Фатеева Людмила Юрьевна: другие произведения.

Знай свое место, ч.1 - гл.2

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть 1. "ЖРЕБИЙ БРОШЕН" Глава 2. "Между Небом и Землей"

Полная версия романа + аудиоприложение здесь: Мастер Иллюзий

МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ

1.

Господин Ферапонт Лужайкин был широко известен в кругах официальных на уровне администрации города. Одновременно этот человек преуспел и в кругах не столь широко афиширующих свою деятельность, но от этого процветающих не меньше. На криминальной ниве Лужайкин был тружеником - передовиком, новатором. Фирмы, принадлежащие прямо или косвенно Ферапонту Лужайкину, были очень и очень многопрофильны по роду своей незаконной деятельности. Короче, он был крестным паханом всех городских мафиози. Его знали и боялись все, кто был так или иначе связан с преступным миром. Ферапонт Лужайкин, имевший в преступном мире кличку "Мыльный", боялся лишь одного человека. Свела же нелегкая по одному пустяковому дельцу, за что он вот уже несколько лет проклинал себя на чем свет стоит. Вспоминать тот случай Мыльный не любил даже в собственных мыслях.

Ферапонт неоднократно пытался спрыгнуть с крючка, тужился собрать альтернативный компромат на своего более чем таинственного знакомого. Ниточки вели в государственный институт со сложным названием. Статус секретности института был ниже даже средней паршивости, не имеющий никакого отношения ни к силовым структурам, ни к криминалу - ничего серьезного, сплошная чистая наука, даже без коммерческих перспектив и высокооплачиваемых на Западе мозгов и секретов. Но... Два агента, два лучших агента Мыльного, бывшие работники спецслужб, профессионалы, имевшие более чем солидный опыт работы и очень не слабую подготовку, как в воду канули. Один, правда, всплыл через некоторое время, но уже в виде объеденного мальками трупа. Диагноз - чистейшей воды самоубийство по бытовым мотивам. Без намека на подозрение со стороны официального следствия. Но Ферапонт Лужайкин своего профи знал слишком хорошо, чтобы в это поверить. О другом агенте вообще ничего не было известно. Исчез - и все тут! Последним его видела старушка-вахтерша из того самого захудалого НИИ на проходной. Расспрашивала ничего не подозревающую старушку ее же родственница, в домашней обстановке, на фоне мирного чаепития. Вахтерша явно не врала. Ферапонтово следствие зашло в тупик.

Вскоре после этого неприятного инцидента на домашний адрес Ферапонту Лужайкину обычной почтовой бандеролью прислали компакт-диск. По форме это была профессионально, красочно и с юмором сделанная мультимедийная энциклопедия с большим количеством эксклюзивного аудио-видео-фото-документального материала. А по сути - самое полное и подробное описание этапов большого пути по криминальному полю деятельности Ферапонта Лужайкина-Мыльного. Плюс кое-что личное, совсем уже тайное и непотребное. Между прочим, на обложке компакта был указан тираж - 100 000 экземпляров и пометка "не для широкой продажи - пока...". И с тех пор таинственный незнакомец периодически ненавязчиво напоминал Мыльному, что он героя своего СД-комикса как Родина - помнит и любит.

Так вот, не далее как вчера Ферапонт Мыльный поимел с этим незнакомцем очень неприятную и унизительную беседу. Мыльному позвонили и пригласили встретиться таким тоном, что отказать было просто нельзя. Личная охрана Ферапонта Лужайкина потеряла своего шефа, ехавшего на назначенное свидание, посреди бела дня на центральном проспекте. Они просто в какой-то момент дружно переключились на охрану частника, приехавшего в город из деревни в базарный день торговать мясом, и доблестно сопроводили его до колхозного рынка. Позже, когда Ферапонт вернулся домой, один без охраны (кошмар!), охранники в один голос испуганно орали, что просто перепутали "мерседес" Мыльного с "москвичом" базарного деятеля. Даже во время дознания с пристрастием твердо стояли на этой версии, ухитряясь при этом висеть вниз головой.

А разговор вчерашний свелся к следующим пунктам:

1. Ферапонта попросили поручить строго засекреченному ферапонтовому киллеру, выполнившему совсем недавно заказ на банкира, любое внеплановое задание. Ф.И.О. клиента и подробности последнего заказа были упомянуты незнакомцем как само собой разумеющееся. Надо заметить, что знать о существовании этого киллера и о его последнем клиенте, было не положено никому вообще, в принципе.

2. Ферапонту было приказано сдать киллера ментам через два-три дня, после того как киллер, ослушавшись, подастся в бега. Недоумение Ферапонта таким однозначным предвидением еще не случившегося, незнакомец только усилил непонятным: "Забудь. У нее свой путь дальше".

3. В виде компенсации за потерю киллера предложили (опять же приказным тоном) долю в очень доходном, но очень опасном деле, связанном с продажей на Ближний Восток образца совершенно секретного нового оружия психотропного воздействия из лаборатории института. Заманчиво, но уж очень напоминает подготовку из Ферапонта Лужайкина дежурного козла отпущения в чьей-то непонятной игре.

4. Ферапонту, между делом, вскользь, но убедительно и однозначно показали, какое он мелкое дерьмо в этом непонятном мире, даже не использовав ни единого грубого слова или намека на эту тему.

Эмоции ничего не решали. Волей-неволей бедному Лужайкину только и оставалось, как в тот же день начать выполнять просьбу своего таинственного "друга". Хоть и жалко было отдавать хорошего специалиста, но против убийственного компромата не попрешь. Чем-то всегда приходится жертвовать. А свято место пусто не бывает.

2.

Как меняется восприятие мира в зависимости от профессии, рода занятий. Я и не заметила, как моей любимой погодой стала непогода. Невольный каламбур, но я стала чувствовать себя лучше именно при пасмурном небе, при появлении туч или густых облаков, скрывающих солнце. Яркий солнечный свет последний раз радовал меня, казалось, много-много лет назад. Сегодня только подходящая погода и утешала меня. Милый сердцу полуденный сумрак успокаивал, хотя, скорее всего, я наслаждалась летней прохладой и занимательным путешествием темных облаков по небу в последний раз.

Я хотела отказаться от нового задания. Во-первых, никогда еще не было такого краткого перерыва между выстрелами - чуть больше недели. Что за спешка, почему их так припекло - меня не касалось, конечно. Но нельзя же так, не принято, да и опасно. Но мне напомнили, что выстрела не было, а вот завтрашняя работа срочная и крайне важная. И заметили, что вообще - где это видано, чтобы представители моей профессии пререкались и спорили? В общем, поставили перед выбором: либо клиент покидает этот Мир, либо я.

Я выбрала... ничего. Сегодня исполнилось три дня, как я затаилась. По мою душу уже наверняка бегают ищейки, пытаясь обнаружить свежий след. Надеюсь, ничто не приведет их на эту крышу. Не прошло и десяти дней, как я здесь проворонила клиента. И здесь же впервые задумалась о вещах, которые даже в голову не должны приходить людям моего профиля. И все это время совершенно невозможные мысли терзали мою бедную голову. Сон стал неспокоен, в сознании открылась какая-то ранее наглухо заколоченная дверь. И вот последствия.

На фотографии очередной клиент выглядел старше. Когда же я увидела его с расстояния в несколько метров, на стене памяти ярко высветились слова вампира Феди об уродливой психике человека. Я никогда не требовала объяснений причин устранения человека. Не было ничего странного в необходимости убрать банкира или зарвавшегося депутата. Но я поняла, что не смогу убить тринадцатилетнего мальчишку и его сияющую молодостью и счастьем мать. Когда до меня окончательно дошло неожиданное, само собой пришедшее решение, я в полной мере ощутила безвыходность ситуации.

И вот я снова лежу на крыше, обратив лицо к усеянному рваными темными клочьями небу. Я не знала, зачем пришла сюда. Просто забрала дома все самое ценное, уместившееся в маленьком дамском рюкзачке, и, подчиняясь внутреннему голосу, направилась на памятную крышу. Я вдыхала прохладу, ощущая каждой своей клеточкой свежесть, дарованную небом. И остроту нежелания расставаться с жизнью. Как странно и глупо. Я столько раз, не раздумывая, отнимала жизнь у других, столько раз равнодушно думала о собственной гибели. А возникла реальная опасность - уйти в Мир иной - и мне стало жаль оставлять этот. Какая глупость - эти легенды о хладнокровных киллерах, невозмутимых и пресыщенных убийцах, плюющих на возможную смерть.

Эх, Федя, Федя! Свернул мне мозги и красиво удалился, обернувшись летучей мышью. А о последствиях ему задумываться было недосуг. Долго прожить на крыше я не смогу, это понятно. Но пересидеть самое горячее время можно. Чердак оказался вполне пригодным для кратковременного жилья. А потом надо будет что-то придумывать. Но пока я довольно уютно расположилась в крохотной каморке. Кровать мне заменили старые тряпки, аккуратно сложенные в углу чьей-то заботливой рукой. А больше мне и не нужно было ничего. Днем я выбиралась на крышу, если была подходящая погода. В солнечные же дни я внимательно изучала потолок и стены своего убежища. На сегодняшний день я знала каждую трещинку, выбоинку, шероховатость приютившего беглянку чердака. И размышляла на вечные библейские темы, кажется больше, чем за все предыдущие годы своей жизни. По вечерам я слушала новости, доносившиеся из квартиры последнего этажа, где, вероятно, жили глуховатые старики-пенсионеры.

Никто меня не тревожил за это время, и я надеялась, что смогу отдохнуть здесь еще недельку, прежде чем кому-нибудь потребуется подняться на крышу. Визиты посторонних были мне вовсе ни к чему: спрятаться тут было негде, разве что зарыться под ворох тряпок. Но, в общем, чердак был довольно мил. Тепло, сухо. Единственным неудобством было отсутствие туалета, даже типа "дачный сортир". Его мне заменяла древняя кастрюля, которую я прикрывала газетами десятилетней давности, связками лежащими в углу. А ночью я, да простят меня дворники, опорожняла кастрюлю прямо с крыши вниз. Но к таким лишениям привыкнуть можно. В остальном же чердак меня вполне устраивал. Я даже умудрялась умываться на крыше: там была небольшое углубление в покрытии, где скапливалась талая вода. Зубы, правда, не почистишь, но лицо ополоснуть - замечательно. Я так привыкла к чердаку за три дня, что чувствовала себя как дома. Одиноко мне не было. Я отвыкла от общения с людьми за время работы. Меня, скорее, тяготила необходимость общаться с соседями, прохожими, попутчиками. А чердак обеспечивал чудное одиночество, которое, к сожалению, не могло длиться вечно. Да и съестные запасы подходили к концу. Хоть я и неприхотлива в пище, святым духом питаться не могу. Как ни крути, выходило, завтра придется делать вылазку в магазин. Ох, как не хотелось.

3.

Подходило время новостей. Я устроилась поудобней на своем лежаке и приложила ухо к полу, приготовившись внимать последним событиям дня. Вдруг меня начал разбирать идиотский смех - я отчетливо представила, как Федя в образе летучей мыши смотрит соседский телевизор, повиснув вниз головой на форточке. Потом стало не до смеха. Кажется, заканчивались криминальные вести, потому что замогильным голосом репортер вещал о каких-то трупах.

- А теперь - розыск, - известил телевизор. - Разыскивается Полякова Ирина.

Дальше я слушала, как во сне. Диктор сообщила мои приметы, отметила, что я вооружена и крайне опасна. В чем я провинилась перед законом - не упоминалось. Разыскивается за совершение особо тяжких преступлений - и всё. Всем, видевшим меня, предлагалось позвонить по трем телефонам.

Я догадывалась, что мой бывший хозяин подкармливает силовые структуры. Но не до такой же степени. Сдавать меня, не опасаясь за собственную персону в случае дачи моих показаний в его честь? Но я не стала гадать, снял ли он трубку телефона и позвонил по своим каналам, приказав состряпать на меня убедительную "липу", или просто "слил" меня в органы, подкинув улики честному оперу, заблаговременно обезопасив себя стопроцентным алиби по всем статьям. Я и в самом деле виновна, если меня найдут, влепят на всю катушку, хотя, скорее всего, меня пристрелят "при попытке оказать сопротивление". Я попала в вилку "свободного выбора": либо высшая мера, вынесенная судом, либо вчерашние "братки" по-тихому спустят меня в речку. Из города в ближайшее время мне не выбраться. Да что из города, в магазин не сходить. Выбор у меня был небольшой: сидеть на чердаке до второго пришествия, или гордо взглянуть в пустые глаза костлявой "косильщице". Охота до новостей пропала. Лежать, уставившись в потолок, было выше моих сил. И я снова вылезла на крышу. Эх, Федя, снова подумалось мне, эгоист, как все мужчины, даром что вампир. Видите ли, найдет меня сам, если скучно станет. А то, что мне он жизненно необходим, это неважно. Про Федю я подумала сразу. Уж он-то нашел бы, куда меня спрятать. Наверняка есть тысячи надежных убежищ для людей и нелюдей, желающих скрыться от любопытных глаз.

Луна, висевшая над крышей, беззлобно скалилась. Глядя на неё, хотелось завыть - но нельзя, ночь, тишина, слышно далеко. Настроение соответствовало, луна провоцировала, ощущение безысходности нахлынуло на меня с неимоверной силой. Подул ветерок. Я зябко охватила плечи и в отчаянии посмотрела на огоньки окон соседней многоэтажки. Там спокойно живут люди со своими смешными проблемами. Им тепло, сытно и уютно. Рядом с ними - другие люди, близкие, родные. Мне вдруг страшно захотелось общаться. Говорить, говорить, говорить.... Неважно кому и неважно что.

Совершенно неожиданно, не к месту, не ко времени всплыл в памяти коротенький эпизод из детства. Под закрытыми веками, как на экране кинотеатра, замелькали картинки прошлого.

Что бы делали колхозы и совхозы без школьников и студентов - страшно представить. Потому что каждое лето на поля сгоняли десятки тысяч учащихся всех возрастов. И с утра до вечера пахали детки и не совсем детки под присмотром несчастных педагогов и хмурых обветренных красномордых теток-колхозниц с крепким запахом перегара.

И в то запомнившееся лето наш класс привезли в трудовой лагерь отрабатывать ежелетнюю повинность. Мы были уже большенькие, нагловатенькие. Наша бойкая девичья компания презрительно отвергла робкие поползновения деревенских парней на знакомство.

- А пошли вы на... - красноречиво чуть согнула правую руку в локте, сжав кисть в кулак, широкоплечая Ленка и рубанула по сгибу этого самого локтя ребром ладони левой.

Этот жест одинаково хорошо понимали и в городе, и в деревне.

- Ну вы, шмары городские, - протянул самый рослый чумазый пацан. - Ну, мы вам ночью байгу устроим.

Ближе к ночи обещание припомнилось. Наш девчачий отряд начал баррикадироваться. Но запоры были слишком не надежны: ни замков, ни просто защелок на дверях и окнах не существовало. Они свободно распахивались от мало-мальски приличного дуновения ветерка. Мы обезопасились как могли: сдвинули кровати, привязали какими-то веревочками ручки дверей к спинкам кроватей, придавили оконные рамы самыми тяжелыми предметами, которые нашлись.

Было страшно. Десяток девчонок, так уверенных в себе днем, свернулись калачиками под одеялами, боясь даже переговариваться в ночи. В спальне стояла такая тишина, что гудение и писк комаров звучали оркестром. Такая музыка еще больше действовала на нервы. Угроза казалась вполне реальной и неотвратимой. Из угла уже раздавались приглушенные подушкой всхлипывания. Казалось, еще немного - и вся комната взорвется в едином порыве ужаса, и мы все с диким криком выскочим на улицу, вырывая сонных взрослых из постелей своих и чужих.

Но пока висела тишина. Опасная, густая, как подсолнечное масло. И вдруг среди угнетающей тишины раздался тонкий, но звонкий голос, непонятным образом проделавший в масле спасительную дорожку:

- Я домой хочу... Дома мама... папа... А у папы двустволка...

Секунду или две поколыхалась в воздухе тишина и рухнула на пол, придавленная дружным хохотом. Десяток молодых глоток, сбрасывая последние капли страха, хохотали неудержимо.

Я не помню, что было потом. Наверное, прибежал кто-то из воспитателей, нас успокаивали, грозили наказанием. Но что такое наказание в сравнении с отступившим страхом? Мы победили. И эта легендарная "папина двустволка" долго была притчей во языцех.

Ох, вернуться бы в то время, когда страх был так ничтожен. Сейчас меня не спасет ни двустволка, которой у меня, кстати, нет, ни пистолет, который мирно пока еще покоится в рюкзачке. Идет охота на волчиху...

Время шло, ночь сгущалась и старела. Через несколько часов она умрет, уступая дорогу молодому, полному сил дню. Окна гасли одно за другим. Вот уже полностью дом погрузился в дрему, оставив зрячим только один глаз: одинокое окно на пятом этаже. Там тоже кто-то мается, подумала я. И подпрыгнула на месте.

Память услужливо подбросила мне Федины слова об "ужаленном музыкой" парне, который не задал Феде ни единого вопроса, увидев среди ночи у себя дома незнакомого мужика. Мысли лихорадочно заскакали. Все равно долго я тут не продержусь. А может..? А вдруг..?

Колебалась я недолго. Чтобы собрать вещи и уничтожить следы своего пребывания мне понадобилось не больше трех минут. Сказав "спасибо" доброму чердаку, я осторожно покинула временное прибежище. Или пан или пропал. Ступая тихо-тихо, я спустилась на первый этаж, осторожно высунула нос и один глаз наружу. Не обнаружив ничего подозрительного, я решительно направилась к соседнему дому, не сводя глаз с огонька последней надежды - одинокого окна на пятом этаже.

4.

Вычислить квартиру не составило труда. Нервы сдавали. На ватных ногах я поднялась на пятый этаж и долго стояла в тишине по ночному гулкого подъезда, прислонившись к стене возле нужной квартиры. Наконец я заставила себя позвонить. Но звонок мертво молчал. Подождав еще немного, я робко постучала. Затем сильнее. За дверью раздались ленивые шаги. Крепко зажмурившись, я пробормотала молитву собственного сочинения. А когда глаза открыла, передо мной стоял мужчина лет под сорок. Едва глянув в карие глаза, я почувствовала божественное облегчение. Люди с такими лицами встречаются редко, и гадости от них можно ждать веками - не дождешься. Лицо сонного блэк-хаунда. Правда, со следами некоторого замешательства с едва проступающими признаками легкого обалдения. Конечно, вламывается к тебе ночью всклокоченная девица, неизвестного происхождения... Как же начать-то?.. Придется же что-то объяснять.

- Привет, - ничего другого на язык не подвернулось.

- Привет.

- Я к тебе, - а что я еще могла сказать?

- Проходи.

Ничего более простого и вообразить нельзя было. После этого незатейливого диалога я оказалась в малюсенькой прихожей. Сам хозяин молча развернулся и пошел в единственную комнату. Я немного задержалась перед зеркалом и мышкой поспешила за ним.

Он уже сидел в углу возле окна, игнорируя стулья, прямо на полу, и теребил струны видавшей виды гитары. В комнате было чистенько и по-спартански голо. Только самое необходимое. Стол, два стула, большая кровать. Зато на столе стоял самый настоящий компьютер, которым я давно мечтала научиться пользоваться. А над ним, совершенно не вписываясь в местную атмосферу, висели две картины. Забавные такие. Но почему-то очерченные по контуру рамок белыми квадратами. Магия? Надо будет спросить потом. А порядок был исключительный - сразу было видно, что у каждой вещи тут свое постоянное место.

Молчание затянулось. Хозяин присутствовал здесь только физически. Он уставился куда-то сквозь меня и что-то то ли тихо напевал, то ли высчитывал, отстукивая двумя пальцами затейливый ритм по деке гитары. То ли уже забыл, что в квартире есть кто-то кроме него, то ли спит с открытыми глазами и во сне видит музыку, считая меня деталью сна. Я начала смущаться. Присела на краешек стула и робко кашлянула. Никакого эффекта это не произвело. А между тем, жутко хотелось в туалет. Не решившись нарушить нирвану гостеприимного хозяина, я тихонечко вышла обратно в прихожую и нашла туалет, весьма кстати совмещенный с ванной. С каким наслаждением я умывалась нормальной водой из-под нормального крана! Махнув рукой на условности и приличия, я разделась и залезла под душ. Неимоверное блаженство разлилось по телу. Постеснявшись взять мочалку, я яростно оттирала руками трехдневную грязь. Осмелев от чудного обряда мытья, я решила замочить одежду, лелея мысль, что голую-то он меня точно никуда не выгонит. Когда мои тряпки утонули под водой, стыдливо прикрывшись воздушной пеной порошка, я завернулась в большое махровое полотенце и вышла. Мой рюкзачок также сиротливо стоял в прихожей, прислонившись к стене. Подхватив сироту, я нашла крем и освежила исстрадавшуюся кожу.

Когда я вошла в комнату, в хозяйском полотенце, с мокрой головой и рюкзачком, меня, наконец, заметили. И снова по его лицу пробежало удивление, секундная оторопь. Это меня порадовало: хоть что-то могу прочитать по лицу. Значит, опасность я бы заметила.

- В шкафу есть чистые полотенца, э...

- Ирина, - живо откликнулась я. - Можно у тебя пару дней перекантоваться?

Он пожал плечами.

- Если шуметь не будешь.

- Не буду, - заверила я, - думай, что я мышь, немая глухая и почти невидимая. Но умеющая мыть, стирать, убирать и готовить. В общем, мышь на все руки. А теперь скажи, где мышь может взять продукты и что-нибудь приготовить закоренелому холостяку?

Хозяин пробежался взглядом по своему жилищу:

- Да уж, только холостяк может так жить, тут семи пядей во лбу не надо, чтобы догадаться. - И засмеялся. - А мышь - это классно. Мне всегда нравились эти смышленые серохвостики. А уж их старшие братья - крысы - совсем умницы. Только, видишь ли, мыши не придется готовить. Я бы с удовольствием воспользовался твоим предложением, но, увы, у меня черные дни. Пусто в моей кормушке. Холодильник в полной отключке, молчит третий день обиженный.

Я даже обрадовалась этому печальному обстоятельству.

- А если в магазин сходить?

- Сходить можно, только без денег вряд ли дадут.

- Деньги, есть, - радостно тряхнула рюкзачком. - Может, сходишь?

Я достала запечатанную пачку родной валюты. Хозяин взглянул на меня с любопытством, но без какой-либо корысти.

- Где же обитают такие богатые мышки?

- На чердаках Бомжляндии, - вздохнула я. - Ну, так как?

- Да как-то неловко получается, - отразилось явно не показное сомнение на лице хозяина.

- Долой условности. Твоя жилплощадь, мои деньги. Должна же я платить за койку и уют санузла? Идет? И не стесняйся, бери все самое вкусное, невзирая на цены. И мясо, мясо.., много мяса, разное!.. - Я захлебнулась слюной и не смогла дальше продолжать, только развела руки как могла широко - мол, вот столько мяса.

Пока хозяин ходил за продуктами я, осмелев, нашла в шкафу длинную майку и освободилась от полотенца. А через полчаса мы уже сидели за столом и уплетали за обе щеки. Мы оба могли бы участвовать в чемпионате по обжорству - так лихо мы уминали. Прошло немало времени, прежде чем я немного затормозила и заметила, что мой визави не съел ничего мясного, хотя на столе благоухала буженина, истекала слезой свежести изумительная ветчина, радовали глаз карбонат и прочие мясные изыски.

- Ты что, вегетарианец? - осведомилась я.

- Угу, уже давно. Не пью и не курю к тому же.

- Крылышки не растут?

Он только усмехнулся уголком рта. И тут я вспомнила, что так и не знаю его имени.

- Ты, кстати, не представился? Или я забыла?

Тут он поперхнулся.

- Так мы не знакомы?! А я-то думал, что у меня склероз начинается, людей узнавать перестал. Совсем не помню твоего лица. Вернее, не могу сообразить, кого напоминаешь. Народу-то много всякого бывает. А каким же ветром тебя занесло ко мне?

- Мне рассказал про тебя один знакомый. Что ты написал замечательную песню, - тщательно подбирая слова, заговорила я, - весьма близкую ему по духу. Что-то про летучих мышей. Сказал, что у тебя тут запросто - заходи, кто хочешь, сиди, сколько хочешь - и интересно, лишь бы только не шуметь и не мешать, когда ты занимаешься музыкой. Ну, я и пришла.

Хозяин обсасывал листик салата.

- Действительно интересно. Я эту песню никому еще не показывал.

Разговор выруливал на скользкую дорожку.

- Ну, не знаю, - замялась я. - И все-таки, как к тебе обращаться?

- Меня Шурой зовут. А что запросто, так это да. А тебе жить негде?

- Угу, - пробубнила с набитым ртом. - Я должна предупредить заранее, - проглотила я огромный кусок ветчины, - я сбежала. Меня ищут. Не хотелось бы, чтобы нашли. Если хочешь, я сейчас уйду. Только доем вот этот кусочек, и еще тот, и вон тот...

- Да ладно, - махнул рукой Шура. - Кто здесь только ни жил. Надеюсь, ты не родственница Джеку-потрошителю? Брать у меня нечего, на убийцу ты не похожа.

Тут уже чуть не поперхнулась я, совсем психика расшаталась. Покосилась на запыленный телевизор - видно, его давно не включали. Городских газет по этому адресу тоже явно не выписывали. Это меня вполне устраивало. Я торопливо засунула в рот шматок копченого мяса и неопределенно замотала головой. Пусть понимает, как хочет.

- Главное, не мешай. Я работаю, в основном по ночам. Так что, придется подстраиваться, - продолжал Шура. - И терпеть мои музыкальные художества. Иногда бывают гости. Не часто, но много и шумно. Насчет спать - можно вытащить раскладушку (только не знаю, цела она?). А можно и вместе на кровати. Но гарантировать, что в последнем варианте останусь равнодушным не могу - крылья еще не выросли, - ехидно закончил он.

- Обойдусь раскладушкой, - беспечно заявила я. - Перед тобой крайне неприхотливый человек.

- Ага, - лениво заметил Шура, - только мяса пожрать губа не дура. А это, между прочим, убитые животные.

Везет мне в последнее время на знакомых. Из крайности в крайность: то вампир, то вегетарианец. Славная бы получилась у нас троица - если еще прибавить меня, бывшего киллера. Мои прежние знакомые мужского пола не отличались особыми какими-то качествами. Попросту говоря, я снимала подходящих мужиков, когда природа требовала свое - чтобы психика была на уровне и руки не тряслись в ответственный момент. Прочных отношений я ни с кем не строила - хлопотно это, и ко многому обязывает.

Вообще-то, было свинством с моей стороны не предупредить радушного хозяина о моем щекотливом положении. Но я не была уверена, что Шуре нравятся люди моей специальности, даже если они молодые не лишенные остатков привлекательности женщины. Я, конечно, собиралась рассказать ему, но не сейчас. Пусть первое знакомство оставит приятные ощущения.

Шура задумчиво доедал соевый сыр. А я почувствовала блаженную тяжесть сытости. Потянуло в сон. Заметив, что я засыпаю прямо за столом, Шура предложил устроиться пока на его кровати.

- Извини, я люблю спать с комфортом, поэтому насовсем кровать не уступлю. До утра поспи, а завтра я раскладушку разыщу в кладовке.

Я благодарно улыбнулась. Предлагать дважды не потребовалось. Кровать действительно оказалась очень уютной. "Надо спросить про картины. Почему они в квадратах?", - ни к чему мелькнуло в голове. Но тут же все пошло рябью, затуманилось, я рухнула на постель и тут же заснула.

5.

Шура смотрел на спящую гостью. Как же так? Откуда она здесь? Снова игра проклятого воображения? Или кому-то сверху показалось мало? Он ущипнул себя за руку. Больно. Надавил на глазные яблоки по совету незабвенных братьев Стругацких. Ирина не исчезала и не раздваивалась. Так же мирно сопела на кровати. Да и просыпался ли он сам вообще? Может быть, сон до сих пор продолжается?

Этот сон он помнил всегда. Даже не просто помнил, а тщательно хранил в ближайшем легкодоступном слое подсознания. Как предупреждение, как стоп-сигнал и красную тряпку одновременно. В зависимости от настроения. Жил он все это время в реальном Мире или однажды проснется все еще студентом или школьником-раздолбаем, авторитетным хулиганом с уважаемой до дрожи горскими пацанами грозной Кочегарки?

Тот сон, казалось, длился годы, десятилетия. Со школьной скамьи и до зрелых лет. И проснулся Шура (если проснулся, конечно) только после того, как сам попросил об этом. Ему показали два варианта жизни. Даже позволили пройти оба пути. До конца. Выбирай, Музыкант.

Шура вернулся тогда с очередного парковского вечера, где его команда регулярно "ставила толпу на уши" своими экспериментальными экзерсисами, весьма прилично ударенным по голове. Во время танцев, как это обычно водится, на танцплощадке началась разборка с мордобитием. Пьяных озверевших парней прибежал растаскивать дежурный наряд милиции, которым тоже досталось. Шура, со сцены, не придумал в этот момент ничего лучше, как повесить на микрофонную стойку включенный "мешочек со смехом" (редкая вещица по тем временам была). И под истеричные вопли идиотского хохота, пересыпающихся смешочков, хрюкающих повизгиваний, утробно-размеренного "ха-ха-ха", поочередно сменяющих друг друга, Шура врезал задорно по струнам во всю дурь своего самопального жестокого фуза нечто настолько психоделическое и неподобающее ситуации... Гитара заорала голосом невесть как очутившегося на американских горках мастодонта. Команда, естественно, Шурин почин подхватила "громко и гордо". Получавший в этот момент по мордам милицейский наряд "при исполнении" понял однозначно - над ними публично издеваются. На "пятачке" драчуны удивленно перестали молотить ближних и валялись со смеху. Только милиционерам было не до веселья. Для спасения достоинства стражей порядка оставалось только одно средство, не раз испытанное в борьбе за чистоту и нравственность молодежи: подкрепление.

В тот раз резвящуюся толпу и Шурину команду разгоняли особенно рьяно. Они и в самом деле немного перегнули палку, слишком раздразнили гусей в погонах. И милиция постаралась на славу. Музыканты были арестованы всем составом. Прокатились на "луноходе". Долго сидели в районном отделении. Шура пришел домой почти под утро. Приложив к шишке от милицейской дубинки ледяную грелку, он прилег и еще успел подумать - "Ну вот. Я теперь человек с пробитым сознанием. Жертва рок-н-ролла". Боль понемногу отпускала, разрешая организму отдохнуть от перегрузки. Шура задремал...

А дальше все пошло, как в продолжение жизни...

...Вроде бы проснувшись утром, Шура потрогал шишку. Прошипел вульгарные слова в адрес доблестной милиции. Можно было еще поваляться. Идти никуда не собирался. Тем более была уважительная причина. Но и лежать не хотелось. Наскоро перекусив, Шура без определенных целей выскочил на улицу. И сразу прошла голова, забылась шишки и вчерашние неприятности. Такой был день! Раз в сто лет такие дни случаются! День имени знаменитого Шишкина! Уютный солнечный свет, разомлевшие деревья, листья в водянисто-прозрачном воздухе. Люди! Где вы достали такие улыбки? По какому блату? Ах, вы их просто дарите?!

Шура пошел по тротуару. И походка-то стала какой-то особенной. Захотелось подпрыгнуть, дотронуться до той высокой ветки. И подпрыгнул. И никто не осудил, наоборот, мило так разулыбались люди.

На остановке стояла девушка. Девушка как девушка, в другой раз прошел бы и не заметил. А тут Шуру прямо-таки бросило к ней. Захотелось понравиться, завоевать сердце, вот так - сразу, с налета, с наскока. Удивить, поразить до невозможности.

- Здравствуйте! - пропел Шура, с галантным полупоклоном подлетев к незнакомке. - Как давно вы отдыхали в "Парфеноне"?

Девушка вежливо улыбнулась:

- Я давненько не бывала в Греции.

- Да вы что?! - округлил глаза Шура. - А я только вчера оттуда. И сегодня вечером снова собираюсь. Хотите, и вас прихвачу?

- Я не зонтик.

Что-то не ладилось. Нет, в такой день не может быть осечки.

- Крошка, - сменил тон Шура, - я серьезно. Я тебе не какой-то слесарь дядя Вася. Я музыкант. Ты часто общаешься с людьми искусства?

Девушка усмехнулась.

- Чаще, чем хотелось бы, - она словно и не заметила перемены в Шурином настроении.

- Значит, не с теми общаешься. Знаешь, есть всякие паразиты от искусства. Но до моих ребят им всем далеко. Мы - лучшие. Ты и не слышала, небось, настоящей музыки. Пойдем, дорогуша, я покажу тебе высший класс.

- Тоже мне, Фрэнк Винсент Заппа, - фыркнула девица.

Шура оторопел. Но не сдался.

- Хороший мужик, - согласился он. - Но и мы не хуже. Вот, к примеру, я...

И Шура полетел, как ком с горы. Мимо мелькали силуэты прохожих, коробки трамваев и автобусов. Но он ничего не замечал. Распалясь, он рисовал перед несговорчивой девицей портрет супер-музыканта Шуры Единственного и Неповторимого, которому подвластно все в этом мире. В его страстной речи присутствовали тучи поклонниц, готовых разодрать кумира на куски, заполучить хоть резинку от его трусов, тайные вечеринки в законспирированных злачных местах, фантастические автомобили, заполненные под крышу цветами, чуть ли не масонские сборища фанатов, утренние пробуждения рок-звезды Алекса в постели кинозвездной красотки, ледяные пронзительно-абсолютные дорожки кокаина перед концертом, роскошные концертные залы, потрясающие сцены, на которых потный Шура выдает волшебную музыку, которой никто раньше не играл и не сыграет больше никогда. Такую музыку, что сгоняет в одно послушное стадо души концертной толпы и перекраивает мировоззрение ко всем чертям.

Фонтан красноречия сверкал долго. Шура, как сквозь вату, слышал звонкий смех девицы. И распалялся еще больше.

- ... не представляешь, сколько девок мечтают залезть к нам в штаны. А ты выкобениваешься... - вышел он на новый виток, зачем-то совсем не в своем стиле, еще не осознавая, что уже через пять минут ему станет мучительно стыдно за свои слова. Девица, что-ли была какая-то необычная. Провокация ходячая.

- Ну, ладно, ладно, - перебила его девица. И совершенно некстати. Шура только-только собрался загнуть такой эпизод, от которого бы у любой девицы крыша съехала. А она перебила весь запал. - Хватит. Если ты так этого хочешь... Ты и вправду этого хочешь?

- Чего? - не вполне еще пришел в себя Шура.

- Того, что ты мне сейчас рассказал, - насмешливо пояснила девица.

Шура в недоумении уставился на нее.

- А ты представляешь, как создается настоящая Музыка? Ты представляешь, какой ценой за нее надо платить?

- А тебе сколько надо заплатить, чтобы ты, если так не хочешь, приняла приглашение музыканта? Пятьдесят рублей тебя устроит? - именно такая сумма лежала у Шуры в заднем кармане джинсов.

- Ты хочешь купить меня за пятьдесят рублей? - развеселилась девица. - Ох, какой ты простой! Так вот взять и купить? Без потерь? Без тысячи литров пота? Без пяти лет психушки и двух попыток самоубийства? Без тайных мужских слез отчаяния и седьмой волны женского презрения?

Ох, прислушаться бы Шуре тогда к ее странным словам, задуматься. Да нет Шура был глух и слеп. Шура как бык упрямо гнул свое и не желал покидать сумеречную зону умственного затмения.

- Сто! - Шура прикинул, где занять.

Девица захохотала.

- Так чего ты хочешь: меня или загаданного тобой?

Шура неопределенно мотнул головой, не вполне понимая смысла сказанного.

- Или всего сразу?

Шура и не уловил, как из груди вырвалось хриплое "ДА".

- Ну, раз так... - внимательно глянула ему в глаза девица. - Попробуй. А то наплел тут сорок восемь бочек арестантов. Намеки грязные позволяет. Ну и каша у тебя в голове, - поморщилась она. - Может, определишься...

У Шуры закружилась голова.

- А кто ты?!... - запоздало спросил он, непонятным чувством понимая, что надо было задать этот вопрос сразу.

- Твоя Муза, - исчезая брызгами света и черной кляксой забвения одновременно, успела лишь проговорить девица.

И пропала. Шура очумело помотал головой, оглянулся вправо, влево, посмотрел назад...

И снова уставился на дорогу. Который раз он едет по этой дороге? И все равно так и подмывает поглазеть по сторонам. Америка, вожделенная Америка. Небоскребы, лимузины, безразличные толпы безликих людей. Когда-то казалась такой далекой и недоступной, а вот сейчас - как лимон на блюдце перед ним. Хочешь, целиком ешь, хочешь - на кусочки порежут...

Алекс подъехал к своему дому. Подъехал с черного хода, потому как перед парадным орда фанатов восторженно раздирала в клочья его двойника. Пробравшись в дом, Алекс уронил худое тело на подушки, лежащие возле камина прямо на полу. Что за день сегодня! Суматоха, столпотворение! Люди как с ума посходили. Правда, новый альбом воспринят на ура. Но как он дался! Какой ценой! Концерт после долго перерыва. Долго же он не мог решиться выйти к публике. Все казалось, что по сравнению с ранними нынешние вещи никуда не годятся. Думалось, что лучше того альбома уже ничего создать невозможно. Но ведь получилось же!

- Да, - кисло отозвался Алекс на собственные мысли. - Правда, дозу пришлось увеличить, как доктор прописал.

Музыкант вытащил из кармана крошечный сверток, развернул и сделал две тоненькие дорожки. Втянул ноздрями поочередно и тыкнул пальцем в кнопку автоответчика.

Хорошо, он откинулся на подушки. Девки, снова девки. Девки без конца. И вечные попрошайки-прихлебатели. Друзья. Алекс криво усмехнулся. Друзья и подруги. Господа селитеры и мисс аскаридочки. Как меняется смысл! Да и черт с ними. Продюсеры, адвокаты, жены бывшие, настоящие, будущие, врачи, приятели - все тянут с него сколько могут. Кто что. Оставили бы в покое, дали бы подумать, сосредоточиться.

- Ну сколько можно сосредотачиваться, Алекс, - словно наяву услышал он голос продюсера. - Тебя и так долго не было. Работай, работай, в тебя столько вложено.

И он работал, пахал, если быть точным. Он старался быть честным в музыке. Он порвал сотни струн, чтобы хоть на йоту приблизиться к тому, что было влегкую сделано в первом альбоме. Вот тогда была Музыка. Он только приехал в этот огромный город. И этот город родил в нем первые сочинения. Черт возьми! Как он играл на первом концерте! Как волшебно послушна и неистова была гитара, подчиняясь его настроению, полету души, парению тела. Как врывались в головы тексты, как взрывали они все представления о том, какими должны быть песни. Песни приходили к нему ночью, сами, без всяких усилий с его стороны. Но как сложна была огранка! Но в этих муках рождались шедевры. Что теперь от них осталось?

Прошел год, от мальчика, очаровавшего страну, стали ждать и требовать нового. Все казалось - вот, сейчас оно придет. Это чудное состояние невесомости, откровения. Но вдохновение застыло в нем, словно зависло на одной ноте.

- Надо отдохнуть, - значительно сказал тогда продюсер. - И поддержать имидж.

Отдохнул Алекс на всю катушку. До сих пор вспоминать мерзко. Он словно отдавал дань собственной дури. Денег было слишком много. Похмелье затянулось еще на год. Тогда продюсер взял его за шкирку и вытащил из дерьма. Но отмыть добела и вернуть музыканту первоначальный запах не получилось. В перерывах между загулами Алекс пытался творить. Для промывания мозгов знающие люди посоветовали кокаин. Первое впечатление: помогло. Средство найдено! Алекс вновь заблистал на сцене с новым альбомом. Но прослушав на свежую голову свои творения, он помрачнел. И надолго закрылся от всех в доме на втором этаже в самой дальней комнате. Второй концерт был жалкой тенью первого только в совершенно сумасшедшей обработке. Тени тех же тем, просто в другом настроении. Шикарные аранжировки, великолепная техника исполнения, непревзойденный саунд. В каждой композиции темы разливались широко как океан. Но были мелкими как лужи. Пройдет короткое время, и все поймут, что их одурачили. Но он же их не дурачил! Он обманул только себя!

Алекс в ярости строчил песню за песней. Под кайфом казалось, что вот оно! Новое, совершенно неизведанное, искреннее, разноцветно искрящееся! Но вся мишура слетала, на суд публики выносилась изрядно постаревшая, потрепанная, побитая молью копия первого альбома. "Та же Дуняшка, только в другой одежке". Одежки, правда, были очень стильные. Получался заколдованный круг. Настоящее должно рождаться в муках. Но разве не страдал он? Не мучился? Хорошим куском жизни заплатил он за свои сочинения. Но они того не стоили.

Бывало, снилась ему по ночам Музыка. На стене выступали строки песен. Но как ни старался запечатлеть их в памяти, даже листок с ручкой специально держал под кроватью, ничего не запоминалось. С пробуждением видения исчезали под звонкий женский хохот.

- Купить меня хотел? За полста деревянных?- слышалось ему. Но лица своей рассерженной Музы Алекс не увидел ни разу. Не желала она ему показаться. Алекс подозревал, что чем-то когда-то ее успел обидеть, но вспомнить этого момента не мог. И не мог ничего исправить.

- Я схожу с ума, - бормотал Алекс, - зажав голову ладонями.

Вскочив посреди ночи, он торопливо заправлялся кокаином и мучил гитару.

Нынешний альбом казался ему настоящим. Он успевал захватить и удержать часть видений, быстро записывал и вроде бы получилось. Но почему же он боится прослушать его сейчас? Хотя, сейчас не получится трезво оценить: кокаин делал свое дело. Разве только завтра? Да почему же завтра? И чего он так боится? Песни приняты на ура. Народ доволен, продюсер не скривился, как в прошлый раз. Алекс поставил компакт-диск. Все нормально, успокаивал он себя, но руки все-таки тряслись мелкой дрожью.

В потолок ударила первая звуковая волна. Алекс замер, приподнявшись на подушках. В зеркале отразилась его жалобная физиономия, словно умолявшая: "Ну, пожалуйста, ну пусть все будет как надо".

Жалостное выражение скоро сменилось недоумением. Недоумение - злобной гримасой. На второй песне Алекс вцепился себе в волосы, и дикое отчаянное "А-а-а-а-а!..." заставило телохранителей с бешеной скоростью примчаться к хозяину.

Музыкант катался по полу среди разбросанных разорванных зубами подушек, сметая на своем пути вазы, массивные канделябры, мелкие безделушки и дорогую аппаратуру.

- Вон! Все вон! - заревел он. - Пошли вон!

Телохранители на цыпочках удалились. За дверью они позволили себе переглянуться и пожать плечами - "Чудо в перьях!". Но их это не касалось. Зато могло заинтересовать хозяина номер два.

- М-м? вопросительно глянул один на другого.

- Угу, - отозвался второй. Достал телефон и позвонил продюсеру.

- Але, босс, тут такое дело, - телохранитель Алекса в двух словах изложил суть проблемы.

- Ждите меня, с места не сходите! - завопил продюсер. - Головой за него отвечаете!

Телохранители никуда и не думали уходить. На одной работе получать две зарплаты - где еще такое найдешь?

Алекс умолк. И замер в позе эмбриона. Он долго лежал, словно боясь разбудить кого-то или чего-то. Потом поднял голову. И заплакал.

- Ну, где ты? - хрипло обратился он к стенам. - Ты этого хотела?

Он внимательно оглядел комнату. Всклокоченный, в разодранной рубашке, с окровавленными щеками, в слезах, он походил на безумца.

- Ты так меня наказываешь? Хочешь насладиться в полной мере или тебе достаточно извинений? Прошу простить! - дурашливо выкрикнул Алекс. - Был не прав! Готов загладить свою вину! Ну где же ты?!

Он вскочил. Забегал, отдергивая шторы, падал на колени перед диванами, заглядывал под них. Не обнаружив никого на первом этаже, Алекс вскарабкался по лестнице на второй. Пошатнулся, сшиб рукой собственную скульптуру во весь рост. Он не вздрогнул от грохота падения осколков. Только тупо смотрел, как усеивают пол белые куски гипса.

Музыкант устало сел на верхнюю ступеньку. И вдруг на пару мгновений он вспомнил Горск, Шишкинский свет картины солнечного дня, автобусную остановку, невыразительную, но чем-то очень магнитную девушку, свой идиотский кураж и ее странные речи.

- Ну ты послушай только, - удивленно и спокойно заговорил он. - У меня есть все, чего только может пожелать человек. Слава: меня узнают и приветствуют везде и всюду. Деньги: я могу купить все, что можно купить. Уважение: люди считают за великое счастье не то что поговорить, прикоснуться ко мне. И женщин я могу выбирать любых. Любые блюда мира к услугам моего желудка, только укажи, какое хочется в этот момент. Всё - к моим ногам. Но зачем? Ты поманила, показала, дала в руки только на миг - счастье творить. Ужалила, как змея. И забрала. Я знаю, ты можешь вернуться. Но и знаю то, что снова лишь на миг. Ты покажешься и спрячешься. А я после небывалой удачи снова погружусь в беспросветную гнусь. Но зачем жить, чтобы, загоревшись раз, десятилетиями ждать тщетно нового всплеска настоящего, согреваясь отблесками в памяти огня души? Это же мука! Признаю: нахвастал тогда. Нет во мне искры. И завлечь тебя нечем. Ну и объяснила бы сразу. Но разве можно так казнить? За глупость. За самонадеянность. Я ненавижу музыку. Ненавижу свою жизнь. Поверни обратно.

Вздрогнув он от резкого стука, Алекс живо оглянулся на звук. Дверь отворилась и пропустила кого-то. Музыкант замер в ожидании. Но увидел вовсе не того, кого ожидал.

- А, это ты, кровопийца. Уже доложили, лизоблюды. Ну чего ты приперся, козел? Все тебе мало, все тебе... Как вы мне все надоели...

Продюсер не стал утруждаться подъемом к Алексу. Он подтащил на середину холла кресло и уселся и прокашлялся.

- Если уж ты завел об этом разговор, давай начистоту, - предложил он после недолгого молчания. - Ты меня хорошо слышишь? Эй, наверху! Слышишь, говорю? А то спускайся, здесь удобней будет!

- Мне тебя и отсюда хорошо видно. Я долго был с тобой слишком близко. Дай отдохнуть. И говорить с тобой я не буду. Не о чем.

- Зато я буду! - вдруг рявкнул продюсер. - И мне есть о чем! И меня бы сейчас все поддержали! И команду твоя, и друзья твои!

Алекс захохотал.

- Друзья! - слово вылетело плевком, смешавшись со смехом. - Какие друзья, Мэнди? Где ты видел моих друзей?! А команда? Что ты называешь командой?! Этот сброд, только и умеющий кое-как лабать и считать бабки? Пошли вы все...

Продюсер кивнул.

- Вот-вот, и об этом тоже. Ребята обижаются, Алекс. Ты их за людей не считаешь, не то что музыкантами. А ведь они профи. Чего ты хочешь, Ал? За какой птицей гоняешься? Уж не Лиру ли хочешь поймать за хвост?

Алекс вскинул голову, хотел что-то сказать, но только махнул рукой.

- Тебе не понять, как не понять этим вонючим лабухам...

Продюсер вытер потный лоб большим клетчатым платком.

- Ты считаешь себя гением. Но давай смотреть правде в глаза. Не спорю, первый твой концерт на самом деле был гениальным. Но он же и единственным. И тем не менее, ты заявил о себе, завоевал свою нишу. Этого достаточно. И надо продолжать в том же духе. Чтобы и самому жить, и ребят кормить...

- Ага, и тебя тоже...

- И меня, - не стал возражать Мэнди. - Ты вспомни. Никто не хотел тобой заниматься, когда ты приехал, чуть не автостопом из дремучего медвежьего Союза. С одной позорной гитаркой за плечами. Вспомни, сколько посуды поперемыл в дешевых забегаловках, сколько бокалов водки демонстрационной выпил, зарабатывая жалкий доллар этим смертельным аттракционом на нищее существование, сколько порогов оббил, сколько поклонов отвесил, пока я тебя за шиворот не вытащил, не отмыл, не притащил в студию. А ты теперь и на меня наплевать хочешь. Нет, Алекс, ты не один. За тобой - команда, крепкая, проверенная, сработанная. По всем хит-парадом ты уверенно болтаешься в первой тридцатке. А это для многих недостижимый Олимп. Остановись, Алекс, свою главную музыку ты сыграл. И успокойся этим. Живи как все, не старайся найти клад там, где его нет. И все будет хорошо...

Что конкретно будет хорошо Мэнди не успел договорить. Алекс взревел, вскочил, схватил чудом уцелевшую вазу и швырнул в продюсера. Промахнулся, заметался в поисках другого метательного оружия.

- Нет, говоришь? Как все, говоришь?

Кроме этих двух фраз изо рта Алекса вылетали лишь слюни и злобное шипение, постепенно перешедшее в волчий вой. Продюсер торопливо нашарил в кармане телефон и набрал номер.

Когда бригада "скорой помощи" подъехала к дому, вой уже сменился диким хохотом. Алекс закатывался смехом, рыдал, размазывая слезы истерики. В общем, картина предстала совершенно неприглядная.

Выносили музыканта привязанным к носилкам надежными ремнями опять же черным ходом, так как у парадного уже собирались ненасытные пираньи с телекамерами и фотоаппаратами. Если бы санитары были более внимательны и не так торопились, они бы непременно заметили, как присмирел вдруг пациент. Еще когда привязывали к носилкам, он извивался ужом, вопил, не переставая, ругался по-черному. Даже укол не смогли сделать, пока не связали. И вдруг, уже скрученный опытными руками, Алекс затих. Насторожился. Прислушался. И до самой клиники, пока ему повторно не пустили по вене успокаивающий препарат, Алекс гадал: послышалось ли ему в буйном припадке, пока его приспосабливали к носилкам, а может, под воздействием лекарства, или на самом деле у самого уха прошелестело:

- Иди с миром, ладно уж...

После укола сознание затуманилось, голос съежился и умолк. А потом и вовсе забылся, словно его и не было...

Более-менее соображать Алекс начал примерно через месяц. Музыкант не впал в буйство, когда ему сообщили, где он находится, только кивнул головой, словно такой жизненный поворот вполне соответствовал его планам. Равнодушно он слушал проникновенный голос врача о злоупотреблении спиртным, наркотиками, о чрезмерных эмоциональных перегрузках на концертах. Безразлично внимал добрым и полезным советам.

- Рекомендую вам длительный отдых вдали от людей, желательно от цивилизации вообще. Сохранился же где-нибудь еще такой клочок земли? - позволил улыбнуться себе светило психиатрии. - Вот туда и поезжайте. А как почувствуете, что в норму пришли, так и ко мне на прием пожалуйте. Но до тех пор, умоляю вас, никаких волнений, никакой музыки...

Доктор в волнении покосился на пациента. Но тот не проявил никаких признаков беспокойства. Даже улыбнулся вроде.

- Что вы, док, какая музыка? Блажь это все... Суета... Никакого клада нет, значит, и искать его не надо.

Доктор был удовлетворен. На свой страх и риск он лечил дорогого во всех смыслах пациента по новой собственной методе. Значит, такое сочетание препаратов как нельзя более благоприятно повлияло... И привыкания не вызвало, судя по последним дням без укольчиков. Можно писать труд, солидный манускрипт, добротный, монументальный. Новый виток карьеры. Как вовремя надорвался этот мешочек с деньгами. Побольше бы таких... Хотя трудный был случай, весьма трудный. Тут и наркотики, и истерия, и нервный срыв, и депрессия. На десятерых хватит. А, музыканты они и в Африке музыканты. Все чокнутые. Скажи мне, какую музыку ты слушаешь - и я буду знать, пора ли тебе к психиатру.

Доктор ушел. "Довольный гад, ласковый, - без всякой злобы подумал Алекс. - Неплохо он на мне заработал. Но и я не прогадал, похоже. Какое успокоение... Сколько лет такого не бывало? Десять? Сто?".

Алекс не мог понять, что же раньше его так задевало за живое? К чему он так рвался, что на последнем забеге сошел с дистанции? Неужели музыка так влезла в душу? Алекс усмехнулся. Чушь, все проходит, пройдет и это.

Словно в дымке мелькнуло смутно знакомое лицо. Но оно нисколько не взволновало Алекса. Глюки, привычно подумал он. И это пройдет. Все пройдет. Он равнодушно отвернулся лицом к стене и тут же заснул.

В день выписки его должны были встречать, чтобы сразу отвезти на новой место жительства. По каталогам нескольких агентств Алекс выбрал себе уютный уголок, затерянный в голенище старой доброй Италии. Он уедет туда в компании, к которой еще должен привыкнуть: повар, врач, медсестра, шофер, экономка... Да Бог с ними, стоит ли голову забивать.

До ворот знаменитого пациента проводили.

- Все рекомендации и инструкции у вашего врача, - в сотый раз напомнил доктор. - Значит, через полгодика жду вас у себя.

Алекс рассеянно кивнул. Светло-зеленая громада ворот отъехала в сторону, открывая чудный вид.

"Свободен!" - радостно прозвенело у Алекса в голове. С тихим стуком сзади закрылись ворота. Алекс привычно вздрогнул и слегка скосил глаза...

- Ну ёлы-палы, - изумленно выдохнул Шура перегаром вчерашнего портвейна. - Как это меня сюда занесло? Уснул в автобусе, что ли?

Шура и вправду не смог бы ответить, если бы кому-нибудь пришло в голову спросить его, как он попал на эту на остановку - у единственной психбольницы маленького города, затерявшегося в глубинке Азиопии. Светлый летний день с картины Шишкина звенел привычным шумом. Шура встряхнулся.

- На работу же опаздываю, - хлопнул он себя по лбу и вскочил в автобус.

По дороге на завод Шура ни с того ни с сего вспомнил молодость. Глядя в окно, он снисходительно улыбался, мысленно снова пробегая по былому.

Нормально все сложилось, могло быть и хуже. Вон, Боню-то вчера похоронили, допрыгался друг детства. А он жив. И вполне благополучен.

Наверное, к лучшему, что решением институтского комитета комсомола студенческий ансамбль вовремя разогнали "за преклонение перед западным загниванием". Большинство музыкантов Шуриной команды исключили из института. А то бы пришлось тянуться на инженеришную зарплату. Шура поболтался по ДК и кабакам еще годик, а потом, уступая ворчаниям матери устроился на завод. И правильно сделал. Зарплата позволяла жить сносно, даже иногда ездил по профсоюзным путевкам отдыхать "на юга". Да и подкалымить опять же всегда можно - все лишний рубль в дом. Умелые руки в цене во все времена. Женился. Остепенился. Оброс жирком, мебелью, дачей. Дел хватало. Но по вечерам (святое дело!) спускался во двор поддержать партию, другую в домино. Потягивая из бутылки теплое пиво, стуча белыми костяшками о стол, Шура лениво покрикивал на сына, таскающего по двору за хвост очередную кошку, и блаженно думал о ближайшем выходном. Рыбалка - это да... И уже заранее мерещились ему слабые волны, легонько качающие лодчонку, чудился запах рыбы, предсмертный безмолвный вопль "Не хочу-у-у!" ритуально заплеванного на счастье червяка на крючке, и стакан водки, которая на свежем воздухе под ушицу так "легко пошла" у ночного костра, и виделось серебро чешуи на плащ-палатке... Нет, зевнул Шура, увидев заводской забор со множеством полезных дыр. Все путем, все в норме.

С теми же мыслями и распорядком жизни Александр Михайлович достойно дотянул до заслуженной пенсии. Скорая смерть его не сильно тревожила. На сберкнижке лежала сумма, достаточная на достойные похороны. Все как у людей...

...Проснулся Шура с ощущением, что жизнь прожита. Бесповоротно. И прожита не так, как хотелось, как мечталось. Весь мокрый от непередаваемого страха сел на кровати, осмотрелся и вздохнул с громадным облегчением. Ощущение было, словно вылез из неминуемой трясины, когда уже и не чаял в живых остаться. От шишки не осталось и следа. Но долго еще Шура вздрагивал, щипал себя за руки, за уши. Иногда словно засыпал на ходу. Потом резко спохватывался, оглядывался и сбрасывал с себя невидимый груз. Ребята из ансамбля тогда же и начали выговаривать ему, что стал больно уж требователен ко всем и ко всему. Но он не обижался: они-то не видели того страшного сна, не могли знать того, что уже стало ясно Шуре, как день.

Скоро команда распалась. И Шура после долгих скитаний по Союзу осел в Москве. С теми же сомнениями, исканиями, проблесками стоящего и разочарованиями.

Шура улыбнулся. Из всей команды он один еще пытается чего-то найти в музыке. Остальные уже давно отошли от юношеского увлечения. Хотя нет, один остался. И весьма преуспел. Но он еще тогда подавал надежды...

Шура и сейчас, спустя годы, помнил лицо Музы. Безобидной с виду тихой девчонки, но приглядишься - явно с характером особа и со странностями. Увидишь в толпе и не оглянешься. А специально присмотреться - мысли не возникнет, пока лоб в лоб не столкнешься. Разве только настроение будет какое-нибудь особенное, как тогда, во сне. А во сне ли? Теперь уже он сомневался: сон есть не сон? Или как?.. Разве можно во сне прожить годы? И двумя разными жизнями? Сомневался он уже много лет и все не мог прийти к решению - уж больно реально пролетели две жизни. Как черное и белое, далекие друг от друга, как два полюса. Он прятался от таких мыслей, то более удачно, то менее. Но когда он увидел лицо Ирины, гнездо сомнений разворошилось. И сейчас он смотрел на ночную гостью и видел тот шишкинский летний день солнечного света. И сравнивал.

Черточка к черточке. Черточка к черточке. Глаза и волосы. И родинка на том же месте. Ма-а-ленькая.

Так и тянуло разбудить ее и, решительно взяв за плечи, спросить:

- Это ты? Это была ты?

Наверное, он так и сделал бы, если бы не боялся, что она ответит "да". А что дальше? Что он ей скажет? Спросит, зачем она снова появилась на его пути? И что услышит в ответ?

Телефонный звонок стал спасением, пусть временным. Но он перебил мучительные колебания.

- Шура, здорово, - весело приветствовал бодрый голос.

Этой девчонке Шура немного завидовал. Если у него будет, когда-нибудь своя команда или деньги на запись собственного проекта, он обязательно пригласит ее к себе. Уж больно интересный у нее был голос. Что-то от Кэйт Буш, но более джазовая манера. Молодая, она уже была довольно-таки популярна. Правда, в последнее время попивать стала, но это дело поправимое. Если за нее серьезно взяться.

- Шурочка, займи немножко тугриков, - Оксана явно была навеселе.

- Ксюша, ты не перестараешься?

- Ой, что ты! У нас тут такая классная компания! Только вот лекарство кончилось. Ну, так как?

- Ксюша, я бы с дорогой душой, да, сама знаешь, гол, как сокол. Вот сегодня сыт за чужой счет.

- Ну, извини. Тогда хоть подскажи телефон Вадика.

Шура продиктовал номер их общего знакомого, попрощался, и ему почему-то подумалось: "Погубит себя дуреха, ох, погубит. Не спеть ей в моем альбоме. А жаль...". Или это тоже Ксюшин сон, а основная, реальная ее жизнь впереди?.. Но Шура-то не спит! Все! Стоп! Так на самом деле двинешься.

6.

Я снова лежала на крыше, любуясь движением облаков. Полная безмятежность повергла в небывалое блаженство. Внезапно выглянуло солнце, заставляя зажмуриться. И вдруг раздался резкий стук: кто-то долбился в люк чердака. Нашли, оборвалось сердце. И продолжала расслабленно лежать, понимая, что никуда не уйти. Шорох, раздавшийся рядом, заставил обернуться. На самом краю крыши стоял Федя и манил к себе. С восторгом кинулась я к спасителю. Федя обхватил меня одной рукой, и мы воспарили над крышей. Мои преследователи все стучали и стучали, пытаясь выломать крышку люка, все громче и громче....

Стук прекратился, и послышались голоса. Среди них один казался знакомым-знакомым. Это Шура, подумала, все сразу вспомнила и проснулась. Я лежала на раскладушке, совершенно голая, прикрытая простыней. Как Шура меня переносил, я не слышала совершенно. Видно, действительно крылья за спиной для Шуры не за горами. Рядом на стуле лежала чистая рубашка. Я потянулась и села. Накинула рубашку и пошла в ванную. Вернее, не прошла, а проскользнула тенью, потому что Шура в прихожей с кем-то разговаривал. Впрочем, там было довольно темно, а я старательно отворачивала лицо от посетителя, так что, надеюсь, меня разглядеть не успели. На несколько секунд разговор прервался, потом у Шуры что-то спросили, а он коротко и твердо пресек любопытство.

- Не суй нос.

Пока я плескалась, Шура проводил гостей, которые, по всей вероятности, принесли добрые вести. Потому что Шура повеселел и куда-то засобирался.

- Я сбегаю по делу в одно место, - увидев меня, сказал он. - Буду к вечеру ближе. Тебе что-нибудь купить?

- Куда ты идешь? - подозрительно спросила я.

- Похоже, у меня будет работа, - охотно сообщил он. - Так что, я не буду чувствовать себя самцом. Съезжу до одного кабака в пригороде, обсужу условия и вернусь.

Еще в ванной я долго смотрелась в зеркало, думая, что мне надо хоть немного измениться, и попросила Шуру купить хороший парик и грим. Он несколько озадачился.

- Все так серьезно?

Второй раз за очень недолгое время мне задали этот вопрос. И во второй раз я ответила утвердительно. Больше Шура вопросов не задавал. Дотошно уточнив детали по поводу цвета и прически парика, качества грима, Шура ушел. Хотя мне казалось, что он что-то еще хотел спросить. И смотрел он как-то странно.

Оставшись одна, я огляделась, засучила рукава и принялась за дело. Уборку лучше делать на голодный желудок. Сытое брюхо к уборке глухо. Я вообще-то никогда не была сторонницей культа домоводства: грязь не по колено, и ладно. Но сейчас я затеяла генеральную уборку не для себя - мне хотелось сделать Шуре приятное. И я отнеслась со всей ответственностью к этому важному мероприятию. Трудилась в поте лица, предварительно запустив дряхлую, но еще рабочую стиральную машинку. Вымыв окна, я до блеска оттерла полы, изничтожила пыль везде, куда смогла добраться, вернула молодость унитазу и ванне. Когда немногочисленная посуда на кухне засияла слепящей чистотой, а плита и раковина стали напоминать о хирургическом отделении своей стерильностью. Развесив на балконе белье, я плюхнулась на Шурину кровать, в полном удовлетворении озирая плоды своего труда. Но на этом я не успокоилась. Чтобы не мешать взращению Шуриных крыльев, я, пыхтя и сопя от натуги, переставила мебель, отыскала в шкафу большую штору и отгородила свою раскладушку. Оставалось только приготовить обед. И потерпела поражение: себе-то я нашла, что поесть. Но вот в Шуриных вегетарианских изысках мне разобраться не удалось. Я не понимала, что куда добавлять и как сочетать продукты, на мой взгляд, совершенно не съедобные на вид. Убедившись в собственном невежестве относительно вегетарианской пищи, я решила отдохнуть.

Набросив, на всякий случай, на дверь цепочку, я включила телевизор. С экрана на меня мудро и добро взглянула тетя Ася, вечно таскающая с собой бутыль с не "обычным" отбеливателем. Потом мне напомнили об опасности бактерий пота и грязи, посоветовали Меринде с кем-то оттянуться, а так же показали места для поцелуев и памперсы, от которых попки становятся здоровее. Я задумалась, а не купить ли мне памперс, чтобы мои ягодицы немного увеличились в размере, а то сидеть жестко. Но из телевизора мне бодрым голосом подсказали, что лучше жевать, чем говорить, а тем более думать, и я, устыдившись, отказалась от мыслительного процесса хотя бы на время. Наконец, реклама кончилась и появилась заставка новостей. По большому счету, ничего в мире не изменилось. Федеральные войска также уныло и нехотя, словно только из уважения, по просьбе широкой общественности бомбили Чечню. Государственная Дума надувалась и делала вид, что от нее что-то зависит. Где-то, казалось, на другой планете, запускали космические корабли и спутники, побеждали коварные вирусы, компьютерные и человеческие. А я сидела на Шуриной кровати и уплетала бутерброды с бужениной.

Новости сменились криминалом, и я впилась в экран телевизора. Как и вчера, в заключительной рубрике "Розыск" прозвучала моя фамилия, и на экране возникла я собственной персоной. Это была моя любимая фотография. Значит, в моей квартире уже побывали. Мысль, что Шура, может быть, тоже где-то мельком глянул в телевизор именно в эту минуту, привела меня в ужас. Вдруг он уже набирает "02" и сообщает, что упомянутая дамочка поселилась в его квартире? Что делать? Немедленно уходить? Но куда? Первый постовой меня задержит. Наверняка копии моих фотографий висят на каждом углу, в каждом трамвае и троллейбусе - просьбы моего бывшего хозяина выполняются с особым рвением. Будь что будет, решила я и не двинулась с места. Но настроение моталось где-то у самых пяток, прихватив для компании сердце. Я прислушивалась к шагам на лестнице, вздрагивая от каждого звука. Не знаю, сколько прошло времени. Но вот в замке заворочался ключ. Я притаилась за стеной. Дверь распахнулась, стукнувшись о тумбочку, я и осторожно выглянула из укрытия. Шура. Вроде бы один. И выползла навстречу.

Но Шура был как обычно спокоен. Неизменно сонное выражение лица немного успокоило меня.

- Привет, - лениво бросил он. - Не скучала?

Уж чего-чего, а до скуки не дошло. Шура разулся и пошел в ванную. Перекрывая шум воды, он сказал, что все нормально, но ночи коротать мне теперь придется одной. Он говорил что-то еще, но я думала только о том, что придется рассказать ему правду, как ни крути. Иначе я просто подставлю хорошего парня.

- Так что ночью кровать будет в твоем полном распоряжении, - появился из ванной Шура, на ходу вытирая руки.

Скользнув взглядом по моему лицу, он взял с тумбочки пакет:

- Это то, что ты просила. Посмотри.

Шуру можно было бы обвинить в чем угодно, но не в отсутствии вкуса. Парик был замечательным и мне совсем в пору. Я и не знала, что мне так идет быть блондинкой. Шура показал большой (не средний!!!) палец в знак одобрения. А гриму бы позавидовала любая актриса. Но и это не улучшило моего настроения. Я вяло улыбнулась и сказала "спасибо". В пустоту.

А из комнаты уже доносились Шурины восторги. Я совсем забыла о совершенной перестановке. И прислонилась к косяку (не путать с "косяком"!), наблюдая его реакцию. Все мои мысли заняли вновь вышедшие на передний план проблемы.

- Здорово, - говорил Шура, - я сам давно хотел поменять мебеля местами, да руки никак не доходили. Как ты все успела?

Я решилась.

- Шура, пойдем на кухню. Правда, мне не удалось разобраться в твоих вегетарианских хитростях, но с удовольствием посмотрю, как ты это делаешь. И нам надо поговорить.

Наверное, голос у меня был еще тот. Шурины глаза перестали быть сонными. Он пытливо глянул мне в самую душу, проверчивая глубокие дыры в моей душе. Ухнуло сердце, но объясниться-то все равно надо. Я жестом пригласила Шуру за собой.

Начинать было сложно. Дождавшись, пока Шура приготовит свою сою в различных модификациях, я приступила к тяжкому разговору.

Я слишком долго молчала. Несколько лет. Поэтому говорила и говорила, как мечтала тогда на крыше, только тему, если бы можно было выбирать, я выбрала бы совсем другую. Начала за здравие, как говорится, кончила за упокой. Со школьной скамьи до снайперской винтовки. Только Федю пропустила, здраво рассудив, что, если сюда и вампира примешать, получится совершенно неудобоваримая ботвинья.

Что удивительно, Шура ни разу не подавился, выслушивая мои откровения. Хотя, по моим расчетам, рассказ с явным шизофреническим уклоном должен был произвести такое же впечатления, как Федин на меня. Однако Шура оставался невозмутимым, как удав. Собирая кусочком хлеба соевый соус, он не проронил ни слова. Я все ждала хоть какой-то реакции. Возмущения, злости, удивления, наконец. Замолчав, я в ожидании уставилась на Шуру.

- Ты ела? - вылизывая тарелку, поинтересовался он.

- Что?! - неужели это единственный вопрос, возникший после всего, что он услышал!

Шура взял пакет сока, налил в чашку и снова спросил:

- Ты, - направил он в мою грудь указательный палец, - ела?

- Да, - вякнула я.

- Вот и молодец. Пойдем, жуткая моя, покажу кое-что.

Покорно я вылезла из-за стола и двинулась за ним. Озадаченная, ошарашенная Шуриным поведением, я совершенно запуталась. Меня осудил даже вампир. Не то, чтобы явно, но дал понять, что он думает о моем способе зарабатывать на хлеб с маслом. А этот человек даже бровью не повел. Может, он идиот?

А Шура уже взял гитару, сел в любимый угол, положив рядом листок и ручку.

- Представляешь, - начал он, - еду в электричке, заходит бабулька. Седенькая такая, сухонькая. И начинает просить милостыню. Впрочем, просить - не то слово. Она, обращаясь к пассажирам, не говорила - словно, пела белым стихом - пожелания. Такие простые и в то же время близкие всем и каждому, чуть ли не слеза наворачивалась. Знаешь, не было ни одного человека в тех нескольких вагонах, что я прошел за ней, который не дал ей денег. Вот, я набросал несколько пожеланий из ее репертуара. Хочу песню сделать.

Тут я не выдержала, и наружу полезли многодневные переживания, выливаясь в натуральную истерику:

- Шура! Какая песня?! Ты слышал, что я говорила? Ты что - бегемот толстокожий? Или крутой такой, что тебе плевать на все и всех? Ты понимаешь, что будет, если меня здесь найдут? Или ты дурак полный?!

Я сорвалась на визг и городила всякую чушь, верещала и топала ногами. Шура куда-то уплыл на несколько минут, потом, внезапно материализовавшись из тумана ярости, схватил меня за руку и потащил в ванную. Я вырывалась, но он держал крепко. Свободной рукой Шура открыл холодную воду, и на мою бедную голову обрушилась ледяная струя. Я фыркала, отплевывалась и выдиралась, но не могла освободиться от его железной хватки. Холодная вода мгновенно отрезвила. Подрыгавшись еще для приличия, я сдалась, подняв руки вверх, показывая, что смирилась. Шура выпустил мою руку и швырнул в меня полотенцем.

- Истерики будешь устраивать на своей крыше, для котов. Я думал, при твоем занятии нужны более крепкие нервы.

Потом ляпнул непонятно к чему вообще странное:

- Муза киллерная...

И ушел. Меня еще потряхивали короткие всхлипы, но слезы капали уже по инерции. Вода с волос стекала по шее и проливалась по рукам, груди, по спине, собираясь в капли, от которых на коже вспучивались крохотные пупырышки. Мокро. Холодно. Противно.

В глубине души понимала, что он поступил правильно. Обида сменилась чувством стыда. Наверное, я была похожа на истеричную дамочку. Или на бешеную собаку, сорвавшуюся с цепи. Как же безобразно это выглядело со стороны!

Печально сидела я на крышке унитаза, стыдясь вернуться в комнату, и казалась себе Аленушкой на камне у реки, безнадежно ждущей неразумного Иванушку. Хотя Иванушка-то, к тому же дурак, в данном случае, я и есть. От жалости к себе, любимой, я еще немного всплакнула, но уже больше для приличия. Надо было выбираться отсюда, но, я не представляла, как выйти из дурацкого положения с относительным достоинством. И тут из недр квартиры раздался Шурин голос:

- Ну, ты будешь слушать или нет?

Больше не пришлось повторять. В конце концов, если ему наплевать на мои предупреждения, его дело. Не выгнал - и ладно. А там видно будет.

День откровений закончился неожиданно хорошо. Словно и не было того неприятного разговора и безобразной сцены, устроенной мной. Шура сложил пожелания в замечательную песню и сам от своей вещи обалдел, что, думаю, с ним бывало очень редко. Мне тоже песня понравилась, что мы и отметили весело яблочным соком. Я натянула парик, привыкая к новой прическе, и больше не заводила речи о своих проблемах, решив, что делаю из мухи слона. Во-первых, никто меня с Шурой никак не свяжет, вычислить меня тут невозможно. Во-вторых, Шуре на самом деле было все равно, кто я и что я. Его интересовала только музыка. Не думаю, что ему было чуждо все человеческое, скорее наоборот - для него все люди - человеки, но музыка - на первом месте. Все остальное - шелуха. Мое присутствие же ему не мешало, наоборот, приносило некую пользу. Расставив, таким образом, все по своим местам, я совершенно успокоилась. Снова можно было жить. Я в безопасности, Шура - прелесть, деньги пока есть, чего еще желать? Засыпала я под замысловатый гитарный перебор с единственной и полётной мыслью - жизнь прекрасна.

7.

Окно на пятом этаже светилось до утра. Светлые занавески шаловливо вылетали на улицу, дразня ветер. С крыши хорошо была видна вся комната. Длинноволосый мужик в углу задумчиво перебирал струны, глядя на спящую девушку. Пока все шло без осложнений. Достаточно было направить ее к нему. Если бы люди знали, кто именно кому предназначен, кто для чего в этой жизни существует, какие пути ждут их. И если они не распознают друг в друге свою судьбу - что ж, это только их вина и беда. Но он же должен был узнать ее. Или совсем толстокожий стал? Неудивительно при нынешней сумасшедшей жизни.

Человек на крыше поднял голову к звездам и сладко потянулся: хлопотное это дело - стимулировать и подстегивать гениальность. Но придется попотеть еще немного, зато потом можно будет вздохнуть свободней и отдышаться перед новым рывком. Всего несколько дней... А вот дальше - там хоть пополам разорвись...

Он с большим бы удовольствием полетел бы к другому окну, что на другой стороне дома, где каждый вечер в одно и то же время загорается свет, и в комнате вырисовывается темный силуэт. Как глупо...

8.

И полетели дни легкими листочками. Пока Шура спал, я приводила в порядок наше жилище, готовила вегетарианские блюда, к некоторым, поначалу осторожно, сама приобщалась и скоро даже пристрастилась. Я оставила всякие попытки убедить Шуру питаться по-человечески во имя поддержания сил для работы в его бешеном ритме. Как-то сдуру ляпнула:

- Шура, может хоть куриный бульончик тебе сварить? Полезно, говорят.

Он недоуменно вскинул глаза:

- Ты что? - тихо и грустно отозвался он. - Бульон - это же вытяжка из трупов животных.

Посрамленная, я умолкла и больше никогда не возвращалась к этой теме.

Шура просыпался к обеду. Проглотив легкий обед, он обрабатывал новые песни на компьютере, а к вечеру спешил на работу. Я, как нежная сестра, провожала его, целуя в щеку, закрывала за ним дверь и сама садилась за компьютер. За неделю я поближе познакомилась с этим умницей - даром, что куча железа. Умная машина привела меня в совершенный восторг и внушила непоколебимое уважение. Я потихоньку осваивала несложные программы, продираясь сквозь собственную дремучесть. Каждый вечер понемножку двигалась вперед, довольно ловко управляясь с "мышью" и совершенно укротив клавиатуру. Эти занятие утомляли, не давая времени подумать перед сном о еще не миновавшей опасности. Я засыпала, едва коснувшись подушки. Под утро приходил Шура, уставший, осунувшийся. Жадно глотал молоко и ложился в освобожденную мной постель, потом спал до обеда. Общались мы уже под вечер. И как-то я все-таки поинтересовалась:

- Шура, а зачем картины обведены белыми квадратами? - и решила поумничать, - это, наверное, что-то вроде культа вуду, какой-то магический ритуал, да?

У него в горле булькнуло. И посмотрел, будто подозревал, что я над ним издеваюсь.

- Карандаш от тараканов - "Машенька" называется, - буркнул в ответ.

Вот так блеснула! Щеки затяжелели, наливаясь краской. Наверное, мои чувства пылали на лице столь явно, что Шура, взглянув на меня, весело расхохотался. И я следом, растаптывая собственный неуместный и ненужный стыд.

С Шурой всегда было легко и интересно, даже когда его атаковала Муза, и он погружался в глубины себя, ничего не слыша и не замечая вокруг. И что мне особенно было приятно, я перестала ловить его озадаченные взгляды, которыми он частенько награждал меня в первое время. Словно искал какое-то решение. Поймав такой взгляд исподтишка, я внутренне замирала: что там он такое думает. Решает - выгнать, не выгнать? Но такие минуты бывали все реже, и, наконец, подобные взгляды исчезли совсем. Ни один день не выбивался из ритма такой вот бытовой сказки. Шурина квартира казалась мне заповедником, территорией, где мне, как редкому экзотическому виду экс-киллера на перевоспитании, ничего не грозит.

9.

В один из милых вечеров Ира решилась задать вопросы, вертевшиеся на языке уже несколько дней.

- Шура, а почему именно музыка? И почему такая кухонная "половая" жизнь? Почему затворническое творчество? Ты хороший музыкант, мог бы просто работать, как все.

Шура уставился в ее сторону: то ли на Ирину смотрел, то ли сквозь нее.

- Ты действительно хочешь знать? - после паузы без особого энтузиазма спросил он.

Ирина несколько смутилась, словно почувствовала, что полезла в чужой сад за яблоками. Но желание вгрызться в сочный, налившийся спелостью бок пересилило.

- Хочу, - промямлила она, отведя глаза на мутные от времени стекла буфета-старожила.

- Долго это.

- Ну и пусть...

- Надо начинать с моего непутевого детства. Сюжет, конечно, для повести воспитательного характера. Но это мое, никуда не денешься.

Шура вытащил из холодильника пакет молока, достал любимую кружку.

- Будешь?

- Нет, - Ирина качнула головой. - Ты зубы молоком не заливай. Рассказывай.

- Попробую покороче...

10.

...Информация - еще не знание,

знание - еще не мудрость,

мудрость - еще не истина,

истина не всегда прекрасна,

красота не обязательно есть любовь,

любовь - еще не музыка.

Музыка - ЭТО ВСЁ...

(Фрэнк Заппа, "Джо-Гараж, Акт 3". Из спетых песен)

Шестнадцатилетний Шура рассматривал в зеркале синяк от последней драки. Какой лихой парень вчера попался. А с виду - хмырь хмырем. Очёчки, бережно зажатый пакетик в руках. В первый раз Шурина гоп-компания встретила достойный отпор.

Как обычно после парочки "огнетушителей" бурдомицина пришла охота порезвиться, поразмять зачесавшиеся ручонки. Мрачный вечерний парк обещал легкую добычу. Ждать долго не пришлось. Скоро в конце аллеи показался подходящий объект. Узенькие наутюженные брючки-дудочки, светленькая рубашка, галстучек-шнурок.

- А вот и пижончик, - радостно потер руки старший - Боня-Бонифаций, гроза Кочегарки для пацанов младше семнадцати. - Шура, заходи ему в тыл.

Парень, конечно, не курил. И на вопрос о "закурить" отрицательно замотал головой.

- Жадный? - ласково осведомился из-за его плеча Шура. - А что у нас там? - и аккуратно потянул на себя завернутый пакет.

Того, что случилось дальше, никто из троицы не ожидал. Безобидный с виду парень вцепился в свою ношу, как клещ.

- Не тронь, - сквозь зубы прошипел он.

- А какие-такие у нас там ценности? - дурашливо изумился Боня. - Делиться, дружок, еще Господь велел. Давай, Шура.

Шура сильнее дернул за пакет. Но парень держался цепко. Мало того, он перехватил сверток одной рукой, а другой засветил Шуре точнехонько в глаз. Удивленный, тот охнул и выпустил добычу. Дальше началась свалка. На парня навалились двое старших, молотили, месили, долбили. Надо отдать жертве должное - сопротивлялся он яростно. Шура, все еще обалдевший, глядел на возню со стороны, хотел было кинуться в общую кучу, но заметил злополучный пакет, одиноко лежащий чуть в отдалении на траве. Шура поднял его, раскрыл. Вместо ожидаемых денег вытащил обычную пластинку. Оторопело он разглядывал конверт с витиеватыми иностранными надписями и странными сказочными рисунками. Какая-то змея пестрой лентой уползала в небо - по ней шли люди, кони, тигры. И из-за этого парень нарвался на такую драку? Шура видел несколько раз у приятелей фирменные пласты - большая редкость. Длинные волосы, перекошенные морды, потные руки в татуировках - по пьяне слушать можно, если не громко и трепаться не мешает. Но этот диск был каким-то по-детски мультипликационным. Было бы из-за чего мордой лица и здоровьем рисковать. За спиной Шуры то затихали, то разгорались с новой силой матерные вопли, отпечатывались удары, пыхтение и сопение разносилось далеко по аллеям. Волна злости подняла Шурину руку и долбанула пластинку об асфальт. Непонятно, как умудрился парень выкарабкаться из-под навалившихся на него туш, но он просочился к Шуре. Вернее, к обломкам винилового диска. Отпихнув Шуру в сторону, грязный, в изодранной до лохмотьев рубахе, залитый своей и чужой кровью, парень рухнул на колени. Трое молодых идиотов ошарашено смотрели, как нещадно избитый чудик собирал обломки диска.

- Ты что?.. Ты зачем?.. - пробормотал он, шепелявя из-за выбитых зубов, и поднял большой черный зубец бывшей пластинки. - Это же "Yes"...

По лицу парня, смешиваясь с кровью, потекли слезы.

- Дураки, ну дураки, вот сволочи, - неизвестно зачем складывал он воедино разбитый диск. - Быдло, быдло безмозглое...

Друзья переглянулись. Бонифаций покрутил пальцем у виска.

- Чеканутый или больной.

Сзади раздались опасные шаги.

- Всем оставаться на местах! Что тут происходит?

У Шуры только мелькнуло в голове: "Облава! Засыпались!". Бежать бесполезно - милиционеры подошли уже слишком быстро, и их было много.

- Опять за старое, Бенька? - сгреб за грудки Боню усатый мент, местный участковый. - Говорил я тебе - поймаю. Теперь не отвертишься, да и остальные тоже. Потерпевший на месте, так что, готовьтесь, орлы, к перемене мест. Давно у меня на вас зуб вырос.

А потерпевший и не заметил спасителей. Он продолжал сидеть над драгоценными обломками, не видя и не слыша ничего вокруг. Когда к нему подошли, он даже не оглянулся.

- Это они вас? - участливо поинтересовался милиционер.

- А? Что? - встрепенулся парень.

- Они, говорю, тебя отделали? - повторил страж порядка. И вдруг его взгляд зацепился за валяющийся конверт. - А это что у тебя? Ну-ка, ну-ка...

Старшина поднял обложку, другой усердный служака услужливо подхватил с асфальта осколок диска и протянул старшему.

- Пропаганда, товарищ старшина.

Милиционер внимательно осмотрел конверт и посмотрел на парня.

- Так-так-так, глядим без оглядки на гнилой Запад?

Шура обалдело наблюдал, как карающий гнев милиции переключилось на очкарика. Тот понуро молчал.

- Разберемся, - сурово сказал старшина. - Поднимайся, поедешь с нами, - он кивнул на парня, и милиционеры подхватили его под локти.

- Молодцы, ребята! бдительность - дело хорошее, но в следующий раз за подобными забавами застукаю - самолично урою, поняли? Так что больше не попадайтесь. Припаяю на полную катушку. Хотя, таких умников давить надо, - старшина сжал ладонь в огромный кулак и сунул этот волосатый впечатляющий аргумент под нос избитому очкарику. - В институте учишься? Комсомолец? Выгонят к чертям собачьим с волчьим билетом - до конца жизни дерьмо не соскребешь.

Уже уволокли парня, затихли в темноте шаркающие звуки кирзовых сапог, а троица все стояла на том же самом месте. Все чувствовали себя препаршиво: сдали ментам парня. Западло, не дай Бог узнает кто. Вот позорище-то. Можно избить, забрать последнее, но помочь ментам кинуть за решетку...

- Пошли, вмажем еще, что ли, - очнулся, наконец, Боня.

- А за что мы его так? - растерянно пробормотал Шура.

- За то, - огрызнулся Боня. - Вумный шибко, чистенький. Интеллигент паршивый.

В ту ночь Шура, придя домой далеко за полночь, основательно накачанный дешевым портвейном, никак не мог заснуть. Все вспоминался тот парень, что скорбно и нежно перебирал осколки раздрыгнанного сокровища. Словно наяву видел его кровавые слезы. И дурацкое "почему" не давало покоя.

Зеркало отражало следы позавчерашнего побоища и попоища. В голове неотвязно крутился вопрос. Замазав кое-как синяк розовой и пахучей пудрой, Шура отыскал в комоде среди белья материну заначку на черный день, взял оттуда три рубля и пошел к знакомому музыкальному спекулянту, сыну околопартийного босса городского масштаба.

- У меня сейчас нет ни одного концерта этой группы, надо заказывать, дороже станет - лениво потянулся спекулянт. - А что тебя так приперло? Возьми "Свит", "Назарет", "Дип пурпле". Само то, что ништяк.

Но Шура уперто стоял на своем: нужен "Yes"... Спекулянт пожал плечами и написал записку.

- Пойдешь по этому адресу, скажешь, что от Дика, то есть от меня. Иначе даже не пустят на порог. Я звоночек сделаю сначала. Сам понимаешь, конспирация, конспирация и еще раз конспирация.

- Но почему?

- Послушаешь - поймешь, если крыша не съедет. Запрещено это у нас. Это не просто чуждая идеология - это непонятное власти инакомыслие. Папашка мне как-то целую лекцию на эту тему закатил.

Поход за криминальной пленкой напомнил Шуре фильмы про революцию. Стачки, подпольные комитеты, пароли, отзывы, недоверчивый, но заинтересованный взгляд. Обратно шел, оглядываясь, словно совершил нечто противозаконное. И все вспоминал прощальные хозяина слова наглухо законспирированной домашней студии звукозаписи: "Не дай Бог застукают, скажешь - нашел на улице. Упомянешь этот адрес - сам себя жалеть будешь". Домой Шура вернулся измотанный непривычным напряжением, но с желанной покупкой, завернутой в десяток номеров газеты "Правда". Смысл предосторожностей Шура понял тремя годами позже, когда у него самого на улице забирали и разбивали пластинки с "не нашей музыкой", с величайшей осторожностью привозимые из Новосибирска, когда он попал в список неблагонадежных, которых власти блюли ее с большим рвением, чем банальных хулиганов. Но пока все эти тайны ему казались нелепой игрой в шпионов.

Матери дома не было. Обрадовавшись этому обстоятельству, Шура вытащил из-под кровати ламповый магнитофон, собранный двоюродным братом из вынесенных с завода деталей, и поставил пленку. Подключив самопальные наушники, уселся в кресло и вдавил отверткой непокорную кнопку "воспроизведение", для надежности зафиксировав горелой спичкой.

Из ощущений погружения в красоту дальних странствий, Солнца и Океана, тишины, закатов и рассветов, напрочь нарушивших чувство времени и реальности, Шуру вывели пробивавшиеся сквозь поролон наушников вопли. Открывать глаза не хотелось. Но чьи-то руки настойчиво затрясли его за плечи. Шура одолел оцепенение и вернулся на землю. Белое от ужаса лицо матери окончательно стряхнуло его в реальность. Шура сдернул наушники.

- Слава Богу, я думала - ты умер. Напился опять? - потянула мать носом воздух. - Сидишь, как покойник, рот разинут, глаза закрыты.

- Мам, - растянулись в улыбке губы Шуры, - сегодня мой день рождения.

Мать подозрительно вглядывалась в лицо сына.

- Спятил? Говорила тебе - пьянки и дружки не доведут до добра. У тебя день рождения через полгода! Скорее бы школу отмотал, в армию дурака бы забрили, уму-разуму научили. Глядишь - человеком бы стал, как все, женился бы, на завод пошел...

- День рождения, - продолжал улыбаться Шура на протяжении всего дежурного монолога матери.

11.

Шура умолк. Ирина, боясь пошевелиться и порвать ниточку, ждала продолжения.

- Высокопарно звучит, но тот день на самом деле изменил всю мою жизнь, я до сих пор ежегодно отмечаю свой второй день рождения. - Шура налил молока. - Дальше закрутилось, завертелось. Очень скоро разбирать лавочки в парке на колы мне стало скучно, с дворовыми бандитами разошлись по интересам. Кто-то успел угомониться и повзрослеть. А Боню все-таки посадили. По-моему, он до сих пор по зонам периодически сроки мотает. Уже лет десять назад выглядел как старик. Туберкулез у него и почки отбиты. А я пошел путем прямо противоположным уготованному мне социальным статусом.

Книги, "неправильная" музыка, гитара. Как-то знакомая привезла из Москвы две кассеты раннего габриэлевского "Генезиса". Это тоже стало определенной вехой. Уже в институте собрал ребят, сбились в рок-группу. Сами аппаратуру паяли, колонки строгали - фанера-двадцатка, клей ПВА и мощные динамики в то время для меня были высшим мерилом человеческих ценностей. Полушепотом (криминал, левак, для государственных устоев страшнее спекуляции!) зарабатывали деньги на аппаратуру, отыгрывая свадьбы. Пришлось между делом электроникой плотно заниматься - "примочки" гитарные самому паять, мечтал собственный синтезатор сделать, чтобы не хуже чем у Эмерсона. Потом понял - либо музыка, либо электроника - что-то одно. Все равно понимание архитектуры звука пригодилось позже, когда компьютерные профессиональные музыкальные программы обработки появились. В институт поступил - через комитет комсомола за полгода концертный комплект в Управлении культуры ножками выбегал, якобы для агитационной бригады. Такие концерты закатывали в "Парфеноне" - зал для институтских вечеров у нас был в Студгородке - комсомольские вожаки на уши от неожиданных музыкальных провокаций вставали. Что только не делали - в милицию сдавали, аппаратуру арестовывали, грозили исключить из института. А мы играли. Музыку. Сначала чужую, потом свою. До смешного порой доходило. Наловчились мы тексты вроде "подвиг - песня молодых" накладывать на музыку из "Генезиса" или аналогичное из той же оперы. Музыка Антона Банкина, Петра Габриэлова или допустим, Прокла Харумова. Комсорг институтский на контрольном прослушивании перед каким-нибудь ответственным мероприятием ушами слышит одно, умом понимает - что-то не так - явная диверсия, а придраться не к чему. Намного позже пришла относительная свобода музыкальных пристрастий.

Сменились времена, за музыку перестали гонять. Уже не разбивали пластинки, не устраивали обысков у нашего брата, не топтали магнитофонные лампы милицейскими сапогами за голос Высоцкого, да и сами ламповые магнитофоны по музеям разъехались на заслуженный отдых.

Шуру как прорвало. Начинать было трудно, но, разговорившись, он уже мчался без тормозов. Уловив паузу после слов: "Тесно стало в родном Горске. Вот я и подался в Москву", Ирина задала назревший вопрос:

- И чем же именно эта музыка так тебя зацепила? Я тоже слушала разную музыку. Но моей работе это не мешало. А дворовый пролетарий-безотцовщина Шура почему-то не остался пожизненным хулиганом. И к тридцати годам не последовал за своими приятелями - наркотики, зона, водка, могильный холмик со скромным памятником от убитой горем матери. А у тебя благодаря музыке еще тогда крылышки начали за спиной формироваться? Да?

Шура улыбнулся и надолго задумался.

- Ты во сне летаешь?

- Давно летала когда-то, в детстве, - пожала плечами Ирина.

- А теперь представь: летишь над землей, над Океаном, воздух расступается перед тобой, пропуская, как равного, над тобой Космос - ты всем естеством ощущаешь его мощь и величие. И все же ты не букашка ничтожная, а существо, питающееся из этих недосягаемых высей. Космос держит тебя на тонких ниточках, воздух обнимает за плечи, вода шепчет тебе самое сокровенное. И ты все понимаешь. Кто ты, для чего ты...

- И я тоже?

- Что - ты тоже?

- Я тоже пойму и научусь летать?

- Музыка как болото. Сунешься - увязнешь по уши. А сама не залезешь, проживешь и без этого. Но останешься тенью на земле до конца дней своих, - таинственным, каким-то замогильным шепотом закончил Шура. И рассмеялся, глядя на исказившееся лицо подруги. - Ну, мне повезло - влип пожизненно, сижу по уши в ненаписанной музыке, ни денег, ни семьи, ни работы, ни карьеры.

- И что же, многих музыка облагородила как тебя, наставила на путь истинный?

- Музыка - не насос, музыканты не ассенизаторы. Дерьмо не выкачивают. Но раздвигает двери сознания, образно говоря. Музыкальные образы - это не наркотические глюки и самообман алкоголя, а, скорее, психотерапевтические сеансы. Музыка как хорошая книга - помогает осознать себя на уровне подсознания. Мы часто жалуемся - не хватает слов. Кто-то начинает объясняться жестами, - Шура с ехидной рожицей сделал пальцами козу, - а кто-то слушает или пишет музыку. Музыка становится потребностью. Ну, если совсем банально - как есть, как пить. Для меня, например, я это знаю абсолютно точно, - Музыка своего рода психический предохранитель - чтобы в один прекрасный момент крышу не снесло. Да и для многих других, имеющих склонность строить собственные абстрактные Миры и жить в них, скорее всего, тоже. Если ты мне объяснишь - зачем человеку любовь, если в природе достаточно инстинктов продолжения рода и удовлетворения плоти, может быть тогда, твоими же словами, я тебе смогу объяснить, зачем некоторым людям нужна музыка, поэзия и подобные арт-факты, зачем кто-то смотрит на звезды и слушает как растет трава.

Шура замолчал, словно раздумывая, стоит меня просвещать или нет.

- Было еще кое-что, после чего я, может быть, излишне предвзято отношусь к Музыке и, может, немного странно к жизни вообще, - он испытующе посмотрел на меня. - Но это уже из другой оперы. Как-нибудь потом...

Шура поднялся и пошел в комнату.

- Иди сюда, - позвал он. - Слушай, - протянул он вошедшей Ирине наушники. - Сама решишь, надо тебе это или нет.

Ира легла на кровать, нацепив наушники. Закрыла глаза и, не шевелясь, слушала, слушала, слушала...

Случилось тем летом Страшное - Река вдруг иссякла и заструилась сухим песком,

И была тому лишь Засуха причиной, или Нечто еще стало смертью для Воды?..

Казалось, даже Зло снежных бурь, в июне том,

стало бы источником облегчения и вдохновения...

"O, как же я люблю тебя, Вода!" - кричал я восторженно, очень и очень давно,

Но был одинок - тот, кто решился идти на поиски,

далеко за пределы горных вершин, где, казалось, кончается Мир.

И я понес свой крест, и сам плохо верил в удачу.

Хотя, мне казалось, я слышал, мне путь нашептали птицы, что могут залетать

так высоко в Небеса

и видеть так далеко вокруг.

И я себе лгал и уверил себя, что в моих силах заиметь крылья для рук моих.

И растворился в Небесах.

Я залетал в выси, которые даже Облакам никогда не суждено увидеть.

Но все везде было заражено Засухой.

Тогда я еще не знал, что слишком опасно

приближаться к песчаным пустыням,

Где тысячи тысяч Теней пасут огромные стада Лжи и Иллюзии.

Их сила притягивала меня, оборачиваясь насилием и запретом свободы полета.

Мне претило сливаться с ландшафтом пустынь.

И сейчас я готов на сделку любую,

Далеко выходящую за грань кощунства,

Лишь бы мне дали силы взлететь и вернуться.

...

Если бы я мог найти хоть что-то, сотворенное не из песка...

...

Если эта Пустыня и всё вокруг - навечно,

Тогда скажи мне, чем могу стать я для тебя - Падением дождя?..

Что может быть другого в моих снах -

Снах безумного лунного человека...

...

Эй, ты!

Я - Слуга и Человек Песка,

И, парень, у меня есть новости для тебя:

Они изволили решить бросить тебя в темницу.

И ты знаешь, что они Никогда не проигрывают и их право быть неправыми.

Потому что Их Песок гуще твоей Крови.

Но Их тюрьма в Песках как приют в Аду,

И тюрьма, может, станет твоим новым Смыслом.

И Их цель ради цели - найти и дать тебе роль

Прокаженного Новой Касты,

Там этих кровавых дождей как грязи.

Тебя пожалели. Донесено, что ты не терпишь Великого Прикосновения

Солнца и Песка.

Ха! Вот за тобой и пришли!

Взять его!

...

Во всех пределах Долины смерти, где умирают даже Тени.

Лишь редкие отчаянные смельчаки, и то лишь шёпотом,

Тайно молятся Грозовым тучам и Дождю,

Но к тем немногим, кто еще помнил старые легенды о Стоящих свободно под дождём,

Небеса глухи и безответны, здесь всегда и везде только Солнце сияет.

И травам зеленеть не дозволено - траве должно быть бурой и колючей.

И даже Мыслям опасно высоко взлетать, сама Пустыня вниз их тянет и калечит.

Навеки пойманных Пустыней здесь учат с детства всех и каждого не верить в сказки о Морях, Дождях и прочих мифах.

...

Если это Пустыня и всё вокруг как есть - навечно,

Тогда скажи мне, чем могу стать я для этого страшного Мира-

Падением дождя?..

(Генезис, "Безумный Лунный Человек", из спетых песен)

...Так далеко, высоко и свободно Ира летала лишь в давным-давно забытом детстве...

12.

Откровение за откровение. И однажды в Шурин выходной мы ночью выбрались из дома и поднялись на "мою крышу". Я показала ему свою импровизированную кровать, туалет и умывальник. Шура весело издевался над моими злоключениями. Он вообще оказался великим ёрником. И тогда, тут же на крыше, я осмелилась поведать ему про Федю.

Шура в ответ пожал плечами и заявил, что давно считает мясо вредным для психики и здоровья в целом, намекая на мое пристрастие к мясным блюдам. Под воздействием пищи мясоедов чего только не привидится. Я разгорячилась и с пеной у рта начала доказывать реальность произошедшего со мной. Я напомнила про песню о мышах, которую он никому не исполнял, а я про нее знала. Напомнила про странного мужика, неожиданно появившегося в его квартире. И в довершение показала стаканчик с запекшейся на дне кровью и отловленную пулю, которые я хранила, как память о фантастической встрече. Чем старательнее я его убеждала, тем более скептической становилась Шурина улыбка. Наконец я разозлилась, назвала его травоядным толстокожим скептиком и, гордо выпрямившись, встала в позу Наполеонши.

- Видела бы ты себя со стороны, - улыбался Шура, - глаза горят, ноздри раздуваются. Так вроде мышка мышкой, а сейчас - красавица.

Женское начало взяло верх, и я мило улыбнулась.

- И все-таки это правда. Я здесь, на этом самом месте беседовала с вампиром. В общем-то, по его вине я попала в ... В общем, попала. А он мне помочь не торопится. Мужик остается мужиком, независимо от его природы, даже если он вампир. - Но, взглянув в смеющиеся Шурины глаза и иронически вздернутые брови, слегка смутилась. - Ну, встречаются, конечно, исключения.... Пойдем, холодно уже.

Пока мы спускались по чердачной лестнице с крыши, мне некстати вспомнились чей-то идиотский стишок:

Джентльмен в шляпу у леди спросил:

"Милая, мил я вам или не мил?"

Та благосклонно шляпкой кивала:

"Милый мой Билл, я милей не встречала"

Джентльмен в волненьи сигару скурил

И снова о том же у леди спросил.

Леди капризно в кровать опустилась:

"Глупенький мой, я ведь ждать утомилась"

13.

...События вырывались из-под контроля. Она вела себя не так, да и он не отличался стандартным поведением. По его плану, эти двое должны были броситься друг другу в объятия еще вчера. Объединив усилия и подкрепив их высоким чувством, они действовали бы по стандартной схеме, тогда и не потребовалось бы серьезного вмешательства. А они дурачатся, как два идиота, и не делают ничего полезного. Как тут работать? Девица должна выполнить свою задачу, иначе, для чего она нужна? А может она по меркам музыканта как женщина - второй сорт, и он вообще не вспыхнет. Или наоборот - он ее не прельщает. Не хочет сама, поможем. Ей хоть в этом легче. Мне никто не поможет, кроме меня самого...

14.

- Значит, говоришь, он слушал песню про мышей, вися под моим окном? - лениво поинтересовался Шура, настраивая гитару. Я молча кивнула, так как рот был занят бутербродом. Быстро дожевав и проглотив кусок, уточнила:

- Над.

- А потом он вошел через окно? И я этого не заметил?

- Шура, когда ты сочиняешь песню, сюда может дивизия вампиров влететь, и ты не обратишь внимания. Ну, как тебе доказать?

Шура скорчил смешную рожу и пожал плечами.

- А глаза у него красные были?

- Шура, он не кролик, а вампир. И все, что он мне рассказал, совершенно противоречит всему, что пишут про них в книгах. Ну, почти всему. Глаза у него нормальные. Клыки несколько великоваты, но это атавизм. Может, немного бледноватый. Но в остальном - как ты, как я. Меня сейчас не его внешность интересует. А почему он не спешит мне помочь? Он наверняка знает, что со мной случилось. Не спрашивай, откуда мне это известно. Сама не пойму. Может, он-то меня к тебе и направил. Хочет самоустраниться. Но я найду его. Вот немного оклемаюсь и найду. Все подвалы в округе обойду. Начну с твоего.

В это время по программе ТВ начались новости и я прекратила бесполезный спор с Шурой.

"Сегодня днем в аэропорту Лас-Вегаса был задержан очередной террорист, гражданин Аргентины. Он вел себя более чем неординарно. Захватив "Боинг-747", террорист не удосужился взять ни одного из пассажиров в заложники. Все 147 человек, находившихся в салоне, были выгнаны им из самолета и беспрепятственно спустились по трапу. Пройдя в кабину экипажа и угрожая пистолетом девятого калибра, террорист потребовал от пилотов ни много ни мало - следовать курсом в Антарктиду и высадить его там. Командир экипажа героически отвлек террориста краткой лекцией на тему теории и практики взлетно-посадочных процедур в летном деле, доказывая, что требуемое невозможно. Пока террорист внимательно слушал мнение профессионала, группа оперативного реагирования повязала преступника..."

Я громко ойкнула. Шура, услышав эту новость, дернулся и порвал на гитаре струну. Мне хотелось закричать - "Вот видишь! Вот видишь!", но не стала. Шура не глуп. Больше мы темы бытия московских вампиров не касались.

Еще в теленовостях упорно продолжали показывать мою фотографию ("Хорошее фото", - сдержано заметил как-то Шура), значит, для меня все выходы из города все еще были перекрыты. Федя был мне необходим. Имея в наличии собственное, тщательно законспирированное государство, он многое мог для меня сделать. Хватит изображать из себя мышку, прячущуюся от кошки. Пора начинать действовать.

15.

Не так давно я начала вечерами выходить на улицу. По квартире в парике я ходила целыми днями - мало ли кто мог прийти к Шуре. Но грим накладывала только перед выходом из дома. Я и сама не узнавала себя в зеркале, а уж ищейки и подавно ничего не заподозрят. Я бродила между многоэтажных домов по соседству, останавливаясь перед каждым подъездам и пристально всматриваясь в темноту подвалов. Но заходить туда не решалась. Недалеко был замечательный сквер - с великолепными кустами сирени, которые в мае будут привлекать влюбленных божественным ароматом, и целехонькими лавочками, не искалеченными руками юных варваров. Меня манили его ранне-весенняя безлюдность и редкая для города свежесть. Обычно в сквере вечерами всегда было много милиции, и я не рисковала гулять по аллеям.

Но сегодня, намотав по дворам несколько часов и километров, я почувствовала неимоверную усталость. И разозлилась. В конце концов, не хочет показываться - не надо. Пусть его совесть замучит, если меня узнают. Еще не совсем стемнело, но сумерки сгущались быстро. Плюнув на опасение быть узнанной (первейший признак частичного помешательства), я решила выкурить на лавочке под сенью сирени пару сигарет.

Выбрав скамейку почище и место потише, я села и закурила. Когда мимо прошел первый патруль, я взмокла, несмотря вечернюю прохладу. Но они лишь скользнули по мне равнодушными пустыми глазами и проследовали своим путем. Я почувствовала себя уверенней. Значит, будь у меня документы на другое имя, я смогла бы ускользнуть из города, решив все проблемы разом. Но новые документы еще надо достать. Я начала перебирать в уме знакомых, кто мог бы помочь в столь щекотливом деле. Вспомнив всех и каждого раз на десять, я убедилась, что приобретение документов пока невозможно - только один заслуживал доверия до такой степени и имеет такую возможность. Но он был вне пределов досягаемости.

За размышлениями я и не заметила, как кто-то присел на мою скамейку. С самого края. Разглядев, наконец, мужскую фигуру, я ухватилась за сумочку. Она успокоила меня своей тяжестью: там лежал небольшой дамский пистолет, приобретенный по случаю. Винтовку я тщательно спрятала еще до перехода на нелегальное положение, а пистолет всегда держала при себе - я слишком хорошо знала этот Мир. Без оружия я была совершенно беспомощна. Меня мог бы одолеть подросток. Но, зная, что оружие рядом, я чувствовала себя более уверенно.

Я снова подобралась, почуяв угрозу. У агрессивности есть свой запах мысли, я физически ощущаю его на улице, проходя мимо чеченцев с их вечно масляными и одновременно жестокими глазами. Впрочем, не только для них присущ этот запах - дикого зверя. Насколько я могла видеть, сидящий рядом не был славным вечно небритым сыном гор. Он источал весьма осязаемо нечто другое - непредсказуемое и агрессивное амбре психически больного человека. Оставаться здесь стало небезопасно. Я поднялась, одернула юбку и двинулась к выходу. И уже почти миновала незнакомца, когда он быстрым движением схватил меня за руку и хищно дернул к себе. От неожиданности я не устояла на ногах.

Увы, достать пистолет я не успела. Сумка сорвалась с плеча и отлетела на несколько шагов. А злодей не собирался предоставлять мне свободу действий. И барахтаться бы мне бессильно под мощным и вонючим телом насильника, если бы он не совершил глупейшей ошибки. Чтобы совершенно подчинить слабую женщину, самец свободной рукой вцепился мне в волосы. Вернее, в парик. И ослабил хватку на моем запястье. Это был шанс. Я резко присела, вырывая руку и освобождая голову от парика. Тех нескольких секунд, пока мужик оторопело смотрел на снятый скальп, мне хватило, чтобы подхватить и открыть сумку. И когда подонок сообразил, в чем дело, я привычно смотрела на него поверх ствола.

- Руки за голову, - металлически скомандовала я.

Наверное, прозвучало убедительно, потому что незнакомец послушно вздернул обе руки и сложил на затылке, глядя на меня глазами змеи, увидевшей, как безобидный с виду кролик пожирает ее собрата. Я приблизилась, подняла с земли парик, выпавший из рук мерзавца, и медленно попятилась, осторожно озираясь по сторонам, выглядывая, чем бы на время нейтрализовать мерзавца. Бить его тяжелым по голове в целях общего наркоза - значит, вновь приблизиться к нему, что небезопасно. В то, что я его смогу связать одной рукой, в другой держа пистолет, верилось слабо. Мелькнула совсем уж идиотская идея - если бы у маньяка были огромные уши-лопухи или голова тыквой, я могла попросить его засунуть голову между прутьев металлической ограды сквера - вдруг застрянет. К сожалению, уши и голова у него были в пределах нормы. Так ничего и не придумав, я попыталась придать своему голосу максимально уверенную интонацию:

- Посиди тут немного так, пока я не уйду. Поверь, это в твоих интересах. Дернешься - пожалеешь.

Он поспешно закивал, как китайский болванчик. Пройдя еще несколько шагов спиной, я сочла возможным повернуться и идти, как все нормальные люди. Возвращаться к дому я не спешила. В квартале от ставших родными пенат я прислонилась к толстому тополю и прислушалась. Вроде бы никто не шел за мной. Но это уже ничего не меняло. Сейчас, конечно, мужик ничего не сообразит, только выскажет в мой адрес самые замысловатые старорусские выражения. Но меня он надолго запомнит. А завтра увидит мой портрет по телевизору или на улице среди серых ксерокопий фотороботов, и память услужливо подбросит ему сегодняшнее ночное поражение. Я ясно представила, как он мстительно ощерится и побежит к ближайшему телефону. Завтра к вечеру тут прошерстят всю округу, прощупают каждую квартиру. И вот она я - тепленькая. Пока еще. А Шура? За его доброту - такая награда. Куда же я его втянула?! Я заторопилась домой - давно надо было покинуть гостеприимного хозяина. Для его же безопасности.

- Успокоилась, забыла кто я, размечталась, раскатала губищу вдоль по Питерской, идиотка. Нет, придется все отношения рвать сразу, с корнями, пока не поздно. Как бы ни было это больно. Не видать мне в жизни дамского счастья. Дура, сама виновата, натворила дел - остаток жизни не расхлебать. - Кажется, аттестацию себе я выдавала вслух, вышагивая по улице, решительным маршем энтузиастов. Редкие прохожие шарахались от всклокоченной дамочки и оглядывались с более чем пристальным интересом.

- Федя, черт тебя побери, клоп подвальный! - громко прошипела я, оказавшись в родном дворе. - Где ты? Все равно я тебя найду, сволочь клыкастая.

- Э, голуба, куда загнула, этак ты до Дракула знает чего договориться можешь. Но я не обижаюсь, вы, женщины, все без царя в голове. Ну, здравствуй, милая. Опять проблемы?

Полная версия романа + аудиоприложение здесь: Мастер Иллюзий


 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Кретов "Легенда 3, Легион"(ЛитРПГ) В.Кретов "Легенда 2, Инферно"(ЛитРПГ) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) М.Боталова "Темный отбор 2. Невеста дракона"(Любовное фэнтези) А.Верт "Пекло 2"(Боевая фантастика) К.Лисицына "Чёрный цветок, несущий смерть"(Боевое фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Верт "Нет сигнала"(Научная фантастика) А.Ефремов "История Бессмертного-3 Свобода или смерть"(ЛитРПГ) С.Панченко "Вода: Наперегонки со смертью."(Постапокалипсис)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"