог принять магометанскую веру, но достоверных данных об этом не имеется. Анализируя последующую деятельность и поступки будущего малороссийского гетмана, который в совершенстве освоил науку иезуитов и всегда руководствовался принципом Игнатия Лойолы: "Цель оправдывает средства", вполне можно допустить, что это имело место в действительности. Турки и татары, при их достаточной веротерпимости, к принявшим ислам относились совершенно по иному, чем к представителям других вероисповеданий. Переход в магометанство открывал для предприимчивого человека большие возможности и, прежде всего, предоставлял максимум свободы, тем более, что вопреки распространенному мнению, это не требовало обязательного и немедленного обрезания. Известно, что в те суровые времена некоторые христиане принимали ислам, а затем по возвращению на родину, вновь становились добрыми католиками или православными. Так же поступали и татары, принимая в плену христианство, и даже вступая в ряды запорожцев.
   По возвращению из плена Богдан, видимо, занялся приведением в порядок своего хуторского хозяйства, обустройством усадьбы и другими делами личного характера. Надо полагать, что в восстании Жмайла он участия не принимал и в казацкий реестр был вписан не ранее 1625 года при Михаиле Дорошенко, который носил официальный титул " старшего войска его королевской милости запорожского".
   Возникает вопрос: почему в самом расцвете лет, имея блестящее образование и являясь шляхтичем, Хмельницкий пошел на службу не в королевские войска, а записался в казацкий реестр? Представляется, что для этого у него было несколько причин. Прежде всего, после смерти отца он остался единственным обладателем подаренных Михаилу Хмельницкому земель ( якобы старостой Даниловичем) и вольно или невольно вынужден был значительную часть времени уделять управлению своим хозяйством. Хутор его находился на расстоянии восьми верст от Чигирина на реке Тясмин в непосредственной близости от Дикого поля, откуда можно было постоянно ждать появления ордынцев или какой- нибудь разбойной ватаги. Вопросы обеспечения безопасности своего имущества требовали присутствия хозяина в своем имении, а на королевской службе в хоругвях коронного или польного гетманов это было проблематично. Служба же в казацком реестре, где он числился обыкновенным городовым казаком чигиринской сотни, позволяла ему располагать своим временем, как ему было угодно. Выше уже отмечалось, что Дорошенко, опасаясь возрастания роли Запорожской Сечи, в это время сам возглавлял походы запорожцев против турок и татар, привлекая для этой цели и реестровиков. Хмельницкий участвовал в этих походах и приобрел такой авторитет среди, как реестровиков, так и запорожских казаков, что есть сведения, будто в 1629 году он в качестве наказного гетмана сам возглавил один из морских походов на Константинополь и стал своим человеком в Запорожской Сечи.
   Основной же причиной того, что Богдан Хмельницкий связал свою судьбу с казаками, являлась, по-видимому, трезвая оценка реальной социально - политической ситуации, сложившейся в то время в Южной Руси. На службе у поляков при всей его образованности и коммуникабельности он, являясь православным, выдвинуться не мог. В глазах любого польского вельможи он выглядел "схизматом" со всеми вытекающими отсюда последствиями. Среди казаков же с его острым умом, прирожденной хитростью и великолепным образованием ему нетрудно было приобрести и авторитет, и уважение.
   Женился Богдан довольно поздно, в возрасте примерно 34-35 лет, вскоре после возвращения из похода на Константинополь. Женой его стала дочь одного из заслуженных запорожских казаков Семена Сомка - Ганна. В восстании Тараса Трясило Хмельницкий участия не принимал и примерно в это же время (1630-1631 годы) возглавил чигиринскую казачью сотню. В 1632 году у него родился старший сын Тимофей, но почему-то не в Чигирине или Субботове, а в Каменце ( Подольском), возможно потому, что в это время жена его находилась у родителей. Летом 1633 года Хмельницкий со своей сотней участвует в сражениях под Смоленском, где за проявленные отвагу и мужество награждается королем Владиславом 1V золотой саблей. По-видимому, тогда же ( или по некоторым источникам в 1637 году) у него рождается второй сын-Андрей. Усердие чигиринского сотника в смоленском походе польским правительством оценено по достоинству и вот он уже становится войсковым писарем реестрового войска. Должность эта по рангу очень высокая, так как через писаря осуществлялись все контакты с королем и правительством, а также , при необходимости, с другими государствами. Несмотря на то, что в восстаниях 1634-1638 годов имя Хмельницкого, как и подавляющего большинства реестровиков, не встречается, Ординация 1638 года коснулась и его - он понижен в должности и вновь становится чигиринским сотником.
   В последующее десятилетие гонения на казаков усилилось. Хотя реестр сокращен не был, однако вся старшина стала назначаться только из людей шляхетского звания. Старшим реестрового войска был назначен комиссар Петр Комаровский. С целью пресечения побегов за пороги вновь был восстановлен Кодак. Н.Н. Костомаров сообщает, что после его восстановления Конецпольский созвал казацкую старшину и поехал осматривать эту неприступную крепость. Во время осмотра он обратился к казакам с вопросом : " Как вам кажется Кодак?", на что получил ответ Хмельницкого ( с намеком на Ивана Сулиму) на латинском языке: "Что человеческими руками создается, то человеческими руками и разрушается".
   Мятежи и восстания 1630-х годов привели поляков к убеждению, что по отношению к казакам и русскому населению Южной Руси в целом нужно применять самые строгие меры. Уже Потоцкий после подавления восстания Павлюка всю дорогу от Днепра до Нежина уставил сотнями посаженных на кол мятежников, как некогда поступил Марк Лициней Красс с рабами, после поражения восстания Спартака, распяв их на крестах. В дальнейшем подобным образом поляки расправлялись с хлопами за одну лишь попытку неповиновения. Малороссийкий летописец сообщает: "С этого времени всякую свободу у казаков отняли, церкви и обряды церковные жидам запродали. Ляхи детей в котлах варили, женщинам выдавливали груди деревом и творили иные неисповедимые мучительства". Тем не менее, русские люди не склонили головы перед угнетателями и, например, на угрозы Потоцкого отвечали, что если он хочет казнить виновных, то должен посадить на кол всю правую и левую половину Днепра. Крайне ухудшилось и положение реестровых казаков. Они практически превратились в холопов и должны были отрабатывать панщину на своих начальников шляхетского звания. В таких условиях любая попытка поднять восстание против поляков была равносильна самоубийству.
   Присмирело даже Запорожье. "История руссов", исходя из южнорусских летописей, упоминает, что в 1639 году запорожцы и реестровики собравшись вместе, тайно от поляков выбрали в гетманы Полторакожуха, а позднее Кулака, но если это и правда, то серьезных последствий данное обстоятельство не имело. С.М. Соловьев приводит свидетельство польского летописца о том, что в 1640 году в феврале месяце ".. татары крымские всю страну около Переяславля, Корсуня и обширные имения князей Вишневецких вдоль и поперек опустошили, людей и скот забравши. И возвратились домой, потому что казацкой стражи более не было. Такую выгоду получила республика от уничтожения казаков, а все от того, что старосты и паны в Украйне хотели увеличить свои доходы, жидов всюду ввели, все в аренду отдали, даже церкви, ключи от которых у жидов были...".
   В начале 40-х годов ХУ11 века известна лишь одна попытка запорожцев во главе с кошевым Линчаем выступить против панов, но о подробностях этих событий достоверных источников не имеется. Выступление это было быстро подавлено с участием реестровых казаков. Есть смутные сведения, что к этому был причастен и Хмельницкий, в связи с чем, низовики в последующем относились к нему с недоверием.
   Объективности ради, стоит отметить, что непосредственно король и правительство канцлера Оссолинского не являлись инициаторами гонений на казаков и православную веру. Еще в феврале 1633 года при избрании Владислава на польский престол реестровые казаки подали за него свой голос, а сам он предпринимал попытки примирить православие с католичеством, но это ни к чему не привело. Даже в 1638 году польское правительство предписывало Потоцкому возвратить казакам лично принадлежавшие им земельные наделы, но коронный гетман этого распоряжения не выполнил. Празднуя свою победу над восставшими, польские паны на Украине своевольничали, кто как мог, не ставя ни во что даже и центральную власть. Несмотря на то, что еще в 1633 году правительство создало специальную комиссию во главе с подкоморием черниговским Адамом Киселем для разбирательства казацких жалоб, фактически все обращения казаков оставались без реагирования. Сам король Владислав 1У ясно осознавал свое бессилие каким-либо образом воздействовать на магнатов, которые чувствовали себя в своих владениях независимыми повелителями, распоряжающимися по своему усмотрению жизнью и смертью подданных.
   Чигиринский сотник Зиновий Богдан Хмельницкий в эти смутные времена целиком был поглощен военными заботами и вместе со своей сотней фактически выполнял функции пограничной стражи. В 1641 году у него рождается третий сын - печально знаменитый Юрий, но спустя непродолжительное время умирает жена. Конечно, за детьми и по хозяйству у него было кому ухаживать, так как он являлся далеко не бедным человеком. С.М. Соловьев сообщает, что к Субботову примыкало несколько слобод, а на гумне было до 400 копен хлеба. Как сотник, он имел слуг ( джур) из числа подростков, готовившихся для поступления в казаки, охрану, служанок. Однако, являясь казаком, он в глазах польской шляхты выглядел человеком второго сорта, хотя пользовался уважением и авторитетом даже при королевском дворе, так как не единожды входил в состав депутаций от казаков к сейму и королю с жалобами на творимые в отношении казаков бесчинства со стороны польской шляхты.
   Помышлял ли Хмельницкий в начале 1640-х годов о восстании против панов? Известные нам факты его жизненного пути не позволяют сделать такой вывод. Конечно, исповедуя православие и проживая в тесной близости с простыми людьми, он не мог не испытывать чувства внутреннего протеста против творимых поляками бесчинств, однако, лично его усиление польского гнета едва ли могло коснуться. По отношению к Речи Посполитой он сохранял полную лояльность, не раз проливал кровь за Республику, имел заслуги перед Короной. Понижение его в должности до чигиринского сотника, не было связано с какими-то его личными провинностями перед польским правительством, а явилось следствием общего изменения структуры казацкого реестра, в котором с 1638 года должность войскового писаря, если и сохранилась, то потеряла свое былое значение. С другой стороны, должность сотника реестровых казаков, да еще на самой границе польского государства свидетельствовала о доверии к Хмельницкому со стороны правительства, тем более, что понятие "сотня" являлось довольно условным и при необходимости он мог командовать гораздо большим количеством казаков. По меркам того времени он относился к числу достаточно богатых людей ( как бы сейчас сказали - к среднему классу), а образованностью и умом мог соперничать с самыми талантливыми государственными деятелями современной ему Польши. Другими словами, Хмельницкого его социальное положение вполне устраивало, и личных причин для конфронтации с Короной у него не было. У него была большая семья: помимо трех сыновей еще и дочери Стефанида (Елена) и Екатерина, которых надо было еще воспитывать без жены.
   Не следует забывать также, что он обладал большим военным опытом и не мог не понимать, что у казаков нет прежней мощи и любое их выступление против Польши будет жестоко подавлено. Наконец, он сам был представителем той же шляхты, только более мелкой, чем Конецпольский, Вишневецкий или Потоцкий и существующее положение дел его в целом устраивало, хотя в душе своей он не мог не понимать, что по своим качествам заслуживает большего. Представляется, что именно это тщательно скрываемое честолюбие и явилось одной из причин, почему он стал одним из главных действующих лиц интриги варшавского королевского двора, следствием которой, в конечном итоге, явилось восстание запорожских казаков против поляков в 1648 году.
   Выше уже отмечалось, что Владислав 1У по своим личным качествам был неплохим человеком, но весьма посредственным королем. Польские вельможи при его правлении практически перестали признавать приоритет королевской власти, сейм контролировал все действия и поступки короля, пресекая любую его попытку упрочить свое положение. Понятно, что Владислава 1У такое положение дел не устраивало, но и на открытую конфронтацию с вельможами он не отваживался. Лишь в последние годы своей жизни, после вступления во второй брак с Марией Гонзаго, отличавшейся амбициозностью и склонностью к интригам, король попытался упрочить королевскую власть и несколько ограничить своеволие магнатов. В этом он нашел понимание коронного канцлера князя Юрия (Ежи) Оссолинского и некоторых разделявших его взгляды сановников из ближайшего окружения, как, например, коронного подканцлера Радзеевского. Понимая, что в условиях существовавшего в то время мира с сопредельными государствами ( Россией, Швецией и Турцией) польские вельможи ни на какое ограничение их прав не согласятся, Владислав со своим окружением разработал план вовлечения Польши в войну с Турцией. Основная роль в его осуществлении отводилась казакам ( как реестровым, так и запорожцам), которые, по замыслу, должны были выйти на чайках в море и нанести удар по турецким владениям. Ответным шагом Турции закономерно должно было явиться объявление войны Польше и король, таким образом, становился верховным главнокомандующим, слово которого в военное время являлось законом для всех, в том числе, и для высшей шляхты. По существу этот замысел содержал состав государственной измены и в него, в качестве основного исполнителя, был втянут и Богдан Хмельницкий.
   Есть сведения, что в конце 1644 года или в самом начале 1645 года в обстановке строгой секретности Хмельницкий был вызван в Варшаву, откуда убыл во Францию, где вел переговоры с французским посланником графом де Брежи о посылке во Францию корпуса казаков в качестве волонтеров на помощь принцу Конде. Однако, .более вероятно, что встреча эта ( если она вообще имела место) состоялась непосредственно в Варшаве. Переговоры прошли успешно и в 1646 году 2400 казаков -волонтеров, якобы участвовали при взятии Дюнкерка у испанских правоторов. Не исключено, что сопроводил их к месту назначения также Хмельницкий. Как обычно и бывает, чем дольше мы отстоим от тех или иных событий, тем более фантастическими подробностями обрастают сведения о них. Так, хотя летописи очень глухо упоминают об этом событии, известном лишь со слов самого Хмельницкого, когда он уже был запорожским гетманом, сегодня можно встретить утверждения о том, что во главе казацкого корпуса стояли полковники Иван Серко и Иван Золотаренко, что их отправляли во Францию через Гданьск морским путем, что казаки получали жалованье в размере 12 талеров и внесли решающий вклад в дело взятия Дюнкерка.
   Исторические источники не связывают факт отправки казаков во Францию с подготовкой войны с Турцией, но надо полагать, это был первый шаг короля в осуществлении своего замысла. В качестве второго шага была предпринята попытка к восстановлению казацких вольностей, в частности, реестровикам были назначены некоторые руководители не из польской шляхты, а из их собственной среды. Старшим войска опять стал Ильяш Караимович, одним из полковников или есаулов был назначен Иван Барабаш ( скорее всего Черкасского полка, так как Корсунским и Чигиринским командовали с 1643 года соответственно Михаил Кречовский и Станислав Кричевский), по некоторым данным и Хмельницкий был восстановлен в должности войскового писаря. Одновременно с этим в 1645 году король соглашается с предложением прибывшего в Варшаву венецианского посланника Тьеполо вступить с Венецией в союз против турок. Тьеполо также в качестве основного условия настаивал на участии казаков в морских походах против Османской империи. В начале 1646 года договор с Венецией был подписан и Тьеполо передал королю 20 000 талеров на постройку казацких челнов. К идее войны с Турцией благосклонно отнесся и Ватикан, в чем, по-видимому, содействовал брат короля католический кардинал Ян Казимир. Вероятно, какие-то консультации подобного рода велись с господарями молдавским и валашским, семиградскими князьями и Москвой. Можно предположить, что Владислав, подобно Сагайдачному, стал разрабатывать план создания Священного союза против Оттоманской Порты.
   В рамках осуществления этого плана в начале 1646 года в Варшаву были вызваны руководители реестровых казаков: Караимович и Барабаш, Хмельницкий и сотник Максим Нестеренко. Король принял их лично, но в ночное время, в обстановке строгой секретности. Разговор прошел в теплой обстановке, Владислав был милостив и ласков, обещал увеличить казацкий реестр до 20 000 человек, помимо уже входящих в него, восстановить все привилегии, дал 6000 талеров на постройку чаек и обещал в течение 2-х лет выплатить еще столько же. Предполагалось, что вся подготовка к морскому походу должна быть закончена к началу 1648 года.
   Несмотря на принимаемые меры по сохранению тайны, замыслы короля, пусть и не в полной мере, но стали известны шляхте. Подготовку к такой широкомасштабной акции, как война с Турцией, долго держать в секрете было невозможно, тем более, что король выдал приповедные листы для вербовки войска за границей, и в Польшу стали прибывать немецкие ландскнехты, содержание которых оплачивалось за счет продажи королевой своих драгоценностей.. Шляхта забеспокоилась, встревожился сенат, и король вынужден был уже официально вынести вопрос о подготовке к войне с турками на обсуждение сейма. Как и следовало ожидать, и на предварительных сеймиках по воеводствам, и на вальном сейме в Варшаве в ноябре 1646 года шляхта единодушно высказалась против войны. Нехитрый замысел короля укрепить таким путем королевскую власть был разгадан, канцлера Оссолинского прямо называли предателем, но о переговорах короля с казацкой старшиной, по-видимому, в полной мере, известно не было.
   Барабаш, у которого хранились королевские бумаги на увеличение казацкого реестра и на постройку чаек, вероятно, с ведома Караимовича, Хмельницкого и Нестеренко, спрятал их подальше и объявлять о них ни войску, ни на Запорожье не стал. О дальнейшем развитии событий источники сообщают по-разному, приведем все существующие точки зрения и пусть читатель сам выбирает ту, которая ему больше нравится .
   Согласно Н.И. Костомарову, "...Хмельницкий хитростью достал эти привилегии в свои руки. Рассказывают, что он пригласил в свой хутор Субботов казацкого старшого ( неизвестно, Караимовича или Барабаша) и, напоив его допьяна, взял у него шапку и платок и отправил слугу своего к жене старшого за привилегией. Признав вещи своего мужа, жена выдала важные бумаги. Вслед за тем с Хмельницким произошло событие, вероятно, имевшее связь с похищением привилегий. Его хутор Субботов ( в восьми верстах от Чигирина) был подарен его отцу прежним чигиринским старостой Даниловичем. В Чигирине был уже другой староста Александр Конецпольский ( сын коронного гетмана Станислава Конецпольского, умершего в середине 1640-х годов-прим. автора ), а у него подстаростою ( управителем) шляхтич Чаплинский. Последний выпросил себе у Конецпольского Субботово, так как у Хмельницкого не было документов на владение. Получивши согласие старосты Конецпольского, Чаплинский по польскому обычаю, сделал наезд на Субботово в то время, когда Хмельницкий был в отсутствии; и когда десятилетний мальчик, сын Хмельницкого, сказал ему что-то грубое, то он приказал его высечь. Слуги так немилосердно исполнили это приказание, что дитя умерло на другой день. По некоторым известиям, кроме того, Чаплинский обвенчался по уставу римско-католической церкви со второю женою Хмельницкого, которую Хмельницкий взял после смерти первой своей супруги Анны Сомко. Впрочем, это известие о жене может быть подвергнуто сомнению. Хмельницкий искал судом на Чаплинского, но не мог ничего сделать, потому что не имел письменных документов. В польском суде того времени трудно было тягаться казаку со шляхтичем, покровительствуемым важным паном.Тогда Хмельницкий собрал сходку из тридцати человек казаков и стал советоваться с ними, как бы воспользоваться привилегией, данной королем, восстановить силу казачества, возвратить свободу православной вере и оградить русский народ от своеволия польских панов. Один сотник, бывший на этой сходке ( Роман Пешта- прим. автора) , донес на Хмельницкого. Коронный гетман Потоцкий приказал арестовать Хмельницкого. Но переяславский полковник Кречовский ( здесь знаменитый истории явно ошибается, так как в то время ни один из двух Кречовских не был переяславским полковником- прим.автора), которому был отдан Хмельницкий под надзор, освободил арестованного. Хмельницкий верхом убежал степью в Запорожскую Сечь, которая была тогда на Микитином Рогу. Этой же версии придерживается со ссылкой на Н.И. Костомарова Энциклопедический Словарь Брокгауза и Эфрона.
   Авторы " Iсторii украiнсmкого вiйська" лаконично сообщают: "Богдан Хмельницкий прошел через то же, что и остальные казаки. Чигиринский подстароста Чаплинский взъелся на него, стал облагать его незаконными налогами, потом напал на его хутор, забрал урожай и скотину, и так избил его маленького сына, что мальчик умер. Хмельницкий, доведенный до отчаяния, стал сговариваться с другими казаками. За это его арестовали и только на поруки чигиринского полковника Кречовского выпустили из тюрьмы. Тогда Хмельницкий решился на восстание и в конце 1647 года вместе с сыном Тимошем и доверенными товарищами подался на Запорожье".
   Несколько иначе об этих событиях излагает С.М. Соловьев. По его версии при нападении на Субботов Хмельницкий присутствовал лично и Чаплинский заковал его вместе с остальными домашними в цепи. Далее, по словам знаменитого историка, он : "..самого Богдана держал четыре дня в тесном заключении и освободил только по просьбе жены своей. Богдан подал жалобу в суд; в отмщение за это Чаплинский приказал своей дворне схватить десятилетнего сына Хмельницкого и высечь плетьми среди базара; приказ был исполнен так хорошо, что мальчика чуть живого принесли домой и скоро после этого он умер. Зять Чаплинского клялся не раз пред казаками, что Хмельницкому не быть в живых. Поедет ли Богдан куда по делам службы, воротится домой, а на конюшне нет серого коня: взяли за поволовщину. Отправится он в поход против татар, сзади подъедут к нему и стукнут по голове так, что не быть бы живому, если б не защитил железный шлем, да и скажут, в оправдание, что приняли его за татарина ( сведения приведены по летописи Величко, изданной в Киеве в 1848 году- прим.автора ). Но частной вражды с Чаплинским было еще мало: свой казак донес польскому начальству на Хмельницкого, будто он замышляет старые казацкие проказы, хочет отправить на море вооруженные суда. Действительно, шел слух., что король Владислав, замышляя войну против турок, на которую не согласился однако сейм, прислал казакам позволение готовить суда для выхода в море и прислал даже деньги на постройку судов. В Варшаве рассказывали московскому гонцу Кунакову, что зимою 1646 года Хмельницкий с десятью товарищами приезжал в Варшаву в челобитчиках от всего Войска Запорожского, бил челом королю Владиславу на обидчиков своих и жидов в их налогах. Владислав король гнев держал на сенаторов и на всю Речь Посполитую за то, что не дали ему воли вести войну с турками и собранное для этой войны немецкое войско приговорили на сейме распустить, а немцам он давал деньги из приданого жены своей. Так, призвавши Богдана Хмельницкого и черкас - челобитчиков, Владислав говорил им, что сенаторы его вдались в свою волю, панства его опустошают, а его мало слушают; написав саблю король дал Богдану Хмельницкому и сказал:" Вот тебе королевский знак: есть у вас при боках сабли , так обидчикам и разорителям не поддавайтесь и кривды свои мстите саблями; как время придет, будьте на поганцев и на моих непослушников во всей моей воле". И пожаловал Владислав Богдана Хмельницкого атаманством и отпустил его и всех челобитчиков, одаривши их сукнами и адамашками. Осенью 1647 года замыслил король Владислав войну вести с турецким султаном, пожаловал Богдана Хмельницкого гетманством запорожским, послал ему свое жалованье и вперед обещал прислать на жалованье черкасам и на челновое дело 170 000 злотых польских к лету 1648 года. Богдан обещал королю за эти деньги изготовить за полгода Запорожского войска и с вольными 12 000 да к морскому ходу сто челнов. Узнавши об этом ( после доноса -прим. мое) , Конецпольский замыслил Богдана убить и послал звать его к себе на банкет, но Хмельницкий , зная умысел, на банкет не поехал. Тогда Конецпольский послал 20 человек людей своих взять Богдана силою, но Хмельницкий вступил в битву с этими посланными у себя на дворе, убил 5 человек, а 15 убежало, тогда как с Хмельницким на дворе было только четыре человека. После этого Хмельницкий тотчас же побежал на Запорожье".
   "История руссов" предлагает свою версию этих же событий, которая в части похищения королевских бумаг у Барабаша совпадает с версией Н.И. Костомарова, но относительно предшествующих событий содержит явный вымысел, ввиду чего здесь и не приводится.
   Сопоставление всех приведенных выше источников позволяет придти к выводу о том, что гонения на Богдана Хмельницкого начались именно из-за того, что он оказался втянутым в королевскую интригу с развязыванием войны с Турцией. После разоблачения короля об активной дипломатической роли Хмельницкого в осуществлении его планов стало постепенно известно довольно широкому кругу людей, в том числе и коронному хорунжему Александру Конецпольскому, который именно поэтому не стал препятствовать Чаплинскому в его попытке отобрать у Богдана его имение. Надо полагать, убийство сына, разорение хутора переполнило у Богдана чашу терпения и он вплотную занялся подготовкой к одновременному восстанию всех шести реестровых полков. Похищение королевских привилегий, данных королем Владиславом запорожскому войску, создавало возможность представить дело таким образом, что казаки, выступая против панов, лишь выполняют королевскую волю, а с другой стороны позволяло дискредитировать в глазах казацкой черни Барабаша и других руководителей реестровиков, утаивших такой важный документ.
  
   Глава вторая. Первые успехи гетмана Хмельницкого на дипломатическом поприще.
   Хотя Хмельницкому удалось выкрасть нужные ему документы у Ивана Барабаша 7 декабря 1647 года, но сразу на Запорожье ему попасть не удалось. Правда или нет, что он был арестован и затем выпущен на свободу полковником Кречовским, но на Сечь Богдан с небольшой группой преданных ему людей прибыл либо в самом конце декабря, либо уже в январе 1648 года. Собственно, на самой Сечи запорожцев не было, их вытеснил оттуда расквартированный там польский гарнизон, захвативший все продовольствие и казацкий арсенал..Запорожцы в количестве примерно пятисот человек переместились на остров Бучки, мало пригодный для обороны ввиду отсутствия фортификационных сооружений. Вот сюда и явился Хмельницкий. Разобравшись в обстановке и объявив королевские "привилегии", он был избран запорожцами наказным гетманом. В качестве первого шага им было решено очистить Сечь от поляков, для чего под покровом темноты на рассвете тайно подобраться к польскому лагерю, и, прежде всего, захватить стоявшие у пристани челны, а также по возможности оружие и пушки. Хмельницкий особо подчеркнул, чтобы в затяжной бой никто не вступал, а, учинив побольше шума, и, захватив, что можно из продовольствия и амуниции, все быстро возвращались назад.
   Вылазка прошла успешно, потерь практически не было. Оставшись без продовольствия и челнов, солдаты гарнизона упали духом, а в рядах реестровиков началось брожение. Воспользовавшись этим, запорожцы, спустя несколько дней, глубокой ночью совершили новое нападение. Польские драгуны во главе с офицерами обратились в бегство, а реестровые казаки перешли на сторону запорожцев.
   Захват Сечи поднял боевой дух казаков и укрепил их веру в своего предводителя. Богдан, опасаясь нападения поляков, в первую очередь занялся фортификационными работами, стремясь превратить.Сечь в неприступную крепость. Укреплялся и расположенный рядом остров Бучки, имеющий более выгодное расположение.
   После этой пусть и небольшой, но первой победы над поляками, гетман и старшина сосредоточили свои усилия над решением других, более важных задач. Прежде всего, кошевой атаман непрерывно отправлял во все паланки, города и местечки Южной Руси гонцов, созывая находившихся там запорожцев на Сечь. Гетман , желая оттянуть поход польских войск на Сечь, прибегнул к дипломатии, рассылая письма старшему реестрового войска Иоакиму Шембергу, Александру Конецпольскому и другим влиятельным магнатам, пытаясь убедить их в том, что он не замышляет восстания, а лишь скрывается от происков Чаплинского. Одновременно Хмельницкий издавал универсалы ко всему населению края, призывая становиться под знамена восставших. Еще в январе 1648 года он обратился к коронному гетману с личным письмом, объясняя причины своего бегства на Сечь притеснением со стороны Чаплинского и, заверяя Потоцкого в том, что намерений бунтовать казаков у него нет. Он сообщал Потоцкому также, что запорожцы посылают депутацию к королю и сенаторам в Варшаву просить о привилегиях. В это же время народ валил на Сечь толпами со всей Украйны, и куренные атаманы, а также вновь назначенные полковники, сбились с ног, формируя казацкие полки и, обучая азам военной науки своих подчиненных, большинство из которых к военному делу были непривычны.
   Несмотря на это, сил для выступления было явно недостаточно. К началу февраля на Сечи собралось не более 3000 человек, из которых истинные запорожцы (товарищи) составляли менее половины. Но это было еще полбеды, времени для формирования пехотных полков было достаточно, а вот взять лошадей не было откуда. Обычно запорожцы свои табуны выпасали на Хортице или в Великом Луге, но последние годы поголовье коней очень сильно сократилось. Выступать же в поход против поляков, которые славились своей конницей, не имея конных формирований, было безрассудно. Тогда на очередном военном совете кошевой и куренные атаманы предложили привлечь на помощь в качестве союзников татар, используя в этих целях приказ короля казакам организовать поход против турок.. Хмельницкий вначале колебался, прекрасно осознавая все последствия такого альянса казаков со своими извечными врагами, но, в конечном итоге, согласился с этим предложением. Надеяться на успех переговоров с татарами запорожцы рассчитывали еще и по той причине, что на протяжении нескольких последних лет ( после разгрома ордынцев под Ахматовым в 1643 году Конецпольским и Вишневецким), Польша не выплачивала Крыму ежегодную дань и задолженность составляла более 200 000 золотых.
   Об этом решении старшины простым казакам не сообщалось. В целях конспирации был распространен слух о том, что Хмельницкий выехал на остров Томаковский, чтобы разведать место для оборудования там новой Сечи, а на самом деле в первых числах марта он с Тимофеем и несколькими доверенными казаками ( по некоторым данным в их числе находился Федор Вешняк, будущий черкасский полковник) отправился в Бахчисарай. Более того, во избежание утечки информации о готовящемся восстании и о привлечении татар, среди казаков стали распространяться слухи о подготовке морского похода вместе с донцами против турок, о направлении посольства в Варшаву, чтобы добиться милости у короля и т.п.
   Хан делегацию казаков принял милостиво. Когда Хмельницкий предъявил бумаги, подписанные королем, Ислам III Гирей убедился в том, что Польша действительно замышляла войну против Крыма и Турции, но прямую помощь запорожцам предпочел не оказывать, опасаясь все же провокации со стороны поляков. Свои сомнения он таить от Хмельницкого не стал, прямо заявив, что, возможно, поляки все это подстроили для того, чтобы, когда татары выйдут за Перекоп, уничтожить их войско. Поэтому он потребовал оставить в Крыму в залог сына Богдана - Тимофея, который в случае предательства ответит за него головой. С этими условиями Хмельницкий вынужден был согласиться. Он дал присягу на ханской сабле в том, что не помышляет о предательстве, и оставил Тимофея в заложниках, но хан все же не решился выступить всей силой на стороне казаков, выжидая, чем закончится их первое столкновение с поляками. В помощь же Хмельницкому он отрядил пока лишь перекопского мурзу Тугай-бея., с которым гетман договорился о том, что они соединят свои войска неподалеку от устья Тясмина, когда на полях появится трава для коней. Тугай-бей обещал привести с собой около 4000 татар. Пока же он выделил Хмельницкому лишь около 300 всадников.
   Тем временем и поляки не сидели, сложа руки. Потоцкий, ушедший со своим войском на зиму в Малую Польшу, в мирные намерения Хмельницкого не поверил и в свою очередь затеял с ним дипломатическую игру, отправляя ему письма и обещая прощение, с целью выманить того с Сечи. Сам же он в спешном порядке, не дожидаясь наступления весны, выступил на Украйну, куда прибыл уже 18 февраля 1648 года. Его ставка разместилась в Черкассах, а польного гетмана - в Корсуне. Вероятно, Хмельницкий по своим каналам сносился напрямую и с королем, так как за поспешность своих действий Потоцкому пришлось оправдываться перед Владиславом 1V. Правда, Адам Кисель в своем письме архиепископу гнезненскому от 31 мая утверждал, что это он обратился к королю, после того, как коронный гетман не внял его советам:: "... государь одобрил мое мнение и послал приказ, чтобы отправка войск - одного за Днепр, а другого в степь, была приостановлена." Возможно, Кисель действительно обращался к королю, но в послании Потоцкого освещается более широкий круг вопросов, чем об этом докладывал королю Кисель.
   Как бы то ни было, но из письма Потоцкого видно, что коронный гетман прекрасно владел обстановкой и понимал всю опасность сложившейся ситуации: "Не без важных причин, не необдуманно двинулся я в Украйну с войском вашей королевской милости. Склонила меня к тому просьба любезных братьев , из которых одни , спасая жизни и имение, бежали из Украйны на поле битвы, другие, оставаясь в домах своих, не полагаясь на свои силы , горячими просьбами умолили, чтобы я своим присутствием и помощью спасал Украйну и спешил потушить гибельное пламя , которое до того уже разгорелось, что не было ни одной деревни, ни одного города, в котором бы не раздавались призывы к своеволию и где бы не умышляли на жизнь и имение панов своих и державцев, своевольно напоминая о своих заслугах и о частых жалобах на обиды и притеснения. Это было только предлогом к мятежам , потому что не столько их терзали обиды и притеснения, сколько распоряжения республики, постановление над ними старших от вашей королевской милости; они хотят не только уничтожить эти распоряжения, но и самовластно господствовать в Украйне, заключать договоры с посторонними государями и делать все, что им угодно. Казалось бы, что значит 500 человек бунтовщиков; но если рассудить с какою смелостью и в какой надежде поднят бунт, то каждый должен признать , что не ничтожная причина заставила меня двинуться против 500 человек, ибо эти 500 человек возмутились в заговоре со всеми козацкими полками, со всею Украйною. Если б я этому движению не противопоставил своей скорости, то в Украйне поднялось бы пламя, которое надобно было бы гасить или большими усилиями, или долгое время. Один пан , князь воевода русский ( Иеремия Вишневецкий) отобрал у своих крестьян несколько тысяч самопалов, то же сделали и другие; все это оружие вместе с людьми перешло бы к Хмельницкому. Хотя я и двинулся в Украйну, но не для пролития крови христианской и в свое время необходимой для республики, двинулся я для того, чтобы одним страхом прекратить войну. Хотя я и знаю, что этот безрассудный человек Хмельницкий не преклоняется кротостью, однако не раз уже я посылал к нему с предложением выйти из Запорожья, с обещаниями помилования и прощения всех проступков. Но это на него нисколько не действует; он даже удержал моих посланцев. Наконец, посылал я к нему ротмистра Хмелецкого, человека ловкого и хорошо знающего характер козацкий, с убеждением отстать от мятежа и с уверением, что и волос с головы его не спадет. Хмельницкий отпустил ко мне моих послов с такими требованиями: во -первых, чтоб я с войском выступил из Украйны: во -вторых, чтоб удалил полковников и всех офицеров ( из реестровых полков- прим.автора); в -третьих, чтоб уничтожил установленное республикой козацкое устройство и чтобы козаки оставались при таких вольностях, при которых они могли бы не только ссорить нас с посторонними ( имеются в виду Крым и Турция- прим.автора), но и поднимать свою безбожную руку на ваше величество. Ясно видно, что к этой цели стремится его честолюбие. В настоящее время он послал в Понизовье за помощью к татарам, которые стоят наготове у Днепра, и осмелился несколько сот из них перевезти на эту сторону ( правый берег -прим.автора), чтоб они разогнали нашу стражу, мешать соединению мятежников с Хмельницким. Что он давно обдумал как начать бунт и как действовать- в этом ваша королевская милость убедиться изволите, обратив внимание на число его сообщников, простирающееся теперь до 3000. Сохрани бог, если он войдет с ними в Украйну! Тогда эти три тысячи быстро возрастут до 100 000 , и нам будет трудная работа с бунтовщиками. Для предохранения отечества от этого зловредного человека есть средство, предлагаемое вашею королевской милостью, а именно : позволить своевольные побеги на море сколько хотят. Но не на море выйти хочет Хмельницкий, хочет он в стародавнем жить своеволии и сломать шею тем постановлениям, за которыми так много трудились, за которые пролилось так много шляхетской крови. Признал бы я полезным для общего блага позволить козакам идти на море и для того, чтобы это войско не занимало полей и для того, чтобы не отвыкало от давнего способа вести войну; но в настоящее смутное время этому нельзя статься: частию потому, что челны еще не готовы, другие и готовы, но не вооружены. Если суда и будут готовы, то главное в том, чтоб успокоенные козаки, как скоро наступит необходимость для республики и вашей королевской милости, отправлены были в надлежащем порядке. Но сохрани боже, если они выйдут в море прежде укрощения бунта: возвратясь , они произведут неугасимое возмущение, в котором легко может исчезнуть установленное козацкое устройство, а турки, раздраженные козаками, вышлют против нас татар" .
   Это письмо коронного гетмана примечательно во многих отношениях. Прежде всего, оно свидетельствует о том, что Хмельницкий хитрил даже с королем, пытаясь убедить его в отсутствии у него намерения поднять восстание, объясняя свои действия реализацией королевских планов о походе против туроr. По-видимому, король этому обману поверил, так как не считал оправданным выдвижение всего коронного войска против 500 запорожцев, готовивших, как он полагал,чайки к морскому походу. В то же время, это ответное, надо полагать, послание от коронного гетмана королю на его упреки, дает превосходный анализ действительного положения дел на Украйне и является свидетельством подлинных намерений Хмельницкого, которые тот пытался скрыть от польского правительства. Из письма явствует, что между Запорожьем и польским правительством был налажен постоянный обмен посланиями, на Сечь прибывали посланники от коронного гетмана и, возможно, от других поляков, также как и казацкие гонцы свободно передвигались по "волости", Понятно также, что великого коронного гетмана каштеляна краковского Николая Потоцкого по прозвищу "Медвежья лапа" Хмельницкому своими дипломатическими уловками провести не удалось, однако многие магнаты, к которым запорожский гетман также писал письма, приняли его объяснения за чистую монету. именно поэтому они довольно холодно отреагировали на требования коронного гетмана в спешном порядке присоединяться к нему со своими надворными хоругвями.
   Глава третья. Первые победы и новые дипломатические игры.
   После побед при Желтых водах и Корсуне на территории правобережной Украйны регулярных польских войск фактически не осталось, и Хмельницкий внезапно осознал, что он, вчерашний государственный преступник, лишенный всех прав состояния банита, по существу, стал единовластным хозяином всего южнорусского края. Опираясь на запорожское войско и весь южнорусский народ, он получил в свои руки всю полноту власти и фактически стал равным по своему статусу крымскому хану, молдавскому господарю или семиградским князьям.
   Несмотря на несомненный талант военачальника, опыта государственного деятеля, достаточного для управления такой огромной территорией, в состав которой к этому времени фактически вошли все Киевское, Брацлавское и Черниговское воеводства, у Хмельницкого в то время еще не было. Собственно говоря, он никогда прежде и не ставил перед собой такой задачи, имея намерение после первого же сражения с поляками, вступить в переговоры с королем и польским правительством. Однако, призвав к всенародному восстанию, он вольно или невольно выпустил джина из бутылки и теперь уже сам оказался заложником обстоятельств им же созданных. После полного разгрома коронных войск нечего было и думать, о том, чтобы вернуть всех восставших к своим обычным занятиям, заставить их заниматься привычными мирными ремеслами. Народ вдохнул воздух свободы и требовал продолжения войны с королевской Польшей, изгнания всех панов с южнорусских земель. Казацкая старшина, вдохновленная победами при Желтых Водах и Корсуне, требовала похода на Варшаву, крымский хан, пользуясь возникшей возможностью безнаказанно поживиться за счет Речи Посполитой, поздравляя запорожского гетмана с первыми успехами, обещал самолично выступить в скором времени со всей ордой к нему на помощь.
   Возможно, Хмельницкий, силы которого после выхода из Запорожья возросли более чем десятикратно, и двинулся бы на Варшаву, но он лучше других знал силу и мощь Речи Посполитой, понимая, что, если существование республики окажется под угрозой, польское правительство прибегнет к созыву всенародного ополчения ( посполитого рушения) и тогда все шляхтичи, способные носить оружие, выступят на защиту Отечества. Противостоять такой силе казакам, даже при поддержке татар, было проблематично. С другой стороны пока еще восстание народных масс можно еще объяснить панским произволом, угнетением южнорусского народа и издевательствами над ним. Можно было объяснить выступление казаков из Сечи направлением против них польского войска. Пусть эти аргументы и были не очень весомыми, но в сопредельных государствах они могли найти понимание. Можно еще было вступить в переговоры с королем и сеймом, вынудив правительство пойти на определенные уступки. Оставался еще шанс, что сенаторы под давлением обстоятельств свалят всю вину в происшедшем на Потоцкого и Вишневецкого, тем более, что последнего многие магнаты недолюбливали.. Однако, двинув войска против Варшавы, запорожский гетман автоматически превращался в мятежника не только в глазах польского правительства, но и правительств сопредельных государств, в первую очередь Москвы, Турции и Швеции.
   Несколько дней после сражения у Корсуня Хмельницкий провел в нерешительности, не зная как поступить в дальнейшем. Полковники настаивали на продолжении войны и с их мнением он вынужден был считаться, так как, помимо него самого, у реестровых казаков огромным авторитетом пользовался Михаил Кречовский, а у народных масс, составлявших подавляющее большинство войска - Максим Кривонос, особенно ярый сторонник борьбы с панами. Фактически всем войском руководил не один гетман, но вместе с этими двумя полковниками. Осторожный Выговский, новоиспеченный писарь при гетманской канцелярии, разделял сомнения Хмельницкого, но голос его пока еще мало значил. Конец колебаниям гетмана положило письмо Адама Киселя, который заклинал его прекратить разрушительную войну и вступить в переговоры с правительством. Кисель предлагал отправить делегацию казаков в Варшаву к королю и сейму с изложением причин, побудивших их к мятежу, обещая всем прощение. Доводы Киселя гетман признал убедительными, тем более, что рассчитывал на поддержку короля и Оссолинского.
   Сразу же после поражения польских войск под Корсунем, Хмельницкий в третьей декаде мая направил Кривоноса в Брацлавщину с целью оказания помощи восставшим бужанам, а Ивана Ганжу в Умань. Сам же он от Стеблова выступил в направлении Белой Церкви, а затем отошел к Чигирину, где намеревался обосновать свою ставку. Казацкое войско на всем пути движения приветствовали толпы ликующего народа, казаки шли с гордым видом победителей, полковники и старшина не скрывали своего восторга от открывающихся перед ними перспектив, каждый считал себя уже шляхтичем. Гетман ехал в первых рядах своего войска, внешне он был весел и раскланивался на все стороны. Сердце же его терзала душевная боль и угрызения совести: он знал, что именно в это время татары уводят в Крым, помимо богатой добычи, захваченной у поляков, около десяти тысяч русских людей, которые будут проданы на невольничьих рынках. Такой дорогой ценой расплачивался запорожский гетман за помощь, оказанную Тугай-беем в сражениях при Желтых Водах и у Корсуня.
   В начале июня гетману стало известно о внезапной смерти не старого еще короля Владислава 1V, наступившей в Мерриче. Обстоятельства его смерти были довольно загадочны, что дало повод к толкам о том, что его отравили. Каковы ни были причины безвременного ухода из жизни польского монарха, смерть его фактически перечеркнула планы Хмельницкого на положительный результат переговоров с польским правительством. Тем не менее, он решил последовать совету Киселя и, как бы еще не зная о смерти короля, отправил в Варшаву делегацию, состоявшую из четырех старшин во главе с полковником Филоном Дженджелеем. Казацкая депутация должна была вручить письмо Хмельницкого королю, а, кроме того, передать правительству жалобу от запорожского войска, состоявшую из 13 пунктов. В этих пунктах помимо перечисления обид на панский произвол, ставился вопрос об увеличении реестра до 12 000 человек, а также о выплате жалованья за последние пять лет. Заключительный пункт содержал просьбу о том, чтобы греческая религия и ее служители оставались в неприкосновенности от посягательств униатов.
   На первый взгляд можно лишь удивляться скромности всех этих казацких требований после двух сокрушительных поражений нанесенных коронным войскам, но с другой стороны, Речь Посполитая с ее огромным военным и экономическим потенциалом отнюдь не чувствовала себя в то время побежденной. И раньше случалось, что в ходе восстаний казаки выигрывали несколько первых сражений, но затем поляки все равно побеждали их. Поэтому пункты жалобы, хотя и выглядели достаточно скромными, но уверенности в том, что даже эти требования будут польской стороной приняты, у запорожского гетмана не было. В отдельном письме к королю Хмельницкий объяснял выступление казаков из Сечи и призыв на помощь крымского хана тем, что "..кастелян краковский ( Потоцкий ) напал на нас в самом Запорожье..".
   Вступая в переговорный процесс с польским правительством, Хмельницкий уже с первых шагов своей деятельности на дипломатическом поприще пытался наладить добрые отношения и с московским государством, опасаясь с одной стороны быть втянутым в войну с царем из-за участия на его стороне татар, а с другой - в надежде, при необходимости, быть принятым под царскую руку. 6 июня, когда гетманская ставка находилась в местечке Мошни примерно в ста верстах от Киева, возле самого Киева крымские татары и запорожцы задержали жителя Стародуба Григория Климова, который вез грамоты от царского воеводы из Севска Адаму Киселю в Гощу, где он в то время находился. Воеводу интересовало, что происходит на Украине и, что замышляют татары, пришедшие с казаками. Задержанного доставили к Хмельницкому.
   Ознакомившись с изъятыми грамотами, гетман сказал:
   - Не по что тебе к Адаму ехать, а я тебе дам от себя к его царскому величеству грамоту.
   Климов, опасаясь опалы со стороны своих начальников, возразил:
   - Воля твоя, но что я скажу воеводе, он хочет знать, не выступит ли орда против Москвы?
   -О том пусть не беспокоится. Ко мне прислали грамоты князь Ярема Вишневецкий и Адам Кисель, просят, чтобы не пускал татар на их земли. Я, по их прошению, велел крымскому царевичу уйти в степь, за Желтые Воды.
  Испытующе посмотрев на Климова, как бы оценивая можно ли ему доверять, гетман продолжал:
   -Скажи в Севске воеводам, а воеводы пусть отпишут царскому величеству, чтоб царское величество Войско Запорожское пожаловал денежным жалованьем. Теперь бы ему, государю, на Польшу и Литву наступить пора, - хитро прищурился гетман, - его бы государево войско шло к Смоленску, а я стану служить государю с другой стороны.
   Климов в ответ на эти слова промолвил:
   -Но у нас с ляхами мир, а запорожцы взбунтовались против короля, вряд ли его царское величество будет поддерживать бунтовщиков.
   Гетман ударил рукой по столу:
   -То, неправда, никакие мы не бунтовщики. Если тебя будут расспрашивать государевы приказные люди, то ты им тайно скажи, что королю смерть приключилась от ляхов: сведали ляхи, что у короля с казаками договор, послал король от себя грамоту в Запорожье к прежнему гетману, чтобы чтоб казаки за веру православную греческого закона стояли, а он король будет им на ляхов помощник.
  Хмельницкий выдержал паузу и продолжал :
   -Эта грамота спрятана была и казакам прежний гетман ее не показывал. Я ту грамоту выкрал, доставил ее на Запорожье, собрал войско и против ляхов стою.
   8 июня, получив от Хмельницкого грамоту к царю, Климов был отпущен. Позднее содержание своей беседе с гетманом он пересказал воеводе в Севске, а затем в Москве в Посольском приказе.
   Пусть в беседе с Климовым, переданной для грядущих поколений С.М.Соловьевым, Хмельницкий и был недостаточно откровенен о мотивах, побудивших его выступить против панов, однако он совершенно искренне заявлял о своем намерении установить с Москвой добрососедские отношения. В разговоре с Климовым и в своем послании к московскому государю он вел речь не о переходе под царскую руку, а о помощи Москве в случае ее войны с Польшей. Замысел его очевиден: втянуть царя в войну с Речью Посполитой, которой тогда будет не до казаков, а самому, воспользовавшись ситуацией, добиться автономии для Украины. Именно таков и был стратегический, преследующий далеко идущие цели, план Хмельницкого в это время. Но беседа с Климовым и послание к царю имело и другую цель - не допустить выступления русских войск против татар, что автоматически означало вовлечение в войну с Москвой и запорожского войска. Дело в том, что никто иной, как Кисель, всегда занимавший двуличную позицию в отношениях с казаками, еще 1 мая дал знать путивльскому воеводе Плещееву, что татары окружили в степи польский отряд, "высланный против изменников-черкас". По существовавшему в то время договору Польши с московским государством в таких случаях обе стороны должны были помогать друг другу. Выполняя обязательства договора, царь повелел своим ратным людям выступить против татар, и к началу июня в Путивле сосредоточилось почти 40 - тысячное русское войско. Однако последовавшие затем события: известия о разгроме поляков под Желтыми Водами и при Корсуне, о народном восстании, начавшемся по всей Украйне и Подолии, и о том, что под рукой у гетмана Хмельницкого сосредоточено огромное войско, заставили царских воевод занять выжидательную позицию. Тем не менее, план выступления против татар полностью отставлен не был и Плещеев сносился по этому поводу с Вишневецким, но гонцы его были перехвачен казаками. Хотя и царь, и Плещеев отказывались от своих сношений с Вишневецким, объясняя, что это не более чем вздорные слухи, но Хмельницкий писал царскому воеводе уже с легкой угрозой:" Уже третьего посла вашего перехватываем, вы все сноситесь с ляхами на нас. Если вы хотите на нас, на свою веру православную христианскую меч поднять, то будем богу молиться, чтоб вам не посчастливилось; легче нам, побившись между собою, помириться, а, помирившись, на вас оборотиться. Мы вам желали всего доброго, царю вашему желали королевства польского, а потом, как себе хотите, так и начинайте, хотите с ляхами, хотите с нами".
   Поверило ли царское правительство в искренность Хмельницкого или нет, но, во всяком случае, царские воеводы соблюдали нейтралитет и каких - либо действий против Хмельницкого не предпринимали. Кисель, продолжавший интриговать против казаков, в своих намерениях втянуть Москву в войну с ними и с татарами все же не преуспел.
   Между тем, запорожский гетман, хотя и послушал совета брацлавского воеводы, и направил депутацию казаков в Варшаву, но не ограничился одним только ожиданием милости от поляков, тем более, что после смерти короля Владислава 1У он особенно на нее и не рассчитывал. Хмельницкий понимал, что дипломатия и переговоры должны быть подкреплены серьезными военными успехами, ибо такой противник, как Речь Посполитая в качестве веских дипломатических аргументов будет признавать только силу.
   Именно поэтому немедленно по прибытию в Чигирин или даже еще из-под Белой Церкви часть казацкого войска под командованием полковников Кречовского и Небабы была направлена на Левобережье, где на протяжении июня - августа были захвачены такие укрепленные города как Чернигов, Новгород-Северский, Стародуб, то есть вся территория Левобережной Украйны до границ Московского государства и Литвы ( Белоруссии). Иван Ганжа к тому времени уже занял Умань и, соединившись с отрядом "гайдамак" Трифона, поспешил на помощь Кривоносу, в войско которого влился со своим полком 8 июня.. По одной из версий при осаде Тульчина к ним примкнул польский шляхтич ротмистр Станислав Мрзовицкий, получивший вскоре широкую известность в казацком войске, как полковник Морозенко, ставший в короткие сроки любимцем "черни" и освободитель Волыни. Полковник Остап Усваницкий еще раньше двинулся на Волынь во владения князей Четвертинских, где вскоре погиб. Полковники Шумейко и Нестеренко овладели Кодаком, причем по некоторым сведениям, эта грозная днепровская крепость сопротивления им не оказала и сдалась после умело проведенных переговоров.
   В конечном итоге, к началу июля казаки и повстанцы захватили Умань, Брацлав, Винницу, Красное, Немиров, Тульчин, а 4 августе пала и считавшаяся неприступной польская твердыня крепость Бар. Огромную роль в этом сыграли повстанческие отряды, состоявшие из крестьян. Часть из этих отрядов присоединились к Хмельницкому, но немало было и таких, которые действовали самостоятельно. Людей, входивших в такие отдельные отряды или ватаги, называли гайдамаками, а в Галиции опрышками.
   Захватывая у поляков все новые и новые территории, Хмельницкий рассчитывал, что тем самым польское правительство будет более уступчиво в переговорах с представителями запорожского войска, направленными в Варшаву.В целом его ожидания оправдались. Депутация казаков прибыла туда, застав короля в гробу, посланники гетмана были допущены поклониться его телу, и в конечном итоге, 22 июля миссия Филона Дженджелея получили на свои пункты ответ от временного правительства. Была создана специальная комиссия во главе с Адамом Киселем для разбирательства жалоб казаков и выработки окончательного решения. Пока же Хмельницкому предлагалось освободить всех захваченных в плен поляков, прекратить нападения на имения польских магнатов, а предводителей гайдамацких отрядов задерживать и передавать властям.
   С конца июля между Киселем, как руководителем комиссии по рассмотрению казацких жалоб, и Хмельницким завязалась переписка, правда, не сказать, чтобы очень оживленная. Кисель настаивал на том, чтобы татары были возвращены в Крым, а в Варшаву прибыли бы послы от запорожского войска для ведения переговоров. Хмельницкий на это отвечал, что татар он уже отослал, военные действия приостановил, но просил бы Киселя прибыть к нему лично для согласования вопросов о направлении посольства в Варшаву. Кисель, как это видно из его доклада архиепископу - примасу, заверения казацкого гетмана принял на веру и уже считал себя спасителем Отечества. Однако, со стороны Хмельницкого переписка с Киселем была ничем иным, как дипломатической игрой, с целью оттянуть время и очистить как можно большую территорию от поляков. Те из последующих историков, которые полагали, что он даром потратил летние месяцы 1648 года и не двинул войска на Варшаву, по-видимому, не совсем правы. Предоставленное ему время он использовал достаточно плодотворно, освободив практически всю правобережную и левобережную Украйну, Подолию и частично Волынь от польских панов. Шляхта в паническом ужасе покидала свои имения при первых же известиях о приближении казацких отрядов, никто им не оказывал никакого сопротивления.
   Глава четвертая. Выборы короля и первое перемирие.
   После неудачной попытки воеводы русского князя Иеремии Вишневецкого нанести поражение запорожскому войску, он, после сражения 27-31 июля 1648 года в районе Староконстантинова, вынужден был отойти в пределы Малой Польши. Возможно, князь и продолжил бы борьбу с казаками, но получил известие о том, что польский сейм настроен созвать посполитое рушение ( народное ополчение) и решается вопрос о том, кто его возглавит. Честолюбивый князь давно мечтал о булаве коронного гетмана и упустить такой шанс не хотел. С уходом Вишневецкого остававшиеся еще очаги польского сопротивления на Волыни были подавлены. Фактическая победа Кривоноса над дотоле непобедимым князем Иеремией, вызвала в рядах казаков небывалое воодушевление. В условиях, когда и левобережная и правобережная Украйна оказалась в руках восставших, садиться за стол переговоров с поляками на прежних условиях было бы просто неразумно. В то же время Хмельницкому не хотелось быть и обвиненным в срыве этих переговоров. Хитроумный гетман решил использовать дипломатические уловки и, под предлогом возмущения жестокостями Вишневецкого по отношению к русскому народу, потребовал его выдачи запорожскому войску. Естественно, польское правительство с негодованием отвергло эти требования, и, в свою очередь настаивало, чтобы Кривонос, который захватил в это время Острог, наследственное владение князей Острожских, и вышел непосредственно на границу с Польшей, оставил эти приграничные территории. Каждая из сторон настаивала на выполнении своих требований, но никто не хотел идти на уступки друг другу.
   Не желая все же обострять отношения с Речью Посполитой, Хмельницкий приказал Кривоносу оставить Волынь и отойти к Чигирину.
   В обострившейся в связи с активными действиями Максима Кривоноса обстановке в ведении дальнейших переговоров ни Хмельницкий, ни польское правительство смысла не видели и обе стороны стали готовиться к продолжению военных действий. Собравшийся в Варшаве сейм постановил созвать народное ополчение из шляхты. Начались закулисные интриги по поводу того, кто его возглавит. На роль вождя претендовал Вишневецкий, однако у него было достаточно много недоброжелателей, которые поспешили обвинить его в том, что он без необходимости проявлял в своих владениях чрезмерную жестокость, что и явилось причиной народного восстания. Хмельницкий со своей стороны также не хотел допустить избрания Вишневецкого на пост руководителя ополчения и по своим каналам в Варшаве старался еще больше повредить тому во мнении польских феодалов. В конечном итоге, во главе посполитого рушения были поставлены три полководца, весьма знатных фамилий, но имеющие довольно смутное понятие о полководческом искусстве. Одним из них был давний недруг Хмельницкого староста черкасский Александр Конецпольский, сын покойного коронного гетмана Станислава Конецпольского. Хотя отец его действительно являлся крупным военачальником, талант его сыну не передался, тем более, что Александру в то время было всего около 25 лет. Другим региментарем был избран князь Остророг, известный в Польше своей ученостью и знанием латинской словесности, но, говоря словами поэта, "воин скромный средь мечей". Наконец, третьим военачальником и номинальным предводителем всего ополчения был князь Доминик Заславский (Острожский). Этот последний был достаточно храбрым и опытным воином, но отличался чрезмерной тучностью и склонностью к чревоугодию. Узнав, кто избран в региментари польского войска, Хмельницкий метко отозвался о них : "Дытына, перына и латына", а затем иронично добавил : " Латыну посадим за учебники, перыну постелем под ноги, а дытыне, как водится , всыплем по одному месту, чтоб не путалась под ногами".
   Весь август прошел в переписке между сторонами и высказывании взаимных упреков, при этом все старались обмануть друг друга. В незавидном положении оказался Кисель, который любой ценой хотел избежать войны. За это его считали предателем и поляки, и казаки. В конце концов, Хмельницкий, узнав из донесения Кривоноса о том, что его послы в Варшаве во главе с Дженджелеем, якобы посажены на кол, в свою очередь задержал послов Киселя и на этом переговоры прекратились. Если верить последнему, то Хмельницкий к этому времени располагал 120 000 войском, с которым в начале сентября и выступил в направлении Староконстантинова, навстречу польским войскам. Вишневецкий, правда, в своем письме к архиепископу - примасу от 30 августа утверждал, что к Хмельницкому присоединилось 30 000 татар, но это не соответствует действительности.
   В пути гетман узнал, что поляки вышли ему навстречу, заняли Острог и Староконстантинов. 20 сентября гетман подошел к речушке Пилявка, на другой стороне которой расположился польский лагерь.
   Что представляло собой шляхетское ополчение? О предводителях выше уже было сказано, но и большинство шляхты серьезно в войне с казаками готово не было. Всего польского войска насчитывалось порядка 36 000, однако шляхтичи воинственностью не отличались. Десятилетие мирной жизни развратили великопольских дворян, погрязших в безделии и роскоши. Большую часть времени они проводили в веселых застольях, пышных пирах и на охоте, а военного опыта практически не имели. Войну с "холопами" они большей частью воспринимали, как унижение для себя и не верили в то, что казаки окажут им сопротивление. Как ранее Потоцкий, так и сейчас многие шляхтичи бахвалились: "Против такой сволочи не стоит тратить пуль; мы их разгоним плетьми по полю!". Многие поляки прибыли со своей челядью, с бочками венгерского вина, старого меда, пива. В огромном обозе паны везли даже кровати со всеми постельными принадлежностями. Пиры следовали один за другим, все стремились перещеголять друг друга богатством своего убранства, пышностью застолий. О предстоящем сражении думали мало.
   Особняком, в нескольких километрах от основного польского стана разбил свой лагерь князь Иеремия. Он, хотя и выступил вместе с ополчением в поход, но под начало к региментарям не пошел, а остановился со своим получившим пополнение 8000 войском отдельно. В его лагере не было слышно пьяных криков, все хоругви стояли в полной готовности к бою. Княжеские солдаты в кирасах и панцырях, все сплошь бывалые, испытанные в сражениях воины, не разделяли веселья основного войска, так как на собственном опыте испытали казацкую силу в боях под Махновкой и Староконстантиновым.
   Между тем, запорожский гетман, став укрепленным табором, не торопился начинать сражение. Он, ожидая прибытия 4000 татар, проводил рекогносцировку местности, а также внимательно наблюдал за лагерем Вишневецкого, откуда опасался реальной угрозы. В первый же день казакам удалось захватить господство над греблей, которая разделяла оба войска и укрепиться на ней. Наиболее отважные всадники ездили по полю, вызывая противников на поединок. Здесь на герце погиб полковник Иван Ганжа.
   Днем 20 сентября произошла небольшая стычка, закончившаяся победой поляков. На второй день сражение продолжилось, но уже с перевесом казаков, а вечером в их стане началось ликование в связи с прибытием татарского чамбула, во главе с Карачи-Мурзой. "Захваченные" в плен казаки дали под пытками показания о том, что к Хмельницкому подошла орда из 40 000 татар, десятикратно преувеличив их действительную численность. Получив такие сведения, вечером 22 сентября предводители собрались на совет и решили отступать. К утру 23 сентября по польскому лагерю разнеслась весть, что вожди покинули войско, и в это время началось наступление казаков. Два польских полка были уничтожены, а остальные в панике и неразберихе обратились в бегство. Вишневецкий, не присутствовавший на совете, пытался остановить бегущих, но затем и сам отвел свое войско сначала к Збаражу, а позднее во Львов. Решающая роль в Пилявецком сражении принадлежала Максиму Кривоносу, который со своими полками нанес по польскому лагерю удар с фланга, внеся сумятицу в ряды шляхтичей.
   Победителям досталась огромная добыча: сто двадцать тысяч возов с запряженными в них лошадьми, огромное количество оружия и доспехов, серебряная и золотая посуда, всевозможная утварь, собольи шубы, персидские ткани, неисчерпаемые запасы спиртного и продовольствия. На всей территории от Староконстантинова и Острога, которые вновь были заняты казацким войском, до самого Львова не осталось ни одного польского гарнизона или воинского подразделения, все они спешили найти спасение в бегстве. У ног казака-изгнанника лежала поверженная в прах гордая Речь Посполитая, оставшаяся не только без короля, но и без вооруженных сил, способных противостоять могучему натиску казацких полков. Дорога на Варшаву была открыта, на долю Хмельницкого выпал шанс вторгнуться в пределы Малой Польши,а возможно, дойти и до самой столицы, поднимая против панов местное крестьянство и продиктовать условия мира из королевского тронного зала. Для этого у запорожского гетмана было достаточно сил, но Богдан Хмельницкий предоставленным ему судьбой уникальным шансом не воспользовался.
  
   Отзвуки победной Пилявецкой битвы эхом прокатились по Украйне, вызвав новую волну крестьянских волнений уже непосредственно в пограничных с Малой Польшей районах. Воодушевленные победой казаки требовали: "Веди нас на ляхов!" и гетману ничего другого не оставалось, как завершить процесс освобождения южнорусских земель взятием сдавшихся без сопротивления Староконстантинова и Збаража, а затем вступить в пределы Галиции, где сразу же повсеместно вспыхнули восстания против поляков. В некоторых случаях во главе их стояли шляхтичи, как например, Семен Высочан, который привел Хмельницкому 15 -тысячный отряд.
   9 октября войска Хмельницкого подошли к Львову - столичному городу Галиции. К тому времени князь Вишневецкий уже оставил его, отступив к Варшаве, чтобы лично участвовать в выборах нового короля, однако горожане были полны решимости отстоять город. Длительная осада Львова не входило в планы запорожского гетмана, который стремился во время выборов короля быть поближе к столице Речи Посполитой. Поэтому, когда после взятия Максимом Кривоносом львовской крепости Высокий Замок, власти города предложили выкуп, Хмельницкий согласился принять 200 000 злотых за то, чтобы снять осаду. Эти деньги предназначались татарам, помогавшим казакам, но у жителей города, уже перед этим разоренных панами, бежавшими из-под Староконстантинова, нашлось лишь шестнадцать тысяч злотых. Остальную сумму пришлось возмещать товарами и драгоценностями. Безусловно, при этом самое тяжкое бремя легло на долю беднейших малоимущих слое населения, но ни гетмана, ни казаков это не волновало. Население Львова являлось не южнорусским, а польским, поэтому рассматривалось , как враждебное, и должно было платить контрибуцию. Сняв осаду, Хмельницкий 24 октября двинул свои войска к Замостью, где и остановился, ожидая результата выборов нового короля. Здесь от внезапно вспыхнувшей эпидемии чумы скоропостижно умер признанный вождь народных масс Максим Кривонос.
   Активных военных действий запорожский гетман не предпринимал, как бы придерживаясь перемирия в одностороннем порядке, хотя ( больше для видимости) и осадил Замостье- одну из сильнейших польских крепостей, вотчину Яна Замойского, шурина Иеремии Вишневецкого.. Отсюда казаки направили на сейм своих депутатов, поддержавших кандидатуру Яна-Казимира. Гетман тем временем максимально используя дипломатические каналы, направлял письма к сенату, выставляя виновниками всего случившегося Конецпольского и Вишневецкого. В то же время из его полуультимативного письма от 15 ноября видно, что порывать отношений с Короной он не хочет и новых военных действий не желает. "Если ваша милость начнете новую войну против нас, -писал он, - то это за знак, что вы не хотите иметь нас своими слугами".
   Присутствие огромной казацкой армии на границе оставшейся без вооруженной защиты Малой Польши заставило делегатов сейма ускорить выборы короля, и в ответ на свое письмо гетман уже 19 ноября получил послание сейма с известием об избрании королем Яна Казимира. Одновременно к нему поступил и приказ лично от короля отступить от Замостья.
   Получив известие об избрании королем Яна Казимира, Хмельницкий не скрывал своего удовлетворения. Новый король был родным братом Владислава 1У, с которым, как уже отмечалось выше, запорожский гетман был хорошо знаком и пользовался его доверием.
   С.М. Соловьев приводит данные о том, что Ян Казимир, по- видимому, вскоре после смерти брата, а, вероятнее всего, после битвы при Пилявцах, вступил в сношения с Хмельницким, направив к нему грамоту со шляхтичем Юрием Ермоличем. В грамоте говорилось: "Если буду королем, то войну успокою и вперед тебе и всему Войску Запорожскому мстить не буду, и вольности ваши подкреплю лучше прежнего"
   Об этих сношениях рассказывали в Варшаве московскому гонцу Кунакову, не доверять свидетельствам которого нет оснований. Слышал Кунаков и о том, что Хмельницкий писал панам радным, что в случае избрания Яна Казимира он будет ему повиноваться, иначе быть большой войне. Примерно в таких же выражениях Хмельницкий во время пира по случаю избрания нового короля говорил и послам, передавшим ему послание сената. Он сожалел, что король не был избран сразу после похорон Владислава, тогда бы войны не было. А вот если бы избрали другого короля, то он, гетман сам "пошел бы на Краков и дал корону кому надобно". Конечно, из трех кандидатов на польскую корону Ян Казимир для Хмельницкого был наиболее предпочтителен. Кандидатура семиградского князя Ракочи серьезно не рассматривалась и была отведена сеймом сразу. Из двух оставшихся сыновей Сигизмунда III Ян Казимир пользовался поддержкой канцлера Ежи Оссолинского, который в свое время оказывал покровительство Хмельницкому. Второй сын - Карл добровольно отказался от соискательства короны в пользу брата. Конечно, Ян Казимир был иезуит и кардинал католической церкви, но, судя по всему, это обстоятельство запорожского гетмана не смущало.
   Оправдались ли надежды Богдана Хмельницкого, которые он возлагал на нового короля?
   Если исходить из тех предложений, которые направлялись гетманом польскому сенату после Корсунской победы, то, безусловно, ответ может быть только положительным.
   Из грамоты, которую новый король послал Хмельницкому, следовало, что он не забыл своих обещаний, переданных с Ермоличем. Из текста этого послания видно, что Войско Запорожское им рассматривается как часть вооруженных сил Речи Посполитой. Король передавал хоругвь и булаву в руки Хмельницкого как "старшего вождя этого войска". Король обещал возвратить казачьи вольности. Ян Казимир возложил ответственность за восстание на Конецпольского и Вишневецкого, признав казаков невиновными, пообещал, что Войско Запорожское будет находиться под непосредственной властью короля. Относительно ликвидации унии было также дано согласие, но при условии роспуска черни и отсылки татар обратно в Крым.
   В принципе, на большее Хмельницкий не мог рассчитывать и при короле Владиславе 1V, которого он считал своим покровителем. Уже один факт признания его гетманом, равным коронному и польному, а Войско Запорожское - составной частью вооруженных сил республики ставило его в положение Сагайдачного, который, как отмечалось выше, умело пользовался своими обширными полномочиями. Восстановление льгот и привилегий для казаков, ликвидация унии - это были вполне выполнимые обещания. Ведь даже ярый приверженец католического вероисповедания, отец вновь избранного короля, фактически отменил унию во времена гетманства Сагайдачного. Оставалось урегулировать вопрос о количестве реестра, границах Войска Запорожского и другие детали технического характера, но главное - прекращение военных действий было достигнуто. Собственно говоря, большего Ян Казимир за поддержку своей кандидатуры на выборах и не обещал.
   Трудно оспаривать тот факт, что вновь избранный король проявил достаточно государственной мудрости. Отказавшись от каких-либо мстительных помыслов, он, наоборот, возвысил и Войско Запорожское и самого гетмана. Ян Казимир понимал, что Хмельницкий обладает огромной мощью и к его услугам всегда ордынская конница, польские же войска не способны противостоять этой силе, они морально сломлены многочисленными поражениями. С другой стороны он знал, что казаки не раз приходили на помощь Короне, когда в этом возникала нужда, и не видел причин, чтобы отказываться от такой помощи впредь. Что же касается причин восстания, то, по-видимому, молодой король искренне считал, что его вызвали притеснения, чинимые панами, их своевольства, алчность, издевательства над православной религией и угнетение народных масс.
  
   Глава пятая. Посольство Адама Киселя.
   Однако дальнейшие события показали, что Ян Казимир не учел, по меньшей мере, три фактора, торпедировавшие вскоре все его благие намерения и планы. С первым из них ему пришлось столкнуться сразу после того, как о милостях, оказанных Хмельницкому, стало известно представителям высшей польской знати. То один, то другой, то все вместе они являлись к королю и заявляли о неприемлемости перемирия с Хмельницким, а особенно с пожалованием его гетманской булавой и прощением за военные действия. Они жаждали мести и ни о каких переговорах с казаками, а тем более о возвращении казацких вольностей слышать не хотели. Их недовольство усугублялось еще и тем, что после смерти Тышкевича должность воеводы киевского была передана Адаму Киселю, назначенному во главе комиссии, которая должна была договариваться с Хмельницким об условиях мира.
   Второй фактор проявился немного позднее и заключался он в личности самого Богдана. Сразу после получения приказа оставить Замостье он заключил временное перемирие, установив демаркационную линию по реке Горыни, и увел свои войска в Приднепровье. Вечером 24 декабря состоялся его въезд в Киев.
   Одержанные победы, внезапно обретенная неограниченная власть, милости, оказанные королем, не могли не отразиться и на самом запорожском гетмане. Успехи вскружили ему голову, а вера в то, что теперь король выполнит любое его желание, заставляла забыть о благоразумии. Богдан стал открыто заявлять, что будет мстить и Конецпольскому и Вишневецкому, а с плененными коронным и польным гетманами поступит, как захочет. Сказывался и буйный казацкий характер. Ярость, гнев, вспыльчивость, ранее сдерживавшиеся по необходимости силой воли, сейчас, когда он почувствовал свое всевластие, стали выплескиваться на окружающих. Торжественность, с которой его встречали в Киеве, славословие появившихся вдруг ниоткуда прихлебателей, все это не способствовало трезвой оценке своих сил и возможностей. В отношениях даже с ближайшими соратниками появились надменность и высокомерие. Все это привело к тому, что в Переяславле, куда он уехал из Киева, его встреча с комиссией Киселя произошла не так как принято у цивилизованных людей, что глубоко оскорбило комиссаров, в большинстве своем искренне надеявшихся на удачный исход переговоров и изначально симпатизировавших запорожскому гетману.
   Третьим фактором, воспрепятствовавшим "успокоению войны", о чем в свое время писал Ян Казимир Богдану Хмельницкому, явилась та самая чернь, которую король требовал изгнать из Запорожского Войска. Речь шла о тех людях - хлебопашцах, мещанах, ремесленниках, которые составляли подавляющее большинство казачьего войска, и именно им Хмельницкий был обязан победами над панами. Естественно, никто из них не испытывал желание вновь надеть на себя ярмо и идти в услужение к польским панам, они требовали своего зачисления в казацкий реестр. Этот фактор, пожалуй, и стал решающим в том, что длительный мир у Хмельницкого с Польшей заключен быть не мог.
   Продолжению дальнейших военных действий способствовала также и позиция сопредельных с Польшей государств, правительства которых спешили воспользоваться сложившейся ситуацией и использовать казаков в своих далеко идущих планах, направленных на ослабление Речи Посполитой.
   Как уже отмечалось выше, в декабре 1648 года запорожский гетман из Киева выехал в Переяславль, где ожидалось прибытие польских комиссаров и посланников соседних с Польшей держав. С посланником турецкого правительства был тогда же заключен договор о дружбе, согласно условиям которого, казаки обязались не нападать на турецкие города, а, наоборот, при необходимости, защищать их. Взамен они получили право свободного плавания по Черному морю и свободной торговли сроком на сто лет. Позднее для ратификации этого договора в Стамбул были отправлены посланники гетмана во главе с киевским полковником Антоном Ждановичем.
   Из Москвы от царя Алексея Михайловича прибыл посланник Унковский, с подарками и пожеланиями успехов в борьбе за веру. Но государь уклонился от каких-либо предложений, которые могли бы повлечь разрыв с Польшей, заняв нейтральную позицию.
   С представителем молдавского господаря Лупула Хмельницкий вел переговоры о женитьбе сына Тимофея на дочери последнего Домне Локсандре, однако конкретных договоренностей тогда еще достигнуто не было.
   Посланник неудачного претендента на польскую корону Юрия Ракочи предлагал союз против Польши с целью свержения Яна Казимира и возведения Ракочи на престол. За это Хмельницкому было обещано создание удельного Русского княжества с центром в Киеве и свободу православия. Для продолжения этих переговоров в Трансильванию был отправлен Павел Тетеря.
   Хотя в целом конкретных далеко идущих политических, военных и дипломатических договоренностей в результате всех этих дипломатических миссий достигнуто не было, но сам факт прибытия к Хмельницкому посланников иностранных государств свидетельствовал о том, что произошла переоценка отношений Речи Посполитой с сопредельными государствами и Войско Запорожское рассматривается ими не только как реальная военная сила, но и субъект межгосударственных отношений, как это имело место раньше в конце ХVI века.
   Наконец, в феврале 1949 года прибыла в Переяславль и польская комиссия во главе с Адамом Киселем. В нее входили его племянник хорунжий новгород-северский Кисель, князь Захарий Четвертинский, Андрей Мястковский, ксендз Лентовский. Последний привез уже официальную грамоту на гетманство от короля, булаву, осыпанную сапфирами, красное знамя с изображением белого орла. Хмельницкий организовал послам торжественную встречу еще при подъезде к городу, затем был произведен залп из двадцати пушек, в их честь был дан обед. Уже во время обеда комиссары отметили, что и сам Богдан и его полковники не прекращают вынашивать мысли о мести Вишневецкому, Конецпольскому и другим панам и процесс мирного урегулирования их волнует меньше всего.
   На следующий день на площади при стечении казаков состоялась торжественная передача гетманской булавы и знамени. Однако, речь Киселя о дарованной королевской милости была прерваны одним из пьяных полковников и Хмельницкому даже пришлось его унимать. Из толпы раздавались крики о том, что привезенные "цацки" казакам ни к чему, а вновь под панское ярмо они не пойдут. Поляки пусть живут в своей Польше, а Украйна будет независимой. Не заметно было также, чтобы и гетман очень уж обрадовался знакам королевского внимания.
   На последовавшем затем банкете Кисель вновь говорил о том, что король прощает Хмельницкого, дает свободу православию, увеличивает реестр казаков до 12 000 или даже до 15 000, дает ему гетманство. Взамен требуется лишь быть благодарным, прекратить смуту, не принимать крестьян под свое покровительство, а внушать им повиновение законным владельцам. Слушая Киселя, Хмельницкий все более мрачнел и хмурил брови. Внешне он старался сохранять такт, но душевные переживания у него были созвучны тому, о чем ранее кричали в толпе казаки.
   Когда уже все были в легком подпитии, гетман произнес, обращаясь к Киселю: "За великие милости королевские покорно благодарю, что же касается до комиссии, то она в настоящее время начаться и производить дел не может: войска не собраны в одно место, полковники и старшины далеко, а без них я ничего решать не смею, иначе могу поплатиться жизнью. Да, притом, не получил я удовлетворение за обиды, нанесенные Чаплинским и Вишневецким. Первый должен был непременно мне выдан, а второй наказан, потому что они подали повод ко всем смутам и кровопролитиям. Виноват и пан кастелян краковский ( Потоцкий- прим.автора), который нападал на меня и преследовал меня, когда я вынужден был спасать свою жизнь в пещерах днепровских, но он уже довольно награжден за дела свои, нашел, чего искал. Виноват и хорунжий ( Конецпольский), потому что лишил меня отчизны, отдал Украйну лисовщикам, которые казаков, оказавших услугу республике, обращали в холопов, драли с них кожу, вырывали бороды, запрягали в плуги, но все они не так виноваты как Чаплинский и Вишневецкий".
   Далее Хмельницкий напомнил, что даже сейчас война фактически не прекращается, великий литовский гетман воевода виленский князь Януш Радзивилл вырезал Мозырь и Туров, несмотря на формальное перемирие у казаков с Короной. Когда Лентовский осторожно заметил, что слухи из Литвы могут и не соответствовать действительности, один из полковников, потрясая перначом, закричал: "Молчи поп! Не твое дело уличать меня во лжи, выходи, поп, во двор, научу тебя полковников запорожских почитать".
   При последующих встречах Адам Кисель намекнул, что реестр может быть увеличен и до 20 000 тысяч, а казакам будет разрешено воевать с Турцией, на что гетман, как бы подводя итог сказанному, откровенно заявил: "Напрасные речи! Было бы прежде со мною об этом говорить: теперь я уже сделал то, о чем не думал. Сделаю то, что замыслил. Выбью из ляцкой неволи весь русский народ! Прежде я воевал за свою собственную обиду; теперь буду воевать за православную веру. Весь черный народ поможет мне по Люблин и по Краков, а я от него не отступлю. У меня будет двести тысяч, триста тысяч войска. Орда уже стоит наготове. Не пойду войной за границу, не подыму сабли на турок и татар; будет с меня Украйны, Подолии, Волыни, довольно, достаточно нашего русского княжества по Хельм, Львов, Галич. Стану над Вислою и скажу тамошним ляхам: "Сидите ляхи! Молчите ляхи! Всех тузов, ваших князей, туда загоню, а станут за Вислою кричать - я их и там найду. Не останется ни одного князя, ни шляхтишки на Украйне; а кто из вас с нами хочет хлеб есть, то пусть войску запорожскому будет послушен и не брыкает на короля" .
   Эта программная речь запорожского гетмана прозвучала как манифест предстоящих грозных событий, заставив комиссаров побледнеть от страха, потому что все они понимали - эти слова не пустая угроза, Хмельницкий действительно может их воплотить в жизнь.
   Слушавшие своего вождя казацкие полковники, одобрительно шумели, полностью разделяя его мнение, и говорили:" Уже прошли те времена, когда ляхи были нам страшны; мы под Пилявцами испытали, что это уже не те ляхи, что прежде бывали. Это уже не Жолкевские, не Ходкевичи, это какие-то Тхоржевские, да Заенчковские - от зайца дети, нарядившиеся в железо! Померли от страха, как только нас увидели".
   В ходе этих встреч еще много было высказано угроз в адрес поляков, Хмельницкий ссылался на патриарха иерусалимского, который благословил его на войну за веру православную, вскакивал с места, топал ногами, кричал на комиссаров.
   Ситуация осложнялась и послы уже не столько думали о заключении мира, как о том, чтобы беспрепятственно уехать и выручить пленных. Но пленных Хмельницкий не отдал, заявив, что передаст их на следующей комиссии, если будут приняты его условия, а именно: полная ликвидация унии на всей казацкой территории; назначение воевод и кастелян на Руси только из православных русских; войско запорожское остается расквартированным на территории Украйны со всеми казацкими вольностями; гетман подчиняется королю; иудеи изгоняются из Украйны; Иеремия Вишневецкий никогда не должен быть коронным гетманом. Что же касается вопроса о главном для поляков - количестве реестра, то Хмельницкий на него прямо ответил Киселю: " Зачем писать это в договор? Найдется нас и сто тысяч, будет столько, сколько я скажу". Предложенные комиссарами условия гетман зачеркнул, не вдаваясь в их обсуждение. Таким образом, было решено продлить временное перемирие только до Троицына дня, демаркационную линию провести по рекам Припяти и Горыни, а на Подолии- по Каменцу. Собственно, это было решение гетмана, о согласии комиссаров он не спрашивал.
   Можно только удивляться, что условия Хмельницкого, в целом весьма умеренные по сравнению с высказанными им ранее угрозами, показались комиссарам неприемлемыми и они, отказавшись их подписать, уехали. Прощаясь, Хмельницкий в немногих словах откровенно объяснил, почему он не может согласиться на другие, более умеренные условия договора. "Не знаю,- сказал он,- как состоится вторая комиссия, если мои молодцы не согласятся на 20 или 30 тысяч реестрового войска и не удовольствуются удельным панством своим: Не сам по себе откладываю я комиссию, а потому что не смею поступать против воли рады, хотя и желал бы исполнить волю королевскую".
   Искренность Хмельницкого не вызывает сомнения - бесспорно сам он был бы готов согласиться даже с менее выгодным договором, чем предлагали польские комиссары, но став во главе всенародного освободительного движения, он, несмотря на свое гетманство, оказался заложником у народных масс. Казацкая верхушка, хотя и допускала нелицеприятные высказывания в адрес польских комиссаров, все же готова была к компромиссу с Короной, но камнем преткновения явилась чернь. Бывшие рабы, вкусив воздух свободы, взяв в руки оружие и сбросив со своей шеи панское ярмо, ни под каким предлогом не желали возвращаться к прежнему подневольному состоянию. Сейчас они представляли собой организованную вооруженную силу и при малейшей попытке превратить их снова в рабов, гетман и старшина были бы уничтожены физически. Кроме того, и среди казацкой старшины у Хмельницкого были недоброжелатели, которые не преминули бы воспользоваться ситуацией.
   О том, что положение дел обстоит именно таким образом и Хмельницкий не вполне контролирует ситуацию в освобожденных областях Украйны, комиссары могли убедиться на обратном пути следования. Многочисленная челядь, которую они брали с собой, переходила к казакам. В Киеве оставшиеся шляхтичи и шляхтянки просили посольство разрешения присоединиться к ним, чтобы под их покровительством покинуть город, но казаки, тем не менее, гнались за ними, били и топили. Упоминавшийся выше Мястковский, член комиссии, писал в своих записках: " чернь вооружается, увлекаясь свободою от работ, податей и желая навеки избавиться от панов. Во всех городах и деревнях Хмельницкий набирает козаков, а нежелающих хватают насильно, бьют, топят, грабят; гораздо большая половина желает покоя и молит бога об отмщении Хмельницкому за своеволие. Хмельницкий не надеется долго жить, и действительно, он имеет между своими приближенными заклятых врагов"
   Аналогично обстояли дела и в других регионах Украйны. Очевидцы свидетельствовали, что все поднимались в казаки. У запорожского гетмана " было бесчисленное войско, потому что в ином полку было козачества больше двадцати тысяч человек, что село то сотник, а в иной сотне человек с тысячу народа. Все, что было живо, поднялось в козачество ; едва можно было найти семью, из которой кто-нибудь не пошел бы на войну: если отец не мог идти, то посылал сына или паробка, а в иных семьях все взрослые мужчины пошли, оставивши только одного дома; все это делалось потому что прошлого года очень обогатились грабежом имений шляхетских и жидовских. Даже в городах, где было право магдебургское, бурмистры и радцы присяжные покинули свои уряды, побрили бороды и пошли к войску". Действительно, после пилявецкого сражения добра у поляков было добыто так много, что серебряные тарелки продавались по талеру, а то еще дешевле. Поэтому всех охватила жажда наживы, никто не хотел обрабатывать землю.
  
   Глава шестая. Мир продиктованный ханом.
   В том, что миссия Адама Киселя окажется безуспешной, мало у кого вызывало сомнение. Вкусив сладость свободы и, сбросив с себя панское ярмо, каждый житель Южной Руси считал себя казаком, равным запорожцам или реестровикам, и не имел желания вновь возвращаться под власть польских магнатов. Таких ватаг, численностью две-три и более тысяч человек становилось все больше, они действовали не только на казацкой территории, но и за Горынью, нападая на панские поместья и даже войсковые подразделения.
   Разделяя мнение большинства магнатов о том, что переговоры Киселя с Хмельницким ни к чему не приведут, и, располагая сведениями, что запорожский гетман ждет весной хана с восьмьюдесятью тысячами конницы, чтобы вместе вторгнуться в пределы Речи Посполитой, Ян Казимир решил нанести превентивный удар. Находившимся в его непосредственном подчинении кварцяным войскам он приказал с наступлением весны стягиваться на Волынь, а командование над остальными вооруженными силами в пределах Малой Польши возложил на бельского каштеляна Анджея Фирлея ( одним из предков которого в свое время был великий коронный гетман), брацлавского воеводу Лянцкоронского и коронного подчашего Остророга.
   Комиссия Адама Киселя не успела еще возвратиться в Варшаву, как в конце февраля Лянцкоронский перешел Горынь с целью не допустить соединения большого количества сконцентрировавшихся в районе Бара ватаг с Хмельницким. Впрочем, боевые действия начались здесь еще раньше, когда отряд поляков, возглавляемый шляхтичем Стрижевским, внезапным ударом захватил Бар, правда, ненадолго и вскоре был выбит оттуда. Спустя буквально две недели Ляннцкоронский с подошедшим ему на помощь Остророгом подступил к Бару, гарнизон которого вынужден был опять оставить город и отойти к Шаргороду. В течение марта-апреля Лянцкоронский и Остророг очистили от ватаг и немногочисленных казацких гарнизонов прилежащую к Горыни местность до самого Заславля, после чего в начале мая отошли на отдых к Бару.
   Своим универсалом Ян Казимир объявил об измене Богдана Хмельницкого, низложив его с гетманского поста, а старшим Войска Запорожского назначил шляхтича Забусского. Всем реестровым и запорожским казакам, которые покинут бунтовщиков и перейдут под командование нового гетмана, было обещано прощение, а также сохранение льгот и привилегий.
   Хотя Речь Посполитая и готовилась к войне, однако денег для найма кварцяного войска, как обычно, у короля не было, а магнаты не торопились распечатывать свои сундуки с талерами и злотыми, рассчитывая, что и так все обойдется, поэтому даже для выплаты жалованья коронному войску средств не хватало. Медленно съезжалась и шляхта из состава посполитого рушения- многие ожидали пока высохнут дороги да наступит тепло.
   В ожидании наступления лета и новой войны в гетманской ставке в Чигирине кипела напряженная работа. Гетман и генеральная старшина с головой окунулись в подготовку к широкомасштабным боевым действиям, стремясь использовать оставшееся короткое время с максимальной пользой. Во все концы казацкого края из Чигирина летели гонцы с гетманскими универсалами, призывающими народ присоединяться к Запорожскому Войску. Но и без этих призывов сотни, а то и больше, крестьян каждый день пополняли ряды восставших.
   Клокотала Украйна, бурлила Подолия, волновались Волынь и Полесье. Девятый вал всенародной войны захлестнул весь южнорусский край. Не было ни одного города, местечка или селения, оставшихся бы в стороне от общенародной борьбы с польскими панами. Все устремились в казаки. Кто-то шел по зову сердца защищать свободу и святую веру, иные искали рыцарской славы и удачи, немало было и тех, кто вступил в казацкие ряды ради наживы, так как всем были памятны трофеи, доставшиеся победителям под Корсунем и Пилявцами.
   Для создания антипольской коалиции гетман использовал и дипломатические ходы.
   Прежде всего он заручился поддержкой своего, пока что единственного реального союзника хана Ислам-Гирея, который в этот раз пообещал лично прибыть со всей ордой, а также привести с собой 6000 турецких янычар.
   Специальная депутация от Запорожского Войска была отправлена на Дон с просьбой об оказании помощи в совместных действиях против поляков.
   В первый раз за весь год, прошедший со времени выступления из Сечи, гетман направил в Москву посольство во главе с Федором Вешняком для передачи царю грамоты, в которой официально просил принять Войско Запорожское под царскую руку и вместе ударить на поляков. Казацкая делегация была встречена с большим почетом, но в ответном послании царь Алексей Михайлович отвечал, что мира с Речью Посполитой он нарушить не может, однако, если польский король отпустит Запорожское Войско, то он его примет под свою руку. Впрочем, Хмельницкий на положительный ответ и не надеялся. Это скорее был дипломатический ход- прощупывание позиции Москвы, и в определенной степени средство давления на Польшу.
   Не получил Хмельницкий помощи и от донцов, затаив за это на них обиду.
   Со всех концов обширного края к его западным границам стали стягиваться казацкие полки. Для усиления немногочисленных казацких гарнизонов между Горынью и Случем, откуда наиболее вероятно было вторжение поляков, гетман направил полки Таборенко, Ивана Донца, Яцкевича, Романенко. Из Брацлава к выступлению для соединения с ним готовился Данила Нечай, заканчивая последние приготовления.
   К Чигирину с левого берега Днепра подтягивались полки Матвея Гладкого, Мартына Небабы, Мартына Пушкаря, Антона Гаркуши. Прибыли в ставку со своими реестровиками Филон Дженджелей и Михаил Кречовский. На марше после выступления из Чигирина к Войску должны были присоединиться Богун, Морозенко, Хмелецкий, Глух и другие полковники.
   В начале мая 1649 года , когда трава пышным ковром укрыла землю и дороги стали более или менее проходимыми, огромная армия восставшего народа выступила в поход. На многие мили растянулось казацкое войско. Далеко впереди и по сторонам его виднелись конные разъезды, внимательно озирающие местность вокруг, хотя тут, в самом центре казацкого края, опасаться внезапного нападения оснований не было. Войско двигалось не торопясь, несколькими колоннами с разных операционных направлений. Сам Хмельницкий спешить не видел особого смысла, ожидал прибытия крымского хана,еще только подходившего с юга по Черному Шляху. Ислам- Гирей вел с собой опытных в военном ремесле крымских горцев, буджацких татар, черкесов с обритыми наголо головами. С далеких заволжских степей прибыли в Крым даже ногайцы. Никто из волонтеров не требовал платы, они рассчитывали поживиться за счет поляков.Хан обещал привести с собой восьмидесятитысячную орду, но и без татар, сил у Хмельницкого было достаточно. Численность своей армии гетман и сам толком не знал, так как она росла не по дням, а по часам, но при выходе из Чигирина она явно превышала 120 тысяч человек. В его распоряжении были полки славной запорожской пехоты, уже не раз доказавшей свою стойкость и мужество в боях. Вместе с реестровыми казаками они составляли костяк всего войска. Больше половины всей армии составляла конница - лошадей у казаков теперь было в избытке. Обоз растянулся больше, чем на десяток миль. Упрямые быки и круторогие волы неторопливо тащили высокие, сбитые из толстых широких досок, возы с запасами пороха, фуража и провианта. На возах же перевозили и фальконеты. Кулеврины на колесах двигалась на конной тяге.
  
   Тем временем, Ян Казимир, сохраняя еще остатки надежды на мирные переговоры с запорожским гетманом, выслушав доклад Киселя, направил в Чигирин своего посланника шляхтича Смярковского ( профессионального разведчика), который застал Запорожское Войско уже накануне выступления в поход. В отсутствие гетмана казацкие полковники заподозрили Смярковского в шпионаже ( не без основания) и он был казнен. Получив эти сведения, король не стал больше терять времени и 11 мая отдал приказ регулярным войскам к выступлению. Сразу же после этого Фирлей, к которому примкнул великий коронный хорунжий Александр Конецпольский и некоторые другие польские магнаты со своими хоругвями, перешел Горынь, направившись в сторону Заславля. Вскоре Фирлей получил сведения, что туда же движется регулярный казацкий полк Ивана Донца направленный сюда гетманом для усиления гарнизонов, расположенных у Горыни. Отправив навстречу Донцу полковников Коссаковского, Суходольского и Рожажовского с приказом сковать продвижение казаков к Заславлю, Фирлей двигался вслед за ним. Вблизи села Шульжинцы произошло сражение, в результате которого казаки потерпели поражение, а сам Донец погиб. Полковники Кривоносенко ( сын Максима Кривоноса), Романенко,Таборенко и Яцкевич поспешили на помощь Донцу, но также были разбиты в жестоких сражениях. Кривоносенко погиб, о судьбе Яцкевича автору не известно, а фамилия Романенко упоминается в последующем, но, скорее всего, речь идет об однофамильце славного полковника. Оставшиеся в живых казаки разгромленных полков вынуждены были отступить от Острополя
   Таким образом к концу мая обширная территория Подолии от Бара до Звягеля ( ныне Новоград-Волынский) оказалась очищенной от казацких гарнизонов и различных ватаг местных опрышков. Окрыленные успехом, вожди польского войска соединились между собой, при этом Лянцкоронский и Остророг, оставив Бар, подтянулись к Фирлею. Объединенными силами они предполагали двигаться к Староконстантинову, но полученные известия о подходе к Межибожу, где Лянцкоронский оставил гарнизон из немецкой хоругви Корфа и полка Синявского, крупных казацких сил, заставили их скорректировать свои планы. Лянцкоронский, взяв четыре отборных хоругви Остророга, поспешил на выручку своих подчиненных, Фирлей же с основными силами продолжал движение к Староконстантинову.
   Между тем, подошедший к Межибожу брацлавский полковник Данила Нечай, полк которого превышал двадцать тысяч казаков, стал табором под городом, осадив его. Когда же посланные Лянцкоронским четыре хоругви Остророга попытались прорвать кольцо осады, Нечай, опытный воин, сам охватил их своим полком. Сложилась почти катастрофическая для поляков ситуация, но подошедший сюда Лянцкоронский решительным ударом с фланга сумел прорвать кольцо окружения и продержаться до тех пор, пока Корф с Синявским оставили Межибож. Одновременно и хоругвям Остророга удалось вырваться из ловушки, в которой они оказались. При такой счастливой развязке Лянцкоронский поспешил отступить к Староконстантинову, получив известия, что на помощь Нечаю спешит уманский полковник Иосиф Глух. Позднее выяснилось, что сюда же подходят и основные силы Хмельницкого, которым по показаниям взятых в плен "языков", нет числа.
   Князь Иеремия Вишневецкий, хранивший обиду на короля и сейм, за то, что ему не была вручена булава великого коронного гетмана, которую он заслуживал больше других польских военачальников, находился за Горынью и к региментарям не присоединился. Однако узнав о том, что против Фирлея, Остророга и Лянцкоронского выступил сам Хмельницкий, он после долгих размышлений смирил гордыню и в конце мая перешел Горынь, хотя от тех хоругвей, с которыми он стоял под Пилявцами, осталась едва ли половина, даже с учетом присоединившегося к нему названного сына Дмитрия Ежи Вишневецкого.
   Тем временем Фирлей, Лянцкоронский, Остророг, Конецпольский и другие польские командиры, соединившись вместе, стали решать, как поступать дальше. Известие о приближении запорожского гетмана и крымского хана, даже в сердцах самых отважных вызывало трепет, тем более, что по слухам, распространившимся по лагерю, казацкое войско насчитывало триста тысяч, а крымский хан вел с собой стотысячную орду. Сами эти цифры гипнотизировали, заставляли трепетать сердца, леденеть кровь в жилах и замирать от ужаса. Уже немало челяди и даже шляхтичей спешили покинуть региментарей и отойти в Малую Польшу. Фирлей все отчетливее понимал, что нужно немедленно отступать, пока он не растерял все войско, однако в каком направлении следует отходить, было неясно. Король, которому он отправил донесение о сложившейся ситуации, приказал перейти Горынь и двигаться к Сокалю, где сосредотачивалось кварцяное войско и часть посполитого рушения из трех воеводств. Еще две недели назад такой приказ был легко выполним, но сейчас это было вряд ли возможно. Узнав о подходе Хмельницкого, поднялся весь край и продвигаться к Сокалю пришлось бы с постоянными боями.
   Наконец, после долгих дебатов было решено отойти к Збаражу, наследственному владению князей Вишневецких и здесь, укрепившись, ожидать подхода основных королевских сил. Переход не занял много времени и, расположившись в предполье перед обоими збаражскими замками, войско Фирлея приступило к оборудованию лагеря, а также к заготовке в спешном порядке провизии и фуража из окрестных населенных пунктов. Но и здесь тревога, охватившая поляков под Староконстантиновом, не покидала их. Панику возбуждали и рассказы все большего числа беглецов, вынужденных бежать с насиженных мест перед приближением Хмельницкого. Региментари, постоянно спорящие друг с другом по пустячным вопросам, не могли обеспечить надлежащего порядка в лагере, а ко всему прочему внезапно стало невозможно захватить в плен хоть какого-нибудь "языка", чтобы получить более или менее достоверную информацию о противнике.
   В это время Вишневецкий со своими людьми также подошел к Збаражу, хотя многие советовали ему не делать этого, обоснованно указывая на серьезную опасность со стороны запорожских войск. Князь Иеремия понимал, что вряд ли кто осудил бы его, останься он в стороне, ведь те же Фирлей и Конецпольский как раз наиболее активно выступали против вручения ему гетманской булавы, однако, долг перед Отчизной оказался сильнее обиженного самолюбия и гордости. Все же, подойдя к Збаражу, князь не стал присоединяться к основным силам Фирлея, а остановился отдельным лагерем в стороне, готовый в случае необходимости к скорому отходу..
   Приход Вишневецкого взбудоражил весь польский лагерь. Шляхтичи и чернь в один голос требовали просить князя присоединиться к их войску и возглавить его. После долгих уговоров Лянцкоронского, князь Иеремия все же согласился соединиться с основными силами региментарей. С его приходом тревога и волнения в лагере, словно по мановению волшебной палочки, улеглись, а воинов охватили отвага и энтузиазм. Успокоилась и чернь, не помышляя больше о бунте, такое магическое воздействие произвело на всех одно лишь имя грозного князя. А спустя несколько дней, 18 июня в субботу на исходе дня к Збаражу подступили татарское войско во главе с самим ханом и казацкое- под началом гетмана, показавшиеся полякам темной грозовой тучей и бесчисленными полчищами саранчи.
   Осада Збаража продолжалась до конца июля. Поляки привыкли к постоянным штурмам и научились их отражать, однако голод становился все ощутимее. Наконец, каким-то доброжелателем в лагерь была переброшена стрела с запиской о том, что король с войском идет на выручку и находится уже недалеко. Однако, это само по себе еще ничего не значило, необходимо было предупредить короля о том, что гарнизон Збаража еще держится. По сообщениям современников миссию взял на себя один из офицеров, Скшетуский,который преодолев ночью пруд и впадающую в него речушку, сумел выйти за пределы осадного кольца и добраться к Яну Казимиру. Южнорусские летописцы считают однако. что этим смельчаком был збаражский мещанин Стомиковский.
   Сам же король, получив известия о том, что Фирлей, Лянцкоронский, Остророг, Вишневецкий после неудачного весеннего наступления на казацкие территории оказались разгромленными и вынуждены были укрыться в Збараже, где их настигла огромная армия Хмельницкого и крымского хана, объявил о созыве всеобщего ополчения в трех воеводствах Малой Польши. Зная привычку панов не особенно торопиться на подобные мероприятия, он с одним только 25-тысячным кварцяным войском, в начале июля выдвинулся к Сокалю, который назначил местом сбора надворных панских команд. Отсюда Ян Казимир намеревался выступить в направлении Збаража на помощь осажденным, однако несколько обстоятельств препятствовали осуществить это намерение. Прежде всего, посполитое рушение собиралось крайне неторопливо, так что к концу июля к Сокалю подошла лишь небольшая его часть. Дальнейшее ожидание становилось бессмысленным и король с теми силами, что имелись в его распоряжении, начал выдвижение на помощь 9-тысячному гарнизону Збаража. Однако, получить сколько-нибудь достоверные сведения о том, что происходит в осажденном городе, полякам не удавалось. Не было даже уверенности в том, что Збараж еще не взят штурмом и ни от кого из местных жителей нельзя было добиться сведений о местонахождении Хмельницкого и татар. Наконец, передвижение королевского войска чрезвычайно замедляли разливы рек и речушек, которых в этих местах было великое множество.
   В Топорове король решил сделать остановку, давая отдых своему войску и желая точнее выяснить ситуацию со Збаражем. Здесь-то его и отыскал посланец Иеремии Вишневецкого, передавший письмо князя о бедственном положении осажденных. Спустя несколько дней, несмотря на предложения некоторых участников военного совета дождаться подхода посполитого рушения, король принял решение выступить к Збаражу. Королевское войско двигалось медленно, так как всю последнюю неделю лил непрекращающийся дождь, постоянно приходилось переправляться то через разлившиеся речки, то через болота. Лесные дороги, по которым передвигались королевские хоругви, все развезло, глубокие выбоины и рытвины оказались заполненные водой. Яна Казимира тревожило отсутствие сведений о Хмельницком, так как он понимал, что казацкому гетману о его продвижении на помощь осажденному Збаражу уже известно. Местные жители, от которых поляки не могли добиться никаких сведений о противнике, с радостью сообщали казакам о малейшем перемещении королевского войска.
   Наконец, дождь прекратился, выглянуло солнце, дороги стали просыхать. 5 августа к обеду войско подошло к Зборову. Отсюда до Збаража оставался лишь один дневной переход. Ничто, казалось, не предвещало беды и король, торопившийся на помощь осажденным, отдал распоряжение начинать переправу через речку Гнезну. В Зборове задерживаться не стали, оставив там лишь гарнизон из 400 драгун. На марше по узкой лесной дороге войско растянулось. Когда передовые хоругви, шедшие с королем в авангарде, начали переправу по трем мостам через узкую, но болотистую речушку, арьергард, в котором находился войсковой обоз из тяжелых возов, еще только приближался к Зборову. Те, кто уже успел переправиться, приступили к возведению временного лагеря, некоторые подразделения даже стали располагаться и на обед, то там, то тут запылали костры. Король рассчитывал здесь укрепиться, дать короткий отдых войскам и на следующий день продолжить движение к Збаражу. Однако, судьба распорядилась иначе. Именно здесь гетман и хан устроили полякам засаду совершив нападение на растянувшийся обоз. Все же полякам, несмотря на тяжелые потери, удалось переправиться через Гнезну и за ночь оборудовать лагерь. На следующий день они были атакованы татарами и казаками, но все же сумели продержаться до наступления темноты.
   Поздним вечером польские военачальники собрались на совет. Всем было понятно, что положение сложилось фактически безнадежное и гибель всего войска, лишь вопрос времени. Прорваться с боем к Збаражу сквозь полчища казаков и татар было нереально, переправиться через разлившуюся Стрипу ( приток Гнезны) всему войску-проблематично. Были предложения организовать переправу короля с небольшим отрядом на противоположный берег, но их Ян Казимир отверг. Наконец, по совету канцлера Оссолинского решили обратиться к хану, напомнив ему, что в свое время король Владислав IV, к которому он попал в плен, обошелся с ним милостиво и даровал свободу.
   По окончанию совета король стал диктовать письмо к хану:
   "Ян Казимир, Король Польский Хану Крымскому здоровья желает!
   Удивляюсь я тому, что, будучи многим обязанным моему брату Владиславу, который щедро, по-королевски, одарил тебя, как пленника, который был в его земле, а затем свободно отпустил в свое ханство, которым ты и сейчас владеешь, забываешь то наше благодеяние сейчас, когда я выступил против своего изменника и возбуждаешь против меня свою злобу вместе с ним. Его я при своей правде и при надежде, что не буду здесь посрамленным, не боюсь. Однако, если хочешь, чтобы между нами была приязнь, то я обещаю ее тебе по-братски, надеясь на такую же братскую приязнь и с твоей стороны..."
   Далее в послании предлагалось обменяться уполномоченными и выработать условия мирного соглашения с учетом готовности выплатить задолженность по дани. Еще спустя полчаса один из пленных татар с королевским письмом к хану отправился к своим передовым позициям.
   Получив королевское письмо, Ислам-Гирей ничего на него не ответил, по-видимому, затрудняясь прийти к окончательному решению. Можно предположить, что они с Хмельницким решили еще раз попытаться взять польский лагерь штурмом, а , если это не удастся, то тогда принять предложение короля о мире.
   С первыми лучами солнца казаки и татары с трех сторон начали атаку на польские позиции. Хмельницкий, сидя на буланом коне в окружении старшины, наблюдал за ходом битвы с той стороны Гнезны. Хан со своими мурзами находился в задней линии татарского войска.
   Пока татарская и казацкая конница пыталась разорвать центр и правый фланг поляков, десятитысячный отряд казаков, в пешем строю стремительно атаковал польский обоз, находившийся на левом фланге. Жестокая битва завязалась по всему фронту. Казаки и татары в яростном броске сошлись грудь грудью с первой линией польских жолнеров. Завязалась рукопашная схватка, страшная и свирепая, когда противники сражаются одним холодным оружием, а порой и голыми руками, так как перезаряжать ружья нет времени.
   Вначале военная удача сопутствовала казакам и им удалось ворваться в обоз. Но неожиданно, обозные слуги (челядь) оказали столь упорное сопротивление, что развить успех казакам не удалось. Когда же князь Корецкий двинул против них несколько своих резервных хоругвей,казакам пришлось отступить. Так же безуспешно закончилась атака, предпринятая против центра и правого фланга. Как только казаки и татары откатились от польского лагеря, перестраиваясь и готовясь к новой атаке, от группы мурз, стоявших рядом с ханом, отделился трубач с белым флагом в руках. Наблюдая за этой картиной, запорожский гетман в свою очередь вздыбил своего буланого жеребца и, взмахнув булавой, крикнул: "Згода!" Сотенные и куренные атаманы немедленно продублировали его приказ о прекращении сражения. Казаки во главе с полковниками стали постепенно покидать поле боя и потянулись к мостам через Гнезну. В польском лагере прекратились ружейные выстрелы и смолкли орудия. К Яну Казимиру подъехал один из его офицеров, который спешившись, с поклоном вручил ему ханское послание. Король торопливо вскрыл фирман и пробежал письмо глазами. Хан в корректной форме, но с плохо скрытой иронией, писал о том, что, если бы при избрании на трон Ян Казимир, пригласил его отпраздновать это событие, как водится между добрыми соседями, а не проигнорировал, будто какого-нибудь простолюдина, то ему не пришлось бы самому являться к нему в гости незваным вместе с казаками. Тем не менее, если король возобновит прежний союз с ним, то он готов прекратить военные действия и принудить к тому же казаков. Для выработки условий мирного договора Ислам Гирей предложил встретиться польскому канцлеру с его везирем.
   Переговоры проходили на широком лугу, где на равном удалении от польского лагеря и татарского коша были установлены несколько столов. Там сошлись ханский везир и коронный канцлер. Оба давно знали друг друга, поэтому без промедления приступили к выработке условий мирного договора. У Ислам- Гирея, кроме требования о выплате дани за последние годы и возмещения убытков, связанных с военными действиями, других условий не было и в этой части быстро пришли к соглашению. Поскольку реальных денег у поляков не хватало, хан согласился подождать с их выплатой, но за эту отсрочку получил право увести пятнадцатитысячный полон в Крым. Сложнее оказалось выработать условия мирного договора с казаками, на котором настаивал Ислам- Гирей. Переговоры даже несколько раз прерывались и едва не доходило до новых столкновений. Наконец, к концу дня везир и канцлер в присутствии двух уполномоченных сошлись снова. С польской стороны к Оссолинскому присоединился литовский подканцлер Сапега, а к везирю- мурзы Сефер-кази и Сулейман-ага. Со своей стороны в выработке условий мира принял участие и Хмельницкий. В конечном итоге, договаривающимися сторонами мир был заключен в основном на условиях, предложенных татарской стороной. Согласно договору, между татарами и поляками устанавливался вечный мир и заключался оборонительный союз с возобновлением выплаты ежегодной дани. Поляки обязались уплатить хану триста тысяч флоринов ( фактически на месте они смогли выплатить лишь сто тысяч), а он, в свою очередь, должен был отвести своих татар за Перекоп.
   Относительно казацкой стороны, король соглашался даровать амнистию всем, принимавшим участие в военных действиях казакам и другим слоям населения, но Хмельницкий должен был на коленях молить его о прощении. Казацкий реестр увеличивался до сорока тысяч и запорожским гетманом, по-прежнему, оставался Хмельницкий, причем с подчинением лишь одному королю, но как польский шляхтич, он должен был принести присягу на верность Речи Посполитой.
   Важным условием договора была ликвидация унии и разрешение православного вероисповедания на всей территории Польши. Киевский воевода впредь должен был назначаться из числа магнатов греческой веры, а киевский митрополит получил право заседать в сенате среди католических епископов на девятом месте.
   Казаки получали право гнать водку для личных нужд ( но не на продажу), а также ежегодное содержание в сумме 10 флоринов и сукно.
   Хотя территорией Войска Запорожского признавались Киевское, Черниговское и Брацлавское воеводства ( то есть собственно Украйна с Подолией), польские паны, имеющие там земельные угодья, получали право возвращения на них. Однако преследовать зависимых от них крестьян, принимавших участие в восстании, они не имели права. Взаимно и казакам было запрещено предъявлять какие-либо претензии к воевавшим против них шляхтичам.
   Естественно, поляки, осажденные в Збараже, получали право беспрепятственного выхода из него с оружием и знаменами.
   9 августа во исполнение условий договора Хмельницкий обратился к королю с письмом, в котором изъявлял свои верноподданнические чувства, а на следующий день лично явился к нему, предварительно получив в заложники князя Любомирского.
   Стоя на коленях у ног Яна Казимира, гетман произнес краткую покаянную речь, начав с того, что предпочел бы получить королевскую аудиенцию по случаю какого-нибудь подвига со своей стороны. Он со слезой в голосе скорбел, что волею обстоятельств предстал перед его величеством, как мятежник, обагренный кровью. Но уж раз так распорядилась судьба, то гетман умолял короля простить его вину и обещал верной службой доказать свою преданность Речи Посполитой. Ян Казимир даровал ему прощение и в виде особой милости разрешил приложиться губами к своей руке. Затем от имени короля подканцлер литовский Сапега прочитал Хмельницкому назидательную проповедь, как в дальнейшем следует себя вести.
   На следующий день татары, получив сто тысяч флоринов -треть выкупа, который они называли данью, а поляки предпочли именовать подарком, ушли к Збаражу. За ними потянулась и казацкая конница.
   Король, не скрывая радости и огромного облегчения, поспешил отступить к Глинянам, а оттуда - во Львов, где его войску уже ничего не угрожало.
   Между тем, Хмельницкий и хан, возвратясь к Збаражу, не спешили сообщить осажденным о заключенном перемирии. Не переходя к активным военным действиям, они заняли выжидательную позицию, надеясь, по крайней мере, получить контрибуцию в возмещение военных издержек. До казаков доходили сведения о том, что гражданское население Збаража, доведенное до отчаяния, готово лучше поджечь Збараж, чем умирать от голода, поэтому еще оставалась вероятность того, что Фирлей и Вишневецкий с учетом этих обстоятельств согласятся уплатить выкуп за снятие осады. Однако, те решили иначе, разрешив женам и детям недовольных мещан покинуть город. Участь тех, кто воспользовался этим разрешением, была печальна, так как на передовых польских позициях многие женщины были изнасилованы жолнерами, а затем все они попали в плен к татарам.
   11 августа Хмельницкий отправил в Збараж письмо, сообщая о достигнутом перемирии с Яном Казимиром и обещая, что осада будет снята, если осажденные выплатят татарам определенную сумму. Предводители осажденных не поддались на эту уловку, поняв, что ситуация круто изменилась в их пользу.
   Действительно, дальнейшим казацко-татарским хитростям был положен конец прибытием в Збараж королевского офицера полковника Минора. Он передал вождям осажденных послание Яна Казимира, в котором тот высоко оценивал доблесть героических защитников города. Согласно королевскому указу Фирлей стал сандомирским воеводой, Вишневецкий- перемышльским старостой ( что было очень кстати, с учетом того, что его владения на Левобережье находились в руках восставших), Лянцкоронский был назначен старостой стебницким и брацлавским воеводой. Минор сообщил также, что согласно заключенному перемирию осада со Збаража должна быть снята безо всяких условий.
   Польское войско, покинув Збараж, выступило в направлении Львова. Вслед за татарским кошем в постоянные места своей дислокации отправились и казацкие полки. В запорожском войске царило приподнятое настроение, условия Зборовского мира, подавляющее большинство не только казаков, но и всего населения Украйны расценивало, как окончательную победу восставшего русского народа над польскими панами.
   Глава седьмая. Между Москвой и Варшавой.
   Объективно оценивая значение Зборовского мирного договора, нельзя не отметить, что в тех конкретных условиях он отвечал устремлениям, как казацкой старшины, так и основной массы казаков, рассчитывавших на зачисление в реестр. Договор впервые за всю историю казацкого движения со времен князя Дмитрия Вишневецкого и Стефана Батория создавал правовую базу для легитимной жизнедеятельности Войска Запорожского, которое становилось не только воинским формированием, но и особым военно-административным субъектом Речи Посполитой, своеобразной казацкой территорией, с собственным управлением. Линия разграничения проходила по реке Случ, откуда позднее и пошло выражение : " Мовчи ляше, по Случ наше!". Безусловно, эти территории нельзя считать отдельным независимым государством. В лучшем случае можно вести речь о том, что вошедшие в реестр казаки и, в какой-то мере часть остального населения этих трех воеводств получили относительную автономию, аналогичную той, какой обладали в Литве и Речи Посполитой города, управлявшиеся на принципах магдебургского права. Однако, основное и главное - право собственности на эти территории и населяющих их холопов или поспольства, за некоторым исключением, оставались у польских магнатов. Именно это важнейшее обстоятельство, сводит на нет все спекуляции на тему о, якобы существовавшее во времена Хмельницкого, самостоятельном казацком государстве.
  
   В то же время, нельзя отрицать, что некоторые предпосылки для таких выводов имеются. В исторической науке принято считать, что хан Ислам-Гирей, прекратив сражение у Зборова, предал запорожского гетмана, не дав ему одержать победу над королем и в полной мере насладиться ее плодами. Однако так ли это было на самом деле? Ведь вся заслуга в том, что король вынужден был согласиться на условия Зборовского мира, продиктованные татарской стороной, принадлежала именно крымскому хану. Без преувеличения можно сказать, что сам договор был написан его саблей. Если же учесть, что поляки так и не передали впоследствии Крыму двести тысяч флоринов, то татары в результате всего этого похода не очень много и выиграли. В чем же был смысл настаивать Ислам-Гирею на таких выгодных для казаков условиях договора? Уж кто кто, а он на альтруиста был похож мало.
   Бесспорно, крымский хан преследовал далеко идущие цели, стремясь содействовать созданию на границах с Московским царством и Польским королевством союзное Крыму формально независимое казацкое государство, которое бы фактически находилось в вассальной зависимости от него. Ислам-Гирей и так считал Хмельницкого своим вассалом, поэтому создание такого государственного образования значительно усилило бы мощь крымского ханства, позволив даже выйти из влияния Турции. Со своей стороны Хмельницкий также лелеял надежду стать фактическим князем в своем Русском княжестве, надеясь на военную силу татар. Однако планы гетмана и хана не были секретом ни для Москвы, ни для Варшавы, поэтому и царское правительство и поляки стремились не допустить подобного поворота событий.
   Но для казацкой старшины и значительного числа черни было важным совсем иное, а именно то, что политическая власть польских магнатов была упразднена.
   Установление реестра в количестве 40 000 человек позволяло зачислить в казаки всех запорожцев-товарищей, бывших реестровиков, участвовавших в битве при Желтых Водах, а также значительную массу мещан и крестьян, присоединившихся к восстанию в первые месяцы после его начала. Восстановление казацких вольностей и привилегий по существу создавало новый сословный уклад: не только гетман и старшина, но и простые казаки становились в привилегированное положение по отношению к остальному населению южнорусских земель. Таким образом, Зборовский мирный договор создавал правовое поле для формирования казацкого сословия, своей собственной малороссийской шляхты, в дальнейшем довольно значительного нового социального слоя русского населения Украйны. Подчинение казаков исключительно юрисдикции гетмана, наличие своей судебной системы, исповедание греческой религии, обучение детей в русских школах, изгнание иудеев из мест дислокации казацких гарнизонов - все это и являлось тем главным, за что, собственно, казаки и боролись и в чем их поддерживали широкие народные массы. Но после заключения мира с каждым днем становилось все более очевидным, что стремления казаков и этих самых народных масс договор решил диаметрально противоположным образом. Для тех, кто не попадал в реестр, все возвращалось на круги своя: зачисление в "поспольство", возврат на панские земли к своим владельцам и снова каторжный труд на пана. Все эти люди, которые, взяв в руки оружие и присоединившись к восстанию, стали осознавать себя свободными, должны были вновь надеть на себя панское ярмо. Положение сложилось еще хуже, чем после Куруковского мира. Тогда, хотя бы можно было найти пристанище на Запорожье, сейчас же это было исключено. Между тем, возвращение населения, не вошедшего в казацкий реестр, к местам своего постоянного проживания, то есть к владельцам земельных угодий, являлось важнейшей составляющей частью договора. Поляки могли примириться с дарованными казакам вольностями и привилегиями, даже с нововведениями в административно-территориальном устройстве трех воеводств, но отказаться от своих владений в богатейших украинских землях никто не желал. По смыслу же договора казаки были обязаны не только не препятствовать возвращению панов в их владения, но и оказывать им всяческое содействие в возврате на эти земли бывших холопов.
   Безусловно, еще при подписании условий договора лично Хмельницкий и его ближайшее окружение (в частности, от Войска Запорожского статьи Зборовского мирного договора были подписаны генеральным есаулом Многогрешным, будущим малороссийским гетманом) последствия наступившего мира, пусть и не в полной мере, но осознавали. Однако народные массы сразу после битвы под Зборовом приняли его с необыкновенным энтузиазмом. Вступление Хмельницкого в Киев было триумфальным, местные жители и духовенство организовали ему грандиозную встречу. Возвратясь в Чигирин, гетман занялся составлением реестра и выполнением других условий Зборовского договора. По-видимому, первое время он действительно чувствовал себя независимым и сильным властителем, так как отважился даже на угрозы войной в адрес Москвы. В то время Московское правительство, не желая обострять отношения с Речью Посполитой, дало указание своим воеводам в Брянске и Путивле разрешать селиться на территории Слободской Украины беглым крестьянам с семьями. Одиноких же холопов, сбежавших от панского гнета, было рекомендовано отсылать на Дон, к казакам. После известия о Зборовском договоре царь Алексей Михайлович поручил путивльскому воеводе князю Прозоровскому проверить этот слух и выяснить, как обстоят дела с этим договором в действительности. Однако воевода вместо этого направил двух посланников к Богдану Хмельницкому с мелкими жалобами по поводу нарушения режима границы местным населением и непочтительным обращением к нему некоторых казацких атаманов. Гетман принял их довольно холодно, заявив, что не успел он вернуться из похода, как ему уже досаждают пустячными жалобами. Увлекшись, он стал угрожать походом на Москву, обещал по дороге наведаться и к воеводе в Путивль. Однако, в письменном виде на послание воеводы он ответил по существу и довольно корректно. В то же время, слова гетмана о войне с Московским государством ( в союзе с ханом), по-видимому, имели под собой почву, так как посланцы путивльского воеводы по возвращению докладывали о том, что такие настроения витают в городах, через которые они проезжали.
   Угрожая посланникам князя Прозоровского войной, Хмельницкий немного позднее в ответ на аналогичные жалобы брянского воеводы князя Мещерского уже несколько изменил тон. Он высказал обиду на то, что царь не взял его под свою руку и, хотя казаки добились мира с поляками, но он, гетман, не о том мечтал, не на то рассчитывал. " Я великому государю готов служить, где ни прикажет, - говорил он посланникам Мещерского,- не того мне хотелось и не так было тому быть, да не хотел государь, не пожаловал помощи нам, христианам, не дал на врагов, а они, ляхи поганые, разные у них веры и стоят заодно на нас, христиан".
   Получив донесения от обоих воевод, царь запретил им впредь сноситься напрямую с гетманом и в октябре 1649 года отправил к нему своего посланника Григория Неронова.
   За обедом, данным в честь приезда московского гостя, Неронов передал благодарность царя, за то, что Хмельницкий отговорил крымского хана от похода на украинские города Московского государства.
   -Царское величество тебя за эту твою службу и радение,- степенно говорил Неронов,- жалует, милостиво похваляет; ты б впредь за православную веру стоял, царскому величеству служил, служба ваша в забвеньи никогда не будет.
  На эти слова гетман отвечал, что так оно и было: хан предлагал ему весной пойти вместе на Москву, но он отговорил его от этого намерения.
   В ответ Хмельницкий стал жаловаться на донских казаков. Он обвинял их в том, что не получил с Дона помощи в походе против поляков, вместо этого они морским путем напали на союзный ему Крым.
   -Если его царское величество будет стоять за донцов,- горячился подвыпивший гетман,- то я вместе с крымским царем буду наступать на московские украйны.
  Неронова эти речи не смутили, и он спокойно ответил гетману:
   -Донцы ссорятся и мирятся, не спрашивая государя, а между ними много запорожских казаков, о том тебе ведомо. Тебе же гетман,- с укоризной продолжал царский посланник,- таких речей не только говорить, но и мыслить о том, непригоже. Вспомни, царское величество с их панами радными по их присылке не соединился на казаков.
   Неронов значительно посмотрел на притихшего Хмельницкого, затем опять напомнил зарвавшемуся гетману :
   -Вспомни, когда в смутное ваше время, в черкаских городах хлеб не родился, саранча поела, и соли за войною привоза не было, государь хлеб и соль в своих городах вам покупать позволил и все Войско Запорожское пожаловал, с торговых людей ваших, которые приезжают в наши порубежные города с товарами, пошлин брать не велел: это великого государя к тебе и войску Запорожскому большая милость и без ратных людей!
   Понимая правоту московского гостя, гетман опустил голову.
   -Перед восточным государем и светилом русским, - наконец глухо произнес он,- виноват я, холоп и слуга его, такое слово выговорил с сердца, потому что досадили мне донские казаки
   -Государева же милость, - Хмельницкий посмотрел в глаза Неронову, - ко мне и всему Запорожскому Войску большая- в хлебный недород нас с голоду не морил, велел нас в такое время прокормить, и многие православные души его царским жалованьем от смерти освободились.Далее гетман добавил, что донским казакам мстить не будет и с крымским ханом их помирит.
   Прощаясь с Нероновым гетман сказал, что у него с Ислам- Гиреем союз, но лишь на то время, пока не будет установлен прочный мир с Польшей. После этого он, по договоренности с ханом, может пойти под руку к тому государю, к кому захочет. Более того, хан обещал, что если московский царь примет Войско Запорожское к себе, то и он со всей крымской ордой перейдет под руку Москвы.Царский посланник выразил сомнение в возможности такого шага со стороны Ислам- Гирея, так как тот является подданным турецкого султана. Хмельницкий возразил, что в прошлом так оно и было, однако теперь Османская империя уже не та, что была прежде и султан сам побаивается крымского хана. Помолчав, гетман задумчиво произнес:
   -Если ляхи по правде своей не устоят, то я им этого не попущу, а если господь бог нас не помилует, выдаст в поруганье проклятым ляхам и стоять мне против ляхов будет не в силу, то я с Войском Запорожским на царскую милость надежен, отступлю от проклятых ляхов в царского величества сторону, а в иные государства переходить мысли у меня нет.
   Он выразительно взглянул на Неронова и продолжил:
   -А, если бог нас помилует от проклятых ляхов освободить, то я, гетман, и войско иного государя, кроме великого государя, светила русского, иметь не будем.
  Хмельницкий умолк, затем, тяжело вздохнув, заключил:
   - А я думаю, что ляхам на правде своей не устоять, и на сейме договорных статей не закреплять, и войну против Войска Запорожского начинать.
   В ответ на слова гетмана царский посланник осторожно заметил:
   - В вечном докончании о перебежчиках не написано и после вечного докончания на обе стороны переходить вольно.
   О том Хмельницкому было известно, но срок Поляновского мирного договора истекал не скоро, поэтому он, заканчивая разговор, сказал:
   -Если ляхи со мною договорные статьи на сейме совершат, то великому государю было бы ведомо, что, сложась с крымским царем, с волохами, сербами и молдаванами хочу промышлять над турским царем, в Турской земле мне и Войску Запорожскому зипун есть, где добыть.
   Этот разговор запорожского гетмана с Нероновым, подробности которого сообщает С.М. Соловьев, примечателен в нескольких аспектах. С одной стороны становится понятно, что уже в октябре 1649 года Хмельницкий сомневался в том, что Зборовский договор будет ратифицирован сеймом, а, следовательно, грядет новая война. При этом гетман осознавал, что исход ее может быть для него неудачным, и стремился заручиться поддержкой Москвы на случай поражения. Именно в таком смысле и следует понимать его угрозы о возможном походе вместе с татарами в московские украйны, это не более, чем средство привлечь внимание царя Алексея Михайловича к проблемам Войска Запорожского. Гетман не оставлял надежды втянуть Москву в войну с Польшей, но, если этого не случится, то он хотел узнать позицию царского правительства о возможном переходе Войска Запорожского под руку московского царя. Конечно, всему, что говорил Хмельницкий московскому посланнику доверять нельзя, однако, он, по-видимому, искренне стремился к установлению более тесных отношений с Москвой. Царское правительство же со своей стороны вело с гетманом очень осторожную политику, стремясь не раздражать Речь Посполитую, а, скорее всего, опасаясь изменчивости казацких настроений.
   Позднее, по приезду в Москву, Неронов докладывал, что по дороге беседовал со многими людьми различных чинов и званий, но все они войной недовольны, так как она несет разорение и убытки. Многие пошли еще весной в казацкое войско, и, рассчитывая на добычу, не стали засевать свои наделы. Кто засеял, не смог убрать урожай, так как военные действия прекратились только к концу августа. Из-за этого по всей малороссийской территории свирепствует голод. Все с кем он беседовал, выражают желание перейти в московское государство, где нет войны, притеснения христианской веры. В долговечность Зборовского мира люди повсеместно не верят, так как понимают, что теперь, когда панам разрешено вернуться в свои владения, они начнут жестоко мстить за участие в восстании. Таким образом, видно, что настроение и самого гетмана, и народных масс изменилось буквально в течение месяца. Плещеевские посланцы докладывали о наличии у населения черкаских территорий антимосковских настроений, Неронов, проезжая через те же места, уже слышал совершенно другие разговоры.
   Действительно, все, о чем докладывал Неронов в Москве, было правдой, но положение простого народа продолжало осложняться с каждым днем. Когда свирепствовал голод, та добыча, которая была захвачена в сражениях с поляками, оказалась никому не нужной. Московские и турецкие купцы скупали эти трофеи за бесценок, так что вырученных денег даже не хватало на покупку хлеба. Особенно тяжело становилось бедным, у кого не было никаких сбережений или запасов, они были обречены на голодную смерть.
   Многие надеялись, что после составления казацкого реестра, положение улучшится, так как будет выплачиваться жалованье и начнется снабжение продовольствием. Но, хотя Хмельницкий и превысил реестр на несколько тысяч человек, основная масса крестьян, принимавших участие в Освободительной войне, в него не вошла. Люди, не попавшие в казацкий реестр, иначе говоря "поспольство", должны были возвратиться под власть панов, несмотря на то, что они на равных с остальными участвовали в борьбе за общую свободу. Точное количество, оказавшихся вне реестровых списков не известно, но, по всей видимости, не менее 80-100 тысяч человек. Всем им гетманским универсалом было предписано явиться в места постоянного проживания и повиноваться своим панам под страхом смертной казни. Одновременно и король своим универсалом, обращенным ко всем жителям Украины, предупредил, что в случае возникновения бунтов, они будут беспощадно подавляться коронным войском вместе с запорожским.
   Народные массы, наконец, стали понимать, что гетман не выполнил своих обещаний, а от мирного договора выиграли только те, кто оказался зачисленным в реестр. По всему краю прокатились стихийные бунты, некоторые из панов, возвратившиеся в свои владения, поплатились жизнью. Иные вынуждены были вновь уехать, а более богатые и знатные, наоборот, приводили собственные надворные военные команды и начинали розыск тех, кто участвовал в восстании. Волей-неволей и Хмельницкий вынужден был подавлять народные бунты, вешал и казнил непослушных, что снижало его авторитет так и у поспольства , так и в других слоях населения.
   В связи с этим недовольство возникло и среди казаков, включенных в реестр. Брацлавский полковник Данила Нечай, пользовавшийся большой популярностью в казацкой среде, прямо говорил в лицо гетману:" Разве ты ослеп? Не видишь, что ляхи обманывают тебя и хотят поссорить с верным народом?". Когда в марте 1650 года в Переяславле собралась генеральная рада, то она с большим трудом приняла решение об утверждении реестра, даже реестровые казаки были недовольны своей исключительностью. Огромный авторитет самого гетмана и тот оказался под угрозой. Когда он вскоре после этой рады поехал к киевскому воеводе Киселю в его замок по приглашению последнего, то огромная толпа вооруженного "поспольства" подошла к замку с намерением расправиться с его владельцем, обвиняя того в измене. Гетману пришлось выйти к народу и лично убедить собравшихся разойтись. В этот раз его послушали, но было ясно, что авторитет Хмельницкого в народе пошатнулся. Сам он после этого с досадой говорил Адаму Киселю, что паны обманули его: " Судите сами : сорок тысяч казаков, а с остальным народом что я буду делать? Они меня убьют, а на поляков все-таки подымутся ".
   Из создавшейся ситуации гетман все-таки нашел выход, разрешив записываться в казаки всем желающим, но они в реестр не включались, а числились в "охотниках" или волонтерах. Это решение, пусть и половинчатое, в какой - то степени на время разрядило ситуацию. Одновременно Хмельницкий направил послание королю, напоминая о необходимости поскорее решать проблему с унией, а, кроме того, просил запретить панам, возвращающимся на Украину, брать с собой военные команды.
   Однако вопрос с унией как раз оказался тем камнем преткновения, который польское правительство перешагнуть не смогло. Как выше отмечалось, по условиям Зборовского договора митрополит киевский получил от короля право заседать в сенате. Но когда Сильвестр Косов явился в Варшаву, представители католического духовенства твердо заявили, что если он будет допущен в сенат, то они сами покинут его. Пришлось митрополиту возвратиться в Киев ни с чем. 12 января король, как и обещал, издал грамоту, утверждающую права православной церкви и неприкосновенность церковных и монастырских имений. Киевскому митрополиту возвращались луцкая, холмская и витебская епархии, дозволено было возобновлять православные церкви. Однако до тех пор, пока уния не была отменена, эта грамота практического значения не имела, в вопросах религии все оставалось по-прежнему.
   О невозможности длительного мира писал королю и Адам Кисель. В целом он давал положительную оценку деятельности Хмельницкого по выполнению условий договора, но прямо указывал: " чернь, исключенная из реестров, прибегает к разным способам, чтоб избавиться от подчиненности своим панам", и тем самым фактического возвращения холопов к своим владельцам не отмечается". В такой ситуации, по его мнению, "лучше начать войну, чем иметь подданных и не владеть ими".
  
   Глава восьмая. Разведка и контрразведка на службе дипломатии.
   Видимо не требует доказательства тот факт, что ведение более или менее длительных военных действий без наличия хорошо организованной разведки очень проблематично, если вообще возможно. Разведка применялась еще в войнах глубокой древности, о чем говорится даже в книге Иисуса Навина (гл.2.1) при описании событий, связанных с осадой Иерихона: " И послал Иисус сын Навин, из Ситтима двух соглядатаев тайно и сказал: пойдите, осмотрите землю и Иерихон.Два юноши пошли и пришли в дом блудницы, которой имя Раав, и остались ночевать там.".
   Задачей разведки в первую очередь являлось получение информации о численном и качественном состоянии вооруженных сил противника, моральном духе солдат, их вооружении, профессионализме командиров, планах командования и т.п. Одной из важнейших задач разведчиков была вербовка в стане противника тех, кто ненавидел своих правителей или сограждан и готов был сотрудничать с их врагами. Зачастую применялся подкуп или же обещание каких-либо преференций тому, кто согласится помогать лазутчиками ( как это имело место и в случае с блудницей Раав). Сбор разведданных нередко включал и сведения об экономике противника, состоянии дорог, средств передвижения, наличии или отсутствии запасов продовольствия, уровне развитии ремесел и ряд других вопросов. К середине ХVII века большинство стран Европы, в том числе Речь Посполитая, обладали хорошо организованной для того времени разведкой, укомплектованной опытными и профессионально подготовленными кадрами, с помощью которых правительства этих государств получали своевременную и важную информацию о том, что происходит в сопредельных странах. Все же главным образом миссия разведки возлагалась на сотрудников дипломатических служб, которые нередко сами же вербовали нужных им людей, обладавших требуемой информацией.
   Естественно, и на Запорожье еще в ХVI веке стекалась информация о положении дел в тех или иных регионах Речи Посполитой, а также в Турции, Крыму и других сопредельных государствах. Однако хорошо налаженной и организованной разведки в запорожском войске не было. Сбор информации в основном осуществлялся через казаков, уходивших в украинные города и на волость, бандуристов, кобзарей, паломников. Что касается войсковой разведки, то она во время военных действий велась, но ограничивалась направлением в те или иные районы конных разъездов. Глубокой же агентурной разведки у казаков никогда не было, как не существовало и тайной службы, выполнявшей бы функции разведки и контрразведки ибо обе эти службы суть одно и тоже.
   Поэтому с самого начала Освободительной войны перед командованием Войска Запорожского встала задача организации разветвленной разведывательной службы, которая позволяла бы с одной стороны, получать своевременную информацию о действиях и намерениях польских военачальников, а с другой- создать у них преувеличенное представление о качественном составе и боеспособности казацкого войска. В идеале требовалось ( особенно на первом этапе восстания) вынудить польских военачальников действовать так, как это было нужно казакам.
   Еще до выступления из Сечи запорожское командование позаботилось о массовом сборе разведданных. Сам Хмельницкий писал в своих универсалах, обращаясь к населению: " А о чем узнаете или услышите от проезжих об иноземном войске, которое король собрал против нас, давайте нам знать и предупреждайте нас". Сотни казацких разведчиков под видом бандуристов, паломников, торговцев сушеной рыбой, медом и т.п. разбрелись по всему южнорусскому краю, призывая присоединяться к запорожскому войску, бороться за волю и веру.
   Разведчики и сторонники Хмельницкого имелись и в составе реестрового войска, отправленного на байдарах по Днепру. Основная роль в том, что реестровики во время этого плавания оказались распропогондированными и готовыми перейти на сторону запорожцев, принадлежит Филону Дженджелею, одному из давних приятелей запорожского гетмана. Поэтому призыв прибывшего к реестровикам запорожского полковника Ивана Ганжи присоединиться к Хмельницкому нашел горячий отклик в сердцах реестровиков. Их соединение с Войском Запорожским сыграло роль решающего фактора в победе восставших при Желтых Водах.
   Блестящим примером дезинформации противника явилась Корсунская операция. Коронный и польный гетманы, опытные и грамотные полководцы, выбрали удачную позицию у Стеблова, укрепившись в имевшихся в этом месте ранее фортификационных сооружениях. Используя преимущество в артиллерии, поляки могли здесь находиться достаточно долго, ожидая подкреплений от местных магнатов, в частности, и от князя Вишневецкого, уже выступившего в то время из Лубен.
   Запорожский гетман стремился не допустить этого, однако с имевшимися у него силами идти на штурм позиций поляков было крайне рискованно. Таким образом, ему в первую очередь было необходимо создать преувеличенное представление о численности казацко-татарского войска, что заставило бы обоих гетманов начать отступление, то есть оставить занимаемые ими укрепления. Эта задача могла быть решена только на волне патриотизма, охватившего все слои населения. когда люди осмысленно были согласны принять мучения и даже смерть за свободу и веру. Отобранные Хмельницким добровольцы в ходе завязавшихся стычек с поляками, якобы попали в плен, и под пытками дали показания о том, что казацкое войско насчитывает более ста тысяч человек, а кроме того, на подходе уже крымский хан со всей более чем двухсоттысячной ордой. Таким образом, задача дезинформации противника была успешно решена, но требовалось вынудить Потоцкого и Калиновского двигаться именно в направлении Богуслава через поросшую лесом Гороховую Дубраву, где казаки готовили им засаду. С этой целью мещанин Самуил Зарудный ( по другим данным казак Никита (или Иван) Галаган) проник в польский лагерь, добился встречи с обоими гетманами и вызвался стать проводником, который проведет поляков к Богуславу. Каким образом ему удалось убедить Потоцкого в своей преданности полякам, трудно сказать, однако разработанный в ставке Хмельницкого план завершился полным успехом. Попав в засаду, поляки не смогли оказать должного сопротивления и были разгромлены.
   Подобным же образом в Пилявецком сражении пленные казаки успешно дезинформировали польских военачальников о прибытии в помощь Хмельницкому сорокатысячного татарского войска, хотя на самом деле татар было всего около четырех тысяч.
   Но это примеры использования Б. Хмельницком чисто войсковой разведки, хотя у него имелась и хорошо законспирированная и достаточно разветвленная агентурная разведка. Так, Ю.А.Джеджула в работе "Таемна вiйна Богдана Хмельницького" ( издательство "Молодь",Киев,1995 год ) сообщает, что 12 декабря 1650 года в королевском дворце с участием самого Яна Казимира, коронных гетманов, коронного маршалка и подскарбия состоялся тайный совет, посвященный организации противодействия казацкой агентурной разведке. Собравшиеся заслушали доклад ротмистра Вроновича, который возвратился из Чигирина, где пребывал в качестве посла, а одновременно выполнял и функции разведчика. По его сообщению у Хмельницкого имелась разветвленная агентурная сеть не только в Польше, но в Турции, Московском государстве и даже в Венеции.
   Для поляков не являлось секретом, что лазутчики Хмельницкого действуют не только непосредственно в Южной Руси, но разжигают пламя Освободительной войны по всей Речи Посполитой от Галиции до Кракова. Достаточно отметить, что в результате этого уже в конце лета 1648 года к казацкому войску примкнул пятнадцатитысячный отряд галицийского щляхтича Семена Высочана.
   Агентурная сеть Хмельницкого была столь разветвленной, что, как отмечал украинский историк И.Крипякевич, в беседах с иноземными послами гетман обладал точными сведениями о событиях в Польше, Крыму, Турции, у семиградских князей, Швеции, Италии и других западно- европейских государствах. Несомненно, большинство такой информации поступало по дипломатическим каналам, но, видимо, значительная ее часть добывалась и с помощью разведки. Собранные сведения Хмельницкий умело использовал в своей дипломатии при встречах с послами иностранных держав, ведении переговоров и дипломатической переписки.
   Надо отметить, что в ряде случаев само население добровольно готово было содействовать запорожскому войску и помогать казакам, чем кто мог. Сохранились сведения, что, например, в Новом Константинове мещанин Гарко готов был поджечь город, когда в него вступит польское войско. В Ставищах и Синявце местные жители готовы были вывести из строя польские орудия. В ряде населенных пунктов ( Лисянке, Тернополе, Бродах и др.) самостоятельно создавались отряды повстанцев. Уже сразу после подкорсунской победы на Волыни, в Подолии, Галиции и других местах возникали целые формирования так называемых гайдамак и опрышков, которые сами, не дожидаясь подхода казацкого войска, изгоняли поляков и снабжали казаков нужной им информацией.
   Так как изначально Освободительная война происходила под лозунгом борьбы за веру, то не оставалась в стороне от участия в ней и православная церковь. Например, луцкий владыка Афанасий прислал Кривоносу 70 гаковниц, восемь бочонков пороха, олово и 7 тысяч злотых.В других местах священники выступали с проповедями, призывая население вступать в ряды восставших казаков, о чем отмечал в 1649 году в одном из своих писем венецианский посол Альберто Вимина. Известно, что в Староконстантинове протопоп принимал у себя и помогал скрываться казацким разведчикам, другие священники готовы были предоставить свои услуги для передачи в ставку Хмельницкого срочных тайных сообщений.
   Наряду с данными агентурной разведки и добровольных осведомителей, Хмельницкий требовал от своих полковников не только доклада обо всем, что происходит на их территории, но и обмена информацией друг с другом, чтобы каждый имел представление об общей политической ситуации. Поступающие от казацкой старшины сведения тщательно обрабатывались и анализировались в Генеральной канцелярии, где этим занимались двенадцать писарей во главе с Иваном Выговским и Иваном Креховским, а затем готовился доклад гетману.
   Если дипломатия является искусством возможного, то разведка во многих случаях- это искусство невозможного. В самом деле, дипломат редко рискует жизнью. Даже, если его заподозрят в шпионаже, то он максимум может оказаться в тюрьме, разведчика же с большой долей вероятности ждет смерть. В те же далекие времена была не так страшна сама смерть, как предшествующие ей пытки, муки и страдания. Поэтому запорожскими разведчиками становились люди отважные, смелые и мужественные, готовые сложить голову за общее дело и товарищество. Даже А.Фирлей доносил в письмах королю: ".. а от пленных ничего не можем добиться ни лаской, ни пытками".
   Хмельницкий в организации казацкой разведки применял и методы "глубокого внедрения", когда заранее подготовленные лазутчики засылались в глубокий тыл поляков и там поступали на службу в войска или заниматься каким-нибудь делом. Пока сохранялся мир, они ничем не должны были проявлять себя и только с началом военных действий обязаны были направлять в ставку гетмана соответствующую информацию.
   История сохранила для потомков имена тех, кто рискуя жизнью, осуществлял разведывательную деятельность в глубоком тылу поляков. На территории Великой Польши и в Силезии казацкую разведку возглавлял Перт Гржибовский, под началом которого находилось 80 разведчиков. От Каменца до Вроцлава и Кракова странствовали под видом паломников лазутчики Хмельницкого братья Бжозовские, Остроленский, Войцех Кулаковский, Пясецкий , склонявшие местное население к восстанию против панского гнета. Разведчики Войска Запорожского незаметно проникали в расположение польских войск, подслушивали разговоры солдат и офицеров, узнавали пароли, о чем сообщали своему руководству. Деятельность всей агентурной разведки на территории Польши координировал полковник Стесенко, под руководством которого находилось более 2000 человек. В Литве эту деятельность осуществлял казак Фокса. В 1651 году в Варшаве были арестованы три лазутчика Хмельницкого, которые на протяжении трех лет передавали в ставку гетмана важную информацию. Там же действовал Василий Верещага, имевший доступ к высшим сановникам Речи Посполитой. Среди тех, кто наиболее активно проявил себя на этом поприще можно назвать казака Чигиринского полка Еремея Концевича, Тухольского,Федора Островского, Ивана Косинского,Федора Сцекиского, Богдана Себельницкого и многих других. В качестве лазутчиков использовались даже женщины, как это было, например, при осаде Львова. Запорожские разведчики действовали и на территории Московского государства, во всяком случае царские воеводы доносили о появлении на их территории многих подозрительных "литовских людей".
   Ручейки разведданных, стекаясь отовсюду, образовывали целый поток информации, поступающей в ставку запорожского гетмана. Ее требовалось изучать, анализировать. сопоставлять, отделять возможную дезинформацию от достоверных фактов, обобщать и уже потом использовать в военных и дипломатических целях. Понятно, что для этого был необходим целый штат сотрудников во главе с каким-то весьма влиятельным должностным лицом из генеральной старшины. Однако, к сожалению, достоверных данных о том, кто помимо гетмана возглавлял разведслужбу Войска Запорожского, не имеется. Иногда в этом качестве упоминается Лаврин ( Даврентий) Капуста, якобы возглавивший разведывательную деятельность Войска с 1649 года, в частности, о нем упоминается в романе Н.Рыбака "Переяславская рада". Современный украинский исследователь Б.Сушинский считает, что Лаврин Капуста являлся начальником разведки и контрразведки Войска запорожского и предотвратил несколько покушений на Богдана Хмельницкого.
   Глава девятая. Утраченые победы.
  
   К исходу весны 1650 года обострились отношения между Москвой и Речью Посполитой. По мнению С.М. Соловьева, понимая, что новая война между поляками и казаками неизбежна, Москва решила воспользоваться ситуацией и расторгнуть вечное докончание (Поляновский мирный договор), чтобы приступить к первым реальным шагам по принятию Войска Запорожского под свою руку. Н.И. Костомаров полагал, что на этот шаг царское правительство пошло вынуждено, под дипломатическим нажимом Б.Хмельницкого, который грозил в противном случае Москве войной в союзе с крымским ханом.
   Из каких бы побуждений не действовал царь Алексей Михайлович, но факт остается фактом: в январе 1650 года в Варшаву было направлено посольство в составе боярина Григория Пушкина, окольничьего Степана Пушкина и дьяка Гаврилы Леонтьева требовать наказания тем, кто в польских официальных документах неправильно писал титул московского государя, а также сожжения книг, в которых с неуважением отзывались о царе и московском народе. Послы ссылались на конкретные факты искажения исторических сведений в изданных уже при Яне Казимире трудах историков и напоминали, что Москва строго выполняла все условия Поляновского мирного договора. В качестве сатисфакции за нанесенное московскому государю и всем московским людям бесчестие, послы требовали возврата исконно русских городов, отошедших к Польше по вечному докончанию, казни Иеремии Вишневецкого, писавшего неправильно титул московского царя, а также выплаты 500 000 злотых в качестве компенсации за моральный вред.В случае невыполнения этих требований послы грозили расторжением Поляновского мирного договора и оказанием помощи Запорожскому Войску, если оно будет воевать с Короной.
   Сенаторы пытались увещевать московских послов, призывать к их здравому смыслу, но все было напрасно. Послы стояли на своем. Поляки убедились, что Москва лишь ищет предлог для начала войны, о чем прямо и заявили Григорию Пушкину и другим членам посольства. Переговоры, таким образом, закончились ничем, поставив Москву и Варшаву на грань войны, однако никто из сторон эту грань не перешагнул. Царское правительство, всегда занимавшее осторожную, выжидательную позицию в отношениях с Польшей и казаками, ограничилось демонстрацией намерения разорвать вечное докончание. Поляки со своей стороны в войне с Россией заинтересованы не были и, наоборот, стремились поссорить царя с гетманом Хмельницким.
   Надо отметить, что казаки давали достаточно веские поводы для этого. Хмельницкий все больше сходился с ханом, что не могло не беспокоить Москву. В прежние времена донцы и запорожцы жили мирно друг с другом. В иные годы до тысячи запорожцев зимовали на Дону, несколько сотен донцов годами жили на Запорожье. Но при Хмельницком все изменилось. Летом 1650 года 5-6 тысяч запорожцев во главе с Тимофеем Хмельницким около двух недель простояли на реке Миус в дневном переходе от Черкасского городка. Донским казакам они заявляли, что по приказу крымского хана готовятся к походу против горцев, но если хан прикажет, то выступят и против донских казаков, и даже против самого московского царя, потому что у них с ханом договор - помогать друг другу. Правда, вскоре хан прислал приказ, отменявший задуманный поход, и запорожцы вернулись к себе в Приднепровье, но их заявления были доведены до сведения царского правительства, вызвав у бояр обоснованную обеспокоенность. В гетманскую ставку в Чигирин вскоре прибыл московский посланник Унковский. Официальной причиной его визита было дело Анкундинова, однако основной задачей Унковского являлось выяснить не ведет ли Хмельницкий двойную игру. Гетман сумел убедить царского посланника, что он остается верным царю Алексею Михайловичу, но вынужден быть в союзе и с Ислам-Гиреем, которому обязан своими победами над поляками. Понимая, что Хмельницкий в сложившейся ситуации вынужден хитрить и идти на всякого рода компромиссы и с турками и, особенно, с татарами, Москва, в то же время, не была готова к решительному шагу - присоединению Войска Запорожского к своему государству. Поэтому царское правительство продолжало придерживаться выжидательной политики и с пониманием относилось к сложному положению, в котором оказался запорожский гетман.
   Углубляющийся альянс Хмельницкого с Ислам-Гиреем вызывал обеспокоенность и в Польше. Молдавский господарь Василий Лупул, обещавший прежде выдать свою младшую дочь Домну Локсандру (Розанду) за старшего сына запорожского гетмана, изменил свое намерение. В отместку Хмельницкий по договоренности с крымским ханом направил в Молдавию казаков совместно с татарами.
   Молдавия была важна Хмельницкому как союзник, поскольку через нее проходили торговые пути на Украину со стороны Турции и балканских государств. Отказ Лупула выдать дочь замуж за Тимофея чрезвычайно встревожил гетмана. В конце августа 1650 года он выступил из Умани с 40 000 казаков и 20 000 татар, якобы в Подолию, но возле Ямполя перешел Днестр и занял город Сороки. Отсюда он направил татар на Молдавию, а сам перешел Прут и двинулся к Яссам. Напуганный Лупул вынужден был скрываться в Сучаве и оттуда вступил в переговоры с Хмельницким, обещая отдать дочь за Тимофея. Заручившись таким обязательством молдавского господаря, гетман возвратился на Украину
   Так как Польша находилась в союзе с Молдавией, коронный гетман Николай Потоцкий, недавно освобожденный из крымского плена, выступил на помощь Лупулу, но, узнав, что дорогу ему преградил двадцатитысячный татарский корпус, остановился в Подолии, где вторгся в казацкие земли и стал расправляться с отрядами местных крестьян, так называемых "левенцов", восставших против своих панов. Захватив в плен их предводителя Мудренко и еще двадцать атаманов, Потоцкий приказал отрезать им носы и уши и в таком виде, отпустил для устрашения других. Узнав об этом, Хмельницкий отправил к Потоцкому полковника Кравченко, у которого с коронным гетманом состоялся нелицеприятный разговор. После этого коронный гетман донес королю, что Хмельницкий обманывает поляков, поддерживает холопов, которые не повинуются своим господам и те не получают никаких доходов со своих земель. В заключение донесения он предлагал напасть на Хмельницкого и уничтожить казачество.
   Запорожский гетман не сомневался, что новая война с Короной неизбежна, поэтому хотел обеспечить себе поддержку на международной арене. Помимо переговоров с Москвой, о чем уже отмечалось выше, он стал сноситься с турецким султаном и князем Ракочи, убеждая их выступить совместно против Польши, направил также своих послов в Швецию, с которой у Речи Посполитой всегда были напряженные отношения.
   Все это становилось известно в Варшаве и не могло укрепить и без того пошатнувшееся доверие к Хмельницкому. В конце 1650 года король издал универсал для предварительных сеймиков, в котором прямо указывалось, что к весне ожидается война с казаками, так как Хмельницкий сносится с иностранными государствами, подталкивая их к выступлению протии Республики, а чернь на Украине отказывается повиноваться своим господам.
   В декабре собрался сейм, на котором присутствовали и казацкие делегаты Маркевич, Гурский и Петр Дорошенко. Они привезли послание от запорожского гетмана, в котором содержалось требование выполнить условия Зборовского договора относительно уничтожения унии, а, кроме того, были указаны еще два условия, как дополнение к вышеуказанному договору, заведомо неприемлемых для сейма. Казаки настаивали на том, чтобы на территории Киевского, Брацлавского и Черниговского воеводств паны не имели власти над крестьянами, хотя проживать им там не возбранялось, а также требовали, чтобы для обеспечения выполнения условий Зборовского мира на Украину были выданы в качестве заложников четыре крупнейших польских магната, а именно: князья Иеремия Вишневецкий, Любомирский и Конецпольский, а также сын польного гетмана Калиновского. Они должны будут проживать в своих имениях, являясь гарантами мира с Речью Посполитой.
   Эти казацкие требования переполнили чашу терпения шляхты. Сенат и посольская изба 24 декабря единодушно отказались от ратификации статей Зборовского договора, а также дополнительных условий, выдвинутых казаками. Адам Кисель, правда, пытался убедить делегатов сейма согласиться с необходимостью упразднения унии, указывая, что в таком случае и православные станут поддерживать королевскую власть. Однако эти речи вызвали еще большее возмущение сейма. Шляхта в один голос заявила, что если казакам не нравится уния, то им лично также ненавистна "схизма". Сейм постановил не идти ни на какие уступки казацким требованиям, но послы Хмельницкого были пожалованы шляхетским достоинством и с миром возвратились в Чигирин.
   Отказ от ратификации статей Зборовского договора означал неизбежность новой войны, оставалось ждать, какая из сторон первой "перейдет Рубикон".
  
   Три года непрерывных побед, плоды которых многократно превосходили самые смелые надежды Хмельницкого и тех его соратников, с которыми он выступил из Сечи той, давно уже ставшей исторической, весной 1648 года, не могли не выработать пренебрежительное отношение казацкой массы к полякам, как воинам. Не только простые казаки, но и многие представители старшины, уверовав в свое военное превосходство, перестали бояться коронных войск, полагая, что, пока на их стороне крымский хан, они и в дальнейшем будут одерживать блистательные победы над польскими военачальниками. Даже сам Хмельницкий, человек по своему характеру дальновидный и осторожный, во многом разделял это мнение, что, в конечном итоге, повлекло за собой серию фатальных ошибок, на которые так богат был наступивший 1651 год.
   Одной из них являлась недооценка усилий польских дипломатов, активизировавшихся в Бахчисарае. Поляки активно склоняли Ислам- Гирея к отказу от союза с запорожским гетманом. Во многом из-за этого в декабре 1650 года Хмельницкий направил киевского полковника Антона Никитича Ждановича в Стамбул с задачей добиться прямого указания крымскому хану от султана выступить на стороне казаков в весенней военной кампании. Такой приказ Ислам- Гирею был отдан, однако в это время отношения Крыма с Османской империей приобрели весьма натянутый характер и крымский хан под предлогом того, что молдавский поход не принес ожидаемых результатов, а причинил одни убытки, фактически пытался уклониться от выполнения этого требования султана. В конечном итоге, ему пришлось подчиниться, но с большой неохотой. Русские послы в Крыму информировали Москву о том, что татары не намерены класть свои головы за казаков и, если военная удача окажется на стороне поляков, то они "вместе с ляхами ударят на Хмельницкого". Запорожский гетман, хотя и знал об этих настроениях своих союзников, но продолжал верить хану, соблазняя его обещанием большого ясыря. По большому счету у него и не оставалось иного выхода, так как война с поляками без поддержки татар заранее была обречена на неудачу.
   С другой стороны, Хмельницкий и его полковники явно недооценили военно-экономический потенциал Речи Посполитой, а также не учли способность польского короля извлекать правильные выводы из собственных ошибок. В самом деле, предыдущие победы казаков, хотя и имели судьбоносное значение для всего края, однако были одержаны исключительно ввиду явного численного преимущеста восставших и не над самыми талантливыми польскими полководцами. Сражения при Желтых Водах, Корсуне и Пилявцах были выиграны при поддержке татар и введением противника в заблуждение. Но уже при Махновке и Староконстантинове, где казакам пришлось столкнуться с князем Вишневецким, многократное численное преимущество не помогло: князь, хотя и не одержал победы, но и не был побежден. Осада Збаража ясно показала, что при талантливых полководцах поляки умеют сражаться и стоят насмерть до последнего человека, а в битве при Зборове даже при более чем двукратном численном превосходстве, казакам не удалось одержать убедительной победы над регулярным королевским войском. Фактически за все три предыдущих года Хмельницому ни разу не противостоял равный по численности противник и, тем не менее, победы давались с огромным трудом. Что же будет, когда Войско Запорожское столкнется со всей военной мощью Речи Посполитой? Этот вопрос гетман все чаще задавал себе, но вера в непобедимую мощь своего страшного для врагов союзника - татар, укрепляла его в мысли, что и в новых битвах военная удача будет на стороне казаков.
   В то же время среди польской шляхты зрело твердое убеждение в необходимости уничтожения казачества, как социально-политического явления, представляющего реальную опасность для основ государственного строя Речи Посполитой. К концу 1650 года польское правительство ясно осознавало, что не имеет возможности настоящим образом влиять на поступки запорожского гетмана, который при поддержке крымского хана стремится к созданию на казацких территориях удельного княжества. Этого нельзя было допустить ни в коем случае, так как такое княжество в союзе с Турцией и Крымом, а также Московским государством и Ракочи создавало реальную угрозу безопасности Республики. Общий страх объединяет даже злейших врагов, поэтому такое же мнение господствовало и среди польских магнатов, которые, отбросив мелкие распри, готовы были объединиться для уничтожения казачества. В ставке запорожского гетмана об этих настроениях шляхты знали, однако легкомысленно рассчитывали, что посполитое рушение королю не удастся созвать, как это случалось и в прошлые годы, когда на призыв Яна Казимира откликались лишь немногие вельможи со своими надворными командами.
   Третьей серьезной ошибкой Хмельницкого явилось неверное определение сроков начала военной кампании. В гетманской ставке бытовало мнение, что поляки будут готовы к военным действиям не раньше апреля, поэтому мобилизация казацких полков намечалась на начало мая, когда к Чигирину должен был подойти и крымский хан со своим войском. Раньше этого времени татары выступить в поход не могли из-за отсутствия подножного корма для коней- степь покрывалась молодой травой не раньше конца апреля. Запорожский гетман рассчитывал, что к этому времени к реестровому войску присоединятся и те, кто не вошел в реестр, как это бывало в прошлые годы, особенно при осаде Збаража. Но Хмельницкий не учел, что его авторитет среди южнорусского населения после Зборовского мира значительно снизился. Многие из тех. кто остался вне реестра, не видели смысла отдавать свои жизни за благополучие реестровых казаков , тем более, что обычно гетман, оберегая свои элитные части, первыми бросал в бой и ставил на самые опасные участки именно тех, кто по его призыву присоединялся к запорожцам и реестровикам и фактически представлял собой пушечное мясо.
   В противоположность Хмельницкому, польское правительство в этот раз к военным действиям готовилось основательно. В дополнение к имевшемуся в распоряжении короля кварцяному войску был произведен набор пятидесяти тысяч наемных солдат. Готовился и созыв посполитого рушения, но этот вопрос решили отложить до весны. Еще в октябре Ян Казимир сообщил папскому представителю Д. Торресу о планах зимнего наступления на казацкие территории. Как ни странно, но польский король до сих пор не понимал всей серьезности ситуации, сложившейся на территории Украйны, и надеялся после ожидаемого подавления "мятежников" начать войну с Турцией за венецианские деньги уже в союзе с казаками. Многие его советники предлагали начать военные действия прямо зимой, чтобы не дать возможности Хмельницкому использовать весенний разлив рек в целях обороны.
   Однако, к этому времени закончить набор наемников не было возможности и Ян Казимир ограничился тем, что в начале февраля отдал приказ польному гетману коронному Марциану ( Мартыну) Калиновскому выступить с имевшимися в его распоряжением войсками в Каменец для прикрытия линии разграничения с целью предотвращения внезапного наступления Хмельницкого.
   Но незадолго до этого, еще в январе, король решил воздействовать на запорожского гетмана через митрополита Косова, рассчитывая, что может быть тот сумеет убедить Хмельницкого придерживаться условий Зборовского мира, а спорные вопросы отложить для урегулирования в последующем. С этой целью в Киев к митрополиту был направлен полковник Маховский, вручивший ему королевское послание. Сам Косов не был сторонником военных действий, сложившееся положение дел его вполне устраивало. Пусть он не был допущен для заседания в сенате, но зато на территории трех воеводств не было никаких препятствий для распространения греческой веры и исповедания православия. Уния формально ликвидирована не была, но фактически католические священники на казацкие территории не допускались. Православным священникам никто не препятствовал в отправлении религиозных обрядов. Что касается вопросов землевладения и возврата крестьян к своим господам, то церковь не видела в этом ничего предосудительного, при условии, что холопы не будут лично зависимы от панов. Поэтому митрополит переправил послание короля к гетману, не сопроводив его своим комментарием.
   Но послание Яна Казимира большей частью было посвящено именно проблеме возвращения землевладельцев в свои владения. Король настаивал на выполнении в этой части статей Зборовского трактата, требуя от гетмана, чтобы помещикам не чинилось препятствий в пользовании земельными угодьями, а их бывшие холопы возвращались им, если понадобится, то и с применением силы. Заканчивая послание, Ян Казимир подчеркнул, что в случае невыполнения условий мирного договора, он вынужден будет пройтись по Украйне "огнем и мечом" и стереть ее с лица земли.
   Как уже отмечалось,линия разграничения между казацкой территорией и остальной Речью Посполитой формально проходила по Случу, однако фактически земли между Збручем, Случем и Днестром от Бара до Брацлава и Ямполя поляки считали своими. В свою очередь, казаки тоже считали эту территорию своей, размещая здесь в крупных населенных пунктах гарнизоны, которые поляки пытались прогнать. Между казацкими и польскими дипломатами не утихали споры за эти населенные пункты. Предложенную Варшавой "Зборовскую линию" Брацлав-Ямполь не признал ни Хмельницкий, ни казацкая старшина, которая и дальше расценивала эти города как свои. Зато линия у крепости Бар признавалась границей со стороны казаков. Именно на основе этих противоречий и происходили пограничные конфликты на протяжении всего 1650 года. В ноябре солдаты брацлавского воеводы Станислава Лянцкоронского пытались занять Мурафу и Красное, которые казаки считали своими. Конфликт продолжения не имел, но напряженность в приграничной зоне сохранялась и достаточно было нового, пусть и небольшого, вооруженного столкновения, чтобы стороны перешли к активным военным действиям...
   Сразу же по прочтению королевского послания, Хмельницкий направил приказ своим полковникам: брацлавскому Даниле Нечаю, кальницкому ( винницкому) Ивану Богуну и уманскому Иосифу Глуху усилить казацкие гарнизоны в приграничных районах и быть в готовности дать отпор полякам, если они попытаются перейти линию разграничения. Конечно, гетман был уверен, что зимой поляки полномасштабных военных действий не начнут, поэтому приказа о полной мобилизации казацких полков в приграничной зоне не отдал, полагаясь на военный опыт и полководческое искусство всех трех полковников.
   Нечай, исполняя приказ гетмана, и получив сведения о том, что Калиновский стягивает к Каменцу находившиеся на зимних квартирах войска, перегруппировал свои силы, оставив часть их в Ямполе и Шаргороде, а сам с трехтысячным отрядом казаков укрепился в Красном. С тактической точки зрения это было верное решение, так как, куда бы Калиновский не направил удар своего войска: к Ямполю, к Шаргороду или прямо на Красное, отовсюду ему грозил фланговый обхват. Все же Калиновский, получив сообщение о том, что казаки в Красном празднуют масленицу, скрытно в ночное время атаковал город. В бою погиб Нечай, а оставшиеся в живых казаки, вынуждены были отступить.
   Развивая успех, польный гетман коронный двинулся на Ямполь, затем сжег Шаргород и приступил к осаде крепости Муры, которая оказала отчаянное сопротивление, но вынуждена была сдаться на приемлемых условиях. Калиновский, потерявший при осаде много своих солдат, таким ее исходом был удовлетворен и возвратился назад к Шаргороду, откуда направил брацлавского воеводу Станислава Лянцкоронского к Ямполю. 6 марта город был взят штурмом и сожжен дотла, а население его большей частью вырезано. Таким образом, за две недели боев Калиновский вышел на линию разграничения "Брацлав-Ямполь", на которой полтора года безуспешно настаивали польские дипломаты в переговорах с казаками. Теперь следовало решать, как действовать дальше. Собственно, выбор был небольшой- то ли возвратиться к Бару, то ли укрепиться в Шаргороде и здесь ожидать прибытия подкреплений от коронного гетмана. Первый вариант означал отказ от февральских завоеваний, так как было понятно, что казаки немедленно займут оставленные населенные пункты. Оставаться в Шаргороде, где не было укрепленного замка, также не стоило, поскольку можно было легко попасть в окружение армии Хмельницкого. Поэтому на военном совете было решено двигаться к Виннице, захватить город и здесь, где имелись мощные фортификационные сооружения, ожидать подхода коронных войск для противостояния с "гнусной гидрой с ордами". Выступив из Шаргорода, войско польного гетмана уже 10 марта остановилось в с. Сутиски в 15 верстах от Винницы. Осада Винницы продолжалась в течение двух недель,но командовавший ее обороной кальницкий полковник Иван Богун сумел отразить все попытки поляков захватить город. 24 марта Калиновский возвратился к Бару, потеряв за время боев на Брацлавщине восемь тысяч солдат и почти всю артиллерию. Но так как здесь не оказалось достаточных запасов продовольствия и фуража, польному гетману пришлось отойти к Каменцу, где и расположиться на отдых.
   Хмельницкий, получив донесение о захвате Калиновским Красного и гибели Нечая, некоторое время не предпринимал особых мер, полагая, что это мог быть лишь малозначительный конфликт в приграничной зоне, после которого польный гетман, оставив в Красном свой гарнизон, возвратится к Бару. Однако уже через несколько дней он понял, что Калиновский намерен утвердиться на Брацлавщине, превратив ее в плацдарм для развития дальнейшего наступления в предстоящей военной кампании. Этого гетман не мог допустить, поэтому поручил генеральному есаулу Демьяну Многогрешному общее командование над полками в приграничной зоне с задачей выбить поляков за линию разграничения. Сам же он, дождавшись подхода подкреплений с Левого берега, в середине марта выступил вслед за генеральным есаулом. Таким образом, стратегическое наступление поляков на казацкие территории, начатое 19 февраля завершилось неудачей, а войска Хмельницкого, выйдя на линию разграничения, были готовы к вторжению в пределы Малой Польши.
  
   Все же непредвиденное зимнее наступление Калиновского внесло существенные коррективы в планы Хмельницкого. Прежде всего, далеко не все полковники были готовы к весенней военной кампании, так как сборы начались, по меньшей мере, на месяц раньше, чем намечалось. Казаки разошлись на зиму по домам и собрать их было не так просто. Во-вторых, если раньше, едва узнав, о начале подготовки к походу против поляков, население валом валило записываться в казаки, то в этот раз мобилизация проходила медленно и с неохотой. Пополняя по ходу движения казацкие полки, Хмельницкий неторопливо двигался к урочищу Гончариха, как называлась обширная открытая местность в бассейне Случа и Южного Буга между Межибожем и Староконстантиновым. Он не особенно торопился, так как прибытие Ислам -Гирея ожидалось не раньше начала июня.
   Нельзя не отметить, что с самого начала эта кампания складывалась для запорожского гетмана неудачно. Прежде всего, в этот раз в его распоряжении было значительно меньше войск, чем под Пилявцами и Збаражем. Народные массы утратили прежнее безоговорочное доверие к Хмельницкому за потакание панам, казни мятежников, отказ в записи в реестр. К тому времени уже вся Украйна знала, что за союз с татарами гетман расплачивается свободой тысяч своих соотечественников, отдавая их в неволю крымским мурзам. Некоторые реестровики предпочли бы выступить против турок и татар, чем воевать с Короной. Находились и казаки, которые прямо перешли на службу к полякам. Кроме того, для отражения угрозы с севера, откуда князь Радзивилл мог нанести удар по Киеву, Хмельницкий отправил к Лоеву двадцатитысячное войско во главе с черниговским полковником Мартыном Небабой, чем значительно уменьшил свои основные силы..
   Ошибся гетман и с определением места сбора королевских войск. По его расчетам Яна Казимира следовало ожидать у Збаража, почему казацкое войско и стало сосредотачиваться в урочище Гончариха, в то время, как на самом деле, король назначил местом сбора своих военных формирований Сокаль.
   Впрочем, это не имело большого значения, так как даже получив сведения о том, что король стоит у Сокаля, куда со всей Польши к нему стягиваются войска, Хмельницкий не решился выступить туда без хана, который обещал привести с собой 80 тысяч татар. Хотя позднее польские мемуаристы сообщали, что у казаков было стопятидесятитысячное войско, как и собравшееся под знаменами Яна Казимира, на самом деле в этот раз оно вряд ли превышало более 70-80 тысяч человек.
   Как бы то ни было, но к началу мая основные силы запорожского гетмана сосредоточились в урочище Гончариха, где был оборудован хорошо укрепленный табор. Зная, что Калиновский еще стоит в Каменце, Хмельницкий отправил туда несколько конных полков, но польный гетман, получив приказ короля немедленно двигаться к Сокалю, уже был на марше. Казаки бросились его догонять, однако задержать Калиновского не смогли и тот, совершив десятисуточный марш, 17 мая соединился под Сокалем с королевскими войском, еще более усилив его.
   Если в прошлые годы война с Речью Посполитой носила чисто освободительный характер, то в этот раз военное противостояние поляков и казаков приобрело ярко выраженную религиозную окраску. Константинопольский патриарх прислал Хмельницкому грамоту, в которой одобрял его выступление на защиту православия. Из Греции в Киев для участия в предстоящем походе прибыл коринфский митрополит Иосаф, перепоясавший гетмана мечом, освященным на самом гробе Господнем.
   Со своей стороны, папский легат привез Яну Казимиру благословение от папы, мантию и меч, а королеве - золотую розу. Однако денег, которые поляки рассчитывали получить от папы, не поступило. Королю ничего другого не оставалось, как обнародовать, что римский папа благословляет отправляющихся на войну и им отпускаются все грехи. Это вызвало воодушевление в стане поляков, многие из тех панов, кто ранее не особенно торопился войти в состав посполитого рушения, спешили к Сокалю, куда в мае прибыл и сам Ян Казимир. Сообщается, что численность его войска составила около 160 тысяч, но эта цифра, по-видимому, также завышена, как и силы казаков, хотя в любом случае в этот раз у короля было значительно больше войск, чем под Зборовом. Действительно, великая и грозная сила поднималась в этот раз на битву с казацко-татарской ордой, из самых дальних уголков Речи Посполитой спешили к Сокалю паны со своими надворными командами, инстинктивно понимая, что само существование Республики зависит от того, кто одержит победу в предстоящем сражении.
   Можно смело утверждать, что ни в одной из войн с казаками, как в прошлом, так и в будущем, не выставляла Речь Посполитая такого огромного и могучего войска.
   В то время, как королевское войско пополнялось за счет прибывавших надворных команд панов со всей Польши, в казацком таборе в условиях весенней распутицы стали распространяться болезни и войско постепенно таяло, как лед под лучами вешнего солнца. Больных и умерших пришлось вывозить на двустах шестидесяти возах.
   Король, простояв под Сокалем несколько недель, решил занять более выгодную позицию и переместился южнее за реку Стырь на обширное поле у местечка Берестечко. Хмельницкий, зная об этом, продолжал оставаться в Гончарихе, не решаясь без хана двигаться дальше, хотя, как опытный военачальник, понимал, что любая неоправданная задержка перед боем отрицательно сказывается на состоянии морального духа войск. Воспользовавшись нерешительностью казацкого гетмана, поляки получили возможность хорошо укрепить свой лагерь, имея в своем тылу за рекой Берестечко.
   Наконец подошел хан с татарами. Вел с собой он не только своих подданных, но также силистрийских, урумельских, добружских татар, а также пять тысяч турок. В его войске были волохи и горцы - полчища, созванные от моря Каспийского. Однако доверять этим союзникам было трудно, так как еще в Крыму они открыто заявляли, что, если польско-литовское войско окажется сильнее их и казаков, то воевать они не станут, а захватив на Украине полон, вернутся домой. Сам Ислам- Гирей в этот раз шел на помощь Хмельницкому без энтузиазма, только по приказу султана. Он был недоволен тем, что Хмельницкий не выступил с ним на Москву, с которой, к его неудовольствию, дружил. Запорожский гетман о настроениях, царивших среди татар, знал, но другого выхода, как довериться Ислам Гирею, у него не было. Соединившись вместе, казаки и татары 18 июня появились в виду польского лагеря под Берестечком.
   Конечно, было бы ошибкой представлять, будто Хмельницкий весь май и июнь простоял в Гончарихе со всем войском без движения, не выходя за пределы табора. На самом деле казацкие отряды постоянно передвигались по всему краю, в первую очередь, с целью заготовки фуража и провианта, но также и для того, чтобы инициировать восстания крестьян в тылу и на флангах королевской армии. У казаков была хорошо организована разведка, поэтому Хмельницкий знал о всех передвижениях Яна Казимира. Для него не составляло тайны, что основной проблемой польской армии являлся обоз, состоявший из нескольких сотен тысяч возов, который создавал огромные проблемы в походе и, особенно, при переправе войск через реки и речушки. Королевская армия, сведенная в десять дивизий, очень медленно двигалась к Берестечку тремя различными дорогами, а когда, наконец, переправилась через Стырь, то солдаты настолько устали, что даже, вопреки всем правилам, улеглись отдыхать прямо на землю, не оборудовав лагерь.
   Почему же Хмельницкий, столько раз громивший поляков именно по частям и на переправах, в этот раз оставался бесстрастным созерцателем того, как беспорядочно передвигавшееся королевское войско благополучно переправилось через Стырь и без всяких помех оборудовало укрепленный лагерь? Обычно эту странную медлительность гетмана принято объяснять стремлением подождать хана, который явно запаздывал, но, по всей видимости, дело было не только в этом. Создается впечатление, что он не столько боялся поляков, сколько опасался собственных воинов, как казацкой черни, так и присоединившихся к ним крестьян. После смерти Кривоноса, гибели Кречовского и Нечая рядом с ним не осталось ни одного полковника, который бы пользовался непререкаемым авторитетом в казацко-крестьянском войске. Дженджелей отличался непомерной жестокостью, Мартын Небаба, признанный крестьянский вождь, был отправлен гетманом против Януша Радзивилла, Мартына Пушкаря, преданного сторонника Хмельницкого, еще мало кто знал на Правобережье, Антон Жданович оставался в Киеве. Воронченко, Носач, Шумейко, Глух, Громыко не отличались особыми качествами военачальников. Иван Богун - герой обороны Винницы в силу молодости тоже был еще мало кому известен. Гетман, памятуя уроки предыдущих казацких восстаний, хорошо помнил судьбы Наливайко, Сулимы и других казацких вождей, поэтому понимал, что в случае поражения казацкая чернь и холопы без колебаний выдадут его полякам, от которых ему ничего хорошего ждать не приходилось. Поэтому можно предположить, что он не предпринимал никаких попыток атаковать короля до прихода хана, видя в Ислам- Гирее единственную защиту от своих же людей в случае военной неудачи.
   Когда, наконец, казацко-татарское войско подступило к Берестечку, произошли первые столкновения польских и казацких разъездов. Узнав об этом, король приказал выстроить войска в предполье перед лагерем и быть готовыми к бою.
   Место для лагеря, растянувшегося на добрые полмили, было выбрано удачно. С тыла его прикрывала Стырь, а с левого фланга- ее приток болотистая речка Пляшевая, вокруг которой в нескольких милях от лагеря начиналось сплошное болото. Правый фланг польского построения был защищен еще одним мелководным притоком Стыри речушкой Сытенькой, а по фронту, сколько было видно глазу, раскинулся огромный луг с небольшими возвышенностями. С юга эта местность ограничивалась еще одним притоком Стыри- рекой Иквой. На противоположном конце этого обширного поля милях в трех-четырех от поляков сосредотачивались первые казацкие и татарские отряды. Небольшие их разъезды рассыпались по всей округе, поджигая близлежащие хутора и строения, и даже захватили несколько сотен польских лошадей, выпасавшихся на пастбище вместе с челядью. Некоторые, наиболее отважные казаки и татары подъезжали к польским позициям, вызывая охотников на бой, но поляки по приказу короля не двигались с места.
   Сражение под Берестечком начали татары, так как казаки только начали перевозить возы по наведенным мостам через Пляшевую, чтобы разбить свой табор, имея ее на правом фланге, а в тылу болото. Левый же фланг казацкой армии прикрывал татарский кош. Несмотря на проявленную отвагу двенадцатитысячный корпус крымцев не смог достичь победы над примерно равной им по численности польской конницей, хотя обе стороны понесли существенные потери..
   В течение всей ночи татарские отряды постепенно заполнили противоположный от польского лагеря конец поля, а казацкие полки, подошедшие со стороны Пляшевой, стали наводить мосты через речку и гати через болото, продолжая переправу..
   Опасаясь внезапного штурма лагеря, Потоцкий утром следующего дня вывел часть войск за валы, выстроив их в предполье, но противник не переходил к активным действиям, ограничиваясь джигитовкой и вызовами на герц. Польские командиры, помня о том, что осмотрительность полководцев укрепляет мужество солдат, внимательно следили за действиями татар, не позволяя вовлечь себя в заготовленные заранее засады. Однако, когда татары, утратив осторожность, кинулись на правый фланг поляков, полки воевод: брацлавского Станислава Лянцкоронского и подольского Станислава Потоцкого отразили их натиск и сами контратаковали основные силы татар, заставив их отступить.
   К полудню хан бросил в бой всю орду. Татары заполнили все поле, готовые к битве, а казаки в это время по наведенным через Пляшевую и болото мостам и гатям переправляли свои возы, артиллерию и основную часть войск, выбрав место для обустройства табора напротив польского лагеря.
   Между тем, по всему полю завязалось ожесточенное сражение. Коронный гетман бросил в бой свой собственный полк, полки Юрия Любомирского и подскарбия литовского, которые в первом наступательном порыве оттеснили татар в центр поля далеко от своих войск. Хан, заметив, что поляки не получают подкреплений, усилил натиск. Спустя несколько минут все смешалось в водовороте битвы, татарские бунчуки развевались рядом с польскими знаменами, сразу было даже трудно разобрать, где свой, а где враг. Поляки, более искушенные в фехтовании, оказались в лучшем положении, но все равно несли большие потери.
   Нет сомнения, что, если бы казацкая пехота поддержала татар, то сражение под Берестечком закончилось бы в тот же день, но казаки были заняты переправой через Пляшевую, а также оборудованием табора, и существенной поддержки татарам оказать не смогли.
   Исход этого непродолжительного боя решил Станислав Потоцкий, отбросивший быстрым и стремительным движением своего полка противника к центру поля, а затем, заставив его отступить по всему фронту.
   Татары, сражавшиеся в этот день храбро и мужественно, потеряли по меньшей мере 1000 своих воинов, в том числе, много знатных мурз, среди них и верного друга Хмельницкого перекопского властителя Тугай-бея.
   Около четырех часов дня татары возвратились в свое расположение, а поляки, потерявшие около 700 человек, отправились в лагерь. Военные действия прекратилось и обе стороны стали заниматься уборкой мертвых тел с поля сражения.
   В польском лагере царило уныние. Тяжелые потери, понесенные от одной лишь татарской конницы, в то время, когда казацкая пехота и артиллерия даже еще не вступали в бой, посеяли уныние среди солдат. Король даже настаивал на том. чтобы ночью всеми силами ударить на казацкий табор, пока он не сформирован, но, в конечном итоге, военный совет убедил его не делать этого.
   На следующий день в пятницу, густой туман окутал все поле. В 9-м часу утра он стал постепенно рассеиваться и король приказал войску выступать в поле, где оно в правильном строю расположилось на месте, удобном для битвы. Казаки в течении всей ночи были заняты переправой войска и табора через болото. С утра они показались на возвышенностях в огромном количестве и после того, как туман рассеялся, им открылся вид на польское войско, выстроившееся в боевом порядке.
   Казацкое войско выстроилось, растянувшись на целую милю впереди своего табора, который казаки не успели до конца оборудовать, а левый фланг Хмельницкого прикрывала татарская конница.
   Никто из противников не рисковал первым начать сражение. Казаки, передвинув табор на одну из возвышенностей, открыли оттуда артиллерийский огонь по позициям поляков, те в свою очередь, обстреливали из орудий темнеющие на расстоянии полумили от них казацкие ряды. Так продолжалось до трех часов пополудни.
   Нерешительность и короля, и запорожского гетмана была вызвана не страхом, а трезвым расчетом. Оба полководца знали силу друг друга и отдавали должное противнику, памятуя о том, что войну редко ведут по заранее разработанному плану, чаще война сама выбирает пути и средства. Сейчас же при фактическом равенстве сил, невозможно было заранее предсказать исход битвы. Хан с татарами стоял в глубине поля, прикрывая левый фланг Хмельницкого, и, тем более, не имел желания первым открывать сражение.
   Убедившись, что казаки не хотят начинать битву, король созвал на совет командиров, чьи хоругви находились поблизости, и стал выяснять их мнение по поводу того, что предпринять- начинать сражение или перенести его на следующий день ввиду скорого приближения сумерек. Победила точка зрения Иеремии Вишневецкого о том, чтобы атаковать противника немедленно. Король согласился и дал приказ к началу битвы. Хоругви Иеремии Вишневецкого и восемнадцать хоругвей кварцяного войска под звуки труб и грохот барабанов начали атаку. Едва заслышав сигнал к началу битвы с польской стороны, в наступление ринулась казацкая конница и пехота, оставив далеко позади левый фланг, где находились татары. В поддержку князя Вишневецкого король послал ополчение краковского, сандомирского и других воеводств. В первые же минуты боя противники смешались друг с другом и поле боя стало затягивать пушечным и ружейным дымом. Стрельба велась с обеих сторон и порой даже непонятно было, по кому ведет огонь артиллерия.
   Но так продолжалось недолго. Железные хоругви Иеремии Вишневецкого при поддержке кварцяного войска и ополчения стремительным броском рассекли казацкую конницу и, смяв пехоту Глуха, Носача и Пушкаря ударили прямо по табору, который казаки передвинули на одну из возвышенностей, но не успели сковать возы одного из его углов цепями. Сражение закипело прямо внутри табора, где казацкие канониры били в упор по прорвавшейся внутрь коннице, а пехота вступила смертельную схватку с "крылатыми" гусарами. Поляки стали нести чувствительные потери и вынуждены были отступить. Ислам-Гирей, рядом с которым находился Хмельницкий, оставивший командовать в таборе Дженлжелея, приказал своим татарам придти на помощь казакам и те тоже ринулись в битву, мощным ударом отбросив хоругви Вишневецкого к позициям, с которых они начали атаку, дав возможность казакам восстановить табор.
   Казалось, еще немного и ряды поляков будут окончательно смяты, но в это время в бой вступила королевская гвардия и литовская кавалерия князя Богуслава Радзивилла. В первых рядах этого корпуса выдвинулась артиллерия генерала Пржыемского, открывшая губительный огонь по татарской коннице. Картечь, бившая в упор, производила опустошение в рядах татар, которые, не выдержав огня артиллерии, откатилась назад, а затем и вовсе обратилась в бегство. Возникшая внезапно паника перекинулась и на тех татар, которые не участвовали в сражении. Первыми дрогнули хан и окружавшие его мурзы, ударившись в беспорядочное бегство, за ними устремились и все татары за исключением нескольких тысяч всадников, прикрывавших это паническое бегство. Ворвавшись на территорию коша, поляки застали там брошенные кибитки с татарскими женами и детьми, быков, оставленное имущество.
   Казаки, видя, что остались без союзников, обратившихся в позорное бегство, укрылись в таборе, оставив поле сражение в распоряжение противника. Но напрасно казацкие полковники искали своего гетмана- его в таборе не было.
   Позорное бегство хана со всей ордой в мгновение ока изменило расстановку сил на поле брани. Окруженные со всех сторон польскими хоругвями казацкие полки вынуждены были отступать с большими потерями, а порой и просто бежать с поля боя, чтобы укрыться в таборе за рядами возов. Поляки преследовали и рубили их яростно, без жалости и снисхождения, даже коринфский митрополит Иосааф, благословлявший казаков на битву, не успел добежать до табора, путаясь в полах своей рясы, и, невзирая на его чин священнослужителя, был зарублен кем-то из гусар.
   Все же казацкие конные полки сумели сдержать хоть ненадолго рвущихся к табору поляков, дав возможность большей части пехоты укрыться за спасительными возами. Едва сумев с трудом замкнуть табор, казаки стали передвигать его ближе в Пляшевой, чтобы не оказаться в полном окружении и, в конечном итоге, уперлись одной из сторон в речку, которая таким образом прикрыла их правый фланг. С тыла вплотную к казацким возам примыкало огромное болото.
   С наступлением темноты поляки возвратились на свои позиции, забрав с поля сражения своих погибших и раненых товарищей. До поздней ночи они славили Господа за одержанную победу, воздавали должное героям сегодняшней битвы Иеремии Вишневецкому, Николаю Потоцкому и другим военачальникам, отличившимся в ходе сражения. Окончательный разгром оставшихся в лагере казаков представлялся делом нескольких дней. Орда ушла далеко и хан, по всей видимости, возвращаться назад был не намерен.
   В казацком таборе настроение было совсем иным. Под покровом ночи казаки вынесли с поля своих павших товарищей, чтобы с наступлением дня предать их земле по христианскому обряду. Затем Филон Дженджелей, собрав на совет полковников, стал выяснять, что кому известно о гетмане. Тут выяснилось, что отсутствует и генеральный писарь Выговский. Возникла версия, что гетмана захватил с собой хан при своем неожиданном бегстве.
   Совет не пришел к общему мнению по поводу оценки ситуации, полковники решили прежде всего возвести валы вокруг табора, а затем действовать в зависимости от обстоятельств. Что касается отсутствия Хмельницкого, то было решено объявить войску, что гетман с Выговским последовали за татарами, чтобы уговорить хана возвратиться назад.
   Всю ночь осажденные напряженно трудились, не сомкнув глаз, но зато утром перед изумленными поляками возникла настоящая крепость с земляными валами, частоколом, широким рвом и оборудованными на валах позициями для пушек.
   21 июня ( 1 июля по н.с.) обе армии в основном отдыхали, серьезных столкновений между ними не произошло. Поляки обстреливали казацкий табор из пушек, казаки отвечали им огнем своей артиллерии. К обеду король отправил в Броды за крепостными орудиями, установленные там еще Станиславом Конецпольским, а осажденные, пользуясь передышкой, наращивали и укрепляли валы, а также углубляли ров. День прошел во взаимной перестрелке, не наносившей серьезного урона ни одной, ни другой стороне. Однако с наступлением ночи поляки подвели шанцы под самый казацкий табор, перетащив туда часть орудий. С утра вновь завязалась артиллерийская дуэль, но теперь пушечные ядра из шанцев перелетали через валы и причиняли разрушения внутри табора.
   Богун, поднявшись на валы, заметил, что в шанцах кроме канониров, солдат почти нет. Посоветовавшись с Дженджелеем, он возглавил несколько сотен казаков и под огнем противника ворвался в шанцы. Казаки перебили канониров и обслугу, а пушки заклепали.
   На следующий день поляки установили орудия на одной из возвышенностей, где раньше стоял татарский кош, но две тысячи казаков во главе с Богуном согнали их оттуда и вывели на холмы пастись своих коней. Однако Конецпольский внезапным ударом конных хоругвей отбросил казаков к их табору, захватив пятьсот казацких лошадей. В течение дня поляки стали сжимать кольцо окружения, возведя мосты через Пляшевую выше и через болото ниже казацкого табора. Но и в распоряжении казаков осталось несколько мостов, по которым они переправлялись через речку и болото еще до начала сражения, поэтому они имели возможность пополнять запасы продовольствия и фуража в ближних селах на правом берегу Пляшевой.
   В ночь на 25 июня Дженджелей, посовещавшись с полковниками и старшиной, принял решение предпринять всеми имеющимися силами атаку польского лагеря. Такое предприятие вполне могло закончиться успехом потому, что потери казацкого войска не были столь уж значительными и казаки сохранили всю свою артиллерию. Однако, в их планы внесла коррективы природа. Внезапно началась сильная гроза, продолжавшаяся почти всю ночь, и атаку пришлось отменить.
   На следующий день было решено вступить в переговоры. Король согласился принять казацких представителей: полковника Матвея Гладкого, наказного чигиринского полковника Крысу и войскового писаря, дав им аудиенцию на одной из возвышенностей, оставленных татарами. Условия капитуляции были достаточно суровыми. Казаки должны были выдать Хмельницкого, а до его розыска передать польской стороне в качестве заложников 17 представителей старшины. Король соглашался установить казацкий реестр в количестве 12 тысяч на условиях, определенных еще коронным гетманом Конецпольским в 1628 году. Польской стороне должны быть выданы все орудия, знамена и войсковые клейноды, в том числе гетманская булава, а также огнестрельное оружие.
   27 июня посланники казаков, за исключением Крысы, возвратились в табор с королевским письмом. Условия, предложенные польской стороной, обсуждались на черной раде. Против выдачи Хмельницкого возражений не было, но в остальной части казаки их отвергли, заявив, что согласны заключить мир лишь на основе статей Зборовского трактата. Заподозрив, что Дженджелей склоняется к капитуляции на условиях предложенных королем, заодно решили отстранить его от власти и старшим войска выбрали Матвея Гладкого.
   Между тем ситуация стала все больше складываться не в пользу казаков. На военном совете король предложил переправить часть своих войск на противоположный берег Пляшевой. чтобы отрезать казаков от мостов и перепав. Станислав Лянцкоронский скрытно переправился с двумя тысячами солдат на правый берег Пляшевой и перекрыл возможные пути отступления казаков за речку
   Узнав об этом, в казацком лагере поднялось волнение. Появление поляков на правом берегу Пляшевой грозило полной блокадой табора. 29 июня была предпринята новая попытка вступить в переговоры с поляками, но Николай Потоцкий просто разорвал на глазах короля письмо с казацкими условиями мира, не став даже их оглашать. К этому времени из Бродов подтянулась крепостная артиллерия и поляки стали готовиться к штурму казацких укреплений. Гладкий- миргородский полковник, не пользовался большой популярностью у казацкой черни и, поскольку за три дня гетманства никаких мер, чтобы переломить создавшуюся ситуацию не принял, собравшаяся черная рада сместила вслед за Дженджелеем и его. Гетманом провозгласили Ивана Богуна, который за последние десять дней приобрел у казаков огромную популярность.
   Приняв с благодарностью булаву-знак гетманского достоинства, молодой полковник все же твердо заявил, что согласен быть только наказным гетманом до того времени, пока не выяснится судьба отсутствующего Хмельницкого. На состоявшейся затем малой раде с полковниками и частью старшины, новый наказной гетман изложил свой план действий, который заключался в том, чтобы ночью скрытно навести гати через болото и переправить на ту сторону Пляшевой казацкие полки и артиллерию..
   План, предложенный наказным гетманом, пришелся всем по нраву. Обеспокоенность вызывало лишь то, как начавшуюся переправу сохранить в тайне от примкнувших к войску посполитых, многие из которых привели с собой и семьи. Сейчас их в таборе находилось едва ли не больше, чем казаков.
   Днем 30 июня поляки продолжили обстрел казацкого табора,к счастью пока еще не из крепостных орудий. Казаки на стрельбу отвечали вяло, начав уже перемещать часть пушек ближе к берегу. Когда землю окутал ночной мрак, реестровые казаки стали наводить мосты и гати. В ход шло все, что попадалось под руку, вплоть до кунтушей, серьмяг и нательных рубах. Наконец, когда почти все было готово, Богун, , перешел с двумя тысячами конных запорожцев через мосты на правый берег Пляшевой. Казаки на поводах вели с собой коней, копыта которых обернули своими рубахами, чтобы не было слышно конского топота. По наведенным гатям стала переходить болото и остальная часть войска. Когда несколько тысяч казаков появилось на том берегу Пляшевой и их количество с каждой минутой увеличивалось. Лянцкоронский был отважный воитель, но не самоубийца, поэтому располагая всего двумя тысячами солдат, не сделал даже попытки задержать казаков. В свою очередь и Богун не стал атаковать его позиции, выстраивая переходящие полки на том берегу в походный порядок.
   В течение короткой июльской ночи под покровом темноты большая часть реестровых казаков сумела переправиться на правый берег Пляшевой, осталось перетащить сюда же артиллерию. После этого оставшиеся в таборе реестровики должны были организовать переход по гатям и всех остальных, кто примкнул к казакам в качестве не только солдат, но и лагерной обслуги. Однако, когда часть пушек оказалась на том берегу, а остальная артиллерия только начала переправу, кто-то из оставшихся в лагере и не посвященных в замысел наказного гетмана, поднял крик, что старшина и реестровики, бросив остальных на произвол судьбы, уходят из табора. Поднялась неизбежная в таких случаях паника. Люди устремились к гатям и мостам, под напором толпы эти хрупкие сооружения не выдержали. Многие из тех, кто переправлялся по ним, оказались в воде и болоте, артиллерия, которую не успели переправить, погрузилась в воду и пошли ко дну.
   Поляки слышали шум, крики, женские вопли, поднявшиеся на рассвете в казацком таборе, и долгое время не могли понять, что там происходит. Наконец, решительный коронный хорунжий со своими хоругвями подступил к табору и, не встречая сопротивления, ворвался в него. Поняв, что казаки вырвались из уготованной им западни, а в таборе остались в основном безоружные крестьяне, поляки пришли в ярость и началась резня. Вскоре к Конецпольскому присоединились и остальные военачальники, на берег Пляшевой подъехал и сам Ян Казимир.
   Наблюдавшие эту картину с противоположного берега казаки, отдавая честь своим погибшим товарищам, обнажили головы, а затем в скорбном молчании полк за полком двинулись в направлении Староконстантинова.
   Когда поле берестецкого сражения осталось далеко позади, Богун , собрав полковников и старшину, заявил, что слагает с себя гетманские полномочия.
   На следующий день польское войско разделилось. Король с кварцяными хоругвями выступил в направлении Львова. К нему присоединились Богуслав Радзивилл, Конецпольский, Корецкий и большая часть войска. Потоцкий, Калиновский, Вишневецкий, и примкнувшие к ним со своими надворными хоругвями магнаты двинулись в сторону Староконстантинова. Раздел войска и уход короля с большей его половиной, в дальнейшем сыграл роковую роль, так как в распоряжении коронного гетмана осталось не более 30 тысяч солдат, чего в последующем оказалось явно недостаточно для ведения полномасштабных боевых действий, тем более на нескольких направлениях.
   Ислам- Гирей, покинув поле битвы, остановился лишь в милях четырех от Берестечко,гетман с Выговским оставались при нем. Спустя несколько дней хан отошел к Вишневцу, откуда разослал татар по всей округе для захвата полона. Хмельницкий тем временем пытался узнать о судьбе казаков, оставшихся под Берестечком. Вначале доходившие до него слухи были малоутешительными. Богдан совсем было упал духом, но после 10 июля молва вдруг стала все настойчивее уверять, что казакам удалось вырваться из западни под Берестечком. Все чаще упоминался новый запорожский гетман Иван Богун. Спустя еще несколько дней распространились слухи, что много казаков отошло в направлении Паволочи и Любара. Воспользовавшись уходом хана с полоном на юг к Черному Шляху, Хмельницкий и его генеральный писарь отправились в сторону Любара, где и встретили первые казацкие подразделения.
   По правде говоря, все это время гетман находился в дурном расположении духа, так как опасался мести со стороны полковников и старшины за то, что оставил их под Берестечком. Кроме того, в его отсутствие Тимофей, остававшийся в Чигирине, уличил свою мачеху в супружеской измене и приказал повесить ее и любовника на воротах гетманской резиденции. Хмельницкий, которому сын прислал об этом донесение, впал в полную апатию, много пил, пытаясь забыться и найти утешение в спиртном. Выговский пытался его взбодрить, но все его попытки оказались тщетными. Гетман искал забвения в вине и никого не хотел слушать, повторяя лишь иногда: " Сын поднял руку на отца!". Выговский, понимая. что необходимо действовать немедленно, направил гонцов с приказом от имени гетмана прибыть к нему на совет.
   Видимо, это отрезвило Хмельницкого и заставило его выйти из депрессии. Встретившись с прибывшими полковниками, Богдан, подтянутый, деловитый и энергичный, правда со слегка осунувшимся лицом и заметными мешками под глазами,горячо поблагодарив Богуна за то, что тот спас войско и даже часть артиллерии. Гетман подчеркнул, что хотя общие потери казаков в сражении под Берестечком и составили около 7000 человек, ничего еще не потеряно. Найдя ласковое слово для каждого полковника, гетман отдал им четкие указания о формированию новых полков и об организации сопротивления войскам коронного гетмана. В тот же день во все концы обширного края устремились гонцы с гетманскими универсалами о всеобщей мобилизации и сборе войска в районе Белой Церкви. Вскоре туда стали стягиваться казацкие подразделения и отдельные казаки, уже было разошедшиеся по домам. Приходили и вчерашние посполитые, требуя записать их в казаки. Отказа никому не было. Уже к началу августа в распоряжении гетмана оказалось около 50 тысяч казаков и он был готов к отражению наступления Николая Потоцкого, неуклонно приближавшегося к Белой Церкви. Не уклонился Хмельницкий и от явки на черную раду на Маслов Став. Давно подмечено, что люди, оправдывая себя, бывают удивительно красноречивы, Хмельницкий же в искусстве витийства не знал себе равных. Благодаря своему красноречию и изворотливости, а также поддержке старшины, рада снова вручила ему гетманскую булаву, еще более укрепив его пошатнувшееся было положение.
   Тем временем войско коронного гетмана продвигалось в направлении Паволочи не так быстро, как он рассчитывал. Слухи о разгроме казацкой армии под Берестечком разошлись по всему краю. Народ понимал, что поражение казаков означает возврат поляков в свои маетности и не хотел этого допустить. Повсеместно на пути поляков вспыхивали крестьянские восстания, отдельные крестьянские отряды нападали на фуражиров и отставших солдат, войско не могло добыть провиант и фураж, начались голод и болезни. В создавшейся обстановке коронный гетман вынужден был разделить свою армию на несколько отрядов, разошедшихся в направлении Паволочи, Таборовки и Белой Церкви.
   Ввиду приближения поляков к Паволочи, казаки отошли к Белой Церкви. Сюда же поспешил со своими бужанами и неутомимый Иван Богун. Он в считанные дни успел собрать десятитысячное войско, подойдя к Белой Церкви, укрепил ее и без того мощные фортификационные сооружения, и отразил попытки разрозненных польских отрядов взять город штурмом. Основные силы коронного гетмана, которые к этому времени встретили ожесточенное сопротивление под Таборовкой и местечком Трилисы, продвинуться дальше не смогли.
   В Паволоче случилось событие, значительно подорвавшее моральный дух поляков. В начале августа от внезапно вспыхнувшей эпидемии черной оспы скоропостижно скончался князь Иеремия Вишневецкий, герой Збаража, участник многих битв и сражений, непримиримый враг казаков. Спустя несколько дней, 13 августа Потоцкий взял штурмом Трилисы, оборону которого возглавил отважный казацкий сотник Александренко, год назад оборонявшийся на Подолии от Калиновского. Все защитники этого городка сопротивлялись до последнего, и даже одна женщина убила косой немецкого полковника Штрауса. Разъяренные оказанным сопротивлением немцы и поляки в отместку уничтожили все живое в окрестных хуторах. Справедливости ради следует отметить, что и местные жители подвергали страшным пыткам и истязаниям захваченных в плен поляков и немцев. Но все же потери в войске Потоцкого оказались столь серьезными ( большей частью из-за болезней), что для продолжения наступления у него не хватило сил.
   Хотя коронный гетман с основными польскими силами не продвинулся дальше Таборовки, к наступавшему с севера Радзивиллу военная фортуна была более благосклонна.
   О том, что со стороны Литвы к Чернигову движется отлично обученная и отмобилизованная армия литовского гетмана Януша Радзивилла,запорожский гетман получил сведения еще в то время, когда он находился в Гончарихе. С целью отражения этих войск Хмельницкий заблаговременно приказал киевскому, нежинскому, переяславскому и черниговскому полковникам организовать оборону своих северных рубежей. Антон Жданович сосредоточил киевский полк в районе Чернобыля, где к нему присоединились несколько подразделений казаков других полков. Черниговский полковник Мартын Небаба разбил свой лагерь на реке Сож. Контролируя переправу на Припяти, Жданович со своими казаками в течении мая-июня сдерживал Радзивилла, не давая ему развить наступление. Все же в конце июня Радзивилл, подтянув свои силы, и, смяв казацкие заслоны, вышел к Чернигову, предприняв штурм города. Оборонявший его полковник Небаба допустил ошибку, преждевременно перейдя в контратаку, в ходе которой погиб. Его казаки, оставшись без своего полковника, дрогнули и обратились в бегство. Древний Чернигов оказался в руках Радзивилла. Одновременно польный литовский гетман Гонсевский нанес удар по казацким формированиям в направлении Овруча. С учетом изменившейся обстановки Ждановичу пришлось отступить к Киеву, где он попытался организовать оборону. Между тем, Гонсевский, развивая успех, разбил отдельные казацкие подразделения, сосредоточенные в направлении Овруча, разгромил на Ирпене полковника Гаркушу, вынудив его отступить, и в начале августа встретился в пятнадцати верстах от Киева с Ждановичем. Вот как описывал этот бой 7 августа 1651 года русский посол Г. Богданов: "Киевский полковник Онтон с казаками, не допуская польских людей до Киева, встретил за 15 верст, и польские люди с казаками учинили бой и бились во весь день. И казаки польских людей побили и до Киева их не допустили...". Однако, несмотря на проявленный героизм, сил для продолжительной обороны Киева у Ждановича не хватало. Да и город, в котором отсутствовал укрепленный замок, был для обороны мало пригоден. Тот же Богданов отмечал: "В Киеве города и крепостей никаких нет и в осаде сидеть от воинских людей негде". Киевский митрополит Сильвестр Косов понимал это, поэтому во избежание напрасного кровопролития и бессмысленного разрушения Киева советовал Ждановичу оставить город без боя. Такого же мнения был и печерский архимандрит Иосиф Тризна. Однако у Антона Никитича был прямой приказ гетмана оборонять столицу Древней Руси и поэтому он оказался перед нелегким выбором, как поступить. Зная крутой нрав гетмана, к тому же совсем недавно разгромленного под Берестечком, нужно было быть очень мужественным человеком, чтобы поступить наперекор его приказу. Но и для обороны Киева у полковника не было достаточных сил. В конце концов, по договоренности с корсунским полковником Мозырой, Жданович, рассчитывая в случае чего и на поддержку митрополита, решил оставить город с тем, чтобы затем попытаться отбить его, напав на радзивилловское войско прямо в Киеве. Взяв с собой все, что возможно и захватив многих мещан, не желавших оставаться в городе, казаки спустились на байдарах вниз по Днепру. 25 июля 1651 года войска Радзивилла вступили в древнерусскую столицу. Захватчики расположились в районе Софиевского собора, а сам князь занял резиденцию митрополита. Уберечь город от разграбления не удалось, так как литовские солдаты тащили все, что плохо лежало, не останавливаясь перед прямым разбоем. В городе начались пожары, сгорело несколько сотен каменных зданий и пять деревянных церквей. Богдан Хмельницкий, узнав о том, что Жданович сдал Киев, впал в ярость, грозил ему военным судом. Когда Жданович, оправдывая сдачу города, сослался на Косова, гетман написал гневное письмо митрополиту, упрекая его в том, что он вмешался не в свое дело: "ему, митрополиту, смерти боятися не годитца, хотя за православную християнскую веру и постражет, и он от господа бога венец воспримет".
   Но, в конечном итоге, гнев гетмана угас и он поддержал план Ждановича по освобождению Киева, выделив в его распоряжение дополнительные силы- белоцерковский и уманский полк, а также подразделение татар-волонтеров. План Ждановича строился на точном расчете времени и согласованности действий всех формирований, привлекавшихся для освобождения Киева. Предусматривалось, что мещане подожгут несколько городских домов для создания паники и отвлечения литовцев на тушение пожаров. В это время казаки корсунского полка должны были подплыть по Днепру и уничтожить литовскую флотилию, подав факелами сигнал Ждановичу. Полковник Гаркуша должен был нанести удар с юго-западного направления, а шеститысячный корпус Ждановича, скрытно поднявшись на челнах по р.Лыбедь, атаковать основные силы радзивилловцев. В принципе, для осуществления этого плана было достаточно сил и средств, однако он провалился в основном по вине Мозыры, который, не уничтожив литовские суда, преждевременно подал факелами сигнал Ждановичу. Бдительная литовская стража заметила это и эффект неожиданности был утрачен. Бой с Гаркушей и Мозырой завязался, когда казаки еще только подходили к городу, но им все же удалось отбросить литовцев к Золотым воротам. Здесь в битву должны были включиться татары, но они не форсировали Лыбедь и не пришли на помощь казакам, а флотилия Ждановича была атакована литовскими байдарами еще на Днепре и он вынужден был отступить, ругая Лукьяна Мозыру на чем свет стоит.
   Тем не менее, оставаться дальше в наполовину сгоревшем Киеве, где не было условий для ведения нормальной обороны, Радзивилл в преддверии осени не решился, а вылазки литовского войска из города пресекались обложившими его со всех сторон казаками. Узнав о приближении основных сил польского войска к Василькову (местечко в 30 км от Киева), литовский гетман 3 сентября оставил Киев и соединился с поляками.
   Тем самым основные казацкие силы подвергались угрозе с двух направлений.
   Положение сложилось критическое и Хмельницкий, вынужден был предложить заключить мир. Потоцкий, люто ненавидевший казаков, со своей стороны понимал, что ему противостоит не только Войско Запорожское, но и весь южнорусский народ, который способен вести борьбу не на жизнь, а на смерть. Он мог бы дать сражение Хмельницкому и даже вдвоем с Радзивиллом одержать победу. Но какой ценой? Останутся ли у него после этой победы войска, способные контролировать весь южнорусский край, если уже сейчас у поляков остро ощущается нехватка продовольствия, фуража, а болезни выкосили несколько тысяч солдат?
   С другой стороны и Радзивилл, выполнив свою задачу, не имел особого желания зимовать на разоренной Украйне, до которой литовцам, в общем, дела было мало.
   С учетом всех этих соображений, поляки вступили в переговоры с Хмельницким, для чего в Белую Церковь, где разместилась ставка запорожского гетмана, была направлена комиссия во главе с Адамом Киселем. Но и до прибытия комиссии было известно, что речь пойдет о сокращении казацкого реестра и об отказе от основных положений Зборовского договора.
   Богдан также оказался в незавидном положении. Узнав о том, что речь идет о сокращении казацкого реестра и сужении территории Войска Запорожского, в народе началось возмущение. Когда комиссия Киселя прибыла к белоцерковскому замку, толпа окружила комиссаров и едва не расправилась с ними. Хмельницкий лично увещевал собравшихся и даже нескольких, особо буйных, убил ударами булавы.
   В конечном итоге, страсти понемногу улеглись, переговоры начались. Протекали они довольно вяло, в основном из-за того, что Хмельницкий выдвигал то одно, то другое условие. Сам он в то же время тайно организовывал нападения на польские войска, оправдываясь тем, что это происходит без его ведома. Одновременно гетман поддерживал постоянную связь с Москвой, настаивая на немедленной помощи. Переговоры продолжались с конца августа и их близкое завершение не предвиделось, но в начале сентября, как в польском, так и в казацком войске, разразилось моровое поветрие. Стороны вынуждены были ускорить заключение мира, который был подписан 16 сентября 1651 года и получил название Белоцерковского. Согласно его условий, казацкий реестр сокращался до 20 000, а из трех воеводств у Хмельницкого оставалось только одно - Киевское. Владельцы поместий возвращались к ним повсеместно, а иудеи могли жить, где хотели. Понизился статус самого Хмельницкого- теперь он ставился в подчинение не самому королю, а великому коронному гетману. Правда, Чигирин, по-прежнему, оставался в ранге гетманской ставки. По условиям договора Хмельницкий был обязан отказаться в дальнейшем от помощи татар и впредь ему было запрещено вступать в любые переговоры с иностранными государствами.
   После заключения мира литовское войско отошло в Черниговское воеводство. Потоцкий также направил часть своих сил на левый берег Днепра, чтобы прекратить повальное бегство народных масс в Московское государство. Со своей стороны и Хмельницкий вынужден был издать универсал с запретом крестьянам оставлять панские поместья и требовавший от всех, не вошедших в новый реестр, подчиняться своим господам.
   Белоцерковский мир стал огромным шагом назад, фактически перечеркнув все достигнутое восставшими за четыре года и восстановив положение дел в Южной Руси по состоянию до 1648 года. Даже та относительная автономия, которая была предоставлена части территорий Малой Руси, теперь у них отнималась. Естественно, он не мог устраивать самого Хмельницкого, привыкшего к статусу независимого государя, а также и казацкую старшину, уже ощущавшую себя новой малороссийской шляхтой. Недовольны были и простые реестровики превращением их фактически в городовых казаков. Сокращение реестра вызвало возмущение тех, кто в него не попадал и не желал мириться с таким положением дел. Но, конечно, наиболее сильное недовольство условия Белоцерковского мира вызывали у широких народных масс, вновь оказавшихся в положении рабов. Народ, за четыре года вкусивший пьянящий воздух свободы, не желал мириться с возвращением в услужение к панам.
   Хмельницкий, понимая, что народные массы не примут без сопротивления своих прежних господ, поэтому 22 октября писал Потоцкому, чтобы тот запретил коронным войскам зимовать в Брацлавском воеводстве " пока мы не успокоим чернь...и, чтобы не слишком надоедать простому народу.."
   Однако, напрасно запорожский гетман возлагал надежды на благоразумие панов. Уже в декабре того же года польный гетман Калиновский вынужден был разослать универсал с обращением к шляхте, возвращающейся в киевское воеводство, в котором излагались начавшиеся, в нарушение условий мирного договора, факты притеснения казаков.
   С наступлением весны 1652 года всеобщее недовольство, зревшее по всему казацкому краю, вылилось в открытые выступления против поляков, а заодно и против Хмельницкого. Когда в Корсунь по приказанию гетмана прибыл полковник Громыко, чтобы привести численность Корсунского полка в соответствие с новым реестром, казаки взбунтовались и убили его за то, что Хмельницкий и старшина заключили Белоцерковский мир на невыгодных условиях. За этот бунт Хмельницкий приказал казнить избранного ими корсунским полковником Лукьяна Мозыру, но тот вышел из его подчинения и стал формировать на Левобережье свое ополчение. Русский шляхтич Хмелецкий, старинный приятель Хмельницкого, перешедший на его сторону еще под Желтыми Водами, последовал примеру Мозыры на правом берегу и призывал выступить как против поляков, так и против Хмельницкого. По Бугу и Днестру местные жители формировали повстанческие отряды и нападали на поляков. Наказной черниговский полковник Матвей Гладкий ( на миргородском полку его заменил Григорий Лесницкий), узнав о готовящемся в Миргороде восстании горожан, поддержал его, и на праздник Пасхи все поляки, расквартированные в городе, были перебиты. Гладкий, бывший одно время наказным гетманом под Берестечком, вновь провозгласил себя им и стал рассылать универсалы от своего имени, поднимая народ на борьбу с поляками. Так же, как в Миргороде местные жители поступили с литовцами, остановившимися на зимние квартиры около Мглина и Стародуба. В Лубнах народ собрался на сходку, отказался подчиняться Хмельницкому и избрал себе гетмана Бугая. Разброд в Запорожском Войске вызывал новые народные волнения. Двадцать тысяч казаков, исключенных из реестра, не хотели с этим мириться и готовы были отстаивать свои права с оружием в руках.
   Положение самого Хмельницкого с каждым днем становилось все более шатким. В безопасности он не чувствовал себя даже в Чигирине, своей резиденции. Иначе, как изменником, в народе его не называли, в его адрес высказывались прямые угрозы. В этой ситуации он вынужден был опять, как и после Зборова, превысить реестр, включая в него всех желающих. Оправдываясь за это перед Калиновским, Хмельницкий писал, что поступил так в интересах самих поляков, иначе начнется бунт. В ответ на упреки польного гетмана, что повсеместно нарушаются пункты Белоцерковского мира он ответил словами Тита Ливия: " мир надежен там, где его условия приняты добровольно, а там , где предпочитают иметь рабов, там трудно рассчитывать на верность".
   Все же свои меры Хмельницкий не замедлил принять, так как малейшее посягательство на свою власть не прощал никому Верные ему казацкие полки подавили мятеж Мозыры, Хмелецкого и Гладкого. Все три предводителя были схвачены. По требованию короля Хмельницкий подписал им смертный приговор и они были обезглавлены. Помимо руководителей были казнены и другие активные участники мятежей, что не прибавило авторитета гетману у широких слоев населения.
   Не известно как сложились бы дальнейшие отношения гетмана с народными массами, но изменившаяся летом 1652 года военно-политическая обстановка вновь их сблизила, восстановив утраченное было Хмельницким народное доверие.
   Переговоры с молдавским господарем Василием Лупулом о женитьбе Тимофея Хмельницкого на его дочери велись еще с 1649 года. На следующий год после совместного молдавского похода казаков и татар Лупул вынужден был подтвердить свое обещание, но, ссылаясь на юный возраст невесты, попросил отложить свадьбу. В начале 1652 года гетман, который как никогда нуждался в союзниках, напомнил Лупулу его обещание. Скрепя сердце, молдавский господар подтвердил свое согласие на этот брак, но выдавать дочку замуж за Тимофея по-прежнему желания не имел. Гетман, который вообще мало кому доверял, к Лупулу относился с большой настороженностью и решил на всякий случай принять свои меры на случай какой-нибудь неожиданности.
   Несмотря на то, что после битвы под Берестечком отношения между Ислам- Гиреем и Хмельницким разладились, все же окончательно они не рассорились. Конфликтовать с могущественным крымским ханом после Белоцерковского мира было не в интересах гетмана, а Ислам- Гирей со своей стороны не оставлял надежду создать на своих границах казацкое государство, которое стало бы союзником Крыма против Речи Посполитой и Москвы. Поэтому обоим было не сложно договориться о новых совместных действиях, тем более, что гетман обещал хану большой ясырь.
   Переговоры гетмана с ханом велись в строгой тайне, о них знали не многие, даже в их ближайшем окружении. Наконец, когда степь покрылась молодой травой, Хмельницкий стал готовиться к походу в Молдавию. Из Чигирина понеслись гонцы, одни в Яссы, предупредить Лупула, что в конце мая Тимофей выступит к нему в Яссы с шеститысячным отрядом казаков, а другие - к польному гетману Калиновскому, стоявшему в то время на Брацлавщине. Хмельницкий в письме к Калиновскому, сообщал, что сын движется в Молдавию только с единственной целью жениться, и просил не оказывать ему препятствий во избежание возможного вооруженного конфликта. Шеститысячный казацкий отряд находится при Тимофее лишь в качестве почетной охраны.
   Калиновский на письмо гетмана ничего не ответил, но в голове его созрел коварный план.
   Глава десятая. Битва при Батоге и разрыв Белоцерковского договора.
  
   Между тем, Тимофей , следуя инструкциям отца, не дойдя до Буга с десяток верст, приказал остановиться на отдых. Возов и артиллерии у казаков не было, поэтому они не могли оборудовать табор и ограничились тем, что, разметив местность, выкопали ров и насыпали валы. Для патрулирования левого берега Буга, где имелся брод, по которому обычно путники переправлялись через реку, Тимофей выслал усиленные разъезды. Время шло, но ничего подозрительного замечено там не было.
   Спустя два дня, когда казаки уже отдохнули и были готовы к продолжению похода, в их тылу появилось облако пыли, выглядевшее в ослепительных солнечных лучах темной грозовой тучей. Облако разрасталось, постепенно занимая весь гарнизон, ширилось по степи, клубилось. поднимаясь к небосводу и грозило закрыть собой солнце. Спустя некоторое время можно было уже различить движущуюся плотную массу всадников, и услышать пронзительный звук дудок и глухой рокот цимбал. К казацкому лагерю приближался с юга татарский чамбул, впереди которого ехали запорожский гетман, а рядом с ним Карачи-мурза. Почти одновременно со стороны Умани сюда же подошли казацкие полки Богуна, Дорошенко, Носача,Глуха и других полковников.
   Запорожский гетман действительно оказался прав в своей предусмотрительности. Узнав через своих людей в Чигирине о выступлении в Молдавию шеститысячного отряда казаков во главе с Тимофеем Хмельницким, польный гетман коронный заблаговременно вышел со своим двадцатитысячным войском ему навстречу. Помимо собственных панцирных и казацких хоругвей польного гетмана, оно было усилено десятитысячным отрядом немецкой пехоты, ветеранами многих битв. В пяти верстах от Буга в районе урочища Батог под горой с одноименным названием Калиновский разбил свой лагерь, преградив дорогу казацкому отряду. Он был абсолютно уверен в своем более, чем трехкратном превосходстве над молодым Хмельниченко, поэтому допустил несколько ошибок, непростительных для столь опытного военачальника.
   Прежде всего, польский лагерь был разбит на открытом ровном пространстве ( в районе современного с.Четвертиновка Тростянецкого района Винницкой области) без использовании рельефа местности в целях обороны, хотя целесообразнее было бы иметь гору Батог в своем тылу. Мало того, польский лагерь оказался растянутым по фронту более чем на целую милю. Конечно, польный гетман исходил из недооценки численности отряда Тимофея, полагая, что даже при самом неудачном исходе сражения уж от шести тысяч казаков он сможет защитить свой лагерь в любом случае. Полагаясь на свое численное преимущество, Калиновский даже не стал проводить глубокую разведку местности и не знал, что на самом деле Буг перешло сорокапятитысячное казацко-татарское войско, а не один лишь малочисленный отряд Тимофея.
   Поэтому, когда на рассвете 1 июня небольшой татарский отряд, вынырнув, словно из-под земли в клубах густого тумана, с криками "Алла!" обрушился на польский лагерь, выпуская тысячи стрел, для польного гетмана его появление оказалось неприятной неожиданностью. Все же он посчитал, что это лишь один из отрядов татар-волонтеров, которых было немало в войсках запорожского гетманаи свыслал против них несколько конных хоругвей под командованием полковника Чарнецкого, освободившегося к тому времени из плена. татары бросились врассыпную, поляки стали гоняться за ними по полю и в это время вдруг из тумана, словно огромная черная туча саранчи, вынырнуло все двадцатитысячное войско Карачи-мурзы. Появление такого колоссального количества татарской конницы, о которой он не имел никаких сведений, заставило польного гетмана немедленно заняться организацией обороной лагеря.
   Панцирные и казацкие хоругви польного гетмана в мгновение ока из охотников превратились в жертв и, пустив коней в карьер, устремились к спасительному лагерю. Но уйти от конного татарина не так просто, поэтому часть убегающих поляков погибла от метко выпущенных стрел, а других просто захлестнули волосяные татарские арканы. Несмотря на значительные потери в их рядах, польским кавалеристам все же удалось доскакать к валам, и уже под зашитой изрыгающих шквал огня и картечи орудий укрыться в своем лагере. Искусный в военном деле Карачи-мурза немедленно отвел своих татар на безопасное расстояние от валов, однако окружил польский лагерь со всех сторон плотным кольцом конницы. Вот когда Калиновскому пришлось пожалеть о том, что у него такой растянутый лагерь, так как эффективную его оборону на всех направлениях организовать было невозможно, а сузить не хватало времени.
   Ситуация стала критической, когда на следующий день, 2 июня, сюда подтянулось и все казацкое войско. Сам гетман остался на той стороне Буга, не участвуя в сражении. но зато Богун, Дорошенко, Носач, Глух и другие полковники, окружив польский лагерь со всех сторон, пошли на штурм. Спустя несколько минут казаки уже оказались на валах и ворвались в лагерь. Немецкие наемники, выстроенные в каре, героически сопротивлялись, отражая атаки копьями и ружейным огнем, но в это время обозная челядь из числа русского населения, подожгла сено и солому, заготовленные для коней. В лагере поднялась паника, чем воспользовались казаки, усилив натиск на немецкую пехоту.
   Видя, что сломить сопротивление наемников не удается, Богун приказал установить на валах артиллерию. Шквал ядер и картечи обрушился на немцев, выкашивая их ряды, как траву на лугу. Когда те под натиском превосходящего их числом противника и орудийного огня стали отходить, Карачи -мурза на помощь казакам бросил татар, которые, ворвавшись в лагерь, создали еще большую панику среди поляков. Началась резня.
   Часть жолнеров стала кричать о необходимости выдать Калиновского и сберечь тем самым свои жизни. В лагере едва не возник бунт, но в это время собственные кавалерийские хоругви польного гетмана во главе с Самуилом Калиновским попытались прорваться через плотную массу окруживших их татар и казаков и вырваться в поле, однако этот маневр им не удался. Встреченные артиллерийским огнем и натиском пехотинцеа, а также казацкой конницей, которую Богун держал в резерве, а сейчас бросил в бой, они почти все были уничтожены.
   Дольше всех сопротивлялся сам Калиновский, собрав вокруг себя пехотные хоругви, но вскоре под натиском казаков и татар был выбит с занимаемой им позиции и погиб. Узнав о гибели своего предводителя, оставшиеся в живых поляки побросали оружие, но казаки и татары никого из них не оставили в живых. От всего польского войска чудом уцелели лишь горстка поляков, в том числе и Стефан Чарнецкий, который получив ранение, сумел спрятаться в копне сена и дождаться ухода своих заклятых врагов.
   Так в двухдневном бою двадцатитысячное войско польного гетмана коронного воеводы черниговского Марциана Калиновского было практически полностью уничтожено. С его гибелью на территории Брацлавщины вооруженных сил Речи Посполитой не осталось. Расценив действия польного гетмана, как объявление войны, Хмельницкий направил королю письмо с извещением о том, что Белоцерковский мирный договор с этого момента прекратил свое действие. Запорожский гетман, высказывая в письме королю свое, якобы неодобрительное отношение к сражению при Батоге, в то же время всю вину в происшедшем возлагал на Калиновского и просил простить казаков за то, что " они, люди веселые, далеко простерли свою дерзость". Эта фраза была воспринята в Варшаве, как насмешка, но польское правительство принять каких-либо действенных мер против казаков в это время не могло из-за отсутствия в своем распоряжении вооруженных сил. Между тем, поражение коронных войск под Батогом послужило сигналом к изгнанию остававшихся в населенных пунктах Киевщины и Подолии немногочисленных польских отрядов. В результате, к лету 1652 года после занятия казаками Каменца, де-факто восстановилась казацкая территория в границах Зборовского мирного договора.
   Казацкие полки после Батогской битвы возвратились в места дислокации, а отряд Тимофея с татарами продолжил путь в Молдавию. По просьбе напуганного Лупула, Тимофей оставил свое и татарское войско на границе, а сам прибыл в Яссы, где и обручился с будущей женой. Немного позднее, в августе сыграли и свадьбу.
   Из-за отсутствия у поляков войск, до конца года военные действия не возобновлялись, однако король собрал сейм, который постановил объявить созыв посполитого рушения в количестве 50 000 человек. Возглавивший на сейме казацкую делегацию Петр Дорошенко твердо заявил, что лично запорожский гетман вооруженный конфликт с польным гетманом не планировал и о засаде, устроенной Калиновским, ничего не знал.
   -Жениться никому не запрещается, - с легкой иронией говорил он депутатам,- Лупул является союзником Речи Посполитой, поэтому сватовство Тимофея Хмельницкого к его дочери ничем не могло угрожать интересам Короны. Мало того, запорожский гетман своим письмом заблаговременно предупредил его милость польного гетмана о цели предстоящего похода сына в Молдавию..
   Конечно, аргументы Дорошенко, как и письмо самого Хмельницкого королю, никого из депутатов сейма не убедили. Большинство из них были искушенными воинами и для них не составляло тайны, что Хмельницкий просто переиграл Калиновского, готовившего его сыну западню.
   Победа под Батогом не только положила конец унизительному Белоцерковскому миру, но и стала убедительным свидетельством возросшего профессионализма казацкого войска.
   Возросшая сила и мощь Войска Запорожского, профессионализм и военное искусство казацких командиров не могло укрыться и от польских военачальников. Королю и его окружению стало ясно. что стратегическая инициатива, по крайней мере, на ближайший период перешла к Хмельницкому.
   Тем не менее, гибель двадцатитысячного войска во главе с польным гетманом не могла остаться без реагирования. Не имея сил начинать новую войну, нужно было, хотя бы, сохранить хорошую мину при плохой игре.
   Под давлением своего окружения король направил в Чигирин комиссию во главе с Адамом Киселем с требованием, чтобы гетман до окончания разбирательства причин батогского дела выдал Тимофея в заложники и разорвал союз с крымским ханом. Оскорбленный этим требованием Хмельницкий, пригрозил комиссарам, что если бы не знал их давно и не приятельствовал со многими из них, то лично расправился бы с ними. Немного успокоившись, он сказал, что с татарами сейчас расторгнуть союз не может, что касается выдачи в заложники Тимофея, то тот только женился и не гоже его отвлекать от молодой жены, а Юрий еще мал летами. Затем гетман заявил, что сейчас не время для комиссий, а, прежде всего, необходимо, чтобы король подтвердил условия Зборовского мира.
   Провожая комиссаров, гетман, прощаясь, добавил:
   -Разве вы не видите моего расположения к Польше? Ведь сейчас, поразивши вас при Батоге, я ничего не делаю, но, пославши многие полки казацкие и татарские, мог бы вас за самый Рим загнать!
   На эти слова было трудно что-либо возразить, и комиссары отбыли, как обычно, без видимых результатов.
   Произнося свои угрозы о том, что он мог бы, при желании, сокрушить Польшу, Хмельницкий ничуть не преувеличивал. Действительно, не имея войск, а главное денег для ведения боевых действий, разоренная войной, пожарами, моровой язвой, голодом и наводнениями Республика в то время не могла бы долго противостоять объединенной силе татар и казаков. Остается лишь удивляться, почему запорожский гетман не воспользовался сложившейся ситуацией и не двинулся победным маршем прямо на Варшаву.
   Резкое изменение военно-политической ситуации после битвы при Батоге воскресило угасшие было надежды и планы Хмельницкого по созданию на освободившихся казацких территориях удельного княжества в рамках Зборовского трактата. В их осуществлении он мог рассчитывать на твердую поддержку Ислам- Гирея, который сам давно вынашивал идею создания на своих границах союзного казацкого государства, но этого было явно недостаточно. Султану вряд ли понравилось бы такое тесное сближение казаков с татарами, а у Москвы, вероятно, возникли бы обоснованные опасения за безопасность своих южных границ. Тем более, такое резкое изменение позиции гетмана, который на протяжении последних трех лет настаивал на том, чтобы царь взял его под свою руку, не могло не насторожить Боярскую Думу. Поэтому Хмельницкий направил посольство в Москву во главе с генеральным судьей Зарудным с уверениями в том, что желает перейти под царскую руку, но реальных условий такого вхождения не оговорил. В результате переговоры пришлось отложить, но время было выиграно для того, чтобы не принимать на себя каких-то окончательных обязательств. Собственно, дипломатия Хмельницкого в отношениях с Москвой в том и заключалась, чтобы пользоваться поддержкой царского правительства, не давая со своей стороны каких-либо обязательств. Царь Алексей Михайлович понимал, что гетман хитрит и отвечал тем же.
   Современные украинские историки и исследователи, как например, упоминавшийся выше Ю.А. Джеджула склонны упрекать московское правительство в том, что оно слишком долго не оказывало помощи запорожскому гетману, хитря с ним, однако аналогичные хитрости в отношении Москвы со стороны Хмельницкого ставят ему в заслугу, как непревзойденному дипломату. При этом поражает неприкрытый цинизм, с которым провозглашаются эти двойные стандарты, как и фактическое искажение реальных дипломатических отношений существовавших между царским правительством и Богданом Хмельницким. По представлениям современных украинских историков Хмельницкому приходилось направлять основные дипломатические усилия на то, чтобы пресекать всякого рода интриги Москвы против него. При этом почему-то в основу подобных рассуждений принимается постулат о том, что царь обязан был поддерживать Войско Запорожское в борьбе с Речью Посполитой едва ли не с первых дней восстания, даже нарушив безо всяких оснований Поляновский мирный договор. При этом совершенно игнорируются следующие обстоятельства, которые превосходно осознавал сам запорожский гетман.
   Первое и основное из них заключается в том, что, став волею судьбы во главе восстания запорожских казаков, Хмельницкий вовсе не был намерен воевать с Речью Посполитой или тем более выходить из ее состава. Его основная цель заключалась в расширении казацкого реестра ( даже в пределах 12000 человек), возвращении казакам их прав и вольностей, а также ограничении всевластие унии в Южной Руси. Он полагал, что для реализации этих планов ему достаточно было бы нанести поражение полякам в одном-двух сражениях и заставить их сесть за стол переговоров. Рассчитывая на поддержку короля Владислава IV, запорожский гетман мог рассчитывать возвратить Войску Запорожскому то значение, которое оно имело при Сагайдачном и заставить польских магнатов считаться с ним. Именно с такими предложениями и убыла в Варшаву в июне 1648 года депутация Филона Дженджелея. Что касается контактов с Москвой, то на этом первом этапе восстания Хмельницкому было важно не допустить союза царя Алексея Михайловича с Речью Посполитой, направленного против Войска Запорожского. Угроза такого союза существовала, так как по условиям Поляновского мира стороны обязались оказывать друг другу помощь в борьбе с агрессией Крыма. Но было бы большой ошибкой полагать, что именно благодаря своей дипломатии гетман добился того, что Москва сохранила нейтралитет. Его заслуги в этом нет, царское правительство верно оценило складывающуюся в Приднепровье ситуацию и не стало в нее вмешиваться, хотя поляки ( в частности, Адам Кисель) рассчитывали на такое вмешательство. То есть в этом плане можно вести речь не о торжестве дипломатии Богдана Хмельницкого, а о провале дипломатических усилий Польши.
   Второе, не менее важное обстоятельство заключается в том, что Хмельницкий предпринимал меры к тому, чтобы втянуть Москву в войну с Польшей, предлагая царскому правительству воспользоваться сложившейся ситуацией и возвратить Смоленск. Однако, при этом ни о каком вхождении Войска Запорожского в состав Московского государства у него мысли не было. Гетман рассматривал царя, даже не в качестве союзника, а скорее, как спонсора Войска Запорожского, которое получало бы от царского правительства жалованье и военную помощь. Подобные планы гетмана вполне понятны, однако какой смысл был Москве их поддерживать? Иными словами, какие преференции и выгоды могла получить Москва от такого "союза"? Приобретений никаких, но зато втянуться в войну с Речью Посполитой и заплатить жизнями тысяч своих солдат за амбиции запорожских казаков? И всего лишь по той причине, что у них была общая православная вера? Овчинка явно не стоила выделки, поэтому царь Алексей Михайлович на первоначальном этапе восстания предпочитал оставаться нейтральным. И как выяснилось буквально через два месяца, такое решение было правильным, поскольку после избрания королем Яна Казимира, Хмельницкий прекратил военные действия и стороны приступили к переговорам. Вот представим себе, в какой глупой и даже опасной ситуации оказалось бы царское правительство, прими оно ранее сторону Хмельницкого. Москва впервые проявила интерес к запорожскому гетману лишь в конце 1648 года, когда в гетманскую ставку прибыл царский посланник Унковский с поздравлениями по случаю одержанных побед. В какой-то мере пробуждению такого интереса способствовали и миссии православных священнослужителей, направлявшихся в Москву и побывавших проездом в Чигирине. Но при всем этом московский государь по-прежнему воздерживался от каких-либо шагов, которые могли быть истолкованы в Варшаве, как повод к войне.
   Современные украинские историки стараются не вдаваться в детали отношений Хмельницкого с Крымским ханством. Для них является непреложным фактом, что хан Ислам III Гирей и запорожский гетман являлись союзниками. Однако для любого, кто проанализирует фактические обстоятельства этого "союза" становится понятным, что в действительности Хмельницкий являлся не более, чем вассалом крымского хана, который в ином качестве его и не рассматривал. Поклявшись на ханской сабле в том, что намерения его искренни и не содержат измены, Хмельницкий уже признал в хане своего сюзерена. С этого времени гетман был лишен возможности принимать какие-то важные решения не только без воли хана, но даже перекопского мурзы Тугай-бея. Московское правительство прекрасно понимало, что Хмельницкий не самостоятелен в своих решениях, а находится в полной зависимости от татар, исконных врагов Московского государства. Возможно ли было в такой ситуации заключать с гетманом какие-то далекоидущие соглашения и разрабатывать планы на перспективу? Конечно нет. Зависимость Хмельницкого от Крыма сохранялась фактически до конца 1653 года и всеми своими победами он обязан был татарам, начиная от Желтых Вод до Зборова, как и поражению при Берестечке и неудачном исходе дела под Жванцем. Ислам-Гирей, вассалом которого являлся запорожский гетман, был сторонником создания казацкого государства под своей эгидой и усиления тем самым мощи Крыма. Именно поэтому он стремился ослабить могущество Речи Посполитой, но в то же время не дать чрезмерно усилиться Хмельницкому. Принято считать, что под Зборовом, Берестечком и Жванцем, хан предал гетмана, но на самом деле это не так. Хан, как верховный сюзерен по отношению к Хмельницкому, поступал так, как считал нужным, исходя из своих интересов, а они заключались именно в том, чтобы ослабить и Польшу, и Войско Запорожское, но не дать ни одной из сторон достигнуть явного преимущества над другой. Именно с таких позиций и следует рассматривать прекращение им сражения под Зборовом и заключение перемирия с Яном Казимиром при Жванце. Бегство татар в битве при Берестечко случай особый, но он также имеет свое объяснение. Хан, как и подвластные ему татары, не имел в то время особого желания воевать с Польшей и присоединился к Хмельницкому лишь в связи с повелением султана. При этом для него не являлось тайной, что султан поступил так в результате дипломатических интриг Хмельницкого, не считаясь с его мнением. В свою очередь настроение Ислам-Гирея не составляло тайны для его окружения, поэтому татары собирались в поход без обычного энтузиазма, не скрывая, что, если военное счастье окажется не на стороне казаков, то они станут воевать с поляками против них. Стоит ли удивляться, что при первом же серьезном натиске поляков, они обратились в бегство. Под Жванцем Ислам-Гирей согласился на сепаратный мир с польским королем, находившимся в безвыходной ситуации, по той причине, что уже знал о готовящемся переходе Хмельницкого с запорожским войском под руку московского царя, своего извечного врага.. Зачем же было в этой ситуации позволять запорожскому гетману одержать победу над поляками?
   Зависимость Хмельницкого от хана, непредсказуемость и изменчивость его поведения. когда он стал враждовать с донскими казаками и даже грозился вторгнуться с ханом в московские украйны, не могли не настораживать царское правительство. Как можно было доверять гетману, который в любой момент в зависимости от изменения военно-политической ситуации, мог примкнуть в крагам Москвы? Именно поэтому ( а не в целях разведки) царь Алексей Михайлович постоянно посылал к запорожскому гетману своих представителей, чтобы иметь представление о реальном положении дел в гетманской ставке, именно поэтому бояре с пристрастием допрашивали гетманских послов ( в частности, Силуяна Мужиловского), так как полностью доверять Хмельницкому у них не было никаких оснований. Только, когда царскому правительству стало окончательно ясно, что дальнейшее промедление в решении проблемы с казаками может привести к тому, что Войско Запорожское перейдет в подданство турецкого султана, было принято непростое решение принять его под царскую руку и вступить в войну с Речью Посполитой.
   Однако, хотя Москва четыре года не торопилась с решением этой малороссийской проблемы, царское правительство, оказывало Хмельницкому молчаливую поддержку, разрешив во время голода продавать малороссиянам хлеб без пошлин, а тем из них, кто испытывал притеснения со стороны поляков, переселяться в московские украйны вместе с семьями. Не стоит забывать, что поляки неоднократно предпринимали попытки убедить царское правительство помочь им в борьбе с Хмельницким, однако все их дипломатические усилия оказались тщетными. Поэтому современным украинским историкам следовало бы непредвзято оценивать все факты, касающиеся непростых отношений Хмельницкого с Москвой и делать правильные выводы, а не считать царя и бояр, чуть ли не врагами запорожского гетмана. Да, хитрили обе стороны, и Хмельницкий, и бояре ибо обе стороны искали, в первую очередь, выгоды для себя, для блага своих народов и государств. Но в этом и состоит, собственно говоря, смысл дипломатии. В конечном итоге, нельзя вести речь о том, что переход Хмельницкого с Войском Запорожским под царскую руку являлся победой его дипломатии или же наоборот, результатом дипломатических усилий московского правительства. Наоборот, и для Хмельницкого, и для царя Алексея Михайловича это был в равной мере нежелательный вариант, но иного (лучшего) выбора в то время не оставалось ни для одной из сторон.
   Глава одиннадцатая. Война в Молдавии.
   Дипломатия- дипломатией, но подготовку к новой военной кампании запорожский гетман начал вскоре после битвы при Батоге. Реорганизовывались и пополнялись уже существующие полки, формировались новые, в реестр записывали всех, кто хотел вступить в казацкое войско. Только вот желающих становилось все меньше, так как население Украйны катастрофически сокращалось. В прежние годы костяком казацкой армии являлись крестьяне, к которым присоединялись и жители городов. Но после сокращения реестра многие из тех, кто в него не вошли, удалились на Запорожье или в Слободскую Украйну. Из-за оттока людей у Хмельницкого возникли даже трения с Сечью, так как пополнять казацкие полки становилось все сложнее. Мещане, проживавшие в крупных городах, где действовало магдебургское право, также не имели особого желания оказачиваться и попадать под власть полковников.
   Но с людскими ресурсами еще куда ни шло, хуже обстояло с финансами. Из разоренных войной территорий не откуда было брать денег, налоги и акцизы не покрывали военных расходов. На Левобережье, меньше затронутом войной, положение было несколько лучшее, но в Приднепровье обезлюдели не только целые села, но и местечки.
   Чтобы хоть как-то улучшить положение дел, было решено после зачисления в реестр, отпускать казаков по домам, чтобы они хоть как-то занимались хозяйством. Некоторые, как в довоенное время, возвратились к бортничеству, рыболовству и другим отхожим промыслам. С теми, кто не имел опыта обращения с оружием, проводилась кратковременная подготовка и они тоже отпускались домой.
   К концу года в гетманской ставке из надежных источников стало известно, что король усиленно готовится к войне, но Хмельницкий и его кружение полагали, что военная кампания начнется не ранее лета 1653 года. Поэтому на зимний период времени в полках и казацких гарнизонах в приграничной зоне оставалось минимальное количество людей, а остальных распустили по домам. С одной стороны, такое решение вызывалось необходимостью экономить финансы, с другой объяснялось недооценкой военно-экономического потенциала Речи Посполитой и таланта польских военачальников.
   После гибели в сражении под Батогом Самуила Калиновского, сына польного гетмана, король назначил великим коронным обозным чудом уцелевшего тогда Стефана Чарнецкого. Этот видный в дальнейшем военный деятель Речи Посполитой, имя которого упоминалось даже в государственном гимне, ставший под конец жизни польным гетманом коронным, всю свою жизнь посвятил военному ремеслу. Новоиспеченный коронный обозный не отличался знатностью рода и богатством. Его родовое поместье Чарнец находилось на юге Польши и не приносило его владельцам таких баснословных доходов, как имения Вишневецких или Конецпольских на Украйне. Едва выйдя из подросткового возраста, Чарнецкий был зачислен в кавалерийский корпус и в 18 лет стал офицером. Спустя три года, считаясь уже опытным воином, он принимал участие в Хотинской битве 1621 года. Несколько лет спустя он поступил в войско коронного гетмана Конецпольского и на протяжении последующих десяти лет приобретал боевой опыт в походах против татар, в войне со шведами и, наконец, в обороне Смоленска в войске вновь избранного короля Владислава IV. Позднее он был в числе тех военачальников, что в 1637 году одержали победу над Павлюком в Кумейковском сражении, а затем в 1644 году под знаменами Конецпольского разгромили татар Тугай-бея под Ахматовом.
   За годы военной службы Чарнецкий приобрел огромный боевой опыт, превосходно освоил все татарские и казацкие хитрости, привык к победам, но испытал и горечь поражения, оказавшись в мае 1647 года в плену у Хмельницкого после битвы под Желтыми Водами. Пробыв два года в Крыму у татар, которым его отдал запорожский гетман, Чарнецкий был выкуплен за большую сумму денег и возвратился на Родину. В битве под Берестечком он являлся поручиком собственной панцирной хоругви Потоцкого, а после его смерти перешел к Калиновскому. Несмотря на то, что ему исполнилось пятьдесят три года, больших чинов он не достиг и должность коронного обозного стала первой по-настоящему значимой в его послужном списке. Едва избежав смерти в битве при Батоге, спрятавшись в стоге сена, Чарнецкий, наблюдая расправу над несколькими тысячами поляков, отданных казаками крымским татарам, дал себе клятву впредь не оставлять в живых ни одного русина.
   Именно новому коронному обозному и полковнику собственной панцирной хоругви Себастьяну Маховскому король и поручил командовать пятнадцатитысячным корпусом, который в первых числах марта внезапно перешел Буг и вторгся в Брацлавщину. Учитывая опыт Калиновского, потерявшего свои хоругви при неудачной осаде Винницы, тем более, что там и сейчас находился Богун со своим полком, Чарнецкий форсированным маршем обошел город с севера и внезапным ударом захватил Погребище.
   Предав это местечко, где не было замка, огню, корпус коронного обозного повернул на юг и, продвигаясь в направлении Монастырища, последовательно стер с лица земли Липовец, Прилуки, Ильинцы.
   Однако, как ни скоро передвигались хоругви Чарнецкого, винницкий полковник Богун оказался быстрее. Едва узнав о захвате Погребища, знаменитый уже к тому времени своими военными подвигами полковник, разгадал замысел коронного обозного и, совершив скорый марш, спешно занял Монастырище с четырьмя тысячами конницы.
   Это местечко возникло на бывшей территории несколькими монастырей, один из которых был каменным, а остальные деревянными. После пожара деревянные постройки сгорели, но развалины каменного монастыря сохранились. Поселившиеся здесь люди назвали местечко Монастырище, от слов "монастырь" и "пожарище". Со временем его укрепили валами и рвами, превратив в укрепленный город. На месте развалин каменного монастыря был создан замок.
   Богун с присущей ему энергией и энтузиазмом приступил к организации обороны города, углубив рвы, насыпав валы, оборудовав палисады.
   20 марта утром войско Чарнецкого подошло к Монастырищу, с ходу начав штурм города. Однако его четырехтысячный гарнизон упорно сопротивлялся. Трижды в этот день поляки шли на штурм и, потеряв примерно 600 человек, вынуждены были с наступлением темноты, отступить. Опасаясь, что следующего штурма город не выдержит и, не желая напрасно терять своих людей, Богун с небольшой группой казаков укрылся в замке, а остальным приказал уйти из города и ожидать его в условленном месте неподалеку от Монастырища. 21 марта поляки захватили и подожгли город, но замок, где оборонялся винницкий полковник, взять не смогли. Раненый в плечо Богун под покровом ночи сумел уйти из замка и соединился со своим полком. Чарнецкий, полагая, что гарнизон Монастырища уничтожен, особых мер предосторожности не принял, за что и поплатился. На рассвете утратившие бдительность поляки были атакованы четырехтысячным конным полком Богуна и обратились в бегство, оставив в сожженном городе всю захваченную добычу. Хотя корпус Чарнецкого и понес серьезные потери, но разгромить его полностью Богуну все же не удалось. Тем не менее, наступательный порыв поляков был утрачен, непосредственная угроза захвата Брацлава и Винницы ликвидирована, а коронный обозный с остатками своего корпуса вынужден был отойти в Малую Польшу.
   Как ни велико было значение победы Богуна над Чарнецким, все же это был лишь частный случай рано начавшейся военной кампании того года. Основные события предполагались в будущем, когда сойдут снега, прекратятся холода и на полях зазеленеет первая молодая трава. Ппо опыту прежних лет Хмельницкий знал, что раньше июня королю вряд ли удастся собрать посполитое рушение и лишь после этого начнется решающая битва. Поэтому он и сам не торопился выступать в поход, полагая, что в его распоряжении остается еще несколько месяцев мирной жизни. Но волею обстоятельств в планы гетмана были внесены неожиданные коррективы, с которыми он не мог не считаться.Именно в это время поступило известие о том, что в Молдавии господаря Василия Лупула пытаются отстранить от власти.
   О том, что валашский господарь Матвей Бассараб давно враждует с его сватом, гетману было хорошо известно. Но в военные конфликты они не вступали с 1639 года после неудачного похода Лупула в Валахию и, вроде бы, ничто не предвещало новой войны. Почему на стороне Бассараба выступил Ракочи, было тем более непонятно, что у самого гетмана с семиградским князем складывались превосходные отношения.
   Ситуация прояснилась после прибытия в Чигирин самого Лупула.
   То, о чем рассказал Лупул частично было Хмельницкому знакомо. О том, что самый влиятельный молдавский боярин воевода Георгий Стефан находится в оппозиции к Лупулу, ему было известно давно. Сам молдавский господарь на это внимания не обращал, поскольку серьезной угрозы его власти Стефан не представлял. Однако после того, как Лупул породнился с Хмельницким, ситуация изменилась. Многие бояре, державшиеся пропольской ориентации, оказались этим недовольными и примкнули к оппозиции. Заговорщики- бояре направили в Стамбул послов с просьбой, чтобы "...султан не давал престола Василию Лупу, а утвердил Стефана, за которого стоит страна", одновременно обратившись за поддержкой к трансильванскому князю Юрию Ракочи и давнему врагу Лупула валашскому господарю Матвею Бассарабу. Их войска вторглись в Молдавию, а Лупулу пришлось бежать из Ясс за помощью к свату.
   Сомнений, как ему поступить в этой ситуации, у Хмельницкого не было. Отказать свату в помощи он не мог не только из морально-этических соображений, но, в первую очередь, из опасения потерять союзную Молдавию. Накануне войны с Речью Посполитой такая перспектива представлялась крайне нежелательной. Но и самому отправляться в далекий поход с большой вероятностью быть втянутым затем в длительный военный конфликт, он не мог. Поэтому гетман принял решение отправить в Молдавию Тимофея, рассчитывая, что тот вместе с Лупулом сумеет освободить Яссы.
   Времени на долгие сборы не оставалось, дорог был каждый день. Делая каждые сутки почти по 60 верст, двенадцатитысячный конный корпус под командованием Тимофея меньше, чем за десять дней преодолел расстояние от Чигирина до Ясс, внезапным ударом прямо с марша разгромил объединенную валашско-семиградскую армию и 2 мая вошел в столицу Молдавии.
   Но окончательная угроза со стороны воеводы Стефана, отошедшего в Валахию, не была ликвидирована. Собрав верные ему войска, Лупул вместе с казаками вторгнулся в пределы Валахии и захватил Бухарест, но 27 июня в битве у села Финты вблизи валашской столицы, потерпел поражения от объединенных войск Стефана Георгия и Матвея Бассараба.
   Отступив назад в Молдавию, куда вслед за ним вторглись и его враги, Лупул дал деньги Тимофею на набор нового казацкого войска, а сам, отправив семью в Сучаву, организовал сопротивление захватчикам.
   Тимофей возвратился к отцу. Обеспокоенный гетман помог сыну быстро собрать корпус охочекомонных казаков, включив в его состав конный полк кальницкого ( винницкого) полковника Федоренко (Богуна?). С 20- тысячным отрядом казацкой конницы, Тимофей вновь прошел всю Молдавию, нанес поражение семиградским и валашским войскам, осаждавшим Сучаву, освободив находившийся там молдавский гарнизон и свою тещу. Однако, вовремя уйти из Сучавы ему не удалось, так как противники Лупула вновь осадили крепость. Казаки мужественно оборонялись, подводили подкопы под окопы осаждавших и сами контратаковали. Вполне возможно, осажденные дождались бы помощи от запорожского гетмана, но в начале сентября при обстреле города пушечное ядро попало в дерево, вблизи которого стоял Тимофей. Крупная щепка, отколовшись от его ствола, впилась гетманычу в бедро. Это тяжелое ранение в условиях отсутствия надлежащей врачебной помощи вызвало вскоре гангрену. 15 сентября Тимофей Богданович Хмельницкий скончался.
   Общее командования обороной перешло к Богуну (Федоренко?), который еще три недели оказывал мужественное сопротивление объединенным силам своих противников. В конечном итоге, ему пришлось вступить в переговоры с Бассарабом. В результате их казаки получили право беспрепятственного выхода из Сучавы с артиллерией и знаменами, без какого-либо выкупа. Забрав тело Тимофея, Богун (Федоренко?) возвратился на Украину, где по дороге к Чигирину 9 октября встретился с Хмельницким. Охваченный глубоким горем, гетман попрощался с телом сына и дал указание Богуну продолжить его скорбный путь к Чигирину.
   Божьи жернова мелят медленно, но верно. Угрозы Хмельницкого отдаться под власть султана, его сближение с крымским ханом в условиях неизбежности новой войны с Речью Посполитой постепенно сформировало у московского правительства мнение о необходимости принятия Войска Запорожского под государеву руку. Впервые в обстановке строгой секретности такую рекомендацию Алексею Михайловичу высказала Боярская Дума 22 февраля 1653 года, после чего Москва взяла курс на расторжение Поляновского мирного договора. Со своей стороны, еще не зная об этом решении, Хмельницкий, хорошо осознавая, что сколь-нибудь надежный мир с Польшей невозможен, а продолжать борьбу в одиночку у него не хватает сил, направил в апреле 1653 года посольство в Москву, впервые уже официально настаивая на том, чтобы царь принял Войско Запорожское под свою руку. Послы гетмана Кондрат Бырляй и Силуян Мужиловский привезли грамоты от Хмельницкого также патриарху Никону, боярам Морозову, Пушкину и Милославскому. В послании к царю гетман сообщал, что поляки идут на него новой войной, на поругания веры и святых церквей. Он также писал, что турецкий султан предлагает ему перейти в его подданство и прибавил: "Если ваше царское величество не сжалишься над православными христианами и не примешь нас под свою высокую руку, то иноверцы подобьют нас и мы будем чинить их волю. А с польским королем у нас мира не будет ни за что".
   Несмотря на то, что решение о войне с Речью Посполитой было уже фактически принято, казацкие послы и в этот раз получили уклончивый ответ в том смысле, что царское правительство примет меры к примирению короля с гетманом на условиях Зборовского мира. Иного ответа московские дипломаты и не могли дать, так как им необходим был, хотя бы формальный повод для односторонней денонсации Поляновского мирного договора. С этой целью 24 апреля для новых переговоров в Варшаву отбыли боярин князь Борис Александрович Репнин-Оболенский, боярин князь Богдан Хитрово и дьяк Алмаз Иванович. Послы встретились с Яном Казимиром во Львове, начали переговоры, как обычно, с требования об ответственности виновных в умалении царского титула, затем перешли к казацкой проблеме. Послы требовали строгого соблюдения условий Зборовского и Белоцерковских договоров, уничтожения унии и прекращения притеснения православной веры. Паны в ответ заявили, что Хмельницкий обманывает царя, что он принял магометанскую веру и именно поэтому король идет на него войной. О возобновлении Зборовского договоре паны и слышать не хотели, а об уничтожении унии, заявили, что это равносильно тому, как бы они потребовали от царя уничтожить греческую веру в Московском государстве. Ян Казимир велел передать послам, что, идя навстречу пожеланиям царского величества, он готов восстановить казацкий реестр в количестве 6000 человек, но при условии, что Хмельницкий отдаст ему булаву, а казаки дадут присягу в верности. Послы предлагали провести трехсторонние переговоры с участием Хмельницкого, но это предложение было отвергнуто- с изменником король вести переговоры не будет.
   Пока царские послы вели эти переговоры в Варшаве, Хмельницкий продолжал оказывать давление на Москву. Прибывшему к нему Сергею Яцыну, посланцу путивльского воеводы князя Хилкова, он прямо заявил: "Вижу, что государской милости не дождаться, не отойти мне бусурманских неверных рук, и, если государской милости не будет, то я слуга и холоп турскому". Получив это сообщение князя Хилкова с информацией о том, что турецкий посол действительно находится в гетманской ставке, царское правительство перешло к решительным действиям. 22 июня к Хмельницкому был направлен стольник Лодыженский с царской грамотой, в которой указывалось: "Мы изволили вас принять под нашу высокую руку, да не будете врагом креста Христова в притчу и в поношение, а ратные наши люди сбираются".
   О происходящем в гетманской ставке и о событиях на Украине в целом царское правительство было хорошо информировано не только из посланий Хмельницкого, которые порой были далеки от объективности, но, главным образом, из донесений генерального писаря Выговского. В тайне от гетмана тот уже давно направлял в Москву свою информацию, пересылая порой даже подлинники посланий хана и султана. Именно поэтому прежде царское правительство и не торопилось с решением по Малороссии, зная о том, что угрозы Хмельницкого перейти под руку Оттоманской Порты, не более, чем дипломатическая уловка. Однако к лету 1653 года ситуация на Украине приобрела для гетмана угрожающий характер и в порыве отчаяния он, действительно, мог прибегнуть к покровительству султана.
   Осложнение общей военно-политической ситуации было связано с тем, что к лету Ян-Казимир назначил сборный пункт для своего войска под Глинянами, намереваясь отсюда двинуться прямо на Киев. Он громогласно заявлял, что будет там зимовать и уйдет с Украйны. только, когда полностью усмирит казацкий бунт. Однако, рейд Тимофея Хмельницкого с двадцатитысячным войском под Сучаву заставил короля изменить свои планы. Вначале он направился к Каменцу, намереваясь перехватить Тимофея, но сильное сопротивление местного населения и казаков замедлило движение польского войска, и конный казацкий корпус уже успел войти в Молдавию. Тогда Ян Казимир занял оборону под Каменцем, разместив войско в окопах, и стал ждать подхода своих союзников валахов и трансильванцев , осаждавших Сучаву. Он рассчитывал, что Сучава продержится недолго и с полученными подкреплениями поляки продолжат движение к Киеву. Но Сучава и не думала капитулировать, а с основными силами Хмельницкого, еще стоявшего под Чигирином, соединился Ислам- Гирей, обозленный на поляков за то, что после битвы под Берестечком они перестали выплачивать ему оговоренную Зборовским договором дань.
   Король узнал об этом, когда, не дождавшись помощи от Матвея Бассараба, двинулся к Бару. Военный совет, с учетом изменившейся ситуации рекомендовал отступить к Жванцу, стать там лагерем и дождаться обещанных подкреплений. Ян Казимир счел такое решение разумным и поляки отошли к этой сильной крепости на берегу Днестра, расположенной немного западнее Каменца. Здесь в междуречье Днестра и его притока Жванчика был оборудован лагерь полного профиля с рвами, валами, артиллерийскими палисадами. Наведенные через Днестр мосты позволяли получать подкрепления, продовольствие и фураж из Буковины. Здесь за неприступными валами и было решено ожидать подкреплений от Матвея Бассараба. Однако именно неприступность польского лагеря сослужила королю в дальнейшем плохую службу. В первых числах октября казаки Богуна ( Федоренко?) ушли из Сучавы, но так изрядно потрепали осаждавших, что в помощь Яну Казимиру пришло лишь трехтысячное войско. Одновременно сюда же подступили и казацко-татарские войска. Силы противников оказались примерно равными и не превышали с обеих сторон 50 тысяч. Однако в этот раз Хмельницкий привел с собой только регулярные казацкие полки, закаленные в многочисленных сражениях.
   Опытным взглядом полководцев запорожский гетман и хан сразу определили, что, если отрезать поляков от Буковины, то необходимости штурмовать их лагерь не будет, они и сами запросят мира. Татары, переправившись через Днестр, блокировали мосты и дорогу к Коломые, а казаки стали табором перед фронтом польского лагеря. Блокировав таким образом противника, гетман отправил часть своих войск в Галицию и на Волынь, захватив окрестные подольские городки.
   Отрезанные от своих коммуникаций, поляки оказались в сложном положении. Нехватка продовольствия и фуража вызвала голод и болезни, началось дезертирство.
   Осада продолжалась более двух месяцев и. казалось, поляки найдут здесь свой конец, как в сражении при Батоге. В отчаянии жолнеры выходили на берег Днестра и видели на противоположной стороне колышущиеся толпы татарской конницы. Шли на берег Жванчика- там повсюду виднелись конные разъезды казаков. Выходили на валы- впереди грозно темнел четырехуголник скованных цепями возов неприступного казацкого табора.
   Королю ждать помощи было не от кого, и оставался единственный, но испытанный выход- вступить в сепаратные переговоры с Ислам- Гиреем. Крымский хан, являвшийся на протяжении пяти лет регулятором отношений между поляками и казаками, стремился не допустить усиления ни одной, ни другой стороны. Ислам- Гирей стремился к ослаблению Речи Посполитой, но не хотел допустить ее полного разгрома. К этому времени он уже имел сведения о сближении Хмельницкого с Москвой, о том, что 1 октября Земский Собор принял решение о вхождении Малороссии в состав Московского государства, и усиление Войска Запорожского не входило в его планы. При таких обстоятельствах Речь Посполитая и Крым почувствовали необходимость примирения перед лицом московской угрозы. Долгая череда двусторонних переговоров в конце ноября - начале декабря закончилась подписанием договора, по которому польский король обязывался выплатить крымскому хану контрибуцию в 100 тысяч золотых и на основе секретного договора позволил на протяжении 40 дней грабить и угонять в качестве ясыря русское население Волыни. Казакам же для вида, поляки должны были пообещать возврат к условиям Зборовского договора. Узнав об этих сепаратных переговорах, Хмельницкий умолял хана не покидать его, но Ислам Гирей был непреклонен. 16 декабря король с войском ушел из-под Жванца, вслед за этим татары страшно опустошили Южную Русь вплоть до Люблина. Несмотря на договоренность о том, что ясырь должен состоять лишь из русских людей, татары уводили в полон всех без разбора, в том числе угнали в Крым немало шляхтичей и шляхтянок.
   Глава двенадцатая. Переяславская рада: "Чтоб мы едино все навеки были".
  
  
   В то время, когда новая казацкая война в Малороссии достигла своей кульминации, в Москву съехались участники созванного на 1 октября Земского собора всех чинов Московского государства. Уже сам факт созыва этого высшего представительного органа свидетельствовал о важности вопроса, вынесенного на его решение. Причем, если прежде нередко подобные соборы лишь по названию считались земскими, а участниками их фактически являлись одни лишь московские люди, то в этот раз прибыли представители всех крупных городов от Великого Новгорода до Рязани.
   В Грановитой палате, где проходил собор, было объявлено " о неправдах польского короля и о присылках гетмана Богдана Хмельницкого с челобитьем о подданстве". До сведения собравшихся было доведено о результатах миссии князя Репнина-Оболенского и предыдущих посольств в Варшаву, об отказе поляков в наказании виновных в умалении титулов царского величества ( самого Алексея Михайловича и его отца Михаила Федоровича). Думный дьяк сообщил также, что государь готов был простить виновных в оскорблении царской чести взамен на уничтожение унии на Украине и отказ от преследования православных, но поляки и на это не согласились. Наконец, извещалось, что гетман Хмельницкий с Запорожским Войском уже много лет просит принять его под царскую руку и далее тянуть с решением этого вопроса нельзя, так как турецкий султан прислал к гетману послов и зовет казаков под свою власть.
   После этого собору предлагалось ответить на вопрос: принимать или не принимать гетмана запорожского со всем войском под царскую руку?
   Собор ( собственно его боярская часть) принял следующее решение: "за честь царей Михаила и Алексея стоять и против польского короля войну вести, а терпеть того больше нельзя. Гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское с городами их и землями чтоб государь изволил принять под свою высокую руку для православной христианской веры и святых божьих церквей, да и потому доведется их принять: в присяге Яна Казимира короля написано, что ему никакими мерами за веру самому не теснить и никому этого не позволять; а если он этой присяги не сдержит, то он подданных своих от всякой веры и послушания делает свободными. Но Ян Казимир своей присяги не сдержал, и, чтоб казаков не отпустить в подданство турскому султану или крымскому хану, потому что они стали теперь присягою королевскою вольные люди, надобно их принять".
   Гости и торговые люди вызвались предоставить средства для ведения будущей войны, служилые люди обещали биться против польского короля, не щадя голов своих.
   Патриарх и духовенство благословили государя и всю державу на предстоящую войну с Польшей за веру.
   Конечно, в том, что вопрос о вхождении казацких территорий в состав Московского государства не решался долгих шесть лет и за это время большая часть завоеваний Хмельницкого была утрачена, а некогда цветущая Украйна оказалась истерзанной и опустошенной войной, виновны были обе стороны. Изначально, замысел Хмельницкого не выходил за рамки обычных требований казаков о возвращении привилегий и вольностей, а также установления реестра, как при гетмане Дорошенко. И это было пределом мечтаний не только беглого казацкого сотника, но и подавляющего большинства его соратников. О выходе из состава Речи Посполитой никто из них и помышлять не мог. Однако, три победы над Короной кряду за полгода вскружили голову новоиспеченному гетману, уже видевшего себя удельным князем Чигиринским или герцогом Малороссийским во главе независимого казацкого государства. Поэтому он, фактически являясь вассалом крымского хана, рассматривал Московское государство лишь с точки зрения возможного союзника, который будет воевать за него с Речью Посполитой. Москва же малороссийскую проблему рассматривала с иных позиций. Царскому правительству было выгодно прибрать к рукам Войско Запорожское, хотя бы даже без казацких территорий, но в качестве своих собственных военных формирований, типа стрельцов. Москва согласна была в принципе присоединять и казацкие территории, но только при условии, чтобы там управляли царские воеводы, что не совпадало с интересами гетмана и старшины. Устремления обеих сторон были им понятны, поэтому они не доверяли друг другу и взаимно хитрили до тех пор, пока Малороссия не опустошилась союзниками-татарами и карательными набегами поляков. Только после этого, когда страна уже никуда не годилась, царь принял ее под свою высокую руку, чтобы, в конечном итоге, превратить казацкую верхушку из польских бунтарей в озлобленных московских подданных. Приди Москва к такому решению четыре-пять лет назад, она получила бы всю военную мощь Запорожского Войска и сильный экономический потенциал огромного края. Сейчас же царское правительство получило войну на три фронта- с Польшей, Литвой и Крымом, а также длительную головную боль во взаимоотношениях с казаками до конца столетия. Богдан Хмельницкий рассматривал Освободительную войну исключительно, как борьбу казаков со шляхетством, но в результате положил начало новой социальной розни- между казацкой старшиной и "чернью". Именно эта рознь, превратившаяся после него в открытую вражду, и стала определяющей для Малороссии, по меньшей мере, на последующие сорок лет, вызвав бесконечные измены гетманов, смуты, восстания "черни" и привела, в конечном итоге, к отторжению и опустошению Правобережной Украины. И такой печальный результат явился во многом следствием "тонкой и осторожной" московской дипломатии, а также хитростей запорожского гетмана..
   24 декабря, после известных событий под Жванцем, Хмельницкий возвратился в Чигирин. Здесь его ожидали царские посланники стольник Стрешнев и дьяк Бредихин, которые уже торжественно и официально объявили ему, что царь принимает казаков со всеми городами и землями под свою руку.
   Русские люди долго запрягают, но быстро ездят: Хмельницкий 28 декабря только отправил в Москву благодарственную грамоту, а 31 декабря в Переяславль прибыли уже новые царские послы боярин Бутурлин, окольничий Алферьев и думный дьяк Лопухин с основной целью принять присягу от гетмана и всего казацкого войска. В Малороссии уже знали, зачем едут царские послы и по всему пути следования их встречали хлебом и солью. По приказу Хмельницкого переяславльский полковник Павел Тетеря с 600 казаков встретил их за пять верст от города и, сойдя с лошади, произнес приличествующую данному случаю речь. Он объяснил также, что гетман хотел быть в Переяславле раньше послов, но нельзя переехать Днепр, поэтому они со Стрешневым пока находятся в Чигирине.
   6 января в Переяславль прибыл гетман. На другой день приехал генеральный писарь Выговский, полковники и сотники. Поздней ночью 7 января (или ранним утром 8 января) у гетмана со старшиной состоялась тайная рада, на которой было решено перейти под царскую руку.
   Однако не все полковники согласились с этим решением. Иван Богун еще в начале 1653 года резко выступал против перехода в московское подданство, указывая, что тем самым казаки попадут еще в более тяжелое положение, чем сейчас. Богун напоминал, что в Москве даже бояре официально именуют себя царскими рабами, а уж что говорить о простом народе? Его слова произвели большое впечатление не только на молодых казаков, но даже и на представителей "значного" казачества. В этот же раз, 8 января 1654 года, винницкий полковник также высказался против перехода в подданство русскому царю и в дальнейшем вместе со своими бужанами отказался принести присягу. Отказался присягнуть московскому царю и полковник Иван Серко, прибывший в Переяславль, как представитель Сечи. -
   Но большинство генеральной старшины, успевшей за годы военного лихолетья почувствовать себя новой украинской шляхтой, опасались потерять приобретенные богатства, понимая, что в случае возвращения польских панов им не удастся сохранить вновь приобретенный статус, поэтому не возражали перейти под царскую руку. Средний слой старшины- сотники и есаулы вообще в большинстве своем считали, что речь идет о равноправном союзе с Москвой, а не о переходе в московское подданство.
   После тайной рады в тот же день назначена была явная рада. С раннего утра довбыши в течение часа били в барабан, чтобы народ сходился на центральную площадь. Наконец, в окружении старшины появился гетман, обратившийся к собравшимся с речью. Хмельницкий. одетый в шубу подаренную ему царем Алексеем Михайловичем, в шапке с двумя страусиными перьями, скрепленными крупным бриллиантом, с булавой, усыпанной драгоценными камнями за поясом, напомнил, что уже на протяжении шести лет длится война за веру, казаки не имеют своего царя и дальше так жить нельзя. Поэтому и собрана рада, чтобы выбрать себе государя из четырех кандидатур: турецкого султана, крымского хана, короля польского или православного Великой России государя царя и великого князя Алексея Михайловича. Понятно, что это был уже заранее отрежессированный спектакль, с распределением ролей и заранее подготовленной публикой.
   В ответ на обращение гетмана собравшиеся на площади казаки и мещане завопили: "Волим под царя восточного православного!". Полковник Тетеря, обойдя площадь по кругу, еще раз уточнил единодушное ли это мнение. "Все единодушно"- раздался ответ.
   Тогда гетман произнес: " Будь так, да Господь Бог наш укрепит нас под его царскою крепкою рукою". На эти слова народ ответил: " Боже, утверди! Боже укрепи! Чтоб мы вовеки все едино были".
   Затем были оглашены статьи договора предложенного царскими послами. Смысл его сводился к тому, что Войско Запорожское с городами и землями в границах Зборовского договора, то есть, приблизительно, включая нынешние Полтавскую, Киевскую и Черниговскую области, а также часть Волыни и Подолии, присоединялась к Московскому государству, то есть вошла в его состав, как отдельный административный округ. Иному толкованию его статьи не подлежали. Договор предусматривал предоставление этому административно-территориальному образованию уже теперь Московского государства некоторой автономии с довольно широкими полномочиями гетманской власти. В последующем эти территории и сама эпоха правления гетманов получили у малороссийских историков название Гетманщины. Сохранялось местное управление, особый суд, выбор гетмана вольными людьми. Гетман имел право принимать послов и сноситься с иностранными державами. Сохранялись права шляхетского, духовного и мещанского сословий. Официально вводился реестр в количестве 60 000 казаков, но предел охочих казаков не ограничивался. Предусматривалась уплата государю ежегодной дани, но без вмешательства царских сборщиков. Забегая вперед, следует отметить, что до конца своих дней Хмельницкий не выплатил Москве ни рубля в виде дани, а все деньги, поступающие от налогов и сборов, использовал на собственные нужды, в частности, на комплектование войск, которых у него было гораздо больше, чем предусматривал реестр. Главное, чего добился Хмельницкий, заключалось в сохранении прежней системы административно-территориального деления и управления территориями казацкими полковниками. Согласно условиям Переяславльского договора при необходимости в казацкие города могли прибывать царские воеводы, но только в качестве командующих подчиненными им войсками.
   На официальной церемонии принесения присяги не обошлось без казуса. Принеся присягу на верность царю, гетман и старшина в свою очередь настаивали на том, чтобы и послы принесли присягу за царя ( как это было принято у поляков). Московские послы отказались это сделать, а Бутурлин разъяснил, что " польские короли неверные, не самодержавные, не хранят своей присяги, а слово государево не бывает переменно". Этот инцидент явно продемонстрировал гетману и его окружению, что ни о каком равноправии в отношении с Москвой у них не может быть и речи, с этого момента казаки и южнорусский народ становятся подданными царского величества.
   Из Переяславля послы поехали по городам для приведения к присяге лиц духовного звания и мещан. Несмотря на то, что сам митрополит Сильвестр Косов встречал их, не доезжая Киева, за полторы версты до Золотых ворот, особого желания присягать на верность Москве он не имел. Другие представители духовенства не только не присягнули сами, но не пускали для принятия присяги подвластных им шляхтичей, монастырских слуг и вообще людей из всех монастырских владений. Такое прохладное отношение духовенства к результатам Переяславской рады объясняется просто. Сильвестр Косов, сам по происхождению шляхтич, был избран митрополитом киевским в то время, когда Хмельницкий освободил Украину от поляков, и притеснений православной вере в Киеве уже не было. Поляки не пустили его участвовать в работе сейма, но зато у себя в Киеве он никому не подчинялся- константинопольский патриарх был далеко. При подданстве же Малороссии московскому государю избежать власти патриарха московского было невозможно, и с прежней самостоятельностью приходилось распрощаться. Местное духовенство по тем же причинам также не испытывало притеснений в отправлении службы, а к великорусским священникам относилось свысока, считая вообще весь московский народ грубым и невежественным.
   Полковая казацкая старшина и приставшие к казакам русские шляхтичи в большинстве своем были солидарны с Иваном Богуном, опасаясь, что они будут лишены своих новообретенных прав и привилегий. Их идеалом было независимое казацкое государство и приносили присягу многие из них, скрепя сердце, только по крайней нужде.
   Что касается большинства населения, то народ присягал на верность царю без принуждения, хотя и не без недоверия. Многие боялись, что московиты начнут вводить на на присоединенной территории свои порядки, запретят носить сапоги и черевики, а переобуют всех в лапти.
   Советская историческая наука, вынужденная исходить из политической целесообразности того времени, создала миф о присоединении Украины к России или воссоединении Украины с Россией, который выдавался за реальный исторический факт. Этот миф получил широкое распространение, как в учебниках по истории для средней школы, так и в монографиях серьезных историков, а также в литературных трудах таких писателей, как Н. Рыбак,И.Ле и П. Загребельный. В 1954 году даже торжественно отмечалось 300-летие этого знаменательного события. При этом полностью игнорировался тот факт, что в 1654 году не существовало государства Россия и тем более никакой Украины, как государственного образования, в помине не было.Поэтому Украина не могла присоединиться . а тем более воссоединиться с несуществовавшей еще Россией. Реальные исторические факты свидетельствуют о том, что московский царь и великий князь Алексей Михайлович удовлетворяя настоятельные просьбы Богдана Хмельницкого, принял под свою руку, то есть в свое подданство, Войско Запорожское с его городами и землями ( в рамках Зборовского мирного договора). Эти города и земли включали в себя территорию нынешних Полтавской и Черниговских областей на левом берегу Днепра, Киев, Черкассы, Умань Канев, Чигирин, Винницу, Брацлав, Бар- на правом. Указанные территории с этого времени стали называться в официальных документах Московского государства ( а затем и России) Малороссией и находились под гетманским управлением. В Москве же для общего руководства этим новым административно-территориальным образованием был создан Малороссийский приказ. Малороссия иначе называлась еще Малой Русью, хотя первоначально этот термин относился только к территории Волынского княжества, которое в 1254 году стало королевством. После того, как это "королевство" к середине ХIV века было разорвано между Литвой, Польшей и Венгрией это название распространилось на территорию Волыни, Полесья, Киевского воеводства, то есть Южную Русь. Понятие украина ( окраина) впервые в польских официальных документах упоминается после Люблинской унии, как южная часть этих территорий, но без четких границ ( как, например, в то время Сибирь ). Свои украйны имело и Московское государство, а во времена Владимира Мономаха даже Северо-Восточная Русь называлась Залесской Украйной.То есть речь во всех случаях шла о территориях, но не о государственных образованиях. Э.Лясотта в своем "Дневнике" отмечал. что к Украйне поляки относят Волынь и Подолию, а Г. Боплан писал, что собственной Украйной является территория Запорожской Сечи, то есть Низ Днепра от Кодака ( современный Днепропетровск) до турецких владений. Во всяком случае, на левом берегу Днепра владения князя Вишневецкого заканчивались у Княжьего острова, а на правом берегу ниже Кременчуга населенных пунктов у поляков не имелось. По состоянию на 1648 год, как это видно из вышеприведенного письма Н. Потоцкого королю Владиславу IV, под Украйной подразумевалась территория к северу от Чигирина и Винницы, включая Корсунь и Черкассы, где находились ставки обоих гетманов. На левом берегу Днепра к Украйне стали относить Полтаву и Чернигов. После первого перемирия с поляками Б. Хмельницкий провел линию разграничения по р.Горыни, при этом Бар считался казацкой территорией, а Каменец - оставался у поляков. Согласно Зборовского договора граница стала проходить по Случу и именно эта территория первоначально была взята царем под свою руку. Именно эта территория и стала именоваться Малороссией ( неофициально Украйной), а местное население - малороссами, хотя до этого в Москве их именовали черкасами , а чаще литовскими людьми. Однако в этих границах Малороссия просуществовала недолго, так как после чигиринских походов, Андрусовского перемирия 1667 года и Вечного мира 1686 года весь правый берег Днепра ( за исключением Киева) вышел из юрисдикции царского правительства. В дальнейшем при Екатерине II с юга и юго-востока с Малороссией стали граничить Таврическая область, Одесса, Донбасс, Днепропетровск, Запорожье, Елисаветград, иными словами Новороссия, то есть территории, отбитые у турок и татар силой русского оружия и не имеющие никакого отношения к Малороссии, а тем более, к такому понятию, как Украина. О том, что населяющий Малороссию народ на самом деле следует именовать украинцами, а саму Малороссию Украиной заговорили лишь в ХIХ веке с легкой руки Т. Шевченко. Однако настоящая украинизация началась лишь при Советской власти, когда из конгломерата трех совершенно разных территорий и народностей ( малороссиян, русских в Новоросиии и непонятно кого в Западной Украине) была образована Советская Украина. Это искусственное государственное образование с успехом существовало при социализме, однако. когда в 1991 году Украина провозгласила "незалежнiсть", стало понятным, что рано или поздно центробежные силы разорвут это государство по меньшей мере на две части. В любом случае маловероятно, чтобы оно осталось унитарным. особенно после событий февраля-марта 2014 года.
   Возвращаясь к событиям 1654 года, отметим, что большинство населения Малороссии, хоть и не без колебаний, но все же приняло присягу на верность московскому царю. В начале марта в Москву прибыли посланники гетмана Хмельницкого, генеральный судья Самойло Богданович Зарудный и переяславский полковник Павел Тетеря с просьбой утвердить упоминавшиеся статьи договора. Они были утверждены без проволочек, а гетману в наследственное владение был подарен город Гадяч.
   Принимая Войско Запорожское с его городами и землями в свое подданство, Москва, безусловно, руководствовалась интересами укрепления безопасности своих южных рубежей, но все же в большей степени стремлением использовать складывающуюся благоприятную ситуацию для возвращения отошедших к Польше по Деулинскому и Поляновскому мирным договорам исконно русских территорий, в том числе Смоленска.
   В царском окружении понимали, что дальнейшая проволочка в удовлетворении просьб Хмельницкого о принятии его с войском в московское подданство, толкнет гетмана на союз с Османской империей, посол которой прибыл в Чигирин еще весной 1653 года, и в таком случае казаки вместе с турками и крымской ордой станут непосредственной угрозой южным границам государства. Учитывая традиционно напряженные отношения с Речью Посполитой и Швецией, геополитическая ситуация для Москвы при этом сложилась бы крайне неблагоприятно. Медлить же дальше было нельзя, так как турецкая дипломатия в последнее время активизировали свою деятельность. Утверждения поляков о том, что Хмельницкий принял, или готов принять ислам ( во всяком случае, перейти в турецкое подданство), имели под собой почву. Даже посольство Бутурлина в Переяславле в январе 1654 года гетман встречал в турецкой одежде, подаренной ему султаном, лишь накинув поверх нее шубу- подарок русского царя. Этот факт был сам по себе глубоко символичен ибо наглядно показывал, как потомок польского шляхтича, став украинским казаком вынужден метаться между православием и исламом. И не в силу двоедушия или лукавства, а исключительно в связи с тем, что так для него сложились обстоятельства.
   В случае же положительного решения вопроса с Малороссией Россия получала надежного союзника в лице Богдана Хмельницкого, войско которого при необходимости могло насчитывать и несколько сотен тысяч человек. Таким образом, о безопасности юго-западных границ Московской державы можно было не беспокоиться, а царские войска получали возможность сосредоточить свои усилия на смоленско-вильненском направлении.
   О подготовке войны с Речью Посполитой в Москве не скрывали. Царь Алексей Михайлович, делая смотр своим войскам на Девичьем поле 28 июня 1653 года, выступил перед ними с речью ( через думного дьяка), в которой указывалось на неизбежность скорой войны. 28 октября в Успенском соборе царь объявил: " Мы, великий государь, положа упование на бога и на пресвятую богородицу и на московских чудотворцев, посоветовавшись с отцом своим, с великим государем, святейшим Никоном патриархом, со всем освященным собором и с вами, боярами, окольничими и думными людьми, приговорили и изволили идти на недруга своего, польского короля...".
   Одновременно с этим активизировалась и дипломатическая активность Москвы. Царские послы побывали в Лондоне, Париже, Стокгольме и Вене с разъяснением политики Московского государства в отношении Речи Посполитой.
   В начале 1654 года война Польше была официально объявлена и началось выдвижение войск. 27 февраля выступил в Вязьму боярин Далматов-Карпов, 17 марта в Брянск отправился князь Алексей Никитич Трубецкой, в мае в поход в направлении Смоленска выступили главные силы во главе с самим царем Алексеем Михайловичем .
   Однако, пока царь только собирался выступить в поход, поляки во главе с Чарнецким ранней весной уже вторглись в Подолию и на Брацлавщину. По пути их продвижения все местечки, села и слободы превращались в руины. В захваченном Немирове несколько сотен людей укрылось в каком-то подвале и задохнулись от дыма при пожаре. В местечке Ягубцы население выступило на защиту города и примерно 4000 человек полегло на его валах. Поляки осадили Брацлав, но он упорно оборонялся, и осада успеха не имела. Войска Чарнецкого намеревались штурмом взять Умань, однако полковник Иван Богун, возглавивший оборону города, успел выстроить сильные фортификационные сооружения, сквозь которые поляки пробиться не смогли. В свою очередь казацкая пехота, скрываясь за шанцами, вела губительный огонь по тяжелой польской кавалерии и драгунам. Столь упорная оборона Умани вынудила Чарнецкого 4 июня снять осаду города, прекратить дальнейшее наступление, а затем, как в прошлую военную кампанию, и вовсе покинуть Малороссию, не достигнув поставленных задач.
   В то же время, вопреки ожиданиям, существенной военной помощи Хмельницкий для отражения польской агрессии от царского правительства не получил. Царь, готовясь к решению своих первоочередных задач на северном направлении, полагался на то, что казаки сами справятся со своими проблемами на юге.
   Справедливости ради стоит отметить, что в марте 1654 года в Киев прибыл трехтысячный отряд царских войск во главе с князем Куракиным, однако в боевых действиях князь участия не принимал, занявшись спором с киевским митрополитом по поводу постройки крепости на Владимирской горке.
   Выступив 18 мая в поход против Литвы, царь Алексей Михайлович отправил князя Алексея Трубецкого из Брянска на соединение с Хмельницким для совместных действий на польской территории, а боярин Василий Борисович Шереметьев должен был выдвинуться из Путивля в район Белгорода на прикрытие южных рубежей от возможного вторжения крымских татар. В свою очередь Хмельницкий, вместо того, чтобы усилить свои войска в приграничной зоне на западе,вынужден был отрядить в помощь царю 20 000 казаков во главе с наказным гетманом Иванм Никифоровичем Золотаренко.
   При вступлении на территорию Литвы Алексей Михайлович издал универсал к местным жителям православной веры, призывая их отделиться от поляков. Однако и без царского обращения настрой местного населения по отношению к русским был лояльным. Могилев, Полоцк, Витебск добровольно открыли ворота царским войскам. Гомель, Чечерск, Новый Быхов и Пропойск сдались казакам Ивана Золотаренко. Смоленск некоторое время оборонялся, но когда князь Трубецкой 12 августа уничтожил войско Януша Радзивилла, спешившего на выручку осажденного гарнизона, начальник обороны воевода Филипп Обухович вынужден был сдать город.
   Тем временем ситуация на территории Малороссии к осени 1654 года сложилась крайне неблагоприятная. Крымский хан Ислам- Гирей, хотя дважды поступал вразрез с позицией Хмельницкого, однако в целом к запорожскому гетману относился благосклонно и немало ему помог. За все шесть лет войны татары не вступали в открытый конфликт с казаками и не обнажали против них оружия. Однако, к несчастью, вскоре после возвращения из- под Жванца, Ислам III Гирей умер. Ходили слухи, будто его отравила одна наложница-малороссиянка, взятая им в гарем.
   Новый хан Магомет-Гирей, ненавидевший Москву и не желавший усиления Хмельницкого, вступил в союз с поляками. Рассчитывая на подход татарской орды, поздней осенью 1654 года войска коронного обозного Чарнецкого и польного гетмана Станислава Лянцкоронского вновь вторглись на Брацлавщину. Осадив местечко Буша, насчитывавшее примерно 12 000 человек, они предложили осажденным сдаться, однако получили отказ. Оборона Буши вошла в историю, как пример самоотверженности и мужества русского народа в борьбе против иноземных захватчиков. Поляки штурмовали город, но жители отчаянно сопротивлялись. В бою погиб возглавлявший оборону сотник Завистый, тогда его жена, не желая попасть в плен, подорвала себя на бочке с порохом. Когда поляки отвели воду из пруда и все же сумели прорваться в город, жители его, не желая оказаться в плену, стали убивать друг друга. Женщины кидали в колодцы своих грудных детей и сами бросались вслед за ними. Семьдесят женщин укрылись в какой-то пещере и отказались оттуда выйти, отвечая выстрелами на предложения сдаться. По приказу польского полковника Целария пещера была затоплена, все находившиеся в ней погибли, но никто не сдался на милость врага.
   Захватив Бушу поляки двинулись дальше, разоряя все на своем пути. В местечке Демовке было уничтожено 14000 русского населения обоего пола. Коронный гетман Станислав (Ревера) Потоцкий докладывал королю: " горько будет вашему величеству слышать о разорении вашего государства; но иными средствами не может усмириться хлопская злоба, которая до сих пор только возрастает".
   В это время на соединение с польскими войсками подошли татары. Совместно они двинулись к Умани, однако Иван Богун и в этот раз отразил их натиск. Не сумев захватить город, поляки и татары продолжили движение в направлении Белой Церкви. Надо отметить, что в течение всего 1654 года Хмельницкий и приданные ему для усиления царские воеводы особой активности не проявляли, занимая скорее выжидательную позицию. Впоследствии историки справедливо упрекали гетмана, что он не оказал должной помощи героическим жителям Подолии. Однако в этот раз Хмельницкий и воевода Шереметьев, хотя и располагали меньшими силами, чем неприятель, выступили навстречу противнику. Возле города Ахматова ( точнее у села Бавы) на открытом поле в течение пяти суток ( с 29 января по 2 февраля 1655 года) произошло сражение. Из-за сильного мороза впоследствии это поле получило название Дрожиполе. Вначале полякам удалось разорвать московский табор, но казаки сильным натиском вынудили их отойти. В дальнейшем ввиду превосходства противника в живой силе, русским войскам пришлось отступить к Белой Церкви. Поляки и татары вступать с ними в бой не решились, так как под Белой Церковью стоял со своими войсками царский воевода Бутурлин. В течение некоторого времени поляки оставались еще вблизи Белой Церкви, разоряя окрестные села, затем отступили на запад в Польшу. Татары, захватив ясырь из местных жителей, также откочевали в Крым.
   В конце 1654 года на северном фронте дела шли в целом неплохо, но военная кампания закончилась по существу 22 ноября вступлением в Витебск войск Василия Петровича Шереметьева. Однако уже в начале 1655 года войскам литовских гетманов Радзивилла и Гонсевского был сдан Могилев . Затем 12 -тысячное литовское войско осадило Быхов, который оборонял наказной гетман Золотаренко с 6000 казаков. В одном из боев он был ранен, отчего в том же году умер и вместо него Хмельницкий назначил его брата Василия Никифоровича Золотаренко, своего шурина. Осложнившаяся обстановка в Белоруссии заставила царя 10 февраля лично выступить в Смоленск, в частности, и затем, чтобы положить конец бесчинствам, творимым в отношении местного населения. Присутствие государя позволило навести порядок в занятых белорусских территориях, а также активизировать военные действия. Золотаренко был отправлен за Березину, черниговский полковник Попович взял Свислочь, предав и замок и город огню и мечу. Были захвачены Кейданы (вотчина князей Радзивиллов), а в начале августа князь Черкасский, объединившись с казаками Золотаренко, взял приступом столицу Литвы город Вильно. 9 августа пало Ковно, вслед за ним и Гродно.
   В июле 1655 года по требованию царя Хмельницкий с Бутурлиным выступили в Червонную Русь ( Галицию), где не встретили серьезного сопротивления. Вышедший было им навстречу коронный гетман Станислав Потоцкий 28 сентября 1655 года потерпел поражение под Гродеком от миргородского полковника Григория Лесницкого и вынужден был отступить на запад. Хмельницкий и Бутурлин осадили Львов, но город не хотел сдаваться, храня верность Яну Казимиру.
   К середине 1655 года положение Речи Посполитой оказалось критическим. На протяжении ряда последних лет Хмельницкий предпринимал попытки втянуть в войну с Польшей Швецию, однако, пока страной правила миролюбивая королева Христина на это нельзя было рассчитывать. Но в конце 1654 года она отреклась от короны в пользу своего племянника Карла Густава, который занял шведский престол под именем Карла Х. Воинственный король прислушался к советам бывшего коронного подканцлера Радзеевского, который сбежал в Швецию, и еще с 1652 года подстрекал ее правительство к войне с Польшей. В качестве предлога было использовано присвоение Яном Казимиром титула шведского короля и летом 1655 года шведы, как потоп, хлынули на территорию Речи Посполитой. Познань и Варшава сдались без боя. Краков, обороной которого командовал Чарнецкий, продержался до 7 сентября и тоже сдался. Король Ян Казимир с немногими оставшимися ему верными вельможами покинул Польшу и бежал в Силезию. Великий гетман Литовский воевода Виленский Януш Радзивилл и его сводный брат великий литовский конюший Богуслав перешли на сторону шведов, как и многие польские магнаты.
   Осадив Львов, Хмельницкий тем не менее, не позволил брать его штурмом в связи с чем у него с Бутурлиным даже возник конфликт. Взяв с города небольшой выкуп в сумме 60 000 злотых, казаки и люди Бутурлина двинулись на Люблин. Есть версия, что в это время к Хмельницкому прибыло тайное шведское посольство с посланием от короля Карла Х, который обещал возвратить ему русские земли, когда сам король утвердится на польском троне.
   Люблин, вотчина князей Любомирских, сдался в середине октября объединенным силам Петра Потемкина и Данилы Выговского ( брата войскового писаря запорожского и зятя Богдана Хмельницкого, женатого на его дочери Екатерине ), присягнув на верность Алексею Михайловичу. Правда, вскоре люблинцы присягнули шведскому королю, а затем опять Яну Казимиру.
   Сам же гетман с Бутурлиным поспешили в Приднепровье, получив сведения о том, что татары разоряют Украину. Однако, недалеко от Староконстантинова под Озерной татары устроили им засаду, крепко погромили войско Бутурлина, а с Хмельницкого взяли выкуп. Тем и закончились военные действия того года в Малороссии.
   Между тем, после вступления в войну с Речью Посполитой шведов, обстановка на северном театре военных действий изменилась. Януш Радзивилл осенью 1655 года перешел на сторону Карла Х, заключив под стражу литовского польного гетмана Гонсевского, а также тех литовских военачальников, кто выступал против союза со Швецией. Воспользовавшись этим, шведы заняли литовские города, установив в них свои гарнизоны. Мало того, они захватили также города Друю и Дриссу, занятые ранее русскими войсками, и подступили к Ковно. Несмотря на то, что Вильно оставалась в руках Москвы, Януш Радзивилл продолжал официально именовать себя Великим гетманом Литовским и воеводой Виленским.
   Не желая открытой конфронтации со Швецией, царь Алексей Михайлович вступил в переговоры с генералом Делагарди и вновь назначенным королем Яном Казимиром Великим гетманом Литовским Павлом Сапегой относительно статуса занятых царскими войсками бывших литовских территорий, но к каким-либо результатам эти переговоры не привели. Усилившемуся раздражению против Швеции способствовали и сведения о закулисных переговорах Хмельницкого с Карлом Х.
   Польша не преминула воспользоваться изменившимся отношением царского правительства к Швеции. В октябре в Москву прибыли посланники австрийского цесаря Аллегретти и Лорбах, явление до сего времени небывалое. Аллегретти, сам по национальности славянин, ловкими речами сумел расположить к себе патриарха Никона, а также и многих бояр. Он убеждал московских дипломатов в том, что длительный мир со шведами невозможен, ввиду их коварства, напоминал о давних обидах, вызванных захватом исконно русских территорий, призывал к союзу с Польшей. Активность цесарских послов легко объяснима- Австрия опасалась потерять своего давнего союзника католическую Польшу и поэтому готова была идти на любые заигрывания с Москвой, чтобы втянуть ее в противостояние со Швецией. В переговорах был использован решающий аргумент- обещание, что после смерти Яна Казимира на польский престол будет избран московский царь. Алексей Михайлович, не случайно получивший прозвище Тишайший, не был приверженцем решения территориальных вопросов военной силой. Шанс стать польским королем мирным путем показался ему заманчивым.
   Одновременно к Хмельницкому для переговоров прибыл польский польный гетман Станислав Лянцкоронский с новой просьбой короля о помощи против шведов. Запорожский гетман на это предложение ответил отказом, приведя те же аргументы, что и в беседе с Лобовицким. О предложении поляков он тут же сообщил в Москву, призывая не поддаваться на их уговоры. Однако направление московской политики в отношении союза с Польшей уже изменить было не возможно. Активные переговоры велись и с Сапегой и непосредственно с Яном Казимиром через его посла Петра Галинского. В конечном итоге, в октябре 1656 года в Вильне собрались уполномоченные с обеих сторон для заключения мирного договора.
   Гетман, считая себя вправе высказать свое отношение к предполагаемому союзу Москвы и Варшавы, направил для участия в переговорах своих представителей. Однако, послов Хмельницкого на них не допустили, заявив, что Хмельницкий и казаки- подданные государя, который и будет решать их судьбу. Узнав об этом унижении своих послов и о заключенном мире с поляками, Хмельницкий в первые часы после получения такого известия рассвирепел и заявил, о том, что выйдет из московского подданства и перейдет под руку турецкого султана, но, немного успокоившись, обратился с письмом к царю, предупреждая его, что "ляхам верить нельзя", они все равно обманут.
   Запорожский гетман понимал, что с заключением мирного договора в третий раз упускается уникальный шанс окончательно поставить на колени Речь Посполитую и отобрать у нее все ранее отошедшие к Литве и Короне исконно русские территории. Однако к его мнению в Москве не прислушивались, а германский император с угрозой требовал от него мира с Польшей. Турецкий султан и крымский хан находились в союзе с Речью Посполитой и заключенный королем мир с Москвой их нисколько не беспокоил, так как они твердо знали, что со стороны поляков это не более, чем обман.
   Хмельницкий был уверен, что как только Польша окрепнет и освободится от шведского нашествия, ее политика в отношении Московского государства круто изменится и новое порабощение Малороссии поляками неизбежно. Чтобы попытаться не допустить этого, он решился на отчаянный поступок, который мог быть в Москве расценен как государственная измена. В начале 1657 года им был заключен тайный договор со шведским королем Карлом Х и семиградским князем Юрием III Ракочи о совместных действиях против Речи Посполитой. По существу это был договор о разделе Польши. Королю шведскому должна была отойти ее северная часть, включая Великую Польшу, Ливонию, Гданьск и приморские области. Ракочи по этому договору получал Великое княжество Литовское и Малую Польшу, княжество Мазовецкое и часть Червонной Руси. Вся Украйна, большая часть Червонной Руси, Волынь и Подолия навсегда получали независимость от Польши. О том, каковы были бы дальнейшие действия Хмельницкого в случае осуществления этих планов, остается только догадываться.
   Глава тринадцатая. Последний год.
   Поначалу Хмельницкий был намерен отправить для совместных действий с князем Ракочи казацкий корпус под командованием своего шестнадцатилетнего сына Юрия, что вызвало возмущением в казацкой среде. Помимо того, что Юрий был мал годами, он никакого интереса к военному делу не проявлял. Хотя он был и гетманским сыном, но в этот раз даже авторитет Хмельницкого не помог, никто не хотел вверять свои жизни мальчишке. Под давлением казаков гетману пришлось в качестве командующего походом остановиться на кандидатуре бывшего киевского полковника Антона Ждановича.
   Как выше отмечалось, Ждановичу не удалось освободить Киев от войск Януша Радзивилла, но, тем не менее, он продолжал оставаться в ранге киевского полковника и после Белоцерковского мира.
   Когда в начале 1653 года Турция официально предложила Хмельницкому перейти с Войском Запорожским в подданство султана, а о решении Москвы гетману еще известно не было, сложилась крайне неустойчивая политическая ситуация. Не желая форсировать разрыв с Польшей и входить в состав Турции, Хмельницкий предпочел оттянуть время, вступив с поляками в переговоры. С этой целью в первых числах июня в Варшаву было направлено казацкое посольство во главе с Ждановичем. Поручение, выпавшее на его долю, оказалось в этот раз довольно щекотливым, так как он должен был представить все таким образом, будто бы ведет основную часть переговоров от имени большинства генеральной старшины, недовольной Хмельницким и втайне от гетмана. При этом Жданович должен был убедить польское правительство, что при выполнении условий Зборовского мира, казаки останутся с Польшей, а иначе перейдут в подданство русского царя или турецкого султана. Однако, посольство королем Яном Казимиром принято не было, а направлено к коронному гетману Станиславу Потоцкому, в подчинении которого официально по условиям Белоцерковского мира находился Хмельницкий. Ознакомившись с посланием запорожского гетмана, Потоцкий остался крайне недовольным, так как оно звучало довольно ультимативно: "Просим покорно, чтобы на будущее время его величество король благоволил сохранить Зборовский договор, данный Запорожскому Войску; чтобы наши русские церкви и монастыри, согласно с правами их оставались неприкосновенными со своими имениями, а уния была бы уничтожена, как в Польском Королевстве, так и Великом княжестве Литовском. Если же король и Речь Посполитая не будут к нам милостивы, то мы, не желая более кровопролития, иными способами будем промышлять о своей безопасности". Реакция коронного гетмана на послание Хмельницкого была заранее предвиденной и дала возможность Ждановичу перейти к тайной части своего поручения. Он в беседе с коронным гетманом заверил его, что большая часть казаков недовольна политикой Хмельницкого. Полковник пытался убедить Потоцкого, что Войско Запорожское желает остаться в подданстве Речи Посполитой при условии соблюдения статей Зборовского договора, особенно, в части ликвидации унии. Однако Потоцкий, собрав военный совет и обсудив это предложение, выдвинул несколько неприемлемых условий. В частности, он заявил, что взял бы на себя миссию ходатайствовать перед королем о возвращении льгот Войску Запорожского при условии выдачи Хмельницкого и задержании в гетманской ставке в Чигирине турецкого чауша, прибывшего принять присягу от запорожского гетмана. Кроме того, Жданович должен был бы остаться в его лагере, а ответ Войску пусть передаст кто-то из членов его посольства. Несмотря на отказ Ждановича остаться в польском лагере, он был там задержан с остальными членами посольства. Лишь четыре казака с резким письмом коронного гетмана Хмельницкому были отправлены в Чигирин. Тем самым польская сторона не дала хитроумному гетману обмануть себя и продемонстрировала готовность решать существующие противоречия не дипломатическим путем, а с помощью военной силы.
   В дальнейшем Хмельницкий неоднократно принимал меры к освобождению Ждановича, прибегая даже к помощи турок и татар, однако после поражения короля в декабре 1653 года тот был переведен в Варшаву, а затем передан Радзивилллу. Литовский гетман безуспешно пытался использовать Ждановича для дипломатической игры с Хмельницким и , наконец, осенью 1654 года после поражения Януша Радзивилла от царских войск, тот был освобожден. Судя по письмам Виленского воеводы запорожскому гетману, содержание Ждановича у литовцев было вполне удовлетворительным и чувствовал он себя там довольно неплохо. Это видно, хотя бы потому, что в Чигирин из плена он возвратился 23 сентября, а уже спустя пять дней вместе с Яковом Сомко убыл с посольством в Москву. Одной из причин этого решения гетмана было желание информировать царское правительство посредством Ждановича, полтора года прожившего у поляков, о положении дел в Польше и Литве, планах правительства Речи Посполитой на обозримый период, о существующей угрозе вторжения турок и татар в московские пределы. В целом миссия Ждановича оказалась успешной и Алексей Михайлович удовлетворил почти все предложения запорожского гетмана. В ранге киевского полковника А.Жданович оставался до 1656 года, хотя во время его отсутствия полк возглавлял Павел Яненко-Хмельницкий. За почти шесть лет управления Киевом и его окрестностями Жданович зарекомендовал себя хорошим администратором, пресекавшим всякого рода своеволия на территории полка и успешно охранявшего пределы киевских земель от вражеских набегов.
   В новом для него ранге генерального судьи Ждановичу удалось поработать недолго. В самом начале 1657 года он получил приказ гетмана выступить на помощь Юрию Ракочи и действовать совместно с его войсками, имея конечной задачей возведение Ракочи на польский трон. Вспомогательный корпус Ждановича насчитывал 12 000 человек, однако состоял он в основном из охотников. Надо полагать, Хмельницкий не рискнул отправить на помощь Ракочи регулярные казачьи полки, оставляя в случае чего для себя возможность оправдаться перед царем самовольными действиями Ждановича. Не случайно, в числе заместителей последнего находились полковники Иван Богун и Ференц Рац, одни из высших представителей казацкой старшины, не принесшие присягу на верность царю. В феврале 1657 года Жданович перешел Днестр и встретился с князем Ракочи под Стрыем. Соединившись с венграми, они форсировали реку Сан ( приток Вислы) и вторглись в Малую Польшу.
   Не встречая на своем пути серьезного сопротивления, союзники заняли Тарнов, Божню, Ланцут и вышли к древней польской столице Кракову. Краков, который за два последних года не менее трех раз переходил из рук в руки, серьезного сопротивления не оказал.
   Перейдя на левый берег Вислы, Ракочи встретил уже более организованное сопротивление. В ходе боев и венгры, и казаки стали нести потери. Под Сандомиром Ракочи и Жданович встретились с Карлом Густавом. От Сандомира Ракочи возвратился вновь на правый берег Вислы и через Замостье и Люблин вышел к Бресту. Свое непродолжительное пребывание на Полесье Жданович использовал для того, чтобы присоединить эти территории к казацкому государству. Под его влиянием пинский округ принял протекторат Хмельницкого.
   От Бреста союзники вновь повернули на запад. Выйдя к Бугу и Нарве, они под Закрочимом перешли Вислу и осадили Варшаву. 19 июня 1657 года столица Речи Посполитой сдалась объединенной венгро-шведско-казацкой армии. Казаки и шведы крепко пограбили город, однако на этом успехи союзников и закончились.
   Король Ян Казимир сообщил Алексею Михайловичу о действиях казаков против Польши в союзе с Ракочи и шведами. Царь немедленно отреагировал, направив в Чигирин окольничего Федора Бутурлина и дьяка Василия Михайловича со строгим выговором гетману.
   Послы прибыли в гетманскую ставку в начале июля и застали Богдана Хмельницкого тяжело больным. Тем не менее, он по их требованию отправил приказ Ждановичу оставить Ракочи и возвратиться в Киев.
   Но и без этого дела у семиградского князя шли не важно. Он не только не получил польский трон, но под натиском коронных войск вынужден был оставить Варшаву и отойти к Сандомиру. Оттуда ему пришлось отходить к Замостью, затем к Раве Русской. Пройдя Львов, Зборов и Тернополь, войска Ракочи на краю казацкой территории были окружены войсками коронного гетмана Реверы Потоцкого и маршала Любомирского. Князь вынужден был заплатить большой выкуп, чтобы ему разрешили вернуться домой. Так закончился славный поход казаков под предводительством Ждановича на Польшу, не, достигнув, однако, своего главного результата.
  
   Эпилог.
   В 1657 году году Богдану Хмельницкому исполнилось не более 62 лет и он был еще далеко не старым человеком, но к лету его здоровье внезапно ухудшилось. В молодости и в зрелые годы могучий организм казака легко выдерживал все тяготы и лишения военной жизни, особенно в ту эпоху, когда человек привык постоянно переносить огромные физические нагрузки. Правда, был период, когда гетман сильно злоупотреблял спиртным, однако после женитьбы на Ганне Золотаренко, он резко остепенился. Все же смерть двух сыновей, постоянные военные заботы, проблемы государственного управления не могли не отразиться на здоровье даже этого железного организма. Тем не менее, многие думали, что болезнь гетмана, ставшая причиной преждевременного ухода его из жизни, связана не столько с физическим состоянием его телесной сущности, сколько с тем, что он оказался сломлен морально и духовно крушением своих надежд на победу над Польшей. В самом деле, еще год назад ничто, казалось бы, не предвещало болезни Богдана Хмельницкого. Однако, получив известие о заключении царем мира с поляками, гетман на глазах стал сдавать. Он впал в тоску и уныние, недуг постепенно подкрадывался к нему, а сопротивляться болезни у Богдана Хмельницкого не было ни сил, ни желания. Усилия последних десяти лет его ратных трудов шли прахом, Украйне грозило новое порабощение или, во всяком случае, новая разрушительная война. Выговор от царя и неудача похода Ждановича оказались последней каплей. Больше не было смысла сопротивляться углубляющейся болезни, не было смысла бороться за жизнь.
   Царские послы, прибывшие в Чигирин, застали его уже тяжело больным. Выслушав формальный выговор царя без особого волнения, гетман произнес пророческие слова: " Хоть они и выбрали нашего государя на польское королевство, но это только на словах, а на деле того никогда не будет". Он доподлинно знал об этом, так как перехватил письмо поляков к австрийскому императору, в котором сообщалось о мотивах, толкнувших Речь Посполитую на обещание русскому царю польской короны.
   Уже перед самой его кончиной к Хмельницкому прибыл посол Беневский от польского короля. Ян Казимир еще раз попытался склонить гетмана к выходу из московского подданства.
   Хмельницкий твердо ответил королевскому посланнику:
   -Я уже одной ногой стою в могиле, и на закате дней не прогневаю Бога нарушением обета царю московскому. Раз я поклялся ему в верности, сохраню ее до последней минуты.
   22 июля состояние гетмана ухудшилось. Его хватил апоплексический удар ( инсульт) и в течение последующих пяти дней он уже не приходил в сознание. У постели Богдана в его спальне с затемненными шторами постоянно сидели заплаканные дочери, невестка-вдова Тимофея с двумя внучками и жена. Безутешная Ганна держала мужа за исхудалую руку, прижимаясь к ней губами, и чувствовала, как жизненная энергия постепенно покидает его.
   27 июля сердце Великого казацкого гетмана, равного которому не знала Малороссия ни до него, ни после перестало биться. 23 августа тело Хмельницкого, согласно завещанию, было погребено в Субботово в церкви, которую он сам построил. Смерть гетмана ознаменовала и фактический конец внешнеполитической деятельности Войска Запорожского, столетняя история которой знает немало блестящих примеров дипломатического искусства казаков.
  
   январь-апрель 2014 года. гор.Новосибирск.
  
  
  

Популярное на LitNet.com Т.Мух "Падальщик 2. Сотрясая Основы"(Боевая фантастика) А.Куст "Поварёшка"(Боевик) А.Завгородняя "Невеста Напрокат"(Любовное фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Путь офицера."(Боевое фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Решение офицера."(Боевое фэнтези) А.Ефремов "История Бессмертного-4. Конец эпохи"(ЛитРПГ) В.Лесневская "Жена Командира. Непокорная"(Постапокалипсис) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"