Джоши С.Т.: другие произведения.

Лавкрафт: жизнь, глава 25

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Последняя глава, с приплывом всех.


Г.Ф. Лавкрафт: Жизнь

С.Т. Джоши

по изданию Necronomicon Press, 1996

25. ты не ушел (1937-1996)

   Вечером 15 марта "Providence Evening Bulletin" публикует некролог, полный ошибок больших и малых; но в нем упоминается о "больничных записях", которые Лавкрафт вел, пока был в больнице, - записях по поводу его состояния, которые "прекратились, только когда он больше не мог держать карандаш". Этот момент не прошел мимо телеграфных агентств, и 16 марта в "New York Times" появился некролог, озаглавленный "Писатель ведет протокол смертельной болезни". Фрэнк Лонг, лучший друг Лавкрафта, узнал о его смерти, увидев этот некролог.
   Панихида состоялась 18 марта в похоронном бюро "Horace B. Knowles's Sons" в доме N187 на Бенефит-стрит. Присутствовало всего несколько друзей и родственников - Энни, Гарри Бробст с женой и подруга Энни, Эдна Льюис. Эти же лица присутствовали на самих похоронах на кладбище Суон-Пойнт, где к ним присоединились Эдвард Х. Коул с женой и Этель Филипс Морриш, троюродная сестра Лавкрафта. Супруги Эдди собирались прийти, но опоздали и пришли, когда церемония на кладбище уже закончилась. Имя Лавкрафта было вырезано на центральном столбе похоронного участка Филипсов, под именами его отца и матери: "их сын / ГОВАРД Ф. ЛАВКРАФТ / 1890-1937". Потребуется сорок лет, чтобы Лавкрафт и его мать получили отдельные надгробия.
   Сообщества мистической литературы и любительской прессы были охвачены скорбью. "Weird Tales" за июнь 1937 г. вместил только первую волну писем от коллег и поклонников. Удивительно, но даже совершенно посторонние люди вроде Роберта Леонарда Рассела, знавшие Лавкрафта только по его работам, могли писать: "Подобно многим другим читателям Weird Tales, я чувствую, что потерял настоящего друга". Многие реальные друзья Лавкрафта - Хейзл Хильд, Роберт Блох, Кеннет Стерлинг, Кларк Эштон Смит, Генри Каттнер - также прислали трогательные письма. Жак Бержье (в сентябрьском номере 1937 г.) подводит итог: "Уход Лавкрафта, как мне кажется, знаменует конец целой эпохи в истории американской фантастической литературы..."
   Что же до самиздатовцев, то Уолтер Дж. Коутс откликнулся прочувствованным некрологом в "Driftwind" (апрель 1937 г.). Возможно, самой значительной данью памяти Лавкрафта стал специальный выпуск "Californian" (лето 1937 г.), Хайманом Брэдофски - заполненный воспоминаниями и стихами Лавкрафта, содержащий первую крупную публикацию его писем ("По почте из Провиденса", выдержки из его писем к Рейнхарту Кляйнеру о делах самиздата) и трогательный панегирик за авторством Брэдофски. Эдвард Х. Коул после 23-летнего перерыва воскресил свой журнал "Olympian", чтобы выпустить великолепный номер (осень 1940 г.), содержащий горькие воспоминания и некрологи Эрнста А. Эдкинса, Джеймса Ф. Мортона, самого Коула и У. Пола Кука. Написанное Куком оказалось ранней версией полномасштабных мемуаров "In Memoriam: Говард Филлипс Лавкрафт: Воспоминания, благодарности, оценки" (1941), которые были и остаются наилучшими воспоминаниями, написанными о Лавкрафте.
   Один из наиболее примечательных феноменов, связанных с уходом Лавкрафта, - количество порожденных им поэтических откликов. Генри Каттнер, Ричард Илай Морс, Фрэнк Белкнэп Лонг, Огюст Дерлет, Эмиль Петайя и многие другие написали изящные элегии; но лучше всех, разумеется, - стихотворение "Говарду Филлипсу Лавкрафту" Кларка Эштона Смита, написанное 31 марта 1937 г. и опубликованное в июльском номере "Weird Tales". Достаточно лишь процитировать его заключительные строки:

And yet thou art not gone

Nor given wholly unto dream and dust:

For, even upon

This lonely western hill of Averoigne

Thy flesh had never visited,

I meet some wise and sentient wraith of thee,

Some undeparting presence, gracious and august.

More luminous for thee the vernal grass,

More magically dark the Druid stone

And in the mind thou art for ever shown

As in a wizard glass;

And from the spirit's page thy runes can never pass.

  
   Р.Х. Барлоу, конечно же, первым узнал о смерти Лавкрафта; он спешно сел в автобус от Канзас-Сити до Провиденса и прибыл через несколько дней после похорон Лавкрафта. Приехать его заставил документ, написанный Лавкрафтом за несколько месяцев до смерти, "Инструкции в случае кончины". Энни пришла в ужас, увидев Лавкрафта, пишущего эти скорбные, хотя и очень деловитые заметки, но сочла своим долгом последовать его строгим наказам. Они начинаются так: "Все подшивки мистических журналов, не нужные Э.Э.Ф.Г., и все оригинальные ркп. [рукописи] - Р.Х. Барлоу, моему литературному душеприказчику [!]".
   "Инструкции в случае кончины", разумеется, не юридический документ, и никто никогда такого не заявлял: они не были составлены юристом или в присутствии юриста, не являются дополнением к завещанию Лавкрафта от 1912 г. и никогда не были официально заверены; более того, и сам документ не сохранился в оригинальном виде - только в расшифровке, написанной рукой Энни Гемвелл, которая из сентиментальных соображений решила оставить оригинал себе. Тем не менее, Энни постаралась, как могла, следовать его указаниям; по крайней мере, 26 марта она придала записи о литературном душеприказничестве Барлоу юридический вес, заключив с ним официальный договор. После этого Барлоу забрал множество книг и рукописей; часть книг он в соответствии с "Инструкциями" раздал друзьям и знакомым Лавкрафта. В течение следующих нескольких лет Барлоу передал почти все собранные бумаги в библиотеку Джона Хэя при университете Брауна; они включали рукописи всех произведений кроме "За гранью времен", полную подшивку журнала "Weird Tales", принадлежавшую Лавкрафту (к которой Барлоу со временем добавил часть собственной подшивки - чтобы покрыть период после смерти Лавкрафта), и многое другое.
   Из-за частых разъездов по стране Барлоу с большими опозданиями и небрежно отвечал на письма, чем неумышленно породил заметную враждебность среди друзей и коллег Лавкрафта. Позднее он также признавался, что ошибся, не сделав достоянием общественности волю относительно себя, выраженную Лавкрафтом в "Инструкциях", так как некоторые уверились, что Барлоу присвоил имущество Лавкрафта. Кларк Эштон Смит, Дональд Уондри и другие стали агрессивно враждебны к Барлоу, в итоге сделав все, чтобы вытеснить его с поля.
   И все же Барлоу в некотором смысле внес наиболее значительный вклад в посмертное признание Лавкрафта. Депонировав бумаги Лавкрафта в библиотеку Джона Хэя, он сделал возможным большинство исследований Лавкрафта последних десятилетий; он же все время понуждал коллег жертвовать собственные письма и другие материалы, связанные с Лавкрафтом, библиотеке. Разумеется, Барлоу не смог пристроить много работ Лавкрафта в печать: его редакция "Заметок & Тетради" [Notes & Commonplace Book], опубликованная в 1938 г. "The Futile Press" (издательство Клэр и Гру Беков из Лэйкпорта, Калифорния), полна ошибок, хотя и в меньшей степени, чем многочисленные издания под редакцией Дерлета. У Барлоу, конечно же, не было средств на нормальные публикации основных вещей Лавкрафта; но был другой человек, который, буквально только услышав о смерти Лавкрафта, задумал план, как этого добиться.
   Огюст Дерлет, вероятно, полагал, что литературным душеприказчиком Лавкрафта следовало бы считать его самого - из-за некоторых комментариев, сделанных Лавкрафтом в письмах к нему. В конце 1936 г., когда Дерлет донимал Лавкрафта планами по маркетингу книги его произведений, Лавкрафт довольно устало заметил: "Что же до попытки в один прекрасный день сплавить с рук том мистических баек Дедули - естественно, я, скорее, дам на это свое благословение, чем возражения, но не посоветую тратить слишком много времени & энергии на этот проект". Впоследствии Дерлет взял это замечание за основу для своей работы от имени Лавкрафта.
   Дерлет не тратил времени даром. К концу марта 1937 г. он уже в общих чертах набросал план предприятия и заручился поддержкой Дональда Уондри. Дерлет разработал следующую схему: он скомпонует три тома, в первом будут наиболее значительные произведения Лавкрафта, во втором - вся остальная проза и, возможно, кое-какие стихотворения и статьи, а в третьем - письма.
   Какое место в этих планах отводилось Барлоу? Похоже, Дерлет рассуждал так: если Барлоу захочет сотрудничать - хорошо; если нет - то пусть лучше не вмешивается. Вышло так, что Барлоу предоставил посильную помощь при компиляции того, что стало сборником "The Outsider and Others". Результатом стала гигантская машинописная рукопись на 1500 страницах. Она включала 36 рассказов плюс "Сверхъестественный ужас в литературе".
   Именно в этом месте Дерлет принял судьбоносное решение. Сначала он отослал рукопись в издательство "Charles Scribner's Sons":
  
   Scribner's в то время были моими собственными издателями, но, хотя они и симпатизировали проекту и сознавали литературную ценность творчества Лавкрафта, они отклонили рукопись из-за стоимости производства настолько объемистой книги, усугубленной тогдашним стойким нежеланием публики покупать сборники рассказов и относительной малоизвестностью Лавкрафта как писателя, что делало этот проект финансово невыгодным. Simon & Schuster, кому затем была послана рукопись, тоже отвергли ее - по тем же причинам.
  
   Этот процесс занял несколько месяцев, и Дерлет не желал потратить еще больше времени на переговоры с другими издателями. Но отчего Дерлету ни разу не пришло в голову предложить сборник поменьше, возможно, с дюжиной лучших рассказов Лавкрафта? Смог бы "Scribner's" или "Simon & Schuster" принять такое предложение? Но Дерлет, похоже, зациклился на своем трехтомнике и в результате сделал неизбежное: на пару с Уондри создал собственный небольшой издательский дом, Arkham House, и выпустил сборник самостоятельно.
   Выйдя в декабре 1939 г., "The Outsider and Others" немедленно привлек внимание издательского мира. Многие расценивали его как благородную причуду, как курьез - как своего рода памятник дружбы безотносительно к реальному содержанию книги. Он, определенно, стал важной вехой, но породил последствия, более чем сомнительные: хотя с него началось существование самого престижного малого издательства в сфере мистической литературы, он же усугубил геттоизацию Лавкрафта и мистической литературы лавкрафтианского типа. Будь сборник выпущен "Scribner's" или каким-то другим мейнстримовым издательским домом, вся история его критического признания (и признания всей мистической литературы) пошла бы иначе. Но возникает серьезное подозрение, что Дерлет просто не хотел упускать контроль над ситуацией с наследием Лавкрафтом, что отчасти произошло бы, будь его работы опубликованы мейнстримовым издательством. На протяжении последующих тридцати лет Дерлет, по сути, "владел" Лавкрафтом - пускай у него было на это мало прав.
   И все же "The Outsider and Others" получил немало сердечных откликов. Возможно, самый неожиданный был написан Томасом Олливом Мэбботом, тогда ведущим мировым специалистом по Эдгару По, для журнала "American Literature" (март 1940 г.) - первая рецензия или упоминание Лавкрафта в академической прессе: "Время покажет, высоко ли его место в нашей литературной истории; но у него бесспорно есть свое место".
   Тем временем, Дерлет, несмотря на вялые продажи, резво взялся за следующий сборник. Он также издал том собственных вещей и еще один - Кларка Эштона Смита, чтобы привлечь внимание публики к Arkham House. Одновременно он энергично пристраивал в "Weird Tales" те вещи Лавкрафта, которые еще там не выходили - включая многое из отвергнутого Фарнсуортом Райтом. Процесс пошел быстрее после смерти Райта в 1940 г. Его сменила Дороти Мак-Илрайт, которая редактировала журнал до самого его закрытия в 1954 г. Всю выручку от этих продаж Дерлет отослал Энни Гемвелл; она составила почти 1000 долларов.
   Энни скончалась от рака в 29 января 1941 г. Она, по сути говоря, была последним прямым родственником Лавкрафта; из наследниц самой Энни Этель Филлипс Морриш была всего лишь троюродной сестрой (хотя и той, что знала Лавкрафта с четырехлетнего возраста), а Эдна Льюис - просто подругой. Ее радовала преданность Дерлета; она также явно симпатизировала Барлоу, хотя к концу жизни она, похоже, слегка вымоталась и мечтала, чтобы все эти люди, увлеченные ее племянником, наконец, помирились бы и работать вместе.
   Сборник "Beyond the Wall of Sleep" был выпущен Arkham House в 1943 г.; по военному времени тираж составил всего 1217 экземпляров. Он был примерно того же объема, что и предшественник, и продавался по той же цене (5 долларов); потребовалось почти два года, чтобы тираж разошелся. Главными "сенсациями" в нем были два непубликовавшихся романа, "Сон о поисках Неведомого Кадата" и "Случай Чарльза Декстера Варда", которые то ли Дерлет, то ли его секретарь расшифровали (неаккуратно) с авторских рукописей, предоставленных Барлоу. Этот сборник также был довольно тепло встречен прессой.
   К тому времени, однако, Дерлет осознал, что со сборником писем придется повременить; друзья и знакомые Лавкрафта слали ему тысячи и тысячи страниц переписки, а уход Дональда Уондри в армию (в 1942 г.) серьезно сократил количество времени, которое Дерлет мог уделить работе по редактированию писем. В 1944 г. он "заполнил пробел" сборником "Marginalia". В одном смысле тот оказался пророческим: помимо нескольких совместных вещей, статей, ранних произведений и отрывков он включал большое число мемуаров и иных документов, присланных друзьями и коллегами Лавкрафта. Таким образом, он положил начало традиции лавкрафтианских memorabilia [собрание памятных вещей], и их поток не иссяк по сей день. Несомненно, это один из самых значимых вкладов Дерлета в дело изучения наследия Лавкрафта - ведь авторы многих мемуаров, дающих нам ценнейшие экскурсы в жизнь Лавкрафта, вскоре после этого скончались. Но одна из лучших вещей в "Marginalia" - формальное эссе "Его собственное самое фантастическое творение" [His Own Most Fantastic Creation] Уинфильда Таунли Скотта, первое крупное биографическое исследование Лавкрафта - сохраняющее ценность и по сей день.
   Между тем, фандом тоже не сидел, сложа руки. Два журнала, основанных в 1940-х гг. - "The Acolyte", созданный Фрэнсисом Т. Лэйни (при участии Дуэйна Ф. Римеля и Ф. Ли Болдуина) и полностью посвященный Лавкрафту, и "Fantasy Commentator", созданный Э. Лэнгли Сирлзом, - породили немало ценных для исследователей материалов, связанных с Лавкрафтом. Другие журналы публиковали малоизвестные рассказы, стихотворения, статьи и даже письма Лавкрафта, а также всячески отдавали ему дань уважения.
   Теперь работы Лавкрафта были рассеяны по страницам малой прессы. В декабре 1943 г. Ф. Орлин Тримейн, бывший редактор "Astounding", связывается с Дерлетом по поводу переиздания Лавкрафта в бумажном переплете его компанией Bartholomew House. Так появился сборник "The Weird Shadow over Innsmouth and Other Stories of Supernatural" (1944), первое издание Лавкрафта в мягком переплете. Второе, "The Dunwich Horror", вышло в 1945 г.
   Лавкрафт также начал появляться в антологиях. Самым важным стало включение "Крыс в стенах" и "Ужаса Данвича" в эпохальный сборник "Great Tales of Terror and the Supernatural" Герберта А. Уайза и Филлис Фрейзер - вероятно, лучшую мистическую антологию из числа опубликованных, - изданный в 1944 г. "Modern Library". Он часто переиздавался и даже вышел в Англии. Также заслуживает упоминания "The Portable Novels of Science" Дональда Э. Уоллхейма (1945), изданный "Viking Press" и включавший "За гранью времен".
   Год 1945 стал одновременно и очень хорошим и очень плохим для Лавкрафта. В этом году Дерлет публикует "Г.Ф.Л.: воспоминания" (краткое и посредственное биографическое и критическое исследование) - с помощью издателя Бена Эбрамсона, который одновременно выпустил "Сверхъестественный ужас в литературе" в редакции Дерлета. Кроме того, "World Publishing Company" выпустила "Лучшие историй о сверхъестественном" Лавкрафта, скомпилированные Дерлетом. Книга вышла в апреле; второй тираж был выпущен в сентябре, а третий - в июне 1946 г. К концу 1946 г. было продано 67 254 экземпляра в твердой обложке - поразительное число. После этого продажи пошли на убыль, хотя к середине 1949 г. и составили 73 716 экземпляров.
   Плохим же 1946 год сделал прием, который ожидал некоторые из его вещей. В 1944 г. Эдмунд Уилсон пишет "Трактат о страшных историях", в котором выражает величайшее презрение к большей части мистики (за исключением "Поворота винта" Генри Джеймса и пары других вещей). Уилсон был явно предубежден против беллетристики в целом и избытка воображения в частности, хотя не могу не признать, что некоторые его нападки на детективы кажутся мне попаданием в самое яблочко. Но когда его статья вышла, многие читатели возмутились, что он не смог распознать новоек литературное событие, Г.Ф. Лавкрафта. Свой же вердикт по поводу "Marginalia", "Лучших историй о сверхъестественном" и "Г.Ф.Л.: Воспоминания" он выносит в статье в "New Yorker" от 24 ноября 1945 г., озаглавленной "Истории о Чудотворном и Смехотворном".
   Название говорит само за себя:
  
   К сожалению, изучение этих книг не прибавило мне энтузиазма... правда в том, что эти истории - литературная халтура, уместная в изданиях вроде "Weird Tales" и "Amazing Stories", где, по моему мнению, ей и следовало оставаться.
   Единственный реальный кошмар в большинстве этих баек - это кошмар дурного вкуса и дурного исполнения. Лавкрафт отнюдь не хороший писатель. То, что его многословный и ничем не примечательный стиль сравнивают со стилем По, - всего лишь один из множества прискорбных признаков того, что почти никто более больше не уделяет реального внимания написанному.
  
   И так далее. Вряд ли стоит труда препарировать ошибки и ложные представления даже в приведенном отрывке, не говоря уже обо всей статье. Уилсону следовало бы понимать, что вещи Лавкрафта, безотносительно к их реальным достоинствам, вовсе не "халтура" - они, как минимум, написаны с искренностью, которой лишены большинство работ такого сорта; что же до сравнения с По, то Уилсон явно не понял, что Т.О. Мэбботу (написавшему симпатичный отзыв о Лавкрафте для "Marginalia") реально понравился Лавкрафт: надо полагать, ведущий исследователь По того времени никак не мог быть арбитром по вопросу сходства Лавкрафта с По! Все дело в том, что Уилсон не слишком ломал над этой рецензией голову - что подчеркивается количеством сделанных в ней фактических ошибок, результата предельной небрежности при чтении некоторых вещей Лавкрафта. Определенно, на основании этой рецензии Уилсон не заслуживает титула - который он все-таки заслуживает на основании своей работы в целом - ведущего американского литературного критика того периода.
   Интересно, однако, вот что - славословие Лавкрафту, которое исподволь проступает сквозь враждебность Уилсона, почти вопреки его желанию. Сначала он вторит Винсенту Старетту, говоря, что "Сам Лавкрафт, однако, интереснее своих произведений", упоминает его эрудицию и хвалит "Сверхъестественный ужас в литературе"; он находит письма Лавкрафта полными юмора и остроумия; и в конце концов заключает:
  
   Но временами в рассказах Лавкрафта заметны-таки следы его более серьезных чувств и увлечений. У него было научное воображение, напоминающее (хотя и куда более низшее) о раннем Уэллсе. Рассказ под названием "Сияние извне" до некоторой степени предсказывает последствия [взрыва] атомной бомбы, а "За гранью времен" не совсем неэффективно справляется с панорамой геологических эпох и идеей контроля над временной последовательностью.
  
   Совершенно очевидно, Уилсон в действительности находил Лавкрафта довольно интересным человеком - а его вещи, возможно, чуть более будоражащими, чем он озаботился признать.
   Правда, его оценка Лавкрафта имела любопытное и малоизвестное продолжение. В пьесе Уилсона "The Little Blue Light" (1950) местами заметны ясные отсылки к Лавкрафту. Когда друг Уилсона, Дэвид Чавчавадзе, отметил эти аллюзии, Уилсон "заметно оживился и принес книгу с перепиской Лавкрафта, которую он, очевидно, с наслаждением прочел". (Это должно было произойти после 1965 г., когда вышел первый том "Избранной переписки".) К сожалению, Уилсону так и не довелось озвучить свою переоценку Лавкрафта в печатном виде.
   В действительности, трудно оценить масштаб реальных последствий разгромной рецензии Уилсона для последующей критической репутации Лавкрафта. Уже летом 1946 г. Фред Льюис Патти пишет почти непомерно хвалебный обзор "Сверхъестественного ужаса в литературе", изданного Беном Эбрамсона, для "American Literature", заключая, что "Это блестящий образчик критики". Затем в 1949 г. Ричард Гехман пишет статью о научной фантастике для "New Republic", в которой, не обращая ни малейшего внимания на Уилсона, заявляет, что Лавкрафт "был первым выдающимся современным деятелем в сфере науки-и-фантазии в этой стране". Однако после этого критические статьи и рецензии станут сходить на нет и не возобновятся до 1970-х гг.
   Но сами произведения Лавкрафта продолжали распространяться. Филип ван Дорен Стерн договорился о публикации сборника в мягкой обложке ("The Dunwich Horror and Other Weird Tales") издательством Editions of the Armed Services. Эта книжка, стоившая 49 центов, вышла, видимо, в конце 1945 или начале 1946 г. и познакомила с Лавкрафтом множество военнослужащих, все еще размещенных в послевоенной Европе. Это был великолепный сборник из двенадцати лучших рассказов Лавкрафта. В 1947 г. Avon выпустило еще один сборник, "The Lurking Fear and Other Stories".
   В 1945 г. Дерлет опубликовал новую книгу, "Таящийся на пороге" (The Lurker at the Threshold), за авторством "Г.Ф. Лавкрафта и Огюста Дерлета". Это книга, первая из его шестнадцати "посмертных соавторств" с Лавкрафтом, открывает, возможно, самый спорный этап в деятельности Дерлета: продвижение им Мифов Ктулху. История этого долгого и грязного дела очень запутана, но нуждается в подробном рассмотрении.
   Как мы уже видели, Дерлет увлекся псевдомифологией Лавкрафта еще в 1931 г. и стремился не просто дополнять ее, но и снабдить названием "Мифология Хастура". Именно тогда Дерлет набросал первые черновики нескольких рассказов, частично в соавторстве с Марком Шорером, которые - хотя большинство будет опубликовано намного позднее - наложили печать на его кардинально иной подход к Мифам. Особенно показателен рассказ "Ужас из глубин" [The Horror from the Depths] (написан совместно с Шорером летом 1931 г.; напечатан в "Strange Stories" за октябрь 1940 г. как "Злые" [The Evil Ones]). Фарнсуорт Райт отклонил этот рассказ не только потому, что счел его ухудшенной копией "Ужаса с холмов" Лонга, но и потому, что
  
   вы стащили целые фразы из вещей Лавкрафта, как например: "внушающий ужас Некрономикон безумного араба Абдула Альхазреда", "затонувшее царство Р'лиэ", "ледяное и запретное плато Ленг" и т.д. Также легенды о Ктулху и Древних вы взяли непосредственно у Лавкрафта. Это нечестно по отношению к Лавкрафту.
  
   Когда Дерлет передал претензии Райта Лавкрафту, последний кратко, но твердо ответил: "Мне нравится, когда другие используют моих Азатотов & Ньярлатхотепов - & в свою очередь я буду использовать Цаттогву Кларкаш-Тона, твоего монаха Клитания & Брана Говарда". Дерлет, похоже, использовал эту фразу как оправдание для последующих своих "дополнений" к мифам Лавкрафта, но, похоже, сумел не заметить предыдущее предложение: "Чем чаще эти искусственные демоны сообща описываются разными авторами, тем больше они становятся фоновым материалом [background-material]". Термин "фоновый материал" здесь определяющий: если авторы вроде Кларка Эштона Смита и Роберта Э. Говарда действительно использовали различные элементы мифов Лавкрафта лишь в виде случайных упоминаний для создания атмосферы, то Дерлет был решительно настроен писать целые произведения, самой сутью которых было методичное (и, как следствие, нудное) изложение Мифов - как он их представлял.
   Очень интересен один комментарий, сделанный Дерлетом в 1934 г. в ссылке к рассказу "The Thing That Walked on the Wind": "Согласно мифологии, как я ее понимаю, все, если вкратце, обстоит так: Древние или Старцы правили вселенными - против них восстали злые Ктулху, Хастур Неименуемый и пр., которые в свою очередь породили народ чо-чо и прочих ложно обожествляемых тварей". Такова суть "Мифов Дерлета". Здесь представлены практически все их элементы, в частности - сценарий "добро-против-зла" (позднее "Древние или Старцы" стали "Старшими Богами") и "бунт" Ктулху и прочих. Идея богов как элементалей также смутно присутствует в рассказе.
   Окончально Дерлет утвердился в своем искажение мифов Лавкрафта в рассказе "Возвращение Хастура" [The Return of Hastur], начатом в 1932 г., но потом отложенном и не законченном до апреля 1937 г. Он был опубликован в "Weird Tales" за март 1939 г., после первоначального отказа Райта. Переписка Дерлета с Кларком Эштоном Смитом по поводу этого рассказа крайне показательна. Даже не успев прочесть рассказ, Смит - в ответ на попытки Дерлета систематизировать Мифы - замечает:
  
   Что же до классификации Старцев, то полагаю, Ктулху можно счесть и наземным существом [survival], и обитателем вод; а Цаттогва - подземное существо. Азатот, который где-то упоминается как "первобытный ядерный хаос", - прародитель всей этой компании, но по-прежнему обитает во внешнем, ультрамерном пространстве вместе с Йог-Сототом, и демонический флейтист Ньярлатхотеп присутствует у трона Азатота. Никого из Древних я не могу аттестовать как злого: они попросту за пределами каких-то ограниченных человеческих концепций добра или зла.
  
   Смит явно отвечает на попытку Дерлета подогнать созданий из Мифов под элементалей. Затем, немного погодя, Смит пишет: "Вывод о связи Мифов Ктулху с христианскими мифами, и правда, небезынтересен; и, разумеется, элемент бессознательного в подобном вымысле, действительно, имеет первостепенное значение. Но, похоже, в "Зове" нет отсылок к изгнанию Ктулху и его товарищей". И снова Смит пытается вернуть Дерлета на правильную стезю - ведь он знал, что Лавкрафт не принимал христианство.
   Было уже достаточно скверно, что Дерлет пространно излагал собственную концепцию Мифов в своих произведениях - ведь вполне можно было заключить, что он развивает (законно или незаконно) идеи Лавкрафта. Но Дерлет пошел гораздо дальше: из статьи в статью он приписывал свои воззрения Лавкрафту, и именно за это он в первую очередь заслуживает порицания. Таким образом, Дерлет тридцать лет служил помехой нормальному пониманию Лавкрафта, ведь на него взирали, как "авторитета" по Лавкрафту и как на назначенного им выразителя мнения. Первой публикацией, в которой Дерлет излагает свои взгляды, стала статья "Г.Ф. Лавкрафт, изгой", напечатанная в малоизвестном журнальчике "River" за июнь 1937 г. К тому времени Дерлет удачно нашел фиктивную цитату "Все мои истории...", сочиненную Фарнезе [см. главу 17], - и не раз будет использовать ее, чтобы подкрепить свою концепцию Мифов.
   Окончательно Дерлет ассимилировал Лавкрафта в "Таящемся на пороге" [The Lurker on the Threshold] и его продолжениях. Дерлет взял два разрозненных отрывка, размером около 1200 слов, и инкорпорировал их в роман размером в 45 000 слов. В самом романе это никак не объясняется, но при публикации сборника "посмертных соавторств", "The Survivor and Other" (1957), Дерлет напишет на странице копирайта:
  
   Среди... [бумаг] Лавкрафта были различные заметки и/или наброски историй, которые он не успел завершить при жизни. Из них самой полной была заглавная вещь этого сборника. Эти беспорядочные заметки были сложены вместе Огюстом Дерлетом, чьи рассказы выросли из набросков сюжетов Лавкрафта и представлены здесь как последнее соавторство, post-mortem.
  
   Здесь налицо уклонение от прямого ответа. "Выживший" [The Survivor] основан на крайне эскизных набросках (по большей части, датах), записанных на карикатуре в газете. "Лампа Альхазреда" [The Lamp of Alhazred] (1954), действительно, довольно трогательная дань памяти Лавкрафта, взявшая много пассажей непосредственно из писем Лавкрафта, в особенности из его письма о долгих прогулках по холму Неутаконканут-хилл осенью 1936 г. Но все прочие рассказы происходят от очень кратких записей в его рабочей тетради. Также небезынтересно отметить, сколь многие из этих "посмертных соавторств" оказались "историями из Мифов Ктулху", хотя в самих набросках сюжетов не содержится ни малейших намеков на это.
   В 1940-х гг. Дерлет стал попросту одержим "Мифами Ктулху", сочиняя рассказ за рассказом. Наихудшие образчики этой писанины, публиковавшейся в 1940-х и 1950-х гг., можно найти в сборниках "The Mask of Cthulhu" (1958) и "The Trail of Cthulhu" (1962). Подобно многим другим подражателям Лавкрафта, Дерлет, похоже, отчего-то вообразил, что высочайшая дань уважения, которую он может оказать Лавкрафту, - это штампование полусырых компиляций и плагиатов его же произведений. Практически в каждой первой истории мы находим привычный катехизис из Старших Богов, элементалей, "изгнания" "злого" Ктулху, Йог-Сотота и Хастура (отныне назначенного Дерлетом полубратом [half-brother] Ктулху - чтобы это не значило).
   Небезынтересно, что некоторые ранние исследователи просто отказывались обращать внимание на тенденциозные интерпретации Дерлетом мифов и производили анализ самостоятельно. Особенно выделяются трое. "Литературный Коперник" [A Literary Copernicus] Фрица Лейбера, появившийся во втором томе разрозненных вещей Лавкрафта, "Something about Cats and Other Pieces" (1949), - переработка нескольких более ранних вещей, увидевших свет в "Acolyte" и других периодических изданиях; его по-прежнему считать лучшей обзорной статьей о Лавкрафте. Лейбер дерзко заявляет: "...полагаю, что неверно расценивать существ из Мифов Ктулху как переосмысленные эквиваленты существ из христанской демонологии или пытаться разделить их между симметричными зороастрийскими иерархиями добра и зла". Мэтью Х. Ондердонк в 1940-х гг. выпустил несколько статей, в частности став пионером в исследовании философских воззрений Лавкрафта - он подчеркивал механический материализм и атеизм Лавкрафта и пытался согласовать его творчество, изобилующее вымышленными "богами", с этими взглядами. Джордж Т. Ветцель в 1950-х гг. написал серию статей, увенчавшуюся статьей "Мифы Ктулху: исследование" [The Cthulhu Mythos: A Study] (1955), в которой он, не уделяя внимания Дерлету, исследует темы и мотивы, которые пронизано творчество Лавкрафта. Но это были одинокие голоса; практически все комментаторы бездумно принимали утверждения Дерлета, как исходившие от самого Лавкрафта.
   Последняя проблема, отчасти связанная с проводившейся им пропагандой "Мифов Ктулху", - это проблема контроля Дерлета над авторскими правами Лавкрафта. Ситуация эта чрезвычайно запутанная - и по сей день не разрешенная, но по ней можно сделать пару замечаний. Завещание Лавкрафта от 1912 г., естественно, не давало никаких распоряжений по поводу литературного наследия, так что после его смерти права по умолчанию переходили к его единственному живому родственнику, Энни Гэмвелл. Энни, как было сказано выше, легально оформила желание Лавкрафта сделать Барлоу своим литературным душеприказчиком, но это не давало ему никакого контроля над авторскими правами на произведения Лавкрафта. После смерти самой Энни права перешли к Этель Филлипс-Морриш и Эдне Льюис.
   Дерлет с самого начала претендовал на обладание de facto авторскими правами на работы Лавкрафта - по факту публикации их в книжной форме, но его претензии практически не имели под собой основания. Он обрушил свой гнев на Корвина Стикни за публикацию маленькой книжечки "HPL" в 1937 г., хотя этот буклет с восьмью сонетами вышел всего в 25 экземплярах. Он постоянно требовал от составителей антологий, чтобы те платили ему гонарар за переиздание рассказов Лавкрафта; многие так и поступали - просто чтобы остаться с ним в хороших отношениях. Дерлет заявлял, что первое десятилетие существования Arkham House стоило ему 25 000 долларов, и я склонен этому верить; но я также уверен, что Arkham House вообще не смог бы существовать, если бы не доходы, приносимые ему работами Лавкрафта.
   Как же тогда быть с претензиями Дерлета на владение правами на работы Лавкрафта? Сперва он пытался утверждать, что права были перешли к нему по завещанию Энни Гэмвелл, однако в завещании ясно сказано, что Дерлет и Уондри имеют право всего лишь на доходы от сборника "The Outsider and Others" - а не литературные права на материал в этом сборнике. В настоящее время Arkham House заявляет, что нечто под названием "дар Морриш-Льюис" (документ, подписанный Этель Филлипс-Морриш и Эдной Льюис) представляет ему бланкетное разрешение на публикацию вещей Лавкрафта; но со стороны Arkham House это крайне спорная интерпретация данного документа.
   Наконец, Дерлет заявлял, что приобрел у "Weird Tales" права на сорок шесть произведений Лавкрафта, опубликованных в этом журнале. Действительно, есть такой документ, датированный 9 октября 1947 г.; но возникает вопрос - какие права могли быть переданы таким образом? "Weird Tales" мог передать права только на те вещи, которые принадлежали ему полностью (право на первую публикацию в периодическом издании не считается); но Лавкрафт неоднократно заявлял, что, хотя изначально он и передавал все права "Weird Tales" - потому что не знал, что к чему, - к апрелю 1926 г. престал это делать. Этому нет документальных подтверждений (т.е., нет договоров с "Weird Tales", предоставляющих лишь право на первую публикацию), но подкрепить слова Лавкрафта может одно заслуживающее внимания косвенное свидетельство. Давайте вспомним историю с Карлом Суонсоном: в 1932 г. тот хотел переиздать рассказы, опубликованные в "Weird Tales", но Фарнсуорт Райт заявил, что он (Райт) не только не отдаст Суонсону права на повторное издание принадлежащих журналу произведений, но и что он "не одобряет перепродажу тех рассказов, на которые у меня есть последующие права". Райт не сделал бы подобного заявления, будь все права у него.
   Но если так, то существует тринадцать рассказов, правами на которые обладал "Weird Tales" - не считая "Погребенного с фараонами", который, видимо, был написан по контракту найма. Но из этих тринадцати семь уже выходили в любительской (без копирайта) периодике - а, следовательно, к моменту публикации находились в публичной собственности. Значит, Дерлет на самом деле приобрел права всего на шесть рассказов. И все же он продолжал вести себя так, словно ему принадлежали права на все произведения Лавкрафта. Однако странно то, что Дерлет никак не реагировал, когда вещи Лавкрафта публиковались в самиздате. Более того, Сэм Московиц, решив напечатать "Шепчущего во тьме" в своей антологии "Strange Signposts" (1966), категорически отказался что-то за это платить. Дерлет угрожал иском - Московиц подначивал его, но Дерлет так ничего и не сделал. По сути, права Дерлета были основаны на запугивании и его авторитете самопровозглашенного издателя и ученика Лавкрафта.
   Но возникает законный вопрос, сколько же произведений Лавкрафта на самом деле находится в публичной собственности. Бесспорно к ним относятся рассказы, статьи и стихотворения, опубликованных в самиздате. Авторские же права на шесть рассказов, принадлежавших "Weird Tales", следовало продлить спустя двадцать восемь лет, но неоднократные поиски в Библиотеке Конгресса не дали никаких свидетельств продления прав. Что касается вещей, принадлежавших самому Лавкрафту, то по закону лишь он, его наследники или душеприказчик могли продлить права на них - что никогда не было сделано. Дерлет, вероятно, знал, что у него нет законного права на продление срока действия авторских прав, но пытался устроить дымовую завесу, заявляя, что авторские права на сборники распространяются и на рассказы; но это явно не так. Arkham House также впервые опубликовал немалое число материалов, авторский статус которых предельно неясен. Что же до непубликовавшихся материалов (преимущественно писем), то здесь права, похоже, принадлежат наследникам, потомкам Этель Филлипс-Морриш и Эдны Льюис. В настоящее время Arkham House, кажется, не пытается заявить свои права на непубликовавшиеся материалы.
  
  
  
   Соня Хафт Грин-Лавкрафт в 1933 г. уехала в Калифорнию, а в 1936 г. вышла замуж за доктора Натаниэля Дэвиса. Как это ни невероятно, но она не знала о смерти Лавкрафта до самого 1945 г., когда Уиллер Драйден, наконец, сообщил ей об этом. Это, похоже, вернуло ей интерес к бывшему мужу - она возобновила контакты кое с кем из знакомых Лавкрафта, в частности с Сэмюэлем Лавменом. Она также написала воспоминания, которые увидели свет в "Providence Sunday Journal" за 22 августа 1948 г. Они были сильно отредактированы Уинфильдом Таунли Скоттом. Затем в редакции Дерлета они вышли в "Something about Cats and Other Pieces" (1949), втором томе разрозненных вещей Лавкрафта, выпущенном Arkham House. Полная версия без купюр увидела света только в 1985 г.
   Роберт Х. Барлоу покончил с собой 2 января 1951 г. Оттесненный в сторону Дерлетом и Уондри, он зажил собственными интересами. Переехав в Калифорнию и прослушав курсы в Беркли, он затем в 1942 г. эмигрировал в Мексику и стал профессором антропологии в университете Мехико. Здесь он стал почитаемой и прославленной фигурой за свою выдающуюся работу по изучению аборигенных индейских языков. Из него также получился весьма изысканный поэт. Но стало известно о его гомосексуальности и, боясь разоблачения, он совершил самоубийство. Ему было всего тридцать два года. Это была трагическая потеря, ибо он - пускай и не в области фантастики - полностью оправдал ожидания Лавкрафта, видевшего в нем вундеркинда, - и добился бы много большего, останься он жив.
   1950-е гг. стали для Лавкрафта временем затишья. Многие из его вещей перестали печататься в США - не считая случайных появлений в сборниках. Но произошло и одно неожиданное событие: первая публикация в Европе. Британский издатель Виктор Голланц, будучи проездом в Нью-Йорке, связался с Дерлетом и и спросил о возможности издания Лавкрафта в Англии. В 1951 г. Голланц выпустил две книги, "The Haunter of the Darkness and Other Tales of Horror" и "The Case of Charles Dexter Ward". Они были весьма неплохо приняты: "The Haunter of the Darkness" выдержал к 1977 г. пять переизданий в твердой обложке и пять - в мягкой обложке в Panther Books; "The Case of Charles Dexter Ward" был переиздан Panther Books в 1963 г., а к 1973 г. выдержал четыре переиздания. В 1959 г. "Lurking Fear" от Avon был переиздан в мягкой обложке World Distributors, привлеча новое поколение британских ценителей мистики.
   Еще большего внимания, чем британский интерес к Лавкрафту, заслуживает его успех в других странах. В 1954 г. два тома произведений Лавкрафта были изданы во Франции; за ними последовали издания в Германии, Италии, Испании и Южной Америке. Вождем французского движения был Жак Берже. Эти тома привлекли внимание Жана Кокто, который внес свой вклад, заметив по поводу первой французской публикации, "La Couleur tombИe du ciel": "Мистер Лавкрафт, американец, творит пугающий мир пространства-времени; его несколько неряшливый стиль выиграл от перевода на французский язык". Это замечание эхом вторит мнению первого переводчика Лавкрафта на французский, Жака Папи, который счел стиль Лавкрафта настолько отвратительным, что намеренно пропускал слова и целые фразы, чтобы создать более простую и "элегантную" французскую версию. Возможно, плотный стиль Лавкрафта действительно нельзя хорошо приспособить к французскому языку, но в результате про большинство французских читателей, знающих только переводы Папи (они продолжают переиздаваться вплоть до настоящего времени), нельзя сказать, что они читали Лавкрафта. Критики также обратили внимание на эти первые издания и в целом показали себя куда проницательнее своих американских и английских коллег.
   Фандом продолжал свою активность и в 1950-х гг. Его лидером стал Джордж Ветцель. Уже 1946 г. он взялся за составление новой библиографии Лавкрафта: Фрэнсис T. Лэйни и Уильям Х. Эванс (с помощью Барлоу и других) уже составили одну в 1943 г. - но очень предварительную. Ветцель потратил годы на изучение самиздата; Роберт Э. Брини занялся появлениями в профессиональных изданиях. Результат - седьмой и последний том "Lovecraft Collectors Library" Ветцеля (1952-55) - стал важнейшей вехой и основой для всех последующех библиографических работ по Лавкрафту. Первые пять томов "Lovecraft Collectors Library" содержали малоизвестную прозу, стихи и статьи Лавкрафта; шестой - статьи о нем, включая воспоминания, взятые из специального выпуска "Olympian" Эдварда Х. Коула. Все семь томов были скромно отпечатаны на мимеографе - но с них началось воскрешение малых вещей Лавкрафта, которое продолжается в малой прессе по сей день.
   Что касается академического фронта, то швейцарский ученый Петер Пенцольд посвятил несколько поразительно проницательных страниц Лавкрафту в трактате "Сверхъестественное в беллетристике" (1952), который можно назвать первым значительным трудом в данной области со времен "Сверхъестественного ужаса в литературе" и который сам многое подчерпнул из монографии Лавкрафта.
   К 1959 г. Дерлет собрал достаточно материала, чтобы издать новый сборник, "The Shuttered Room and Other Pieces". Он подготовил почву для возобновления интереса к Лавкрафту в 1960-х гг. Дерлет как-то сумел изыскать средства на переиздание основных работ Лавкрафта в трех томах, "The Dunwich Horror and Others" (1963), "At the Mountains of Madness and Other Novels" (1964) и "Dagon and Other Macabre Tales" (1965). По его словам, из-за издания этих книг пришлось надолго отложить реализацию других проектов, но он также упоминает ранние киноадаптации Лавкрафта, которые должны были принести Arkham House некоторый доход. Так или иначе, Дерлет решил переиздать эти три книги.
   Тем временем, в 1965 г. Дерлет после всех отсрочек, наконец, выпустил первый том "Избранной переписки". Второй том увидел свет в 1968 г., третий - в 1971 г. Хотя они были полны ошибочных расшифровок и странных редакторских решений по части сокращений, появление этих книг стало важной вехой. Дерлет также составил еще один сборник разрозненных вещей, "The Dark Brotherhood and Other Pieces" (1966), антологию "Tales of the Cthulhu Mythos" (1969) и "The Horror in the Museum and Other Revisions" (1970).
   Следует сказать пару слов о ранних медийных адаптациях Лавкрафта. Хотя "Ужас Данвича" еще в 1949 г. был адаптирован для радио для цикла CBS "Suspense" (и это был именно тот сорт мелодраматического, бездушного переложения, опасаясь которого, Лавкрафт когда-то отказался от радиоадаптации "Снов в Ведьмином доме"), только в начале 1960-х гг. Лавкрафт внезапно был замечен кинематографом. Один за другим появились сразу три фильма: "The Haunted Palace" (1964), "Die, Monster, Die" (1965) и "The Shuttered Room" (1967). Первый был частью цикла фильмов по Эдгару По Роджера Кормана, и получил название в духе По, несмотря на то, что был явной адаптацией "Случая Чарльза Декстера Варда" (и именно это написано в титрах). Второй - экранизация "Сияния извне", тогда как воплотил на экране одно из "посмертных соавторств". Все три фильма стали любопытными экспериментами (Винсент Прайс появляется в первом, Борис Карлофф - во втором, Гиг Янг - в третьем), хотя ни один из них нельзя назвать действительно хорошим; как ни странно, лучший из них, кажется, "The Shuttered Room". Затем вышел "The Dunwich Horror" (1970) - похвальная работа даже при том, что Старцы похожи на хиппи, сидящих на ЛСД.
   Критики в это десятилетие мы почти не находим, хотя и "Избранная переписка" заложила основу для будущих работ. Возможно, лучшая критическая вещь оставалась, увы, неопубликованной: "Г.Ф. Лавкрафт: Введение в его жизнь и творчество" Артура С. Коки, магистерская диссертация для университета Колумбии (1962), которая, представляя жизнь Лавкрафта, обращалась к исходным документам. Иначе обстояло дело за границей. Немецкий сборник рассказов, "Cthulhu Geistergeschichten" (1968), был переведен выдающимся поэтом Х. К. Артманном. Затем в 1969 г. престижный французский журнал "L'Herne" целиком посвятил свой двенадцатый номер Лавкрафту; он включал переводы его произведений, переводы американских критических статей и много оригинальных французских работ.
   На одну критическую работу действительно стоит обратить внимание: "Сила мечты: литература и фантазия" [The Strength the Dream: Literature and the Imagination] Колина Уилсона (1961). Уилсон обрел популярность в возрасте двадцати четырех лет, издав дерзкое социологическое исследование "Посторонний" [The Outsider] (1956). И вот, обратясь к мистике и научной фантастике, он наткнулся на Лавкрафта; его реакция была очень необычна.
  
   В каком-то смысле Лавкрафт - ужасающая фигура. Своей "войной с рациональностью" он напоминает У. Б. Йейтса. Но, в отличие от Йейтса, он болен и его ближайший родич Питер Кертен, дюссельдорфский убийца... Лавкрафт - полный одиночка; он отверг "реальность"; он, кажется, полностью утратил здравый смысл, который заставил бы нормального человека повернуть назад на полпути.
  
   Что безобиднейший Лавкрафт смог вызвать у Уилсона настолько острую реакцию - интересный психологический феномен. Не стоит и говорить, что все это - полнейшая чепуха, плод крайне поверхностного прочтения вещей Лавкрафта (вплоть до того, что он неверно истолковал сюжет повести "За гранью времен") и поразительно небрежного изучения его жизни и убеждений. Позднее Уилсон признавал, что он, как жизнерадостный оптимист, был серьезно задет тем, что он счел пессимизмом Лавкрафта (очевидно, Уилсон, старавшийся создать себе репутацию философа, не сумел отличить "индифферентизм" Лавкрафта от пессимизма).
   Дерлет, который для "Силы мечты" снабдил Уилсона кое-какими материалами, был оскорблен его высказываниями. Он бросил Уилсону вызов, предложив написать собственный "лавкрафтианский" роман, - и последний почти без промедления породил "Паразитов сознания" (1967), вышедший в Америке в "Arkham House". Во вступлении Уилсон нехотя признал, что его трактовка Лавкрафта в "Силе мечты" была "неоправданно резкой"; но он продолжает утверждать, что Лавкрафт - "автор-изувер", чье творчество "в конечном счете интересно как история болезни, а не литература". Истинная причина, разумеется, в том, что Уилсона шокировало мрачное мировоззрение Лавкрафта и полное отрицание им наивной веры самого Уилсона в некое светлое будущее человечества.
   И все же, "Паразиты сознания" - довольно интересная вещица. Уилсон поступил как добросовестный "продолжатель": использовал концепции Лавкрафта в качестве трамплина для собственного воображения. По сю пору практически ни один автор "Мифов Киулху" не пошел по стопам Уилсона. Уилсон, как это ни прискорбно, погубил свой репутацию мыслителя рядом крайне наивных работ по оккультизму; он рассматривает некоторые оккультные феномены как предзнаменования будущего прогресса человечества, и это является ядром того, что того, что он называет своей философией. Уилсон в куда большей степени, чем Лавкрафт, - интеллектуальный курьез.
   Если в 1960-х гг. критика и была в дефиците, то новое поколение авторов охотно подхватило знамя "Мифов Ктулху". Любопытно, что две наиболее активные фигуры были из Англии - Дж. Рэмси Кэмпбелл и Брайан Ламли. Кэмпбелл (род. 1946), безусловно, более интересная фигура. Где-то в 1960 г. он начал писать рассказы по мотивам произведений Лавкрафта. Хотя в то время он был еще подростком, он смело послал их Огюсту Дерлету. Дерлет положительно оценил работы Кэмпбелла, но посоветовал ему отказаться от антуража Новой Англии (Кэмпбелл никогда здесь не бывал) и перенести действие в Англию. Таким образом Кэмпбелл создал британский аналог вымышленного мира Лавкрафта. Дерлет издал "The Inhabitant of the Lake" и "Less Welcome Tenants" Кэмпбелла в 1964 г., когда Кэмпбеллу было восемнадцать. Эти подражания, конечно, написаны с живостью, которой лишена большая часть вещей этого сорта, но все равно они крайне вторичные. Кэмпбелл осознал это и почти немедленно совершил резкий поворот, принявшись развивать собственный стиль. С 1967 г. он начал писать рассказы, которые войдут в его второй сборник, "Demons by Daylight" (1973), в свое роде один из самых значительных сборников мистических произведений со времен "The Outsider and Others": в мы видим радикально иного Рэмси Кэмпбелла - того, что разработал свой собственный, фантастический и галлюцинаторный, стиль и обращался к крайне современной тематике, описывая сексуальное напряжение, отчужденность и аберрантную психологию. Впоследствие Кэмпбелл стал, возможно, ведущим мистическим автором со времен Лавкрафта.
   Судьба Ламли не была настолько удачной. Он начал публиковать рассказы с конца 1960-х г., а его первый сборник, "The Caller of the Black", вышел в Arkham House в 1971 г. За ним последовало еще несколько романов и сборников рассказов. Творчество Ламли является производной не столько от Лавкрафта, сколько от Дерлета: впитав "Мифы Дерлета", он принялся созвать невольные пародии на Лавкрафта, безоглядно заимствуя Старших Богов, элементалей и т.п. у Дерлета. Так, в романе "Beneath the Moors" (1974) один из персонажей дружелюбно болтает с Бокругом, водной ящерицей из "Карающего рока над Сарнатом"! В "The Burrowers Beneath" (1974) Ламли, оформляя любимый сценарий Дерлета "добро-против-зла" (Старшие Боги против Старцев), награждает последних смехотворной аббревиатурой БЦК (CCD; Божество Цикла Ктулху). К счастью, Ламли оставил "Мифы Ктулху" в покое и переключился на сочинение многотомных циклов, сочетающих фэнтези с хоррором, чья нечитаемость сравнима только с их же непостижимой популярностью.
   Совсем другое дело - "Dagon" (1968), роман ­выдающегося поэта, романиста и новеллиста Фреда Чаппелла. Эта мрачная повесть искусно использует лавкрафтианские элементы как фон. Увы, этот прекрасный роман получил довольно негативные отзывы, хотя и заработал приз после того, как был переведен на французский. Позднее Чаппелл написал еще несколько рассказов, основанных на творчестве Лавкрафта или с Лавкрафтом в качестве персонажа; некоторые представлены в сборнике "More Shapes Than One" (1991).
   Огюст Дерлет скончался 4 июля 1971 г. Оценка того, как он распорядился наследием Лавкрафта, будет зависеть от оценки четырех основных аспектов его деятельности:
   1) публикации работ Лавкрафта;
   2) критики его жизни и творчества;
   3) дальнейшего расширения "Мифов Ктулху";
   и 4) управления авторскими правами Лавкрафта.
   По поводу последних трех не возникает сомнения, что Дерлет по итогам заслуживает, скорее, порицания, чем похвалы. Только в первом случае он, возможно, заслуживает одобрения, но даже здесь есть о чем поспорить. Сторонниками Дерлета часто заявлялось, что он был буквально единственным, кто имел возможность "прославить Лавкрафта": Барлоу не смог сделать ничего существенного, так что без помощи Дерлета творчество Лавкрафта кануло бы в забвение. Это весьма сомнительно. Я уже упоминал, что Дерлет, по моему мнению, совершил фундаментальную ошибку, немедленно решив ­издать Лавкрафта самостоятельно, таким образом помешав его работам достигнуть мейнстримовой аудитории - и, возможно, радикально повлиять на судьбу мистической литературы второй половина ХХ века. Нельзя со всей уверенностью утверждать, что творчество Лавкрафта никогда бы не было открыто вновь, не будь Дерлета: мне кажется, что исследователи жанра ужасов рано или поздно признали бы его заслуги. Документы из Библиотеки Джона Хея без сомнения были бы исследованы каким-нибудь инициативным ученым, даже не будь работы Лавкрафта легко доступны. Конечно, ничего не попишешь - Дерлет спас-таки творчество Лавкрафта от забвения, и этого у него нельзя отнять. Но последствия его деятельности, тем не менее, категорически неоднозначны.
   Как ни прискорбно, но, чтобы началась новая стадия в изучении Лавкрафта, похоже, понадобилась смерть Дерлета. Первая половина 1970-х г. стала необыкновенно плодовитым периодом - и в смысле публикации вещей Лавкрафта, и в смысле критики его жизни и творчества. В 1969 г. Beagle Books (позднее слившееся с Ballantine) принялось энергично публиковать Лавкрафта в мягкой обложке. К сожалению, издания Beagle/Ballantine не включали многие из лучших вещей Лавкрафта, так как права на их издание в мягкой обложке принадлежали Lancer Books, выпустившему два прекрасных сборника, "The Dunwich Horror and Others" (1963) и "The Colour out of Spaсe" (1965), и продолжавшему переиздавать их даже в начале 1970-х гг. (в 1978 г. они были переизданы Jove). Тем не менее, издания Beagle/Ballantine разошлись почти миллионом экземпляров и обеспечили Лавкрафту посмертное членство в контркультуре. Он стал модным чтением для ­учащихся средних школ и колледжей; рок-музыканты начали делать завуалированные отсылки к нему. (В конце 1960-х г. даже существовала рок-группа "H.P. Lovecraft", которая выпустила два альбома. По словам Дерлета, они существенно увеличили продажи книг Arkham House). Издания Beagle/Ballantine ждал длинный и в целом положительный обзор в журнале "Time" от 11 июня 1973 г., где рецензент Филип Херрера, хотя и сделав кое-какие глупые ошибки, сумел-таки полупародийно сымитировать стиль Лавкрафта.
   Иностранные переводы - как сборники, так и публикации в журналах и антологиях - стали обыденным делом: Лавкрафт вышел на голландском, польском, шведском, норвежском, румынском и японском языках. Иностранные критики не отставали; ведущий вклад внесла работа "Lovecraft ou du fantastique" Мориса Леви (1972), изначально диссертации (1969 г.) для Сорбонны. Возможно, она - одна из лучших монографий по Лавкрафту, и печально, что потребовалось шестнадцать лет для ее перевода на английский.
   Мир фанов был чрезвычайно активен. Среди ключевых моментов - солидная антология "HPL" (1972) под редакцией Мида и Пенни Фрирсонов, с чудесными вещами Джорджа Т. Ветцеля, Дж. Вернона Ши и многих других. Одним из важнейших вкладов стали "Мифы Дерлета" Ричарда Л. Тирни, коротенькая, которая положила начало разрушению дерлетианской концепции Мифов. Эта работа была включена Дирком У. Мозигом в его памятное эссе "Г. Ф. Лавкрафт: Создатель мифа" (1976), получившее широкое распространение и у нас, и за границей.
   В 1973 г. Джозеф Пумилия и Роджер Брайант основали Тайный Орден Дагона (Esoteric Order of Dagon), ассоциацию любительской прессы, каждый член которой выпускал скромные журналы, посвященные Лавкрафту, либо мистической литературе. Хотя во многих случаях журналы были крайне примитивны, как внешне, так и по содержанию, в них увидело свет поразительное число серьезных работ, включая прозорливые работы Кеннета У. Фейга-мл., Бена Ф. Индика, Дэвида Э. Шульца и других. Фейг создал себе репутацию ведущего исследователя Лавкрафта начала 1970-х гг., проделав титанические объемы биографической и библиографической работы в Провиденсе. Тогда же Р. Алэн Эвертс проделал гигантскую работу по розыску еще живых друзей и коллег Лавкрафта, хотя лишь малая часть его исследований увидела свет.
   Кульминация наступила в 1975 г., когда почти одновременно вышли три важные книги о Лавкрафте: "Лавкрафт: биография" Л. Спрега де Кэмпа (Doubleday), "Howard Phillips Lovecraft: Dreamer on the Nightside" Фрэнка Белкнэпа Лонга (Arkham House) и "Lovecraft at Last" Уиллиса Коновера (Carrollton-Clark).
   Полагаю, было бы жестоко с моей стороны плохо отзываться о работе де Кэмпа, ибо это, несомненно, первая значительная полномасштабная биография Лавкрафта, потребовавшая больше труда, чем любая изданная до того работа. У де Кэмп ушло три или четыре года на работу над этой биографией - изучение документов в Библиотеке Джона Хея, интервьюирование былых знакомых и чтение малоизвестных произведений Лавкрафта. И все же эта массивная работа поражает своей схематичностью: очень сложные вопросы подаются обманчиво кратко, и большая часть биографии выглядит фрагментированной и бессвязной - де Кэмп, действительно, задумывался о взаимосвязях между жизнью, творчеством и мировоззрением Лавкрафта. Разумеется, в ней есть энное количество фактических ошибок, но недостатки этой биографии лежат куда глубже этих поверхностных недочетов: серьезная погрешность заключена в самой ее концепции.
   Де Кэмп признавал, что характером он ничуть не похож на Лавкрафта: он нечувствителен к окружающей обстановке, смотрит скорее в будущее, чем в прошлое, он - предприимчивый "профессиональный" писатель, нацеленный больше на продажи, чем на эстетическое самовыражение и т.д. и т.п. Эти различия смущающе очевидны. Всякий раз, как де Кэмп сталкивается с неким аспектом личности Лавкрафта, который не может понять или не разделяет, он немедленно к своего рода дилетантскому посмертному психоанализу. Например, он называет чувствительность Лавкрафта к месту жительства "топоманией" - как будто нельзя питать привязанности к физическим воплощениям места своего рождения, не получив клейма "невротиком".
   Возможно, худший провал в биографии де Кэмпа - его трактовка философских воззрений Лавкрафта. Де Кэмп, хотя он и популизатор науки, не получил философского образования - и оказался совершенно неспособен отследить источники или эволюцию мировоззрения Лавкрафта, а также степень, до который оно пронизывало его литературные работы. Наверняка, многие читатели, ознакомясь с книгой де Кэмпа, решили, что у Лавкрафта вообще не было никакой своей картины мира, но их можно простить. В то время де Кэмп непропорционально много твердит о расовых воззрениях Лавкрафта - по сравнению с их значением и местом в его философии, - вдобавок без должного понимания их происхождения или назначения.
   Иными словами, у де Кэмпа попросту было недостаточно интеллектуальных и личных ресурсов, чтобы написать биографию Лавкрафта. Это было выше его сил; и из-за этого его менторские упреки Лавкрафту выглядят еще более раздражающими. Де Кэмп ответил на шквальный огонь критики высокомерным заявлением, что он, де, просто оскорбил "культ" Лавкрафта, сбив их идола с пьедестала; но реальность гораздо сложнее. Дело не в том, что де Кэмп нарушил законы "объективности", позволив себе субъективные оценки - в конце концов, так поступает любой биограф; однако эти субъективные оценки выросли из неадекватное понимание и ошибочного восприятия. Сам факт, что многие из этих оценок прямо противоречали взглядам ближайших друзей Лавкрафта, должен был намекнуть де Кэмпу, что с его оценками что-то не так.
   И все же при всех своих недостатках биография де Кэмпа принесла-таки некоторую пользу. Хотя она дала нескольким рецензентам оружие для нападок на Лавкрафта (примечательно, что среди них были Урсула К. ле Гуин и Лэрри Макмертри, чья невежественные попытки съязвить в результате выставили в смешном свете, скорее, их самих, а не Лавкрафта), эта книга в очередной раз представила Лавкрафта миру большой литературы и привлекла новый легион поклонников и исследователей к Лавкрафту, как к человеку и писателю.
   "Howard Phillips Lovecraft: Dreamer on the Nightside" Фрэнка Лонга, хотя и появляется почти одновременно с биографией де Кэмпа, фактически был написан как прямой ответ на нее: Лонг прочел большую часть книги де Кэмпа еще в рукописи и, как признавался мне, что был настолько возмущен образом Лавкрафта в ней, что решил написать собственную версию. Версия Лонга, конечно, не более чем мемуары с дополнениями, а не формальная биография; и во многом полна упущений. Можно обойти вниманием второстепенные недостатки - такие как нелепые покушения на литературную критику, неубедительная попытка припомнить точные слова Лавкрафта в конкретном случае, странный сеанс вопросов и ответов, во время которого Лавкрафт вынужден пространно излагать свои взгляды на различные предметы. Но невозможно игнорировать неточности в воспоминаниях Лонга и спешку, в которой написана книга; в результате редактору Arkham House Джеймсу Тернеру пришлось основательно редактировать рукопись - до такой степени, что это уже по сути соавторская работа. Лонгу следовало написать свою биографию на много лет раньше; к 1974 г. его воспоминания о Лавкрафте настолько поблекли, что многие из его свидетельств крайне ненадежны. Тем не менее, образ Лавкрафта, рисуемый этой нескладной книгой, куда более точен, чем образ, созданный де Кэмпом: здесь, по крайней мере, Лавкрафт узнаваем и имеет некоторое сходство с тем человеком, которого мы видим в его письмах, статьях и рассказах.
   Бесспорно, самой лучшей из трех книг о Лавкрафте, вышедших в 1975 г., является "Lovecraft at Last" Уиллиса Коновера. Я уже говорил об этих прочувствованных воспоминаниях о старшем друге, окруженном ореолом благоговения, а громадный труд, вложенный Коновером в издание этой книги, сделал ее легендой современного книжного дизайна. Из трех книг она дает, возможно, самый правдивый портрет Лавкрафта, так как многое в ней принадлежит самому Лавкрафту и взято из его писем к Коноверу. Она также позволяет заглянуть в малоизвестный, но чарующий мир фандома 1930-х гг.
   В 1976 г. под редакцией Джеймса Тернера вышли два последних тома "Избранной переписки". С них, возможно, начался самый продуктивный период изучения Лавкрафта, когда к работе подключились Дирк У. Мозиг, Дональд Р. Берлсон, Бартон Л. Сен-Арман и многие другие. Мои собственные первые работы относятся к этому периоду, хотя как свою наиболее значимую работу я расцениваю исправление текстов Лавкрафта на основании сверки с рукописями и ранее изданными вариантами. Четыре тома были выпущены Arkham House с 1984 до 1989 гг.; за ними в 1995 г. последовала "Miscellaneous Writings" (большая коллекция лучших статей и эссе Лавкрафта). Фирма Necronomicon Press, основанная в 1976 г. Марком Э. Мишо, дала возможность опубликовать большое числа малоизвестных материалов авторства Лавкрафта и немало критических обращений к его жизни и творчеству. В 1979 г. она начала выпуск журнала "Lovecraft Studies"; журнал "Crypt of Cthulhu", основанный Робертом М. Прайсом в 1981 г., в 1990 г. был включен в линейку Necronomicon Press.
   Исследовательская работа по Лавкрафту достигла кульминации в 1990 г., к его столетнему юбилею. Несчитая нескольких монографий, в университете Брауна 17-19 августа прошла конференция в честь столетия со дня рождения Г.Ф. Лавкрафта, которая свела вместе почти всех ведущих исследователей в этой области, включая несколько гостей из-за границы. В следующем году были опубликованы материалы конференции, а также сборник оригинальных эссе, "An Epicure in the Terrible", под нашей с Дэвидом Э. Шульцем редакцией.
   Лавкрафт продолжает привлекать внимание и на академическом и на популярном уровне. С 1981 г. Chaosium, Inc. выпускает ролевую игру "The Call of Cthulhu". Продолжаются адаптации произведений Лавкрафта для кинематографа, телевидения и комиксов. В последние годы был настоящий наплыв сборников "Мифов Ктулху", собиравших под своими обложками разных авторов, - а также произведений, в которых сам Лавкрафт действует как персонаж. Возможно, лучший из них - "Pulptime" Питера Кэннона (1984), причудливая вещица, где Лавкрафт объединяется в одну команду с Шерлоком Холмсом.
   Влияние Лавкрафта на современную литературу - чрезвычайно сложный вопрос, но едва ли можно отрицать, что он наложил свой отпечаток на творчество Стивена Кинга (который создал несколько откровенных стилизаций под Лавкрафта), Энн Райс (в ее "The Tale of the Body Thief" [1992] Лавкрафт открыто цитируется), Томаса Лиготти (чей "The Last Feast of Harlequin" - одна из самых прекрасных даней уважений Лавкрафту среди новейших), T.Э.Д. Клайна (одновременно проницательного критика и превосходного автора) и других. Лавкрафта можно неожиданно встретить в самых невероятных уголках литературного мейнстрима. Явные аллюзии на творчество Лавкрафта мы находим у С. Дж. Перельмана, Хорхе Луиса Борхеса, Джона Апдайка и Умберто Эко.
  
  
  
   Так что же Г.Ф. Лавкрафт представлял как человек и писатель? Разумеется, каждый будет судить о нем, исходя из личных особенностей характера. Многие сочтут его чудаковатым и эксцентричным; другие объявят его безнадежно неспособным к ведению "нормальной" жизни, подразумевая либо постоянную работа, либо отношения с другими людьми. Возможно, немногие, напротив, будут гордиться его пренебрежением (вынужденным или умышленным) буржуазными условностями и его неумолимой преданностью искусству и интеллектуальным занятиям.
   Следует также подчеркнуть, что окончательный образ Лавкрафта должен в основном складываться из последних десяти (или что-то около того) лет его существования; ибо именно в то время он отступился от многих догматов и предубеждений, порожденных его воспитанием и вынужденной изоляцией, и создал самые характерные свои произведения. В этих десяти годях я нахожу мало причин для критики и очень много - для похвалы. Давайте же теперь дадим оценку некоторым ключевым элементам личного поведения, убеждений и творчества Лавкрафта.
   Едва ли найдется тот, кого не возмутит хоть какой-то компонент мировоззрения Лавкрафта. Одного оскорбит его атеизм; другого - его "фашизм"; третьих - его приверженность культурному традиционализму и так далее. Но мало кто сможет отрицать, что взгляды Лавкрафта в большинстве своем были хорошо продуманы, менялись под влиянием чтения и жизненных наблюдений и оттачивались в энергичных дебатах с приятелями. Никто не утверждает, что Лавкрафт занимает выдающееся место среди философов - по собственному признанию, в этой дисциплине он оставался дилетантом. Но он обдумывал философские проблемы доскональнее большинства творцов и сделал собственное творчество прямым производным от своей ­философии.
   Звание писателя-"любителя" и презрение Лавкрафта к профессионализация справедливо рассматривалось как плод его веры в элитарность и его ­презрения к стяжательству. В этой стране такая позиция воспринимается, как правило, враждебно, но она была присуща представителям образованных классов на протяжении всей истории человечества. Лавкрафт начинал с представлений XVIII века об искусстве как изящном развлечении. Пережив 1920-х гг. декадентскую фазу, он начал считать, что искусство есть чистое самовыражение, а сочинительство за деньги (помимо его вульгарности) - всего лишь доходная работа; кроме того, работа, обладающая прискорбным, обманчивым и дразнящим, сходством с подлинным творчеством. Конечно, нам всем хотелось бы, чтобы Лавкрафт при жизни обрел хотя бы толику той популярности, которой его творчество добилось после его смерти; но его творчество вообще могло бы кануть в безвестность, не придерживайся он столь рьяно своих эстетических принципов. Лавкрафт возвышается над авторами из бульварных журналов не только благодаря своему природному таланту, но и потому что он отказывался подстраиваться под прихоти редакторов и писать то, что они хотели, или менять текст в соответствии с их запросами. За это его следует превозносить, а не порицать. Литературная поденщина Сибери Куинна, Э. Хоффмана Прайса и сотен других писак обрела милосердное забвение, и это достаточно внятно предупреждает о том, что могло бы случилось, отступись Лавкрафт по слабости от своих принципов.
   В целом, презрение Лавкрафта к заработкам, конечно, приносило ему немалые затруднения, но он охотно шел на них ради искусства. Я не вижу причин сомневаться, что у Лавкрафта действительно не было деловой жилки, как он сам неоднократно заявлял. Что касается неспособности Лавкрафта найти постоянную работы (и как следствие его бедности): это также чересчур по-американски - испытывать буржуазное презрение (или зависть) к тем, кто не укладывается в узкие рамки капиталистического общества. Неудачно, конечно, ­что Лавкрафт в юности так и не получил приличного профессионального образования; но это была не столько его вина, сколько вина его матери и теток, которые - после смерти Уиппла Филипса в 1904 г. и последовавших денежных проблем - должны были понять, что Лавкрафту со временем придется как-то обеспечивать себя. Есть все признаки того, что в последнее десятилетие своей жизни он преодолел надменное неприятие постоянной работы и искал - или, по крайней мере, надеялся найти - какой-то род занятий, который позволит ему иметь свободное время, необходимое для писательской работы. То, что он так и не нашел себе места, ­едва ли неожиданно - ведь он, не имея предыдущего опыта работы, пытался найти ее во время депрессии. И все же Лавкрафт работал очень напряженно - пусть даже по большей части это была работа с перепиской и довольно плохо оплачиваемая и спорадическая работа литературным редактором. Ему удавалось-таки пробавляться деньгами, заработываемыми литературными обработками чужих вещей и единичными продажами собственных произведений; и на этот заработок он довольно свободно разъезжал по восточному побережью Соединенных Штатов. Он нашел успокоение, окруженный книгами, мебелью и другим имуществом, символизирующим для него стабильность и комфорт, а обширная переписка и личный магнетизм привлекли к нему больше преданных друзей, коллег и последователей, чем могут похвастаться многие, проработавшие всю жизнь.
   Однако даже за эти пунктики - "обсессивную" потребность в знакомой обстановке,­ очевидное желание поддерживать отношения лишь на расстоянии и его мнимый страх перед переменами - Лавкрафта подвергали критике. Здесь есть ряд сложных моментов. "Чувство места" - страстная привязанность Лавкрафта к родным палестинам, к родному городу, краю, стране и ее культуре - было, конечно, резко выраженным, и именно это придает его творчеству глубину и реализм. Я не знаю, настолько ли оно резко выражено, чтобы считаться чем-то патологическим: в те времена, когда частые переезды с места на место были менее обычны, чем теперь, многие, вероятно, испытывали те же чувства, что и Лавкрафт. Эта привязанность к ­знакомым вещам и местам, полагаю, произрастала из чрезвычайно острой эстетической чувствительности, которая настоятельно требовала мирного, гармоничного и стабильного окружения; ибо именно это окружение обеспечивало Лавкрафту "плацдарм" для творческих вылазок в самые дальние пределы космоса.
   Что касается поддержания отношений на расстоянии, то прискорбный факт состоит в том, что в Провиденсе - и по сей день не том городе, который славен своими интеллектуалами - не с кем было заниматься тем волнующим интеллектуальным пинг-понгом, которым он занимался в своей обширной переписке. Лавкрафт прилагал все усилия, чтобы встречаться с друзьями по переписке, и действительно встретился с очень многими из числа тех, что жили на Восточном побережье. Многие другие потратили время и деньги, чтобы навестить его в Провиденсе - что они вряд ли бы сделали без ощущения глубокой взаимной симпатии.
   Теми личными отношениями, которые - вдобавок к его проблемным отношениям с матерью - определенно стали катастрофой, был его брак с Соней; и здесь Лавкрафт, определенно, поставил себя под удар мощной критики. Его отношение к жене можно назвать только низким [shabby]. Однако она сама, вступая с ним в брак, похоже, была полна решимости переделать его по своему вкусу, и Лавкрафт, естественно, взбунтовался. Он сделал это не потому, что был "закоренелым холостяком", но потому что у него была собственная личность и он вознегодовал, что его не принимают таким, каков он есть. Мне по-прежнему кажется, что с его стороны вообще было ошибкой жениться; но, возможно, ему следовало испытать ее на собственном опыте - чтобы понять, что это ошибка.
   Я не думаю, что следует еще раз обсуждать отношение Лавкрафта к сексу. Вероятно, оно было необыкновенно сдержанным даже по меркам его времени, а в нашем современном сексуально озабоченном обществе кажется практически ненормальным. Лавкрафт признавался, что он относится к наименее чувственным людям - но этим он очень походил на своего кумира По.
   Факт состоит в том, что Лавкрафт прилагал все усилия, чтобы преодолеть серьезный эмоциональный вред, нанесенный ему матерью - матерью, что одновременно изливала на него слепую любовь и называла его "уродливым"; матерью, которая потворствовала ему в каждой новой прихоти, но публично оплакивала его экономическую бесполезность; матерью, которая без сомнения привила ему отвращение к сексу, что лишь способствовало краху его брака. На самом деле, заметно, насколько нормален и уравновешен Лавкрафт стал в последние годы - его действительно закалило в огне (и материнское воспитание, и его нью-йоркский опыт) и вышло чистое золото. Даже оставаясь несколько сдержанным эмоционально, он упивался игрой своего интеллекта и демонстрировал эстетическую чувствительность - к ландшафтам, к литературе, к искусству, к снам и мечтам, к роскошному спектаклю истории, - доступную немногим.
   Его "поза" джентльмен XVIII столетия, во-первых, отображала его культурный консерватизм, а, во-вторых, позднее явно принималась из лукавого юмора. (Часто не слишком верят, что Лавкрафт был шутником - эксцентричным или сардоничным в зависимости от обстоятельств). Он, безусловно, верил в преемственность культуры и, безусловно, полагал, что XVIII столетие представляло собой высшую точку в англо-американской культуре - нечто, с чем не так-то легко поспорить. Но он был ­достаточно гибок, чтобы принять умеренный социализм как единственное экономическое решение проблем, порожденных ничем не ограниченным капитализмом, и его теоретические рассуждения по данному вопросу убедительны и остаются ценными даже сейчас. Его нелюбовь к демократии - или, скорее, ко всеобщему избирательному праву - гораздо труднее переварить, так как у немногих политических теоретиков в этой стране хватило храбрости бросить вызов этой самой священной из американских догм; но к его высказываниям по данной теме также стоит хотя бы отчасти прислушаться.
   Едва ли возможно отрицать, что движущей силой его расизма был культурный консерватизм. Расизм, вне всякого сомнения, - единственное подлинно черное пятно на его репутации; и не потому что он был морально (по этому вопросу можно было бы поспорить), а потому что он был интеллектуально неправ. Он тиражировал представления о расах и культурах, которые были ложны - и чья ложность была доказана при его жизни или до его рождения. Это была та сфера его мышления, где он оказался не в состоянии продемонстрировать открытость новым идеям и знаниям. Я повторюсь: в целом, его стремление к культурно гомогенному обществу само по себе не неправильно, подобно тому, как модные ныне идеи о культурно гетерогенном обществе - не обязательно по сути и самоочевидно верны; у каждого варианта есть свои достоинства и недостатки. В чем Лавкрафт допускал ошибку - так это в мнении, что его бесхитростные стереотипы есть плод научного исследования расовых различий, и в убеждении, что различные расы и культуры исключительно конфликтуют друг с другом и не могут быть смешаны без катастрофических последствий. Может статься, что высокоразвитая эстетическая чувствительность, которую я упоминал ранее - чувствительность, которая жаждала гармонии и стабильности - имела непосредственное отношение к его расовым теориям - или, по крайней мере, к ощущению дискомфорта, который он испытывал в присутствии представителей других рас и культур; но, безотносительно к этому, его воззрения на этот предмет вызывают смущение и презрение. Но они также постепенно теряли размах: дискуссии по расовым вопросам составляют сравнительно небольшую часть во всей его корреспонденции.
   Обращаясь к творчеству Лавкрафта, я не надеюсь дать ему всестороннюю оценку, но могу лишь затронуть некоторые элементы, непосредственно связанные с его жизнью и мышлением. В его сердцевине лежит космицизм - изображение безграничных бездн пространства и времени и смехотворной незначительности человечества по сравнению с ними. Эту идею Лавкрафт выражал более мощно, чем любой автор до или после него, и это - его собственный вклад в литературу. И все же, его беллетристика, как это ни парадоксально, была раскритикована близорукими критиками именно на том основании, что ей не хватает "нормальных" человеческих характеров и отношений - что она холодная, безличная и отчужденная. Это именно так, и в этом ее главное достоинство. Нельзя быть одновременно космическим и человеческим. Если вам нужны трогательные картины семейного счастья или играющих детей или людей, работающих в офисе, не стоит обращаться к сочинениям Лавкрафта или По или Бирса или любого другого автора ужасов (кроме, быть может, сверхестественных мыльных опер Стивена Кинга или Чарльза Л. Гранта). И все же, острота, с которой персонажи Лавкрафта реагируют на ощущение космической незначительности, придает его работам искреннее эмоциональное звучание. Когда рассказчик ­"Тени над Иннсмутом" узнает, что он сам - один из монстров, от которых он так рьяно спасался; когда профессор Пизли в "За гранью времен" видит рукопись, которую он писал миллионы лет назад... во всей литературе мало найдется моментов, которые вызывали бы у читателя столь сложную смесь эмоций - ужаса, смятения, жалости, величия и не только.
   С этой же жалобой на отсутствие "нормальных" людей связано утверждение, что Лавкрафту "в диалогах медведь на ухо наступил". Отсутствие праздной болтовни в его историях - еще одно большое достоинство, ибо это не только создает лаконичность, сравнимую лишь с По, но и снова смещает фокус произведения с человеческих характеров туда, куда следует - на фантастические феномены, которые Лавкрафт считал подлинными "героями" своих рассказов. Лавкрафт смело бросил вызов наиболее устоявшейся догме искусства - что именно и исключительно люди должны быть в центре внимания в любом художественном произведении; и его пренебрежение "человекоцентричной позой" - несказанно необычно и приятно.
   Аспект творчества Лавкрафта, вызывавший наибольшую полемику, - его стиль, который критики титуловали "напыщенным", "неестественным", "многословным" или "вымученным", в зависимости от обстоятельств. И снова это - вопрос вкусов и предпочтений. Хотя Лавкрафт восхищался лаконичной элегантностью Аддисона и Свифта, он и сам знал, что рано впитал авторов, которые писали куда более плотно - Сэмюэля Джонсона, Эдварда Гиббона, Эдгара Аллана По и, из более поздних, лорда Дансени (хотя проза последнего в действительности очень чистая и "аддисонианская", несмотря на экзотическую тематику) и Артура Мейчена - так что этот стиль, внешне выглядящий искусственным, был для него ­естественным, что может подтвердить любой читавший его письма. В его рассказах, что и говорить, есть некоторая высокопарная избыточность, но ведь ясно, что Лавкрафт добивался определенного эффекта - пытался превратить текст в своего рода заклинание, когда бы атмосфера, порождаемая словами, создавала странное и пугающее ощущение реальности нереального. Сейчас, когда сухая проза Хемингуэя и Шервуда Андерсона расцениваться как самоочевидно лучший и единственный правильный стиль для всех художественных работ ­независимо от темы, мы, наверное, более, чем предыдущее поколение, готовы воздать Лавкрафту должное как автору, пишущему в "восточном" стиле.
   Что отличает стиль Лавкрафта от всех остальных, - так это смешение научной четкости с пышной риторикой в духе Эдгара По. Понравится результат или нет, зависит исключительно от характера читателя: многим - особенно тем поклонникам научной фантастики, что привыкли к более примитивному стилю, сосредоточенному на передаче идей, а не на атмосфере - вряд ли, и это их право. Но, несомненно, ни один читатель не сможет заявить, что в своем окончательном виде (в последние десять лет жизни автора) этот стиль не достиг чрезвычайно мощной эмоциональной силы. Лавкрафт бесспорно был мастером, а не рабом, своего стиля. Он точно знал, что делает. Конечно, это довольно тяжелый стиль для тех, кто не привык к насыщенной атмосфере; он требует от читателя усилий и интеллекта. Но едва ли хоть один хороший автор "легок" для чтения. Называющие Лавкрафта "многословным" из-за этой плотности стиля, кардинально неправы: по сути, эта плотность позволяет достичь невероятной компактности изложения, так что даже его вещи почти романного объема обладают целостностью рассказа, а ряд новелл - богатством и значительностью полномасштабных романов. В лучших вещах Лавкрафта редко встретишь лишнее слово; и каждое слово вносит свой вклад в окончательный результат.
   Несмотря на число придуманных им "богов", Лавкрафт - один из самых нерелигиозных людей в истории человечества. Для религии нет иного места в его представлении о мире, кроме как подачки невежественным и робким. "Боги" его произведений - символы всего того, что скрывает от нас безграничный космос, и та хаотичность, с которой они вторгаются в наш собственный мир, символизирует незначительность нашего мимолетного и несущественного бытия. Давайте опустим тот факт, что подражатели не смогли прочувствовать эту символику и удовлетворились всего лишь легкомысленной игрой с различными мифическими элементами его произведений; эти вторичные трактовки не могут сильно повлиять на наше мнение о Лавкрафте. Как удачно сформулировал Дэвид Э. Шульц, Лавкрафт создавал "анти-мифологию" - мнимую мифологию, которая глумливо передразнивает самую суть того, что религия и миф провозглашают человечеству. ­Мы не центр мироздания; у нас нет особых отношений с Богом (потому что нет никакого Бога); мы канем в забвение, когда умрем. Едва ли стоит удивляться, что многие читатели и авторы не смогли вынести эти убийственные концепции.
   Разумеется, Лавкрафт бывал неровен - как и все авторы. Среди вещей его первого писательского десятилетия немало заурядностей, несколько откровенных неудач и ряд подлинных триумфов ("Крысы в стенах", вероятно, наибольший из них). Но в последнее десятилетие удачи далеко перевешивают неудачное и заурядное. При этом примечательно, что весь корпус текстов Лавкрафта (за вычетом литературных обработок) легко может уместиться в три больших тома. Ни один автор из сферы мистики или научной фантастики (кроме По) не достигал такого признания и уважения при таком малом объеме написанного. Но, если судить по исследованиям последних двадцати лет, в его творчестве заключено почти неистощимое богатство.
   Прочее его творчество (за одним исключением), возможно, не заслуживает такого внимания. Как эссеист Лавкрафт лишь иногда бывал эффективен. Разумеется, его ранние любительские эссе имели большую образовательную важность - позволив ему поупражняться в риторике и отточить собственный стиль; но, по сути, их ценность невелика, а многие из них подпорчены догматизмом и ограниченностью. В последние годы жизни Лавкрафт написал не так много статей и эссе - его творческая энергия явно переключилась на беллетристику, а полемикой он мог заниматься и в письмах - но некоторые из них имеют значительную ценность, хотя и второстепенную по отношению к его беллетристике и философским размышлениям. Мало кто отрицал ценность "Сверхъестественного ужаса в литературе" как историко-критического исследования и как справочника по теории и практике художественного творчества самого Лавкрафта; а без таких вещей как "Кошки и собаки", "Заметки о сочинении мистической литературы", "Кое-какие заметки о ничтожестве" и ряд других мы стали бы намного беднее.
   Мало что можно сказать о поэзии Лавкрафта. Даже лучшее из нее - поздние стихи, включая "Грибы с Юггота", "Древний путь", "Посланца" и другие - всего лишь придаток к его беллетристике. Большая часть ранней поэзии Лавкрафта совершенно ничем не примечательна, мотивация для ее сочинения была, кажется, скорее, психологической, чем эстетической - попыткой силой воображении попасть в восемнадцатое столетие - из двадцатого века, который автор ненавидел. Позже Лавкрафт стал-таки частью своего времени, хотя и крайне сдержанно - как и любой интеллегент - относился ко многим тенденциям, ведущим к тому, что казалось ему упадком цивилизации; но его поэщию это не спасло. Некоторые из его сатирических стихов очень едки и броски и наиболее близко подходят к августианским формам, которым он стремился подражать. Задолго до Лавкрафт пришел к пониманию, что его истинным призванием была проза, и мудро обратился к ней, оставив поэзию в покое.
   Куда больше можно сказать о его письмах. От критиков часто исходит жалоба, что Лавкрафт "потратил время впустую", сочиняя так много писем - вместо того, чтобы написать побольше рассказов. Эта жалоба основана на нескольких ложных предположениях. Во-первых, получается, что Лавкрафт должен был вести свою жизнь для нас, а не для себя; но если бы он писал только письма вместо рассказов - это была бы большая потеря для нас, но его неотъемлемое право. Во-вторых, она игнорирует степень, до которой его действиями управляла джентльменская ­любезность - любое полученное письмо требовало ответа. В-третьих, она игнорирует предназначение этого "письмосочинительства", объясненное самим Лавкрафтом, - как замену реальным беседам и (особенно в свете отсутствия подходящей компании в Провиденсе) как насущную потребность, как способ развивать свой интеллект и воображение, обсуждая различные темы с людьми, чьи мнения радикально отличаются от его собственного. А, в-четвертых, предполагается, что Лавкрафт написал бы больше рассказов, не пиши он так много писем, - что нисколько не очевидно с учетом того, насколько его творчество зависело от вдохновения, настроения и положительного подкрепления.
   Наконец, вполне вероятно, что письма Лавкрафта будут признаны его величайшим литературным и личным достижением. Еще в 1937 г. Морис У. Мо заявил: "...если когда-нибудь будут определять величайшего автора писем в истории, заявка Лавкрафта заслуживает самого внимательного рассмотрения". Важно не только само количество написанных им писем (от них сохранились, вероятно, не более 10%), но и их интеллектуальный диапазон, пышный стиль, эмоциональная теплота и неизменная учтивость, что делает их одними из самых замечательных литературных памятников своей (или любой другой) эпохи. Хорас Уолпол мог обрести преходящую популярность благодаря "Замку Отранто", но подлинное литературное величие отныне по праву принадлежит его переписке; подобная же судьба может ждать Лавкрафта - пусть даже его творчество гораздо богаче творчества Уолпола. Идеальной, по моему мнению, будет ситуация, когда Лавкрафта станут одинаково ценить за его рассказы и за его письма - что легко может произойти теперь, когда его письма, наконец, издаются в несокращенной форме.
   Чем же все-таки объяснить столь продолжающуюся притягательность Г.Ф. Лавкрафта? Теперь мнение, что Лавкрафт так или иначе к классике американской и мировой литературы, уже не кажется таким спорным; в рецензии на "Disturbing the Universe" Берлсона тонко замечено: "Оно добирается туда, где все те, кто до сих пор игнорирует Лавкрафта, займут оборону".
   Но почему люди читают Лавкрафта, и отчего у столь многих из них возникает своего рода неодолимая очарованность и его творчеством и им самим? Невозможно отрицать, что Лавкрафт привлекателен на многих уровнях, для разных типов читателей - от подростков до профессоров колледжей и авторов заумных романов. Для детей и подростков сама экзотичность Лавкрафта - отсутствие заурядных семейных сцен; описание бескрайнего космоса (не в научно-фантастическом смысле, как места бесконечных возможностей для действий человека, но как обители бескрайнего ужаса и опасности); его аляповато-жуткие монстры, от рыболягушек до десятифутовых конусов и людей, деградировавших в каннибалов; стиль его прозы, который может напоминать галлюциногенный наркотический бред - похоже, таит в себе несказанное очарование. А еще есть полумифическая фигура самого Лавкрафта, изможденного "эксцентричного отшельника", который спал днем и писал всю ночь напролет.
   По мере созревания каждый находит в Лавкрафте, как в человеке и авторе, что-то свое - философскую глубину, скрывающуюся под поверхностной аляповатостью; его достоинство, учтивость и интеллектуальную широту; его сложную роль в политических,­ экономических, социальных и культурных тенденциях того времени. Возможно, бесполезно и глупо отрицать, что Лавкрафт - редкая птица; ни он, ни его творчество не "нормальны" в каком-то общепринятом смысле, и ореолу обаяния, который продолжает окружать его, он во многом обязан именно этому факту. Но и его поклонникам и его хулителям пойдет только на пользу выяснение правды о его жизни и творчестве, а также собственной позиции, с которой они делают заявления и выносят оценки его личности. Он был человеком, как и любой из нас - ни безумцем, ни суперменом. У него были свои недостатки и достоинства. Но ныне он мертв, и живо лишь его творчество.
  
      Примечание: Перевод не преследует никаких коммерческих целей и делается непрофессионалом исключительно ради собственного удовольствия. Имеющиеся в тексте книги ссылки самого Джоши по большей части не приведены. Все ссылки, помимо специально оговоренных, сделаны мною.
  
  
  
  
  
  
  
  
   10 H. P. Lovecraft: A Life
  
   3 H. P. Lovecraft: A Life
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Д.Осокинъ "Игры Свободной Воли"(Антиутопия) Е.Рейн "Обряд в снежную ночь"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) В.Старский ""Темная Академия" Трансформация 4"(ЛитРПГ) А.Алиев "Леший. Путь проклятых"(ЛитРПГ) Н.Жарова "Выжить в Антарктиде"(Научная фантастика) А.Вар "Фрактал. Четыре демона. Том 1."(Боевая фантастика) М.Атаманов "Искажающие реальность-4"(ЛитРПГ) Д.Гримм "З.О.О.П.А.Р.К. Книга 2. Джульетта"(Антиутопия) И.Громов "Андердог - 2"(Боевое фэнтези)
Хиты на ProdaMan.ru Императрица Ольга. Александр МихайловскийИнстинкт Зла. Возрожденная. Суржевская Марина \ Эфф ИрНедостойная. Анна ШнайдерСердце морского короля (Страж-3). Арнаутова ДанаВ цепи его желаний. Алиса СубботняяПеснь Кобальта. Маргарита ДюжеваНарушенное обещание. Шевченко ИринаКнига 2. Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная КатеринаЗаписки журналистки. Сезон 1. Суботина ТатияНевеста двух господ. Дарья Весна
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"