Федорцов Игорь Владимирович: другие произведения.

Дождь в полынной пустоши. Часть третья..

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
Оценка: 9.38*14  Ваша оценка:

  Часть третья. Вершащие.
  
  И был глас: ,,...Не спешите колебаться умом, не смущайтесь ни от духа, ни от слов, ни от посланий. Да не обольстит вас никто...ˮ. Но не услышали его. Во истину в пустыне мы и пустыня в нас.
  
  Пролог.
  ˮ...После воскрешения люди уподобятся ангелам? Кому они уподоблялись до воскрешения? ˮ
  Велиар. Сто вопросов Агриппе Неттесгеймскому.
  
  ***
  Снизу, с земли, замершую на краю фигуру сочли бы одной из горгулий, пролезшую с хор аркбутана на крышу собора. Ей бы отступить, спрятаться в тень, не выдать себя, но ночная терпеливая тварь не таилась, внимательно высматривала и поджидала поживу. И ведь высмотрит, выждет, расправит свисающие вдоль тела тяжелые крылья, сорвется в полет, мелькая чернильным силуэтом по засвеченным луной облакам и самой луне. Пронесется тенью по сонным улицам и дремлющими площадям, притушая взмахами фонари и факела, догоняя одиноких беспечных путников.
  Вот фигура отмерла, шевельнулась, отторгнуть из себя нечто ужасающее. В черном звездном воздухе, лениво покачиваясь и вращаясь, поплыл заполненный огнем чудовищный лик. С длинным болтающимся из раскрытой пасти языком. Огромными клыками и глазами полными крови и голода.
  Неторопливое чудовище пробралось вдоль соборного фриза, издеваясь, заглянуло в бледные перепуганные лики святых на витражах. Облетело апсиду, ярус звонов и паперть, закружило, завихрилось над безлюдной площадью, белой-белой от ночного легкого снежка. Снедаемое неутолимой жаждой плоти, поднялось выше, вровень с соборным куполом. По белкам огромных глаз пробежали розовые блики. Пасть пыхнула ядовитыми клубами дыма. Длинный язык захватил в петлю встречный вихрь. Раздался неожиданно громкий хлопок и ярко вспыхнув, чудовищная голова осыпалась легким пеплом, пролилась кровавым дождем, измарав снежные покрова, красными каплями. Горгулья издала ужасающий вой, перешедший в клокочущий издевательский смех. Тот, кто выл и смеялся, либо хотел, обратить на себя внимание, либо подозревал, за ним наблюдают. Страх туманит разум, вымораживает чувства, сковывает сердца. Отличный способ дешево купить человеческие души.
  
  ***
  Жарко натоплено, а мерседарий старательно кутался в хук. Скорее от привычки прятаться, держаться не на виду, подглядывать из-за чужих спин, нежели из необходимости делать это сейчас. К тому же, сидя за столом, на котором только яркая свеча в глиняной пятке, да не сметенные крошки сухого хлеба, не очень-то спрячешься. Не спрятаться и второму, сфинксом, возвышающимся над макушкой монаха.
  − Что дальше? - спросили Колина. По подозрению унгрийца мерседарий стоял выше Декарта. Декарт кто? Бойцовый пес. Умный и преданный. Мерседарий иной. Тоньше, изощреннее, хитрее. Не сила, но разум силу направлять.
  И встречу, и разговор унгриец не загадывал, но предвидел. Не состояться она не могла. Слишком многим важен Латгард. И смерть его, путанная и несвоевременная, ничего кроме неразберихи не привносящая, той важности не отменяла и не умаляла. Лишь вносила разброд в ряды его наследников. Истинных и к таковым себя причисляющих. Всегда найдутся, и искать не надо, хитрюги, желающие получить прибыток от чужих трудов и ума.
  Не задурять голову, с кем придется столкнуться, унгриец выбрал самый легчайший способ дознаться. Накоротке пообщался с духовником покойного канцлера. Есть моменты, обеспечивающие предельно возможную откровенность несговорчивых и неуступчивых...
  ...В тихих предутренних сумерках, до колокольных молитвенных звонов, унгрийца совсем не ждали.
  − Вот что скажу, фра Дьярд. Могу я вас так называть? Прекрасно! Я не ханжа, − Колин сильней придавил коленом к полу, брыкающегося и пищащего послушника, выдернутого из постели монаха. - Кто чужд порокам, тот не постигнет святости.... У меня нет такого жизненного опыта, как у вас, но в пороках смею заверить, кое-что смыслю и понимаю. Находиться здесь голозадому поводов предостаточно. И все уважительные. Он ленив, туповат, любит поесть и подарки, и достаточно изворотлив, сообразить, чем обеспечить себе желаемое....
  Унгриец коротко ударил вырывающегося келейника, с хрустом свернув нос на симпатичном личике. Второй раз не приложил, не испачкаться кровью. Побрезговал. Разложив на полу, пнул носком тяжелого сапога в живот. Бедняга тихо заскулил, рывками втягивая неподатливый воздух.
  −... Или же ищет спасения от издевательств, обид и тяжелой неблагодарной грязной работы, которой так много для него и мало для других. Чистить сортиры и драить кастрюли на кухне никому нет охоты.
  Чувствительный пинок заставил монашка выгнуться, пропустить болезненный удар в печень. Он задергался от боли, и тоненько, раненным жеребенком, заверещал.
  − Не удивлюсь перед ним стоял нелегкий выбор ублажать своей задницей всех обитателей дормитория или одного вас. И выбор он сделал. Но каковым причинам ни быть, он умрет, − несколько ударов отправили послушника в спасительное небытие, не чувствовать, не видеть, не слышать и не мешать. − Следом за ним отправитесь на свидание с Небесами и вы. Не успев придумать красивой байки, почему пахнущий жасминовыми притираниями красавчик тут, на ваших подушках, под вашим одеялом. Попытаетесь заверить, все не так как кажется? Мне не кажется. И искупление мне ваше безразлично, а потому вы не доживете принести публичное покаяние братии. Не вымолите за грехи прощения. Не добьетесь строгой епитимьи на десять лет. Не примите ни отшельничества, ни сподвижничества страдать за веру где-нибудь в глухомани Вьенна. Подохните, визжа от боли, мочась и испражняясь под себя. Можете не верить, считать угрозу пустой, но я это сделаю. Потому что умею и потому что хочу сделать. Но не из не приязни к вам и не из-за осуждения в содомии.
  − Чего вы хотите? − поникший фра Дьерд с ужасом поглядывал на ночного гостя и внутренне холодел чудовищным обещаниям в свой адрес. В услышанном он не усомнился.
  Оставив бесчувственного послушника, Колин принялся за прелюбодея. Двинул в челюсть. Разбил губы в кровоточащий фарш.
  − Еще раз!
  − Фто фы хсисе? − глотал кровь монах, зажимая рот.
  − Мне нравится ваша покладистость, − похвалил Колин. − А то знаете, некоторые играют в героев, не имея к тому никаких способностей и дарования, а главное оснований корчить Храброго Портняжку.
  После чего унгриец не бил − месил монаха до отторжения тем нечистот и рвоты. Затем потребовал у плачущего и стенающего Дьерда.
  − Все что доверил Латгард. Имена врагов разрешаю опустить. Только друзей. Близких. Очень близких. Включая любителей маленьких девочек, каким был сам. Или таких, как ты почитателей молоденьких жопок.
  Укоротив вдвое свечу, зажег обрезок. Для наглядности покапал расплавленным воском на распластанного монашка. Поднес огонь к фра. Припалив щеку, вложил огарок в руку Дьерда.
  − У тебя ни мгновением больше.
  Унгриец оказался прав, с героями пересекаешься не каждый день или ночь, и сегодняшняя нисколько не исключение....
  И вот теперь встреча и разговор. Допустимо предположить, бывший духовник Латгарда шепнул кому следует о ночном визите, чем ускорил выяснение отношений потенциальных союзников. А возможно он сам спровоцировал контакт, проявив излишнюю любознательность. Её могли соотнести с желанием корыстно воспользоваться мемуарами Латгарда. Еще один наследник эпистолярных талантов канцлера никого не устраивал.
  − Для начала услышать бы ваше имя, − пожелал унгриец от мерседария.
  − В нем есть потребность? - предельно насторожен монах и словом и движением. Не привык на людях обходиться без масок и маскарада.
  − Традиционная доверительность, − не прячет ухмылку Колин. Ему осторожничать не обязательно.
  − А разве наше сотрудничество и помощь не говорит о ней?
  Самые чистые одежды у обладателей самых ,,грязных рукˮ. Чего уж говорить о душе! Даже с кошачьей способностью унгрийца видеть в потемках, многое ли выглядишь у таких как мерседарий?
  − Говорило. Но вам приспичило пообщаться. Затащили меня сюда.... Так давайте начнем с имен. Колин аф Поллак, барон Хирлофа, с недавних пор маркграф Рамерси и Флерша, советник, маршалк, любовник.... И я − унгриец.
  − Фра Майден, − ответно, но коротко назвались титулованной юной особе.
  − И вы мерседарий? - неразделимы у Колина сомнения и насмешка. Подозрения в двуличности принуждают честных людей объясняться, ставя в зависимость от принятия их объяснений. Нечестным задача попроще, не выпасть из образа порядочных.
  Майден держался молодцом. Подергал хабит под плащом, затем край плаща и показал два пальца. Жестикуляция означала, он состоит в Ордене Святого Милосердия, но относится не к келейникам, а к служителям - носит воинский хук, и возведен в преторы.
  Колин пожал плечами, выказывая не понимание. Майден объяснил, столь же коротко, сколь и жестикулировал перед этим.
  − Предположу, повод нашей встрече, достижение некоего рубежа в отношениях, преодолеть который требуется внести ясность. Или же причина в нежелании принимать одной из сторон новых обязательств. Или же еще что-то, о чем только предстоит договариваться, − поделился унгриец виденьем возникшей потребности сидеть за пустым столом на втором этаже ,,Ошского лошадникаˮ.
  С ним согласились и весьма оригинально. Монах смел хлебные крошки в неровную линию. Подвел символическую черту. Похвальная наглядность подкрепленная словами.
  − Именно внести ясность, − дополнил Майден короткой фразой. Откровенность не упомянута, но подразумевается обязательной в начавшемся разговоре. Подобное лавирование не сказать лишнего и лишнего не спросить, присуща сторонам в друг друге нуждающихся. Не так чтобы край и врозь не обойтись, но зачем лишаться проверенного союзника, наживая проблем. Известно же, злейшие враги - бывшие друзья, а преданийшие сподвижники из главных неприятелей.
  − Что же вас обеспокоило? - Колин добавил крошек к линии мерседария. ,,Васˮ никак не привязано к вежливости. Монах это почувствовал и неприязнь к унгрийцу, не выказанная внешне, только возросла. Не найдется таковых, у кого в чести бОльшие хитрецы, чем они сами.
  − Саин Латгард стоял за Эгль и за короля. А за кого вы? Нам не понятны преследуемые вами цели и не по нраву средства их достижения.
  ˮЭто надолго,ˮ − предвидел Колин последствия осмотрительности мерседария не рубить с плеча и лезть за правдой в душу. Однако сказанного достаточно. Понимание ,,за Эгльˮ и ,,за короляˮ категории разные присутствует, а вот средства достижения являются камнем преткновения. Обладание им мемуарами канцлера, расширяет охват лиц и позволяет не ограничивать себя в выборе этих самых средств действовать, как заблагорассудится. Что печалило, бесконтрольно с их стороны.
  − Я за Эгль и немного за корону. Совсем чуть-чуть, − пояснил Колин, избегая сардонических ноток.
  − Вы уверены? Не путаете личные дела с делами короны? − требуется Майдену развернутый ответ.
  ˮГлубоко ли я в том утоп?ˮ − переиначил вопрос унгриец, прикидывая с чего ему начать. Колину не хотелось терять таких деятельных и всезнающих помощников и в то же время, не устраивало, если его будут воспринимать как расшалившегося с мечом мальчишку.
  − За Эгль, не из каких-то высоких соображений, сие выглядело бы весьма странно, вспоминая участь Унгрии. За отсутствием выбора. А за корону.... Корона гарант, мне воздастся по заслугам. Пока правило работает, − свободно откровенничал унгриец, а по сути, намеренно вводил в заблуждение. Он понятия не имел за что получил маркграфство. Мог только предполагать. Титул как-то связан с картулярием и изгнанием Лисэль аф Кирх, а не заслугами перед монархом, которых и нет вовсе. Нечаянный владетель Рамерси и Флёрша рассчитывал непременно доискаться правды и уже предпринял надлежащие шаги в этом направлении. − Никто не рубит дерева лишиться плодов, − заверил Колин монаха. Люди привыкшие совать нос в чужие дела, иносказание восприняли без затруднений.
  − Вы выследили убийцу Даана? - предположил Майден, что собственно не трудно с подсказок Декарта, выполнившего для барона Поллака ряд щекотливых поручений.
  − В Большой Лодке он попался случайно, − остерегся Колин брать лишние геройство на себя.
  − А с канальщиками чего не поделили?
  ˮПро Ридуса и монастырь, скорей всего пронюхали,ˮ − почти уверен унгриец, но в гляделки с Декартом играть не стал.
  − Не в восторге, когда мне пытаются залезть в эскарсель без спроса.
  − А с псарями что?
  − Долгая история. И не моя. Я лишь поступил в соответствии с просьбой тринитария Эйгера, − в который раз Колин прикрылся мертвецом. Отсечь в разговоре не нужное. Эти дела мало кого касались. Наследников Латгарда уж точно.
  − Вы сказали короне? - ухватился Майден за хвост поданной ему мысли, вытянуть из унгрийца полезного для себя.
  − Вы не ослышались, − согласился Колин. - Король всего лишь человек. Корона - система взаимных обязательств общества и власти, для достижения благополучие и развития.
  − Но маркграфа-то вам дал король.
  − Тот же самый человек, который собрался принести на заклание свое королевство в угоду собственной недальновидности. Фактически лишить меня всего. Не только Рамерси и Флёрша.
  − Ему нужны земли.
  − Нужны. И короне и тем, кто её окружает, и тем, кто стремится в окружение пролезть. И тем, кто никогда в названное окружение не попадет. Но вся загвоздка в том, Моффету не позволят победить, поскольку усиление короны чревато для некоторых потерей положения или урезания прав. Королю обещали наемников. Обещали - дадут. Но ни Кинриг, ни Гелст и ни прочие, не обязались выставить своих людей. Когда Моффет проиграет, а он проиграет, члены его Совета легко раздербанят наследство неудачника. Моффет как олицетворение порядка, в моем и, не только моем, понимании, хуже своего покойного сынка. Последний честно лег под солеров. Как обычная шалава ложится под ухажера. За деньги. Не очень большие, но все же. Так что я за гранду. Скажем честно, не блестящий вариант. Она очень подвержена стороннему влиянию, − Колин взял паузу. Говорить ни мерседарий, ни Декарт не собирались, и он продолжил. − Сколько королю осталось? Не нужно быть хорошим лекарем. Год! Два уже слишком. Если не воевать. А воевать? Солеры поделят страну подобно рождественскому пирогу. И никого к нему не подпустят. Остановит ли их Сатеник? Выстоит ли? При наличии людей, способных её поддержать, да!
  − Девка мнит занять трон?
  − Он её по праву крови. И других претендентов пока не предвидится, − в голосе Колина прорезалась непонятная игривость, не расслышанная ни монахом, ни Декартом.
  − Плохого короля сменит откровенное...
  − Говно? Вы знаете, почему люди охотно покупают у ювелиров пустышку в дорогой оправе и никогда настоящий камень в фальшивой? Золото. Решающий аргумент. Тоже самое со свитой. Персоналии носителей короны не важны, в отличие от окружения.
  Вдохновение унгрийца не укрылось от собеседников. Они даже его верно истолковали.
  − За грандой никого нет.
  ˮЕсли это намек на записки канцлера, то очень осторожный,ˮ − с пониманием отнесся Колин к сдержанности Майдена. В конце концов доказательств что мемуары у него нет. Одни догадки и предположения.
  − Не было.
  − Холгер?
  − Его деньги в лице бастарда Кассиса, принятого недавно при Серебряном Дворе. Ублюдки тоже на что-то сгодятся.
  − А кроме ублюдков?
  ˮУже теплей, − отметил Колин подвижки в нужную сторону диалога. − Но не достаточно открыто заговорить о наследии Латгарда.ˮ
  − Стоит гранде подписать отложенное королем прошение о признании равноправия бастардов с законными детьми, сторонников у нее резко прибавится. Холгеру и иже с ним, подпись дочери под нужным документом обойдется много дешевле, чем златолюбивого папаши.
  − А ей позволят? Это же верный шаг к открытой междоусобице!
  − Сам Моффет и позволит. Кого-то же оставит управлять страной на время своего отсутствия. Aladonu, или Препоясывание, официально возводит гранду в ранг второго человека в государстве. Со стороны соблюдения законности никаких отступлений. Что касается распри, она будет только в том случае, если гранда не усилит свое положение. Явно не усилит.
  − И вы этим займетесь? - спрошен унгриец без всяких интонационных вывертов.
  − Верно. И здесь мы опять возвращаемся к её окружению. К способности защитить сюзерена и себя. Ведь в сущности не важно в чем служба выразится. Вколачивать сюзерена в матрас, резать по его приказу глотки, вербовать, где можно соратников, хот я бы и на большой дороге, или принуждать оных к повиновению.
  − Так вы действительно скатитесь до убийц и воров!
  ˮСлава Богу, добрались!ˮ − порадовался Колин.
  − Еще хуже! − унгриец шлепнул на стол сшитые листы и, не позволяя мерседарию взять, придавил пятерней. - Присвоим их ум, их деньги, их связи, их мечи, их жизнь.
  − А взамен?
  − Взамен они получат власть. Ту, которой у них не было и если промедлят или откажутся, не будет вовсе.
  Унгриец знал, о чем говорил. Те, кто играет в подобные игры - в большинстве великие путаники, страдающие прокрастинацией в отягченной форме. Им нравится говорить, выверяя в речи каждое слово и слог, но никогда в голову не придет самостоятельно тягаться за декларируемые ценности. Поторопиться сдвинуться с места, им надо либо дать хорошего пинка, либо прищемить пальцы. С выбором Колину еще предстояло определиться. Его устроил бы и поддерживающий нейтралитет. Это когда в дело не лезут, а деньги на него дают.
  ˮПора начинать распродажу,ˮ − объявил унгриец, похлопал по листам и убрал руку. Монах воспользовался предоставленной возможностью ознакомиться с частью желанных тайн. Читал шустро, перескакивая через строки, прочесть больше.
  Подчерк Латгарда - подчерк заурядного гриффьера. Кругл, мелок и ординарен. Мечта любого фальсификатора. Раскусил унгриец и невеликую хитрость канцлера. В каждой предпоследней ,,абельˮ абзаца, ставилась едва заметная точка. У последней удлинялся хвостик.
  − Разница лишь в том, − уведомил Колин. - Кого заставят служить, и кто возьмется служить сам.
  − Могу я это забрать? - хмурился и мялся Майден. Не он добился желаемого, а ему всунули. Как подачку. И сколько таких подачек осталось и на чьи пасти?
  Декарт напрягся, готовый вмешаться и помочь, но под взглядом унгрийца его остудил.
  ˮТы этого хочешь?ˮ
  ˮНет!ˮ
  ˮТогда чего?ˮ
  − Устроишь мне встречу с приором вашего ордена? - встречное предложение.
  Очевидно, Майдену подобных указаний не давалось. И такие пожелания не рассматривались. Фра сделал первое, что пришло на ум, отказал, замотав головой.
  − Невозможно.
  − Давайте закругляться, − затребовал Колин вернуть ему записи. - Вы сами завели речь об истекших обязательствах. Справимся и без вас.
  Мерседарию пришлось проявить сговорчивость. Он тяжело вздохнул (притворился, наверное) и смел крошки со стола. Торг переносился в другое место, с привлечением других лиц.
  
  
  ***
  Йагу Глинн никогда не чувствовал себя таким счастливым, как в эти дни. И пусть за окнами метель и мороз, а на улицах смерть и чума, на душе хмельно и маятно. Он едва сдерживался не поделиться радостью с кем-то из близких и даже сторонних, или отмочить еще какую подобную неумность. А причина эйфории.... Всего-то за два дня.... А если быть честным, а он честный торговец − за три, удвоил собственное состояние. Удвоил, не взопрев. Всех трудов обменять серебро на золото предложенное Вионом Ренфрю. По очень привлекательному курсу, а затем сбыть запрещенное приобретение знакомым торгашам из Оша. И пусть долг саину Поллаку достиг баснословного размера, Глинн нисколько не тушевался. В любой момент погасит. Легко! От этой мысли, поверх мыслей прежних и хороших, зерноторговец пустил умильную слезку. Хорошо-то как! Непередаваемо хорошо.
  
  
  ***
  Никак не уймется метель. Колючая, по-зимнему злая, обжигающими языками она с ночи, вылизывала добела столичные кварталы и окраины. Ровняла канавы и колдобины, подсыпала сугробчики, полировала ледяные зеркала луж и прудов, гоняла по выстекленному каналу поземку, дергала черепицу, отбивая жженой глиной замысловатую дробь. Пробраться в дома, проверяла, шатала ставни. Скрипела вывесками, гремела забитыми опавшей листвой водостоками и протяжно выла в пустых дождевых сливах.
  У эшафотного возвышения замерзший бродяга превратился в сугроб. Из белого хрупчатого холмика торчит снопик черных волос, схваченных колтуном. Голова спрятана в коленях, забранных в замок рук. Сосульки пальцев торчат из дырявых рукавиц. В прорехах и складках худой одежды снежная наметь, в изодранную котомку отсыпано льдистой половы. Под раскачивающейся клеткой, подпевая ветру, застужено скоргочет цепь. За черными прутьями черно-белый комок. Тяжелый маятник гулко ударяет о столб, стряхивает с железа и человека белую холодную крупь.
  Из снежной лиховерти проступают длинные ряды висельников. У задубевшего варначья крутятся вызверившиеся от бескормицы псы. Вскидываясь на задние лапы, тянуться к поживе, гыркают, сварятся, нещадно грызутся. В свалке выясняют, чей клык острей, а хватка жестче. Случается замирятся, набросятся стаей оборвать веревку. Стража не вмешивается, близко не подходит. Кинутся в беспамятстве и злобе. Не вмешивается, когда, не слишком прячась, покойников воруют. Чем торгуют на рынках мясники забота бейлифа. Жрать все хотят, не только отощавшие дворняги. В компанию псам − воронье. В чистое небо взлетят, на снежное поле сядут, вроде кто каменьев грязи в белый свет бросил. Они повсюду и метель им не в страх. В дозоре на деревьях и заборах. На эшафоте, подобрать напитавшийся кровью снег или сковырнуть кровяную корочку льда. На мусорной куче ловко бьют мышей и крыс. На перекладинах шибениц, плечах мертвецов. Долбят глаза, щиплют мясо со щек. Добраться до языка своими черными тяжелыми клювами. Лущат и требушат уши, через них выколупать мозг. Дразнятся, громко с вызовом кракая четвероногим хвостатым нахлебникам. Поглядывают на людей, не помеха ли?
  − Не пропущу, − студит глотку виффер, перекрикивая порыв ветра, и подает сигнал, сдвинуться драбам ближе. Закутанные в большие плащи, неуклюжие служивые напоминают плохо набитые и столь же плохо завязанные мешки.
  − Я лишь передам немного серебра, − Арлем предъявляет сердитому стражу кошель. Денег в нем не зажируешь, но на самом дне, под монетами, сложенное вчетверо, обязательство на триста штиверов.
  − Не положено, - не поддается виффер уговорам девушки.
  − Эсм Нокс, прошу отойти, − пришли на выручку подчиненному. Рикордер Россет сильно не в духе. Сегодня он вынужден морозить яйца из-за осужденной шлюхи. Пусть из Серебряного Дворца, благородная, что не умоляет факта - шлюха и есть!
  − Дозвольте передать эсм Кирх, некоторую сумму на дорожные расходы, − обратилась Арлем уже к суровому судейскому. - Не откажите в милости.
  − Откажу! - неприклонен Россет. Закону ныне отпущено власти вдвое. Вдвое и спрос будет, ежели недогляд какой или нарушение.
  Бывшая камер-юнгфер от происходящего в стороне. Участливость Арлем, грубость виффера, буквоедство рикордера лишено малейшего смысла. Её, Лисэль аф Кирх, выдворят из столицы, оставив на откуп зимним буранам, бесконечным дорогам, неприкаянному бытию. Она бы уже ушла. Сама. Ни принуждаемая, ни понукаемая. Но рикордер желал выполнить приговор, следуя его букве и духу.
  Думала ли Лисэль о Колине? Трудно. Невозможно отрешиться от счастья. Оно не может быть в прошлом, но лишь в настоящем. И сейчас, в эту стужу и ветер, образ унгрийца ощущался теплым огоньком. И вся ее нынешняя забота, сохранить тепло дольше. А если оно пропадет, исчезнет, раствориться, то пропасть, исчезнуть и раствориться следом. Сожалела ли о совершенном? Поступила бы по-иному? Остереглась бы связываться? Что толку задаваться вопросами, если ответы на них не важны. Не настолько важны, позволить отобрать людям и непогоде, то малое что осталось. Оставлено. Сбережено.
  Что-то говорит фрей, чем-то грозит рикордер. Вдалеке разбродная поступь колодников, горластая охрана и щелканье плетей. Неуместный колокольчик варнавита-поводыря. Жалкий, но не жалостливый. По кромке Висельной площади, ползут телеги (не две-три − десяток!) нагруженных чумными. Ползут к каналу. Старых и малых, застывших в камень мертвяков и мечущихся в горячечном бреду живых, столкнут в проруби, притопят баграми. А поленятся возиться, перекинут с моста, целя в редкие незамерзшие черные полыньи. Подведет глазомер, промахнуться. И полуголые тела, брякнувшись о водное стекло, остаются лежать в причудливой паутине трещин, собирая под бока гонимый ветром колючий снег.
  − Саин, милосердие заповедано Всевышним! - канючит фрей без уверенности разжалобить и уговорить.
  − Закон не апеллирует к милосердию, но лишь к надлежащему и беспрекословному исполнению! - вещает рикордер. Он по-своему прав, как правы все те, кому глубоко безразлично над кем властвовать.
  С улицы на площадь, резво топочет конек, рассыпая треньки серебряной бахромцы на богатой упряжи. Возница, подхлестывая воздух кнутом, задорно покрикивает.
  − Нё, ленивая! Нё, шевелись!
  В неутихающей метели звуки неразборчивы и неестественны. И ничего толком не разглядеть за двадцать шагов. Лисэль и не старалась. Псы, воронье, цепи, колокол, драбы, фрей, рекордер... Кто еще? Им не изменить её жизни, так зачем их в нее привносить? Пусть остаются в другом времени и пространстве. Где её, Лисэль аф Кирх больше нет и не будет.
  − Саин, я прошу, − обидно Арлем уйти не добившись желаемого.
  − Не надо ни о чем просить! Я выполняю свой долг и не более того.
  Позади фрей шумно остановился возок. Лошадка притопнула, тряхнула короткой гривкой, фыркнула влажным теплом. Крякнул пассажир, выскакивая почти на ходу. Заскрипел снег под упругим шагом. Строй драбов порскнул в стороны, освобождая проход. Виффер неловко шагнул в сугроб, заплел ноги и завалился набок. Рикордер козлиным скоком убрался прочь. Мимо фрей промелькнула мужская фигура.
  ˮПоллак?ˮ − предположила она, провожая взглядом подозрительно знакомого человека.
  − Мы же договаривались, - напомнил Колин бывшей камер-юнгфер не выглядеть облезлой шкурой.
  Лисэль подняла голову, обижено улыбнулась и очутилась в крепких мужских объятьях. Не сдержалась, захлюпала носом, заныла, задергала плечами. Он больше не напомнил об уговоре. Женщины любят, когда им прощают слабости. Когда их любят за слабости. Видят в слабости редкое качество, присущее только им и никому более.
  Унгриец стащил с себя зимний плащ из медвежьей шкуры, тяжелый и теплый, что протопленная печка. Укутал Лисэль. Накинул женщине на голову капюшон, скорей согреться и успокоиться. Она успокоилась, а согрел её не плащ. Тепло от унгрийца сочилось в вены сладким хмелем, пробуждая щенячью потребность лизаться, тереться, забраться в тесный угол, спрятаться от всего-всего и говорить шепотом-шепотом о важном-важном.
  − Саин..., королевский указ...., − заквохтал рикордер, не делая попытки приблизиться или помешать. Недобрая молва о бароне Хирлофа, заставляла осторожничать, общаясь с унгрийцем.
  Колин не повернулся, но отстегнул с пояса кошель и швырнул за спину на голос.
  − Не устроит, могу позвенеть этим, − он шлепнул висящий на боку падао. Пронзительная мелодия ни драбам, ни вифферу, а уж тем более рикордеру не понравилось. Переглянулись только. Не дай бог кто про закон ляпнет. Вон он закон, о девяти колец.
  − Эль, послушай меня, − обратился унгриец к бывшей любовнице.
  ˮЭль! Эль! Эль!ˮ - сладким эхом повторило стучащее сердце женщины. Так её никогда-никогда никто-никто не называл. Только он. Она благодарно потерлась щекой о пурпуэн.
  − В резном тубусе запечатаны важные документы. Очень важные. Для тебя. Потом посмотришь. Что с ними делать решишь сама. Никому не показывай и не говори, что они у тебя есть. Никому.
  − Ты за ними приедешь? Когда? Когда тебя ждать?
  ˮНикогда! Никогда!ˮ − радовалась метель, дергая широкие полы плаща и швыряя в лицо снег.
  ˮНикогда! Никогда!ˮ − отзванивал колокольчик варнавита.
  ˮНикогда! Никогда!ˮ − гремели колодками каторжники.
  Женщина сильнее прижалась к Колину, ни слышать никого, кроме унгрийца.
  − Эль?!
  Все что он скажет, она исполнит. Лишь в одном не подчиниться. Будет ждать, ждать, ждать.....
  Колин не особо верил таким вещам, но и не исключал. Препоручая бумаги, он рассчитывал не на чувства камер-юнгфер, а на её изворотливый и острый ум. Именно ум Лисэль аф Кирх и был ему потребен. Впрочем, если она продолжит баюкать себя чувствами, право и выбор за ней.
  Унгриец махнул рукой и к ним подкатил широкий возок с возницей, закутанным в крестьянский тулуп, и пассажиркой в ворохе косматых шкур.
  − С сегодняшнего дня, ты камерарий маркграфства Рамерси и Флёрша.... Необходимые бумаги у Марека, − Колин показал на мужика в тулупе. − Ему можешь доверять. Ализ Гундо, контесс Муё, твоя юнгфер и медхин в одном чине. Но особо хороша в финансах. Во втором возке, − Лисэль с удивлением наблюдала целый караван сопровождения. − Векка, жена Марека, и его дочери. Будут в ЛИЧНОМ услужении. В третьем барахло. Потом глянешь, чего и сгодится. Парни верхом − охрана. С коцаной мордой − Перри аф Боссуэлл. Твой маршалк. Справится, отблагодаришь шателенством или еще чем. Нет, гони в шею. Все люди надежные. Насколько позволительно говорить о рожденных в муках.
  − А ты?
  − Мы говорим о тебе, Эль!
  − А я хочу о тебе, − вновь захлюпала носом Лисэль.
  − Еще надоем, − Колин поцеловал её в губы и внимательно посмотрел в подурневшее лицо. Похудела. Осунулась. На щеках и лбу заметны пигментные пятна и нитки морщинок.
  Унгриец усадил Лисэль в возок, набросал шкур. Женщина не противилась. Еще минуту назад у нее не было ничего. А теперь - ОН! Её УНГРИЕЦ!
  − До свидания! - лучшее, что он мог сказать бывшей любовнице при расставании. − Марек, двигай!
  В очередной раз барон (или маркграф) напомнил фрей, не судить скоро и опрометчиво. А она? Она судила и винила...
  - Эсм, с вами не прощаюсь, − нахально улыбнулся Колин. - Хоть и поприветствовать пропустил.
  
  ***
  − Старшой, ты мне правду скажи, кто ён?
  Виллен Пес лишь покосился на Пругеля, но рта не раскрыл. Не по нраву ему ни время, ни место, ни ,,теркиˮ за прожитье-бытье.
  − Чего молчишь? В молчальники записался? Или не велит кто?
  − Не велит. Башка моя не велит. Вот и молчу.
  − И легче с того? Молчать? - не унимался старый псарь. Другому бы Виллен с первого слова в морду заехал, сопатку раскровянил. А этот... верный. Дурак только. Оглупел от старости. Или от сытости.
  − Легче не легче, но голова целей. Чего прицепился?
  − А того. Видел я, как он на Богоявленский подымался. И кем обернулся, тоже видел. И колдовство его поганое! Собственными глазами! Как тебя!
  − Спятил, нет?
  Так вот, сходу у Пругеля и духу не хватило рассказать.
  − Грудь разверз и сердце по ветру пустил. Черное. А внутри, как в горном фонаре, огонь жаркий. Опосля гром грянул и молния сверкнула. И выл он на луну. И смеялся. А на утро, веришь, вся площадь в крови. Народ дохнуть стал.
  − И до того дох.
  − То на Выселках, а я про Токовище и Забрежье, − потряхивало Пругеля выговориться. − Сам знаешь. В живых и четверти не осталось.
  Виллен махнул рукой отстань
  − А можа он стрикс*?
  ˮБыли уже такие, к упырям причислили,ˮ − припомнилось псарю и впервые недобро ворохнулось в груди. Веры и до этого барону не велико отпущено, а сейчас и вовсе - маковина в игольном ушке.
  − Не особенно с бабой-то схож, − невесело Псу отшучиваться. Как еще заткнуть старого приятеля?
  Не заткнул.
  − А ты ему в шоссы заглядывал?
  − Совсем сдурел! Чего мелешь?
  − Мало ли кем бехира* обернется? Стриксой или химерой.
  − К чему базлаешь? - решил Виллен быстрее закончить неприятный для себя разговор.
  ˮНе будет добра,ˮ − тревожно Псу. За себя тревожно.
  − К тому. В Гнилые Зубы его зазвать, пока он нас, как рыбарей под разделку не подвел. И ведь подведет, помяни мое слово, подведет. Мы для него улов мелкий. Он с такими рыбами плавать мечтает, на зубу хрустнем, не почувствуют.
  Виллен тасовал из руки в руку кружку, от которой так и не отпил не глотка. Не лезло ни капли.
  − Чего не пьешь? Невкусно? - стоял над душой Пругель, ожидая ответа.
  − Думаю.
  − Стрелков поставим с пяток, мало − десять, они его что белку. Верно отстреляют. С двадцати-то шагов!
  − Стриксу?
  − В святую воду макнем, − признал Пругель упущение. - Или из серебра наконечники закажем.
  ˮВо-во. Ему только серебро и подавай,ˮ − не верит в затею Пес. Пругеля в Большой Лодке не было, а он был. Всякого насмотрелся, а тогда что щенок не зрячий глаза распахнул. До сей поры в кишках холод сидит.
  − Пятьдесят тысяч вернем, что за причалы внесли, − убеждал Пругель. Как убеждал? Давил на больное да глоткой. Она у него мало не луженая.
  Соглашаться Виллен не спешил. С полмесяца почитай ходил набыченным. Не любил над собой власти. Ни королевской, ни поповской, ни чьей еще. И вроде после схода все ладно идет, но не то.... Пусть бы в малой луже, но первым головастикам. А ныне, как не крути, вторым. И не тягло, а давит.
  − Причалы того стоят, − не принял довода Пес.
  − А так забесплатно выйдут! Баронка твой с чулочниками снюхался! Он ентой голодранной босоты не стесняется. А что? Денег-то полно. Потому подвинуть надо. Власти много забрал. И еще больше хапнет.
  Эдак забрало, слюной брызжет.
  − Подумаю, − пообещал Пес старому соратнику.
  − Токмо не шибко долго думай, − посветлел Пругель. Такой камень шатнул! Виллена уговорить, мешок соли съесть проще.
  − А то что?
  − А то совсем раскиснешь.
  − С чего вдруг?
  − С того. Бздишь его.
  − Иди ты!
  −Чего? Правда глаза колет? - ехидно щериться Пругель.
  − Колет да не выколет. А ЭТОТ запросто.
  
  
  ***
  − Не так представлял наше знакомство, − оббивал Колин налипший на сапоги окровавленный снег. Унгриец поджидал, пока Гектор аф Гусмар выберется из канавы. Соперник торопился, оскальзывался, валился на бок. Не держала отбитая нога. Крепкий пинок разорвал шоссы, и края ткани набухали и багрянились от крови. За голенище сочилась липкая струйка.
  Нескоро, но управился, на четвереньках выполз на ровное место. Поднялся, поглянул на приятелей. Отчаянная компания, налетевшая на унгрийца, разбросана кто где. Борсаг привалился к разлапистому кусту. Из кровяного разреза по боку торчат пеньки ребер, легкое, похожее на замерзшую пену, и пузырь желудка. Фольч трепыхался выброшенной на берег рыбой, пачкал одежду в конском навозе и выплеснутом на дорогу содержимом ночных горшков ближайших домов. Голову Моннера, унгриец откатил поближе к расставшемуся с ней хозяину.
  − А я - так! - огрызнулся Гусмар, ковыляя нападать.
  ˮЦелеустремлен, настойчив и смел,ˮ − перечислил Колин предосудительные склонности своего сердитого противника.
  − У вас бедная фантазия.
  − Зато у тебя богатая.
  − Пригодиться. Ваша сестра, Саския, чудо как хороша.
  Лицо Гектора и до этого не источало патоку дружелюбия, а после красноречивого намека и вовсе сделалось пепельным и злым.
  − Отец скорее уморит её в подвале, чем позволит тебе приблизиться к ней хоть на полшага! Особенно тебя!
  − Полагаю, ваш родитель мудрее, чем вы о нем думаете.
  − И злопамятней, чем ты себе можешь вообразить!
  Разговор закончился, в ход пошли клинки. Слабо звякнул металл и унгриец отступил.
  − Порекомендую снять плащ. Не запутаться.
  Гусмар советом не пренебрег, справился с завязками и сбросил нарядный хук себе под ноги.
  − Рану перетяните, − подал Колин платок. Легко предлагать, когда все едино откажутся. Но сам факт....
  − Обойдусь!
  − Осмотрите тогда. Грязь не попала? - выказал озабоченность унгриец. Опять же, не в заботе дело. Свидетели.
  − Обойдусь! - отказано Колину повторно.
  Вокруг собирались зеваки наблюдать кровавую потеху. Сердобольная ошка, выскочив из соседней подворотни, раскинула меж поединщикам плат. На её родине, после такого, мужчинам начать схватку полное бесчестье. Примириться бы не примирились, но и не бились бы.
  Гусмар растоптал цветастую ткань.
  Атака не задалась, не хватило скорости и напора, и он честно заработал рез на скуле. Чертыхнулся, мазнул пальцами, увидел на них кровь и вновь выругался.
  Предвещая вторую атаку, унгриец украсил лицо оппонента вторым разрезом, от уха к подбородку.
  − Мило. И у брата, и у будущего мужа одинаковые отметки доблести.
  − Сейчас исправииии....!!!
  Угрозу Гусмар не договорил и не осуществил. Третий удар унгрийца раскрыл Гектору щеку до десен.
  − Глядя на вас, она быстрее привыкнет ко мне. А врачуя.... Так и чувствую её нежные пальчики.... Я вам завидую.....
  Колин резко сократил дистанцию. Клинок Гектора вспорхнул куда-то к небесам. Лязгнула челюсть и Гусмар слетел в канаву, из которой выбирался так долго и совсем недавно.
  − Передавайте эсм Саскии мое искреннее восхищение, − и, сменив сладкоголосые вздохи влюбленного на нормальную речь, унгриец дополнил. - Скажи ей спасибо, безмозглый идиот.
  
  
  ***
  − И что... на этот... раз стряслось? - дробил фразу Колин, наступая на Снейт. Девушка делала шаг назад, когда они соприкасались одеждой, руками или обжигалась его возбуждающим дыханием.
  ˮЧудеса и только,ˮ − подмечал унгриец знаковые преображения в провинциалке. И пусть по-прежнему одета в старомодный крой и кружева, сучье исподволь брало верх над целомудрием.
  − Спросите сами, − глубоко вздохнула Снейт, округлить формы под высоким лифом.
  − И все же? - Колин нагло спустил взгляд по punto in aria* воротничка, к скромному вырезу. За вырезом тоже все скромно. Но кто поручиться что она, т.е. скромность, в данном случае нехороша.
  − Эсм была у короля, − в голосе Снейт неумело скрыто удовольствие.
  − Вот как? И теперь она желает поделиться новостью со мной? − почти шептали в розовое ушко камер-юнгфер. - Я настолько доверенное лицо?
  − О, да! Эсм Сатеник никого не желает видеть кроме вас, − прекратила Снейт отступление и не поддалась унгрийскому нахальному натиску.
  − И своего дружка...? - дунул Колин в вырез лифа. - Дугга?
  − Очевидно, оба ей не подходят. Ни Дугг, ни дружок, − почти смеется Снейт. − Необходимо что-то особенное.
  ˮКакова ехидночка!?ˮ − не нахвалится Колин. Провинциалка явно заразилась от предшественницы умением говорить едкости.
  − А подробней?
  У Снейт тут же озорно заблестели глазки - что взамен?
  ˮОх, ты ведьма!ˮ − готов восхищаться Колин вживанию камер-юнгфер в дворцовую жизнь.
  − Сколько с меня за маленький секрет нашей несчастной гранды? - продолжал унгриец амурные игры с провинциалкой.
  − Я не торгую чужими тайнами, − отказывали, но обещали одуматься.
  Колин извлек из эскарселя замшевый сверточек. Стоило разжать ладонь, покров распался, открывая взору чудесный кулон с крупным рубином.
  − Он приносит удачу, − нашептывал искуситель юной деве губы в губы, − в любви. Говорят, в камне заключена девственная кровь древних богинь. А я люблю кровь, − облизнулся унгриец.
  − Саин, вы меня смущаете, − розовеет Снейт. Кулон ей очень глянулся. Но не уступать же первой цене? Торговаться! Непременно торговаться! - Я не слишком вас понимаю....
  Колин вложил кулон ей в горячие пальцы.
  − Носи не снимая. Я сам сниму, − и дунул взъерошить кружева, взбить предательскую смесь духов, чистого тела и сдерживаемого желания.
  ˮНе перехвалить бы," - думал Колин предвидя нетрудную победу. Но отметив перемены в Снейт, кое-что все-таки упустил. До триумфа ему ой как далеко.
  − Саин..., − легкое возмущение, помноженное на легкое негодование, без привкуса оголтелой неприступности.
  − Зови меня Колин, − горячо дышал унгриец, вызывая у бедняжки судорожные глотания. − А лучше Лин. Так мне нравится больше.
  − Как пожелаешь, − Снейт легко подставила пересохшие губы под влажный поцелуй, - Линни!
  Мужчинам надо уступать. Немножко. Приучать приходить за добавкой. Хотеть чуть больше, а получить чуть меньше. ,,Голодˮ делает их ручными.
  ˮЛинни!ˮ − едва не ржал унгриец, отправляясь в покои гранды. Лучше бы подглянул в зеркало, что творится за спиной. Камер-юнгфер удостоила его снисходительной улыбки. Не её загоняли в ловушку, а она заманивала.
  В комнатах сумрак. Окна плотно зашторены. В камине остывали угли, редко вспыхивали малиновым и пускали дымки. За исключением двух почти выгоревших, свечи не зажжены. Гранда в самом темном углу. Дерганая, нетерпеливая, порывистая.
  − Сделай с ним что-нибудь! - метнулась Сатеник на встречу унгрийцу, не позволив открыть рта. - Ты сможешь! Сможешь! Сделай!
  Левая сторона лица сплошной синяк и опухлость. Тот, кто ударил, ударил жестко, не сдерживаясь. Как обычно бьют мужики в жестокой драке, осатаневшие, готовые преступить всякий предел одолеть противника.
  − Видишь это? Видишь? - тыкала она пальцем в скулу. - А это?! - оттянула порванный уголок рта показать выбитый премоляр, − И еще это? − на шее следы от захвата пальцев. - Толстая свинья приказала переезжать на Золотое Подворье! Никогда! После этого! Никогда! Чтоб он околел!..
  Из уст гранды полились площадные помои. Густые, вонючие, жирные. Из самых глубин оскорбленной и униженной души, вскипяченные обидами и возмущением, которые не скрыть от сторонних и которыми она обречена делиться.
  ˮВякнула против, а батюшка не стал растрачиваться на уговоры и попытки достучаться до дочерней благодарности. Это в глазах подданных, ты милочка, поднялась на ступеньку выше, а для Моффета по-прежнему вздорная сука, вздумавшая огрызаться,ˮ − разглядывал Колин результат отцовского негодования.
  Унгриец взял гранду за подбородок. Развернул к чахлому свету. Ни намека на сопротивление фамильярному обращению.
  ˮТалантливый человек талантлив во всем,ˮ − выступил Колин экспертом рукоприкладства и его последствий. − ˮЗерно брошено в благодатную почву, всходы не заставят ждать. Если она хоть чему-то научилась.ˮ
  Гранда научилась.
  − Твое слово! Все что попросишь. Сделаю! Обещаю!
  В Сатеник вулканом клокотала ненависть. К унгрийцу. Поскольку вынуждена обратиться за помощью. К себе, быть зависимой от удачливого ничтожества. Но самый пик - к отцу. Последнее препятствие жить своей волей, своим хотением, своим умом.
  Унгриец согласно кивнул и, Сатеник заворожено замолчала, в ожидании слов своего советника и маршалка.
  − Кто распоряжается сокровищницей?
  − Отец! Только он вхож в башню. Ключи держит при себе, − не констатация факта, а посыл, безотлагательно выполнить её просьбу в обмен..... На все что угодно!
  − Когда станут твоими, отдашь мне.
  − Отдам! - не раздумывает и не колеблется она. Над чем раздумывать? И зачем? Когда душа спеклась в уголь. − Заберешь! Хоть все! - бездумно обещает в запале Сатеник.
  − Одну вещицу. На мой выбор. Одну, − пытается донести Колин до разумения беснующейся гранды.
  Согласие не киванием, мотанием головой. Да! Да! Да!
  − Это в конце, а до этого... я говорю...
  − Я исполняю! - торопиться заговорщица принять условия.
  − Без возражений, без обсуждений.
  − Так и будет!
  − Мы переедим на Золотое Подворье. Но не раньше, чем я переезд дозволю.
  Проглотив собственный недовольный рык, Сатеник прохрипела согласие.
  − Когда-то, давал совет не дарить пустых кошелей, − Колин засунул пальцы под шнуровку её роба, потянул, заставил сделать полушаг. Теперь они лицо в лицо. Ей от этого делается только хуже. Ему... ему плевать как она себя ощущает и чувствует. − Позволю еще один. Не отступайте ни от слова, ни от дела.
  Сатеник нашарила зажженную свечу. Задавила огонек. Запахло паленым мясом.
  На этот раз ни спальни, ни простыней. Задрав подол на поясницу, она низко уперлась в подлокотник кресла....
  
  
  ***
  Алхид Берер оказался умным человеком. С неплохого заработка, завел себе скромный домик с садиком крохотулей и позволил себе одного слугу. Разгульные пирушки, до которых был большой охотник и выдумщик не устраивал, бывших собутыльников гостевать отвадил. С потаскухами не якшался, в церковь жертвовал. Худого о нем не говорили, сплетничать сплетничали. О нем и молодой молочнице. Но девица достойная. Достоинств тех за раз ни обнять, ни обмерять. Зачастила к нему и родня близкая и дальняя, до этого не стремившаяся знаться. Алхид гостей не гнал, но и особо не привечал, ссылался на занятость. За что нелестно окрещен скрягой и скопидомом. Словом обходился Берер малым, неукоснительно следуя совету барона Хирлофа, лучше тридцать лет есть на серебре, чем на золоте, но полгода. Тем паче на тридцать лет безбедной жизни ему еще требовалось немного подкопить.
  
  
  ***
  После сумасшедшего дня проведенного на ногах, спокойно поужинать Колину помешали. На край света сбеги, найдут дела, отыщут заботы. Не свои, так чужие.
  − Не забыл меня? - втиснулись напротив, шатнув столешницу и громыхнув лавкой.
  Сейо. С ним двое. Заняли соседний стол, через проход. Не под жопой - подслушивать, и не в медвежьем углу не успеть вмешаться.
  ˮМонашек неплох,ˮ − разглядел унгриец крупного спутника зелатора. Просторная монашеская роба и плащ не скрывали могучих плеч и каменной мускулатуры.
  − Наслышан о твоей прыти, − похвалил Сейо, но предупредил. − Варис попадает из самострела в летящего стрижа. Брат Люгг мечник от бога.
  − У каждого свои таланты, − отодвинул Колин тарелку, с недоеденной жареной печенью. Жизнь любит сюрпризы и неожиданности, впрочем, впахивать мордой в дерьмо тоже практикует, чаще чем следовало. Зелатор это все очень сложно. Сложно убеждать, сложно убедить, сложно купить, сложно обмануть. Люди долгие годы, сознательно служившие идее и кроме нее ничего за душой не имевшие, все таковы. Их не страшит кровь, их не волнуют чужие судьбы, они не признают сроков давности проступкам и прегрешениям. Словом, без вариантов − намучаешься.
  Зелатор без спросу цапнул грязными пальцами кусок побольше. Сглотнул, не жуя, по-утиному дернув шеей
  − Поговорим о твоих, − обозначил Сейо цели, но начал издалека. - Меня, в общем-то, занимал тринитарий. Слишком образован. Слишком самоуверен. Все слишком для такого ничтожества, каким выставлялся. В Мюнце, мне не удалось толком ни с кем поговорить. Не за что было ухватиться, прижать паскуду на месте, да и времени − быстрей-быстрей. Еще и выперли. Умно, ничего не скажешь, но не маркграфова заслуга.
  − Варис это тот, щуплый? - будто и не слушал унгриец короткое вступление.
  Сейо отвечать не спешил. Некуда спешить. Он выловил еще кусок печенки, откусил и бросил объедок в тарелку, попавшую на язык луковичку, сплюнул под ноги.
  − Он самый. Желаешь убедиться? Только попробуй задницу оторви!
  − Не буду, − не податлив унгриец на самоуправство зелатора. А угрозы? Это игра такая. Начало игры. Кто кого. − А вы продолжайте, продолжайте.
  − Начну с кляузы рикордеру Гайду. В ней утверждалось, маркграф Нид аф Поллак и ландграф Беор аф Каас сговорились о браке между Колином аф Поллаком и контесс Сэз Каас. Как выяснилось чистейшая выдумка. Никакого брачного сговора не существовало в помине. Гайда ловко одурачили, повлияв на выбор, отослать в Эгль ко двору именно тебя. Не из лучших качеств, а прижать твоего папашу. Рекордер и Оттон боялись нового мятежа и союз, брачный или какой еще, их пугал до икоты. Но...., − зелатор отодвинул тарелку на край, больше не отвлекаться, − можно ли отослать того, кого на тот момент не было? Пропал. Но объявился. Куда пропал, оставим выяснять до лучших времен. А вот кто объявился....
  − Для мечника он слишком громоздок, − перебил Колин. Не лучшая стратегия понять, чего от тебя добиваются. Но другой, пока не придумано. - Силен, но не поворотлив.
  Сейо лишь дернул уголками губ, выказать снисхождение попытке зацепить его. Заставить рычать и плеваться. Выплеснуть на обозрение, то, что обычно на белый свет не выпускают. Не только месть подается холодной, но и гнев.
  − Доведется, попробуешь.
  − В столицы с настоящими мечникам беда, − пожаловался Колин, отмечая железную неподатливость собеседника на обычные уловки.
  − Ищешь с кем хером померяться?
  − Можно и так сказать. Но, кажется, я вас прервал.
  − И не в первый раз.
  С иронией у Сейо явный перебор. Из чего следовало, дальнейшие действия Колина в полной мере зависят от уяснения, насколько инквизитор повернут на своем статусе. Некоторые любят возиться в грязи, не сделать чище, их вдохновляет сам процесс ковыряния в ней. Так собственная незаметней для окружающих и принимается легче.
  − Вы рассказывали о тринитарии, − напомнил Колин.
  − Разве? - подтрунивал над молодым хитрованом зелатор.
  − Ну, начали вы с него.
  − Тогда про НЕГО и продолжу, − выразил согласие Сейо. − Чем тайным не занимайся, свидетель найдется. Бродяги, что собирают на кладбищах поминальные жертвования. Оказывается наш тринитарий талантливый актер и чернокнижник, подсунуть Поллакам тебя. Марка можно понять, необходимо предъявить живого и здорового наследника, удержать феод. Могу понять и его жену, ей нужен сын и тоже живой и здоровый. А вот для чего ты понадобился Эйгеру, бывшему рипьеру ордена Крестильного Огня, в образе Поллака-младшего? И не там, а в Карлайре.
  Унгриец пожал плечами - не знаю, что и сказать.
  − ...Между Колином отсутствующим и Колином объявившимся подозрительно много различий. Прежний не любил охоту, получить на ней такую рану. Он не очень управлялся с оружием. И не блистал успехами в науках. К которым, совершенно, не имел ни тяги, ни способностей. Не терпел малейшей боли. И очень трудно сходился с людьми своего круга. С тобой все шиворот на выворот. Понятно ключом ко всем тайнам сразу являлся тринитарий. Будет желание послушать, расскажу о днях его бурной молодости. Вот уж соглашусь, были люди ухватившие Господа за бороду.
  Первая допущенная Сейо оплошность, с удовольствием подмеченная унгрийцем.
  − Согласитесь или позавидуете? - попробовал Колин задеть зелатора за живое.
  Тот вперился в унгрийца долгим взглядом. Вопрос ему не понравился. И как поставлен, и как прозвучал.
  ˮТолько не молчи!ˮ − попросил унгриец и еще раз ,,дернулˮ собеседника.
  − Сказано-то крамольно.
  − Как сказано, так сказано.
  − Значит соглашаетесь? Или все-таки завидуете?
  Не можешь достойно ответить, не отвечай. Сейо вопрос проигнорировал, и Колин утвердился в повернутости собеседника. Служитель веры и никто больше!
  − В шаге от желанной разгадок, вдруг узнаю, Эйгер убит, − не так энергично говорил Сейо. − Скорее казнен. За длинный язык, − обязательный и слышимый нажим готовить унгрийцу ответы. − Что же он разболтал и кому? Или мог разболтать? И кто с ним так безжалостно поступил? Молодым людям с их мизерным нажитым опытом свойственно рефлексировать, но с чего бы рефлексировать нашему герою. Если только отделаться от наставника и сбежать? Скрыться. Забиться в щель, где его никогда и никто не найдет и не опознает. Как бы не так! Сбегать и прятаться, как покажут дальнейшие события, он и не собирался. И если к тринитарию было гора вопросов, то к его воспитаннику, столь успешному в столице, их гораздо больше.
  − Но за волшбу-то не притяните?
  Очередное ,,дерганьеˮ унгрийца на зелатора действия не возымело.
  − Не успев отплыть, − двигался по повествования Сейо, − будущий свитский выбрасывает за борт отцовский меч, а взамен в первом же порту отбирает у встречного босяка другой, отнюдь не лучше прежнего. Будь родовой бастард всего навсего ржавой никуда негодной железякой, с ней подобно не поступят. Клинком гордятся, его носят и на пиру и на балу, берут в битву. На нем приносят клятву и им же возводят в рыцарское достоинство. Но наш парень поставил крест на прошлом. С чего? Почему? Полагаю, это было не его прошлое и простился он с ним без сожаления. Еще подробность, так мелкий пустячок, следом за оружием, выброшена и потрепанная книжица, явно принадлежащая Эйгеру. Может дневник. Или краткие наставления. Как устроить театр, со сцены которого тринитария не задумываясь смахнули.
  − Почему же не задумываясь? - ввернул Колин в удачный момент.
  Сейо как раз вдыхал, и получилось, захлебнулся и воздухом и ответом.
  − Хочешь об этом поговорить? - прогыркал он.
  Колин изобразил раздумья. Хочу ли я?
  − Единственный раз когда ты угадал с прежним Поллаком. Тот, который пропал, сроду книг не читал. По причине весьма слабой грамотности. Неумен-с был.
   − Познавательно, − кивнул Колин и махнул хозяину. - Накормите людей, я оплачу. - И уже к зелатору. - Пока мы с вами треплемся.... Жрать хотят даже борцы за идею.
  − С чего ты взял?
  − Что жрать хотят?
  − Про идею?
  − Из Унгрии в Эгль да еще зимой? Только за идею! Отдам должное, вы проделали большую и хорошую работу, − Колин в благодарности прижал ладонь к сердцу. − При других обстоятельствах заподозрил бы в желании стать моим биографом. Но мне еще мало лет.
  − Твое жизнеописание стоило бы расширить, − сейчас зелатор походил на неумную гончую верно взявшую преследовать, но слабо представлявшую, кто на конце следа и потому утратившую прежнюю осторожность. − При осаде и пожаре в Мюнце погиб Нид аф Поллак. Сгорел заживо. Старшую дочь замучили дикари, она для этого достаточно выросла. Младшая нахваталась дыма и пережила отца на один день. А вот Лилиан Поллак покинула замок. Её видели бредущей по дороге в сторону побережья. Как думаешь, куда она отправилась? Или лучше спросить к кому? Уж не к сынку ли, сделавшему в столице столь головокружительную карьеру? Все мужское население Унгрии ему открыто завидует и собирается кинув отчины, искать счастья на чужбине. Вот только у них нет мудрого наставника из числа рипьеров. А может вся мудрость была как раз в той тощей книжице? - проскользнула издевка в голосе зелатора. - Не подскажешь название сборника рецептов достижения славы, богатство и признания? De civilitate morum puerilium Дизедерия? Или Великая дидактика Амоса?
  − Исповедь Иосифа Аримафейского, − выдал Колин. Он не на мгновение не забывал, кто перед ним и что представляет. Но совершенных людей нет. Встречаются лишь причисленные к ним или же относящие себя к таковым. И те и другие в мнимом совершенстве уязвимы. Дальнейшее лишь подтверждение общепринятой правоты.
  Сейо подавился следующим своим вопросом. Похлюпал горлом, прежде чем продолжить.
  − Лучше тебе с этим не шутить, щенок! Я за меньшее шкуру со спины сдирал!
  Мы сами вручаем врагам оружие против нас, выдаем прорехи в обороне и слабые места в защите и не замечаем этого. Но тот кто ищет, замечает за нами все. От движения ресниц до косолапости стоптанных башмаков.
  ˮУже что-то,ˮ − почувствовал Колин некоторое облегчение. − ˮТакую гниду приручить − многие почешутся,ˮ − невольно забежал вперед унгриец. Что поделаешь... Несовершенства совершенных не отменить.
  − Странный ты, − быстро совладал с собой Сейо.
  − Чем же?
  − Реакция, − зелатор мимикой изобразил затруднения с пояснением.
  − А какая у меня должна быть реакция? Вы не тополиный пух чихать и чесаться.
  − Уверенно держишься, − признали за унгрийцем. - Как обычный человек, чья совесть не замарана.
  − Это повод расстраиваться или досадовать?
  − А тебе он нужен?
  − Желателен.
  − Я - повод! То, что я здесь - повод! То, что мне известно - повод! Я здорово усложню тебе жизнь.
  − Давно в Карлайре?
  − Не очень.
  − Понятно. Плохо представляете, сколько людей пыталось это проделать и сколько мечтает о том же. Усложнить мне жизнь.
  − У меня получится, − заверил Сейо, ни сколько не сомневаясь. Не было у него сомнений давить тех, с кем пересекался по роду своей деятельности.
  ˮА у меня?ˮ - не столь уверен Колин. Не часто, таких, как Сейо Проведение выбрасывает на твой берег. И столь в этой нелепости извращенной изощренности, что упустить её никак нельзя. Просто немыслимо!
  − Позвольте, я восполню несколько пробелов в ваших изысканиях, − предложил унгриец. − Может вас это заинтересует больше, чем судьба несчастного Поллака.
  − Ну, давай, восполни.
  − Последние лет десять Эйгер обитал в монастырской библиотеке. Место не самое суровое для заключенного пожизненно, надумать удрать. Но он удрал. Во время удачно случившегося пожара. Сгорело масса народу, так что никто и не заметил пропажи какого-то там сидельца.
  Взгляд Сейо сделался острым и внимательным.
  − ...Покрутившись некоторое время в Карлайре и сведя пару-тройку знакомств на будущее, он перебрался в Унгрию, где его могли запросто опознать и отловить. Но он вернулся.
  Пауза уловить нетерпение зелатора.
  − Вам интересно?
  − Продолжай!
  −....Вернулся прикончить бывшего принцепса Ордена Крестильного Огня. Кажется Дерека.
  Зелатор нервно куснул губу. Ничего из сказанного он не знал. И не знал он непозволительно много.
  − Можно было бы предположить старые счеты, списать на не утоленную жажду мести. Но вы ведь виделись с тринитарием, копались в его жизни. Стал бы такой человек как Эйгер забавляться такой ерундой, как месть? Вряд ли. Но он убил принцепса. Выманил того в лес, подальше от людей и убил....
  Раствори ложь в правде и её не почувствуют. Не хватит ни острого ума, ни осторожности, ни жизненного опыта. Мерзкая примесь не поддастся вычленению.
  − ...и, забрал у него всего-навсего книжицу. Согласитесь, он не казался любителем проводить досуг за чтением.
  Мысли Сейо понеслись вспять, вывернуть из памяти хоть что-то увязать с рассказом унгрийца. Найти опровержение, противоречия, явную подтасовку. Но такого не находилось. Так скоро, как хотелось бы зелатору.
  ˮУдиви же, наконец,ˮ - не верилось Колину в разоблачении.
  − Не откроете, для чего вам понадобилось гоняться за тринитарием, если вы не знали доброй половины его злодеяний. Вернуть в монастырское узилище?
  − Хотя бы и вернуть. Их поганый орден осужден церковью! За ересь!
  − Тринитарий мертв. От меня чего хотите?
  − А тебе есть что предложить? - слишком резкая смена курса. Избитый трюк разговорить и прихватить ,,за язык.ˮ
  − Предложить всегда найдется. Но вы думаете получить цену, сами её не представляя.
  − Я могу назвать любую.
  − Называйте, − хлопнул Колин по столу. Люгг и Варис извострились, готовые ко всему. − Ваших подручных в расчет принимаем?
  − Обязательно.
  − Желал бы убедиться за что плачу. О вас я имею представление, а вот о сбивающих влет стрижей.... Ваш меткач попадет хотя бы...., − Колин поискал цель. − В светильник? Отменному стрелку раз плюнуть. Эй, любезный, ставлю нобль, промахнешься первым выстрелом.
  − Ты проиграешь оба спора. И против стрелы и против меча.
  − Но и вы не выиграли еще ни одного, − удачно поддел Колин зелатора.
  − Варис! - гавкнул подчиненному Сейо.
  Стрелок не целясь выстрелил в потолочную цепь. Светильник еще только оторвался от крепления и начал падение, а тарелка со стола пущенная Колином срубила второй. Миг и помещение погрузилось во тьму. Сейо дернулся схватить унгрийца, не дать сбежать, но тот уже двигался за его спиной, где-то в зале.
  Шлепок и тяжело упало тело. Второй и тихо выдохнул человек в последний раз.
  Сейо вырвал меч и слепо водил им из стороны в сторону, часто моргая, привыкнуть и увидеть в темноте.
  − Тебе не спрятаться!
  − А я и не буду, − прошипели за плечом и удар в основание шеи уронил Сейо на столешницу. Запястье вывернули и меч брякнулся в ноги. − Видишь ли зелатор, с той поры как мы встречались в Мюнце многое изменилось.
  Острый проникающий удар в бок вызвал у Сейо невольный вскрик.
  − А произошло следующее.
  Зелатор выгнулся, отрывисто застонал. Унгрийц засунул палец в рану и пропихивал за ребра.
  − Мы не в Унгрии....
  − Аааааа! - скрипел Сейо не стонать, выдержать боль.
  − ....и ты не умеешь слушать.
  − Паршивый ублюдок! - выдохнул зелатор обливаясь потом от нечеловеческих усилий выдержать пытку.
  − Не боишься умереть? - шипели в самое ухо.
  − Нет! Не... бо... юю..., − не смог четко выговорить Сейо, сбиваясь дыханием.
  − И инфант не боялся. Но умер.
  Палец зацепил ребро. Дернул. Раз. Второй. Третий.
  Боль накатывал волнами. Сейо не сдержался, заорал. Попытался вывернуться. Его сковали. Болью.
  − Ааааааа!
  − Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю, − процитировал Колин. - Помнишь откуда это? Должен помнить.
  − Святое благовествование от Иоанна, − не хотел отвечать Сейо, но поддался слабости. Ненавидел себя, но поддался. Боль была нестерпимой. - Глава двадцатая стих двадцать пятыыыыыый.....
  − Верно. А о ком он?
  − Апостоле Фомееееее...., − мучился и страдал Сейо.
  − Не забыл. Что ему ответили?
  − Аааааа.....!
  − Ну!
  Сейо едва дышал, но выговорил.
  − И сказал: мир вам!
  − Я не о мире! - тянул Колин трещавшую кость.
  − Ааааааааа!
  − Не раскисай!
  − Ааааа!... Подай..... перст.... Аааа!.... твой сюда и посмотри.... Ааааа!... руки Мои.... Подай руку.... твою.... Ааааа!.... и вложи... в ребраааа Мои.... Ааааа!... И не будь... неверующим.... но верующим... Ааааа!...
  Ребро затрещало сильней. Зелатору казалось, его вот-вот выдернул из грудины.
  − Ааааааа! - орал Сейо теряя рассудок от боли.
  − Почему же ты не веруешь?
  − Я? Я? Верую! Верую!
  − Ты не веруешь!
  − О чем ты? О чем? Аааааа!
  − Я ведь сказал тебе об исповеди Иосифа Аримафейского.
  Боль отсупила. Почти исчезла. Сейо перестали мучить, но схватили за мизинец и жестоко заломили. Зелатор облегченно вдохнул. В голове на мгновение прояснилось и в сознании, на мгновение, вспыхнул яркий свет. Все кусочки и осколки разговора и событий сложились в четкую исходную картину.
  − Не может быть! Не может быть! Она.... Она....
  − Не убудь неверующим, но верующим, − и безжалостно увеча зелатору руку, Колин прошипел. − В следующий раз я заберу все остальное.
  
  
  ***
  − Мэлль? Ты стряпаешь коричные орешки?
  Она могла бы соврать. Изящно и красиво. Не придерешься.
  − Нет.... Я не умею, − призналась девушка. И признание далось ей тяжело. Будто речь шла о чем-то постыдном, пачкающем.
  − Но научишься?
  − Да! - согласилась Мэлль. Ради него она готова преодолеть многое. Коричные орешки просто малость малая.
  − Я в тебя верю, − не стал Колин понапрасну нагнетать страстей. Она научится. Раньше, чем ему понадобится её мастерство.
  
  
  ***
  В личных комнатах фрей ничего примечательного. Серо и практично. Ненужных вещей нет совсем. Только самое востребованное. Единственная уступка вековому укладу − поставец, куда в любом приличном доме хозяева выставляли лучшую и дорогую посуду. У фрей на показ: две огромные тарели с родовым гербом Ноксов; замысловатый ни то чайник, ни то кувшинчик с выводком бокальчиков; блюдо не с чеканенным, а процарапанным сюжетом. Небогато для владелицы чуть ли не единственных в государстве серебряных рудников. Чего много - книг. И во всех закладки. Что удивило нет цветов. Не считать же за оные чахлый кустик бегонии в невзрачном горшке.
  Камин в изразцах с утра топлен и в комнате не очень холодно. Терпимо.
  − Я очень подвела, − вздохнула фрей из-под толстого одеяла, с наброшенным поверх цветастым пледом.
  − Сказать по правде, то да, − согласен Колин, поглядывая в окно. Макушки голых дерев черными пальцами тянулись к стеклам. На уличном подоконнике пусто.
  ˮПташек не кормим?!ˮ − одобрил он непричастность к повальному увлечению.
  − Не представляю, как получилось упасть?! − пожаловалась фрей и вновь повинилась. - Мне жаль....
  − И чего больше? Пропущенной встречи, меня, маленькую Цию или себя?
  − Ушиб скоро пройдет и, мы обязательно продолжим! - прямо-таки взорвалась заверениями Арлем. Встречи с унгрийцем ей очень важны.
  − Надеюсь, ты говоришь искренне, - высказал Колин сомнения, задеть фрей. Он вовсе не собирался охать возле нее заботливой нянькой. Чистый прагматизм, без малейшего флера приятельства, а то и того хуже - высоких чувств.
  Он извлек из эскарсэля нарядный футлярчик. Не свой, но подобный. Украшения и красный бархат выдавали в нем вещицу хозяйкой которой могла быть (или стать) исключительно женщина.
  − Я...., − замерла Арлем испуганным кроликом.
  ˮХоть с головой не спряталась,ˮ − Колин развел руками.
  − Мне подождать пока ты придумаешь тысячу поводов бездельничать?
  Самая отчаянная борьба с самим собой. И что обидно никаких преимуществ у противоборствующих сторон. Ни у одной ни шансом больше, ни шансом меньше. Но кому-то победителем быть.
  − Когда принимал первые роды, нисколько не краснел и не стыдился. О другом думал. Для лекаря существует лишь больной и те возможности, которые должно реализовать избавить от недуга или страданий. Будь то лечение ришты, болезнь святого Липпия или иная напасть. Мораль тут абсолютно не причем. Вернее причем. Аморально уметь помочь и не сделать этого.
  − Да, конечно, − согласна, и немного не согласна Арлем.
  ˮПоуговаривать?ˮ - подумал Колин, но сразу отверг мысль идти на поводу у страхов девушки. Ей еще хватит от чего и над чем трястись.
  − Раз у нас зашла речь о родах.... Катание на растущую луну, обнаженной на жеребой кобыле не способствует зачатию, − не спускал Колин глаз с то бледнеющей, то краснеющей ученицы. - Судя по твоей реакции на сказанное, тебе еще многое надо прочесть и принять.
  − Я обязательно прочту, − соглашается Арлем, остро осознавая скудность знаний в майевтике*.
  − Надеюсь не сейчас? - не отходил унгриец от кровати.
  Фрей пошептала молитву, начальную строку или меньше, отчаянно откинула край одеяла. Она совсем не следовала столичной моде, лежать в постели обнаженной.
  − Камизу подобрать, − потребовал Колин. Здесь Арлем не столь решительна, но справилась. − Я не намерен делать за тебя твою работу, − унгриец открыл футляр, где хищно блестело тонкое золото. Он успокаивающе похлопал фрей. - И покажу кое-что еще.... Полынная палочка для прогревания.
  Подглядывать в щелку затруднительно. Но недоступное глазу, доступно уху. Не требовалось изощренной фантазии верно истолковать протяжное Мммм! преисполненное боли и беззащитности.
  Снейт прикусила верхнюю губу, словно этот стон вырвался у нее. Ей будут завидовать, когда она приберет к рукам этого унгрийского дурака и волокиту.
  
  
  ***
  Вьюга выла обезумевшей волчьей стаей, наметая сугробы под крышу и нагоняя долгих трескучих морозов. Хозяин шинка с подозрением посмотрел на вошедшую, плохо одетую даже для нищенки. Ныне он рад и таким посетителям. Медь тоже деньги. По нынешним временам и она в чести. Если у приблуды имеется такая ничтожность, в чем он очень сомневался. Но не гнать же бедолагу за порог, в стужу и вой?
  − Что-нибудь подать? - прилипшая к языку фраза встречать без разбору сословий и роду-племени.
  − Я подожду его здесь, − едва слышно закутанную в черное женщину. Она устало опустилась на лавку, выложил на стол золотую монету.
  Хозяин смахнул желток с шершавого дерева в карман передника.
  − Кого подождете?
  − Что?
  − Кого подождете?
  Женщина лишь покивала головой, соглашаясь со своими мыслями, которые так и не озвучила.
  − Ждите, сколько пожелаете, − дозволил хозяин и распорядился подать горячего вина и мясо. В такую погоду принято заказывать глинтвейн и крольчатину.
  
  ***
  − Брат Игнасио, орден возлагает на вас большие надежды, − потыкав в потемках ключом, иезуит открыл скрипучую дверь и пригласил войти. Полуподвал заполнен стеллажами со старыми книгами. У Игнасио затеплело под сердцем. Книги он любил больше, чем людей. В нетерпении и любопытстве он опередил иезуита, добраться до ближайших полок. Книги действительно старые. В толстой, почерневшей от времени, коже, с потускневшими красками, с темным серебром. Не писания Оризия ,,История против язычниковˮ и не многословный Тертуллиан, которого старый доминиканец считал пустомелей. И не Святой Августин. Раскаявшийся грешник, сам не знавший для чего и в чем его раскаяние. Другие....
  Игнасио выдернул из ряда тяжеленный том. Беренгарий Ганелл ,,Свод Священной магии.ˮ Следующим − Ал-Калби ,,Об идолахˮ. За ним ,,Сефер ха Разимˮ Хоаха. Доминиканец даже не поверил своему счастью. В памяти живой струйкой побежали строки:
  ,,...Первый небосвод зовётся Шамайим. На нём пребывают станы, исполненные гнева, и семь престолов приготовлены там, на которых восседают семь стражей, и когорты окружают их с каждой стороны...ˮ
  Руки монаха с бережливостью перебирали: Аль-Маджрути ,,Гайат аль-Хакимˮ, Гань Бао ,,Сау Шэнь Цзеˮ, ,,Сефер Шемуш Техилимˮ.
  − Это же Таррагонское собрание! Оно же... Оно же сгорело! - с благоговейным придыхом прошептал совершенно взволнованный Игнасио.
  − Как видите, нет. Кое-что, конечно, утрачено, но не основное. Основное перед вами. Кстати тут книги не только из Таррагона. Из Толедо, часть из Оша, с дюжину из Бордо. Кое-чем поделился Ватикан. Мы пользуемся определенным доверием у понтифика, повременить спалить совращающую мерзость.
  − Но это же великие знания!
  − Франциск Ассизкий считал получение их малополезным и опасным занятием. Мой орден более умерен в своих суждениях, поэтому непростому вопросу. Но брат Игнасио, сами понимаете, читать эти и им подобные сочинения, надо обладать великой смелостью, чистотой души и хорошими покровителями, − улыбался иезуит. − Смелости вам не занимать. Душу оставим попечению божьему, а насчет покровителей...
  Иезуит проводил опального монаха к столу. В полукольце фолиантов Олимпиадора и Иордана, Хроники Идация, Хроники вестготских королей, Хроники Виктора Тонненнского, Хроники Иоанна, ,,История готов, вандалов и свевовˮ Исидора Севильского, томик Иосифа Аримафейского, на котором эдакой башенкой древний свиток. Пергамент желт, хрупок и местами надорван.
  − Толедская легенда. Первая запись. Не вымаранная и не прилизанная, − объяснил иезуит. Улыбки и добродушие закончились. - За столь многие годы накопилось слишком много вопросов их игнорировать. Вам брат Игнасио выпало честь на них ответить. Что подвигло мавров совершать набег? Что им наобещал Юлиан, граф Суэты, за обиду нанесенную королем его дочери Ла Каве? Обманул или выдал некую тайну? Отчего король Родерик, плюнул на предостережения, открыл замки двадцати семи готских монархов и вошел в гробницу Геркулеса? Что находилось в сокровищнице? Опасался ли он разорения святыни или же хотел обладать святыней сам. И что обладание давало королю? Очень надеюсь речь не о наставлении получить философский камень, − мрачно предупредил доброхот, зная об предосудительном увлечении Игнасио. - До сей поры вызывает спор женитьба Абд-эль-Азиза, правоверного мусульманина на вдове Родерика? Какую тайну он пытался выведать на супружеском ложе. Отчего мавры не оставили полуостров в покое, рыская многотысячными армиями во всех пределах Иберии. Что они искали? Нашли ли? И где сейчас найденное или ненайденное? И не та ли это вещица, упомянутая в исповеди Иосифа Аримафея.
  − Утверждают, в священной цитадели хранился свиток с предсказанием будущего, − произнес доминиканец, желая охладить пыл иезуита. - Но кому дано зрить его и завещать потомкам?
  − Другие называют картины, на которых это будущее изображалось, − продолжил тот, ни мало не уступая единоверцу в образованности. − Бытует история, там находились четыре Евангелие, истинно написанные самими Иоанном, Марком, Лукой и Матфеем. Кто-то склоняется, в гробнице хранился мизинец Иесуса Христа, что само по себе невероятно. Хотя некоторым образом объяснило бы порыв мавров. У мусульман Исса один из пророков. Есть еще несколько вариантов. И Иосиф Аримафейский в их числе. Но требуется единственный и верный.
  Игнасио с некоторой настороженностью, пересилив ошеломление и смятение, напомнил иезуиту.
  − Я доминиканец. Мне должно спросить дозволения у своих братьев.
  − А так же крещенный иудей, носивший ранее имя Иегуда Мошиаха. И хотя недалеко отсюда находится обитель Антонио де Геваро, заступника всех тебе подобных, гораздо ближе резиденция главы инквизиции Родриго де Герреро. Да-да-да, того самого нареченного в народе Сумрачным.
  − Все-таки не очень вас хорошо понимаю.
  − А придется. Понять и помочь. Иначе.... мы не поймем вас и, конечно же, не поможем. Ценность людей и вещей определяется их полезностью. Бесполезность ставит под сомнения необходимость их существования. И не важно, касается ли это доминиканца, увлеченного запретными знаниями, или книг эти знания содержащие.
  − А если я не справлюсь....
  − Справитесь-справитесь.
  Его не хотели ободрить. Его предупреждали.
  − Все необходимое вам доставят по первому требованию. Жить будете здесь. Это много лучше конуры, куда вас определили отбывать изгнание. Гулять − монастырский сад в полном вашем распоряжении. По воскресеньям можете ходить в город. Отличные условия потрудится не во вред, но во славу Господа нашего.
  
  1. День Святого Кастора (7 ноября.)
  
  ,,...Ничто так не убеждает подданных в мудрости правителя, как ряды виселиц с несогласными мудрость принять.ˮ
  Велиар. Тайная война.
  
  В вечерних сумерках огни громадного дома видны издалека. Высоченные ели, лохматыми стражами оцепившие усадьбу, иллюминацию не закрывали. Не справлялись. Зажженного света с избытком хватило на два квартала. Осветить улицы, переулки и тихий уголок соседского сада с беседкой в окружении молчуний рябин. Пустить серебристые всполохи по пикам оград, сугробам вдоль заборов и снежным шапкам дерев и кустов. Метнуться в черноту небесного покоя, обгоняя растяжные звоны повечерия. Многоголосая и венчальная медь гнала горожан под крыши, за стены пристанищ. К сладкой чарке, к полной миске, к сердечному разговору. Расслабиться, забыться, ощутить себя в безопасности, в кругу своих. Время такое − быть человеку дома. Под защитой дверей, очагов и лампад.
  Колин прибыл к усадьбе в золотой середине приглашенных. Занятым людям чужда поспешность, неприемлемы опоздания, праздность же строго регламентирована. Чтобы сказали о том сплетники, загляни они в Хирлоф час или два назад? Унгриец откисал в ушате, придаваясь пространным размышлениям над вариативностью ближайшего будущего. Над достижимостью недостижимого − баланса между получить и отдать. Не оказаться ни обманутым, ни ущемленным, и не позволить почувствовать этого другим, с кем придется волей-неволей столкнуться. Таковы заявленные условия, не вводившие никаких ограничений ни на обман, ни на ущемление себе подобных. Декларировать людям невозбранно, что заблагорассудиться. Не случайно ведь в самом испорченном государстве самый толстенный законодательный свод ответственности. Но кого это останавливало или остановит? Никого и никогда. Так что все честно, поскольку взаимно направлено. В перипетиях мышления, Колин избегал прибегать к вульгарному глаголу ,,поиметьˮ, как нельзя лучше передающему глубинную сущность предстоящего действа. Он нисколько не сомневался, именно в таком ключе вечер будет проходить. Альтернативой грубости вполне могло послужить снисходительное: ,,Какой бок подставить и за какой ухватить?ˮ Чей, тоже немаловажно и тут уж фантазия унгрийца предлагала столько вариантов, в пору записывать не сбиться или ненароком забыть. При его прагматизме (звучит приличней, чем корысти, но не отменяет таковую) и расчетливости (здесь лучше избегать всяких комментариев, не потерять последнюю веру в людей) желалось слишком многого. Насколько обозначенные желания оправдаются и оправдаются ли хоть сколько, закон вариативности четких гарантий не давал, но и в малом не препятствовал полету неуемного воображения во всех мыслимых направлениях.
  ˮЗарезать кого-нибудь?ˮ − не руководство, но уловка выбраться из мутного потока прожектерства. Привычно и легко, и, в общем-то, осуществимо. Ни умом, ни сердцем не отторгаемо и всегда присутствует вторым планом. Но кто у нас ищет легких путей? Или честней − кто их не ищет? Возглавлять список или войти в него, расписаться в ограниченности предусмотренных способов добиться желаемого, не привлекая стороннего излишнего внимания. Отказаться от пролития крови следовало из самоуважения. В столь именитый столичный дом, скандалить и дуэлировать его точно не приглашали.
  ˮОпять же, какие варианты рассматривать,ˮ − продолжал маяться унгриец, упростить задачу с переменными и неизвестными. В решение можно засунуть что взбредет, ну или почти, но и ответов получишь пусть и неисчислимое множество, но едва ли меньше. Не тронув льда, не познаешь холода. Не коснувшись огня, не поймешь, насколько он обжигающ. В качестве утешения сгодится, но утешительного с кошачью слезу. Так что...
  ˮМожет и придется,ˮ − липнет и липнет назойливая мыслишка, снимать острые вопросы острым клинком.
  По завершению двухчасовой помывки, Колин не обрел ясности к чему себя готовить. За исключением разве одного... двух моментов. Лучше никого не резать и свести близкое... весьма близкое знакомство с Саскией, дочерью Гусмара, прославленной столичной красавицей, о которой последнее время упоминал к месту и не очень. Тем самым осознано подогревая и множа и без того запредельные по своей многочисленности и разнообразию сплетни. В этом конкретном случае, он твердо знал для чего пригодятся досужие разговоры столичных кумушек и кумовьев. Все кто носил или принадлежал к фамилии Гусмар, ему интересны, поскольку архи интересен сам солер. В порочной цепи Кинриг, Гелст, Гусмар, Ренфри, отец альбиноса самый уязвимый. Начнет с Гусмара, доберется до остальных. Бесхитростно остричь золоторунных овец до последней шерстинки унгрийца не устраивало. Он намеревался к шерсти заполучить шкуры и туши. Саския одна из возможностей осуществить задумку скоро. За этим и отправился, а с остальным отложил разбираться по прибытию.
  Продержав возок в солидной медленной очереди, пропустили в распахнутые ворота усадьбы. Колин позволил слуге убрать с ног толстый плед, защищавший от холода и, выбрался из гнезда мехов.
  − Жди! - наказал он вознице, укутанному в роскошную шубу с лохматым волчьим воротником.
  Скрипнув полозьями и качнув бортиками, возок направился не к конюшне, к желающим пристроить лошадок, а развернулся и умчался за ограду. Место ожидания определено заранее с подсказки Декарта. Немногословный подручный, с некоторого момента его немногословность утратила всякую разумность, на немой вопрос, буднично ответил:
  − Пригодится.
  Совет Колин не отверг, но потратился на небольшую сумму, узнать через слуг о доме Бюккюс несколько больше, чем приличествует впервые приглашенным.
  − Саин! - приветствовал юного маркграфа камерарий, битый час, торчащий на морозе и уже порядком закоченевший. - Добро пожаловать.
  Колин вежливо поблагодарил, заполучив в ответ вымученную гримаску расположенности. Камерарий явно устал, радоваться многочисленным вечерним визитерам. Унгриец припомнил, перед уходом, перед собственной тенью на стене, несколько минут растягивал губы отрепетировать улыбку. Поднимал брови разыграть изумление. Округлял глаза передать восхищение. Почему не перед зеркалом, подметить фальшь и неестественность? Наверное, потому что исправлять огрехи в лицедействе не собирался.
  Поднимаясь по скользким, черного шлифованного гранита, ступеням, Колин бегло оглядел старое здание. Наследие веков брало древностью. Никаких украшательств. Угловой руст таковыми не воспринимался. По фасаду ни колонн, ни балконов, ни эркеров, ни арок, ни обрамлений, ни пилястр, ни розеток, ни молдингов, ни новомодных сандриков, ни картушей, ни прочей лепной ерунды. Глядя на дом, принимаешь, ему ничего не сделалось и не сделается, простоит еще полтысячелетия. Надежен как деревенский башмак. Стал так стал! Не подвластный природным катаклизмам, стихийным бедствиям, людским безумствам и буйствам.
  Почетный караул с топорками. Массивные двери с кованными неудобными ручками, легко подаются усилию открытия. За порогом дома огня больше уличного. В приемном зале потолочное колесо держит пятьсот зажженных свечей, ярко освещая мраморный плиточный пол и роспись свода. Золотистые облака жаркого лучистого дня. Ангелы с милыми лицами и натянутыми луками, разить и ранить стрелами. Святые - грозные и мудрые с воздетыми руками, прорицать и учить. Мужские и женские торсы грешников, соблазнительные и чувственные, чуждые святости и праведности и от того понятные и близкие. Вдоль стен замкнутая лента резного батального панно. Над ним многочисленные портреты подсвечены бра. Со старых полотен родова Бюккюс с настороженностью взирала на вошедших. В специальные ниши выставлены многорогие шандалы, прибавить торжественности и парадности. Огромный камин истекал ровным могучим жаром и дружелюбно постреливал угольками. Слуги суетились забрать у гостей плащи и оплечья, ответить, кто прибыл и кого ожидают.
  В переходе из приемного зала в гостевой, прибывших встречали сами хозяйки, помолодевшие, оживленные и разговорчивые. Мимо всевидящих Сциллы и Харибды не надейся проскользнуть и остаться незамеченным.
  − Гадала, придешь или не придешь, − подступилась к Колину старшая Бюккюс. Лаурэ в великолепии малинового бархата, переливчатого шелка и черного жемчуга.
  ˮВряд ли прием состоялся бы раньше, чем пошили это платье,ˮ − заподозрил унгриец в хозяйке обыкновенное женское тщеславие, не подвластное возрасту и здравому смыслу. Привлекла внимания и старинная диадема в уложенных волосах.
  ˮКто из них древней?ˮ − сардонически наблюдателен Колин к переменам в Бюккюс.
  Хуже у Лаурэ с лицом. Блестит жирный лоб. На щеках и скулах избыток пудры, скрыть морщины. Отвисшую кожу второго подбородка не спрячешь, сколь мило не улыбайся и не тяни шею.
  − Я прислушиваюсь к пожеланиям, − учтив унгриец с почтенной эсм.
  − А как же печали об утраченном? - настроена Лаурэ весь вечер блистать, язвить и одаривать.
  − Утраты оплаканы, − заверил Колин. В общем-то, никакие заверения старухам и не нужны. Они знают им цену. Она не велика. А из его уст - смехотворно мизерна.
  − И теперь подавай тебе Саскию, - видит Эция унгрийца насквозь.
  Младшая копия старшей. Только злей. Много злей. Они, конечно, не распределяли ролей плохой и доброй. Одинаково хорошо справлялись с обоими, в зависимости от проистекающей потребности. Но Эция тяготела к черным краскам.
  − Это которая? - отыграл Колин неведенье.
  − Полоски на рукавах твоего пурпуэна...., − с удовольствием уличили его в преднамеренной лжи.
  Следовало как-то от реагировать. Вот-вот разоблачат. Унгриец не успел.
  − Вставки в рукава... фамильные цвета Гусмаров, − на опережение раскрыта маленькая унгрийская хитрость.
  Колин подивился изощренной наметанности глаз старух на всякие пустяки и мелочи. Объясняться с ними воздержался. Обладатель двух титулов вправе использовать любой цвет из своих гербов, но трактовка Бюккюс даже предпочтительней.
  − Совпадение. Игра слепого случая, − объявил унгриец, не погрешив против истины. Старухи держали в голове совсем иное.
  − Так уж он слеп и слеп ли хоть кто-нибудь из гостей, оставить без внимания увиденное нами? - хихикнула Лаурэ. Её так и подмывало снисходительно потрепать юношу по щечке.
  − Затрудняюсь о том судить.
  − А они не затруднятся, − плотоядно улыбнулась Лаурэ. Сбивать гонор с молодых занятие увлекательное и приятное.
  − И не в твою пользу, − закрепила Эция одну на двоих победу над юнцом. Это у себя он волк в овчарне. А здесь его молочные зубки никому не страшны. И показывать не стоит.
  − Надеюсь, заградительных флажков не выставите, − Колин пристально посмотрел куда-то за спины хозяйкам, едва не спровоцировав старух обернуться.
  − В разумных пределах, − обещает старшая Бюккюс не злоупотреблять ограничениями.
  − Здесь тебе не Серебряный Двор. Помни о приличиях, - строго предупредила младшая.
  В непроизвольном движении губ ответ Колина.
  ˮНадеюсь, они не брали уроки мастерства у фра Майдена?ˮ − пожелал унгриец оставить свои слова за рамками беседы. А прочитали, возмутятся? Что малая война, что большая, всегда начинаются с выбора позиции, получить преимущества.
  Лаурэ рассмеялась, Эция скривилась. Молодость предсказуема до безобразия просто.
  − Эсм, весьма признателен за напоминание, − преисполнен Колин искренней (откуда ей только взяться?) благодарности. - Буду счастлив получить от вас некоторые полезные наставления.
  ˮОго, как заговорил!ˮ - поразилась Эция на мгновение забыв о своем ,,собачьем настроенииˮ по отношению к унгрийцу.
  ˮТебе еще представится такая возможность. Быть благодарнымˮ − осторожничает Лаурэ восхищаться тонкими манерами Колина.
  − Полностью, отдаюсь под ваше покровительство. Почерпнуть от вашей мудрости, − лил мед унгриец в уши старух.
  Лаурэ возмущенно фыркнула. Как она забылась? Перед ней барон Хирлоф, человек змеиного языка и змеиного характера.
  − Почерпнешь. Если признаешься, для чего нервировать уважаемое в столице семейство, с которым ты и без того в натянутых отношениях, − никакой наигранности в голосе Лаурэ теперь не звучало. Она не прочь на месте разобраться, что за маскарад устроил унгриец в её доме?
  − Мой внешний вид чем-то не устраивает? Я не соответствую?
  − О цвете мы уже говорили.
  − Еще что? - допытывался Колин у Эции, не цеплять без нужды старшую. С младшей-то все едино мира не будет. Не задумываясь плеснет правдой. Как помоями.
  − Поединок с Исси и голова в чашке с супом, − Эция подобна плохому учителю фехтинга, сводит схватку к прямолинейным атакам. Увертки ей трудно даются.
  − Стамносе с вином, − не раскаивается, но и не бравирует унгриец. Еще пять минут подобного разговора, и весь запас юлить, вилять и улыбаться исчерпается.
  − Ты подумал, что о тебе скажут? - не обвиняет, но уточняют старшая Бюккюс. В жестокости Поллака не просматривалась логика, но по её убеждению в поступке присутствовала. И надо быть слепой не увидеть. Однако ни она, ни кто другой не видели, и дальше пустого возмущения и осуждения не продвинулись.
  − Пусть скажут мне.
  − Важно не что скажут в лицо, а за спиной, кто и кому.
  − Приму к сведенью, − ядовито любезен Колин. Глаза на мир ему открыли? На что тут открывать?
  Прекратить зубаститься с сестрами, выразился как можно деликатнее.
  - В Унгрии существует замечательное правило, предлагать гостю вина и огня, как только он переступил порог дома. А как с этим в Эгле?
  Сцилла и Харибда, не сговариваясь, расступились.
  − В этом доме вам рады марк.
  ˮОсталось выяснить почему,ˮ − проследовал унгриец в зал.
  − Колин аф Поллак, барон Хирлофа, маркграф Рамерси и Флёрша, − проорал слуга появление гостя.
  - В нашем пруду самая золотая рыба, − сделала Лаурэ наблюдение за оживлением в рядах приглашенных. В людской застоявшийся прудик не просто кинули камешек, а швырнули булыжище!
  Эция с ней по-своему согласилась.
  − Я бы сказала самая костистая и довольно-таки не крупная.
  − Вырастет.
  − Совсем не разделяю твоей уверенности.
  Лаурэ нашла правильными замечанием сестры.
  − Да, будет неразумно скормить его.
  Ответом снисходительный хмык. Плохо когда долго живешь с кем-то под одной крышей. Твои привычки изучены, а поступки предвидят. Читают, что неосторожно забытый дневник. Не остается ничего личного.
  − Мне уже его жаль, − напутствовала младшая Бюккюс старшую, спасать юного скандалиста.
  − Сто против десяти. Что скажешь?
  − Обойдешься, − не принимает заклада Эция. Будь ставка меньше, все равно не согласится. Смысл проигрывать.
  Лаурэ легко догнала Колина, отмечая, унгриец вовсе не собирался отсиживаться где-нибудь в сторонке, с очень занятым видом, вцепившись в кубок с вином.
  − Пройдемся, − предложила она.
  − Не откажусь - не воспротивился Колин привязчивой старухе. Все равно не отделаться.
  − Посмотрю, сколько тебе удастся почерпнуть от моей мудрости, − насмешливо напомнила Бюккюс, раскланялась с дородной эсм, приглядывающей за тощенькой девчушкой, похожей на лесную ромашку. Белое платье удивительно гармонировало с озорными веснушками и смешливым носиком.
  − Как у нас говорят, выше края, − поясняет (или обещает) унгриец своей негласной опекунше.
  − Чего именно? - совершенно не поняли его, но попытались.
  − Моря.
  − Но в Унгрии его просто нет!
  − О том и речь.
  Лаурэ отреагировала весельем, буркнув: ,,Говнюк!ˮ Когда ,,под сраку летˮ можешь позволить нечто сверх дозволенного, не оглядываясь на последствия.
  − Вместо Гусмар, советую присмотреться к Элэсс, контесс Руачи. Или Марион, контесс Шрауф, Клареен Руст весьма не дурна, − шептала Бюккюс, отсылая взглядом к гостям, в показной беззаботности увлеченных разговорами.
  − Не дурна, это вы о приданном? - готов узнавать Колин полезное и новое.
  − Фи, молодой человек. Не выставляй себя барышником. Разве деньги должны интересовать мужчину?
  − Лучше сразу уточнить, сколь велико окажется семейное счастье, − старательно раскланялся унгриец с незнакомой парой. Юная эсм с ног до головы в золотом шитье и рубинах. Её сопровождение и того богаче.
  − Не столь велико, − сравнила и признала Бюккюс.
  При кажущемся хаосе движения и беспорядка статики, в зале неукоснительно соблюдают определенное правило. Молодые люди в сопровождении и без, держатся левой стороны - стороны сердца. Эсм на выданье, поднадзорные родственникам - правой, стороны герба (или цветов)). Никто не вторгался к соседям не званными или без приглашения, или без веских тому оснований.
  − Многие из них сговорены, − делились с унгрийцем сведеньями. − И сегодня редкая возможность встретиться до того, как над их головами взденут свадебные короны, а хор клироса пропоет многие блага.
  − Некоторым этого не особо хочется, − чуть дрогнул локоть унгрийца, на который опиралась Бюккюс. Она верно прочитала знак.
  − Альма контесс Чоен. Из первых невест. Богата, красива....
  − Ммммм..., − не согласен унгриец
  − ....родовита, широка в кости легко рожать наследников.
  − Ммм..., − не оспаривает Колин. − И чем объяснить нежелание?
  − Оно не совпадает с намерениями родителей.
  Мужчина в годах выгуливал младшего сына или внука. Юноша страждал независимости и своеволия. Но мечтатели чаще трусы, чем храбрецы, действовать без разрешения. Они даже заявить о том не могут, да бы получив отказ, утешиться - сделали все от них зависящее.
  − Обрати внимание на эсм в накидке из банака, − оживилась Лаурэ и подтолкнула унгрийца. − Назия Катур. Отличная сваха. Поможет там, где окажется бессилен твой меч, твой герб и твой кошелек. Правда и берет весьма дорого.
  − Подойдем? - изъявлено Колином желание общаться.
  − Сбрендил? - наиграно возмутилась Лаурэ. - Разговор с Назией на людях, верный знак о серьезных намерениях. И так шепчутся о тебе и Саскии! А уж сегодня, глядя на твой наряд, и сомнений не останется.
  То, что унгриец не подтвердит и не опровергнет столичные слухи, она предполагала. Домысливать удел неискушенных. Но ей самой следовало не затягивать и определиться, в отношении Поллака. Гусмары не те люди безнаказанно и без последствий противостоять им. Кажется, предельно ясно и выбор очевиден. Но ведь за очевидностью нет выбора. Для нее. Это и сдерживало принять сторону солера. Выступать в роли пособницы унгрийца тоже не ульстилась.
  ˮСвоя рубашка ближе к телу,ˮ − провозгласила Лаурэ нейтралитет. Из тех, что легко и охотно нарушается.
  − Тогда отменяется, − отказался унгриец встречаться со свахой.
  − Назия или Саския? - не дает спуску въедливая старуха. Не уследишь за речью, получишь словесных плюх с запасом.
  − Что посоветуете?
  − А ты советом воспользуешься? - не доверяет Бюккюс его сговорчивости.
  − Противоположно, − признается унгриец с легкостью.
  − Гратия, контесс Куарн. Сэшан, контесс Уарри - твой предел, − бросают ему приманку. Больше чем синица в руках, но конечно меньше журавля. Но ведь и сам скромен, чего не коснись. Ко всему провинциал.
  − Возвращаемся к Саскии, − не принимает Колин подмены мнимых или истинных, кому как приоритетов.
  − Рамерси и Флерш не очень крупный феод, − напомнили Поллаку недостаточность его благополучия. Хирлоф не упомянули вовсе.
  − Не за мной приданное, − порадовали старуху едким замечанием. Ей всегда нравились зубастые. С характером. Люди внутренних стихий, подчиненные собственным установкам. В тех, в ком есть стержень не бояться сломать себе шею.
  ˮПока ломает чужие,ˮ − гордилась Лаурэ своим строптивым гостем.
  Львиная доля общего внимания обращено на унгрийца, а не хозяйку. Отменный фехтмейстер, достоверно любовник гранды, богат неизвестно насколько и вроде бы в фаворитах короля. Столь неоднозначный набор достоинств смутит кого угодно. Ему готовы отказать, не начав разговора. Если все-таки заговорят, то откажут погодя, не надумав в пользу унгрийца. И редко кто настроен обсуждать серьезные вопросы. Но пока только все наблюдают. За Поллаком и Бюккюс.
  − Тебе не в тягость мое покровительство? - справляется Лаурэ с великим пониманием вынужденной неволи унгрийца.
  − А вы покровительствуете? - не видит тот оснований беспокоиться.
  − Огорчить? - признание обратного часть затеянной с Поллаком партии кто кого.
  − Значит, да, - не обманывается Колин хитростью старухи.
  ˮГовнюкˮ, − досталось ему во второй раз, но не столь громко, как первый.
  − Как тебя терпит Сати? - вздохнула Лаурэ. Ни дать ни взять заботливая матушка о непутевом сынке.
  − Это теперь так называется? - изумляется Колин порадовать ответом старую ханжу. Она и вправду радуется.
  Разговор не мешал унгрийцу наблюдать цвета приглашенных фамилий. Их рассредоточение в зале, сочетание, противостояние. Столько причудливых радуг и грозовых фронтов! Глаз не отвести!
  Двигались степенно, позволяя залу разглядеть их в деталях и подробностях, одновременно самим ничего не упустить. Все вершилось не явно, не открыто, исподволь, невзначай. Обоюдно и односторонне. И вот уже шепотки, переглядки, жесты - тайные знания понятные всем.
  − Я не ошибаюсь? Гусмары? Вон там! - поворотом головы унгриец указал Бюккюс направление смотреть.
  Вместо нудного и невразумительного ,,не разочаровывай меняˮ, сильно взволнует молокососа разочаровать какую-то старуху, Лаурэ предостерегла.
  − Не глупи! Ни Габора, ни Гектора тебе не забудут. А вот припомнить припомнят, − на её взгляд вполне веские причины Колину вести себя осмотрительней и павлиньих токований не начинать.
  − А разве о них сейчас речь? - продемонстрировал унгриец абсолютную глухоту к добрым советам. И с этим Лаурэ предстояло что-то делать. Осталось решить, что именно и когда. Не опоздать, не означало поступать безоглядно и скоропалительно.
  Приближаясь к Гусмарам, Колин пришел к парадоксальному и совершенно неожиданному умозаключению. На сегодняшний вечер контесс Саския для него исключительно проигрышный вариант. Мнимая пассия излучала непробиваемую уверенность, между ними ничего нет и быть не может. Он готов это признать, но отступить уже не получится.
  ˮПочему красивая женщина всегда сука?ˮ − тот ли вопрос тратиться на него.
  ˮИ что теперь?ˮ − досадует на собственную недальновидность унгриец. Ответ нужен немедленно и было бы странно не получить его. Эйгер твердил, чаще, чем посыпал хлеб солью: ,,Богатство в людях!ˮ, не уточняя в каких именно, но подразумевая всех представителей рода человеческого.
  Рядом с Саскией молодая женщина. Некоторая схожесть черт позволяла отметить родство. Но куда примечательней отличия. Броская красота Саскии колюча и холодна. Её вовсе не возникает желания покорять. Любителей мерзнуть единицы. Облик родственницы притягивал мягкостью и открытостью. Обеих, и Саскию и женщину, строго опекала дородная эсм − эдакая привлекательная пампушка.
  − Позволь тебя кое-кому представить, − решилась Лаурэ отвлечь своего несговорчивого спутника от любовных поползновений.
  − С кого начнем? Со спесивых? - вежливый поклон унгрийца стайке ,,старых воронˮ. - Пугливых? - не любезен он к молоденьким девицам, прячущихся за спинами мамок. - Беззубых? - сдержанное приветствие обремененных сомнительным богатством седины. - Или зануд? - выпад в адрес ровесников.
  − Ты язва, каких мало.
  − То чего мало, всегда ценится, − повторил унгриец расхожую присказку торговцев с Утиного Схода.
  − Зависит от оценщиков, − подводит Лаурэ черту не спорить с Колином лишний раз.
  У нее в намерениях свести унгрийского щенка с людьми не столь полезными ему, сколь полезных самой. Возможно им удастся углядеть в унгрийце, упущенное ею или подскажут добрую мысль влиять на него.
  ˮЭти не будут строить милые глазки, уговаривать и восхищаться,ˮ − потешалась Бюккюс в душе. − ˮУбедишься на сколько они беззубы,ˮ − а вот здесь уже больше злорадства, чем повода для веселья.
  Через два десятка поклонов, приветствий знакомым и от знакомых, коротких диалогов, ничего не значащих и ни к чему не обязывающих, но лишь обозначающих благорасположение, Лаурэ и Колин дошагали до солидной троицы. Выглядели мужи безупречно и дорого. Так выглядят победители на портретах и статуи в языческих храмах. Даже занимаемое ими место, двадцать плиток мрамора, сравнимо с саженью богатой золотоносной жилы. Но назовите хотя бы один товар на базаре, который выглядит дешево? Не отыщите не старайтесь. На людском базаре тем более подобные поиски бесполезны.
  − Саины, позвольте представить вам Колина аф Поллака.
  Коротко и понятно. Кто он и кто они, обременять их память титулами молодца увиденного впервые.
  − Лют аф Гелст, − начала представлять Лаурэ не по порядку.
  Очевидно, последовательность представления задавалась собственными предпочтениями Бюккюс или же чем иным, унгрийцу пока неведомым. Но то, что не случайность, вне сомнений.
  Первый названный, обладатель большой рубиновой заколки и взгляда небожителя. Смотрит, но едва замечает. Ты - ничто. До никто еще расти и расти. Руку пожать не протянул. Не замарать.
  ˮРодственник Гвилда аф Гелста,ˮ − рылся в памяти Колин. Благодаря Алхиду Береру, он заочно знаком со многими. Но одно дело выжимки из подробных записок, другое живые люди. Гелсты это прежде всего деньги, небольшая собственная армия и, немаловажно, дальняя родня королевской фамилии.
  − Наэйт аф Пиисс, − дистанция меньше, но в чем её не измерь, в акрах, наличности или высотой генеалогического древа, достаточно велика. Солер поразительно похож на обожравшуюся сову. Медленно моргает, не поворачивает, но дергает головой и стоит цепко, будто врос.
  − Кесер аф Ретов, − этот раздобрился кашлянуть. От рукопожатия воздержался, ровняясь на приятелей. Состояла ли троица в приятельстве, унгриец сомневался. Их свело одиночество, но не как состояние духа, но положения среди собравшихся в зале.
  ˮЕще одна родня,ˮ − выцепил Колин из памяти полезные сведения о Ретовых. Вряд ли могло вдохновить, его представляют людям не первого круга. Они и во втором не в заглавных. Оставалось определить, чего от них ожидать, способны ли доставить ему неприятности и какого порядка.
  - Оставлю вам на время этого юного повесу, − объявила Лаурэ и оставила....
  Крещение словом началось сразу, без вступлений.
  − Слыхивал вас предлагали отправить выездным канцлером в Анхальт. Справились бы? - первенствовал Гелст в троице. Ловушка примитивнейшая. Унгрийца собирались подловить на юношеских фантазиях, и желании казаться значимей, чем есть. Неумение считать врагов и находить союзников, в качестве добавки. Суд не будет справедлив и непредвзят. Как раз наоборот. Предвзят и несправедлив.
  − Много ли хитрого ничего не делать, − в недоумении Колин от подковырки солера.
  − Полагаете, вас послали бы в Анхальте, тешиться ничегонеделаньем?
  − Ничего не делать, не означает, не исполнять возложенных обязанностей, − прибавилось недоумения у унгрийца.
  − Каким же образом вы бы их исполняли? - не слышит Гелст Колина. − Закатывали пирушки? Устраивали показательный фехтинг? Сорили деньгами, привечая позорных девок?
  − Будь в казне столько серебра, сорить им, желающих без меня хватило. Но действенность подобных непомерных трат, достаточно сомнительна. Трудно накормить нищих. Всех сразу и досыта. А без раздачи шанег, народу не до зрелищ и выездных канцлеров.
  − Хорошо, вас не слышат бароны Анхальта. Вашему шнепферу нашлось бы занятие, − подключился к разговору Пиисс натянутой шуткой.
  Колин шутку пропустил, не повожать и не провоцировать последующие, не размывать русло разговора. Не обращать его в окончательную пустышку.
  − В пфальце нужен политик, а не мечник, − рассуждал унгриец, вкладывая в слова иной смысл от общепринятого. В его понимании, отстаивать интересы короны следовало прожженному спекулянту, а не переговорщику и пересказчику королевской воли.
  − Одно другому не мешает, − избитое речение от Пиисса, передать слово обратно. Пусть поговорит, они послушают.
  − Мешает, − не согласился Колин. − Политик предпочтительней. А палача назначить отдельно. Длань наделяющая благами и длань лишающая благ ни в коем случае не должна принадлежать одному человеку. Анхальт сродни Унгрии, долго помнят пролитую кровь и обиды.
  − Но быстро забывают поданные корки.
  − Давайте не досыта, но часто.
  − И кого облагодетельствовать? Не подскажите? - унгрийца продолжали принимать за пустобреха. − Должен же быть критерий отбора ртов.
  − Он не сложен. Несогласных через одного, но больше прочих. Согласных − каждого, но не в равных долях. Остальных от склонности примкнуть к первым или ко вторым.
  − Не обременительно рассуждать, находясь в Карлайре, а не в пфальце, − обвинили Колина в легкомысленности. Юнец Гелста раздражал манерой держаться на равных. Таких надо осаживать и указывать место, где им надлежит находиться и не помышлять лезть вперед, когда не просят и не спрашивают. А когда просят и спрашивают больше помалкивать.
  − Но мы рассуждаем, − намекнул Колин теплой компании. Они расположились отнюдь не в Анхальте.
  − Тем не менее, я бы вас не рекомендовал, − высказался Гелст. Прозвучало достаточно жестко, уязвить и подвигнуть унгрийца обелиться перед столь безапелляционным приговором.
  − На вас это и не возложено. Рекомендовать, − выдал Колин ответ, граничащий с дерзостью. Он бы и сошел за дерзость, если бы не продолжение. − Но я с вами полностью согласен. Мне там нечего делать. Вырваться из Унгрии оказаться в Анхальте? Не смешно.
  − Анхальт это служба, − поучали разговорчивого юнца непонимающего важность очутиться на задворках Эгля. Хорошо не принялись вспоминать о днях и деяниях минувших. Когда все было другое и лучше.
  − Почему-то никто не горит желанием её исполнить. У короля явно трудности с выбором, раз ему предлагали меня, − отбился Колин от глупостей наставников.
  − Похвальная прямота, − дружелюбие Пиисса направлено смягчить остроту противостояния с солером. - Так и в Совет попадете.
  − Попаду, − настроен Колин поддерживать накаленность общения. Раз уж их свели, должен же с этого хоть что-то поиметь, кроме отмеченного пустословия.
  − Вы не единственный рветесь к королю под правую руку, − разъясняют унгрийцу сложность осуществить желаемое.
  ˮИли левуюˮ − намек на должность канцлера либо умышлено утерян, либо оставлен про запас, на будущее. Разговор-то не окончен.
  − У меня неоспоримое преимущество, − заверил Колин с невиданным превосходством. Унгрийцу трудно не поверить, кое в чем ему равных не найти.
  − А именно? - вернулся в разговор Гелст. Солер терпеливо выжидал, подловить юнца на неосторожно сказанном слове. Тот не поддавался, не подставлялся, но и не стеснялся говорить, что думает.
  − Отношусь к необходимому злу.
  − По поводу зла вы, пожалуй, правы, - согласился Пиисс и отстал. На время или совсем.
  Понял унгрийца и Гелст. Знать к кому обращаться с наболевшим. Прибегнуть к посторонней помощи. Не важно по какой причине. Неумения, бессилия или чистоплюйства.
  − Чем вам обязаны Бюккюс? - подозрителен Гелст к неуемному юнцу. Таковые наглецы ему раньше не встречались. - Или чем вы им обязаны?
  − Справьтесь у хозяек, − назвал унгриец солеру сведущих обо всем и обо всех в доме.
  Но того снедали совсем не демоны любопытства
  − Видите, у камина? Ренфрю-старший? - не оставлял Гелст попыток прижать собеседника.
  − В элатском бархате?
  − Находиться ему здесь, гораздо больше причин, чем у вас. Притом что он плебей. Богатый, но плебей. Все его достоинства заключены в мешке с золотом, а ваши подозреваю, уместились на кончике меча.
  ˮСтарухи любят пускать мыльные пузыри,ˮ − подобное умельцам клинка не высказывают, но подразумевают.
  У Колина отличное виденье ситуации.
  − Не место, но, однако, он в зале, что говорит в его пользу. Не у многих наберется собственных заслуг оправдать свое присутствие, где бы то ни было. У Бюккюс или в Совете. Я не прав?
  − Койт Ренфрю всего лишь щедро оплатил сегодняшнюю гулянку, − открыл Гелст подоплеку вхожести полной мошны в именитый столичный дом. - За иллюзорную возможность подыскать партию дочери. Ему не взять в ум, гербы не купить.
  − Дело не в деньгах. В желании достигать невозможного.
  − Чувствуете родственную душу? А средств в вашем эскарселе достаточно, тянуться за Ренфрю? - очень тонко подвели унгрийца к слухам о его притязаниях на руку контесс Гусмар.
  − Не одного меня одолевает кручина о безденежье, − легок на слово Колин, не позволить солеру чувствовать себя триумфатором. - Наслышан, у короля подобные затруднения.
  − У него столь же грандиозные планы, как и ваши? - багровел Гелст, вызывая некоторую обеспокоенность у Пиисса.
  Из троицы лишь Ретов не произнес ни слова. Порывался, но отступал. Терпеливо ждал своего часа. Тоже своего рода манера поведения. Выжидать, но не выждать ухватить свое. Ему не уступили. Наивное оправдание нерешительности. Мог, но не получилось.
  Колин решил славировать и переменить тему. С двумя он уже пообщался - спасибо Лаурэ не скажет.
  − Вы о весенней кампании? При столь удручающем состоянии казны, Моффету стоило бы пересмотреть подходы к её организации. Извините, но не разделяю всеобщего упования решить проблемы короны войной. Поскольку основная проблема как раз в войне и заключается.
  − Вот как? Отчего же? - теперь с унгрийцем говорил Ретов, оттеснив Гелста и Пиисса. Вертюр. У них все с меча. И достаток, и положение, и право.
  − Воевать со степью, равноценно попытке одолеть рой шершней двуручным мечом.
  − Вы настолько сведущи в тактике тоджей? - тут тебе все сразу. И недоверие, и любопытство, и возмущение сопляком, не побывавшего ни в одном сражении, но имеющий, какие-то собственные суждения.
  − Унгрия воевала со степью. Мой отец в числе победителей. Степняки отменные наездники и лучники. Чем нивелировать их преимущества в маневренности и внезапности? Как вариант идти не в конце весны, а в начале. Их лошади ослабнут от бескормицы, часть скота поддет, и степь будет голодать. Кланы и рода перегрызутся из-за скудных пастбищ. Когда просохнут равнины, поднимутся травы, они успеют забыть старые обиды и нам опять достанется, − развернутого мнения выдать не получилось, яд пришлось сэкономить. Краем глаза Колин наблюдал приближение Бюккюс-младшей. Его желали спасти.
  Ретов считал, им есть о чем спорить. К этому же склонялись взбодрившиеся Гелст и Пиисс. Эция решила споров достаточно и утащила Колин к легким закускам и легким винам и легкой, но навязчивой музыке. Воздушные скрипки, воздушные флейты в плескающимся ритме тамбурина.
  Отведать блюд вольны все, пока сословность не соблюдалась. Никаких предубеждений к остатку и положению соседа. Нашлось местечко и Койту Ренфрю. Ростовщик очень привлекал унгрийца. Первая мошна государства буквально в шаговой доступности. Цепкий унгрийский ум, уже выстраивал последовательность схождения с ,,горой золотаˮ. И даже причину нашел сойтись.
  ˮЕсли не я, то король!ˮ - предвидел Колин лежащее на поверхности решение финансовых затруднений короны. Но если Моффету радеть наполнить вечно дырявую казну, то унгрийцу потребен заем на карманные расходы. Беспроцентный и не очень скромный.
  Рядом с унгрийцем неотступно Эция. Её очередь забавляться игрой вопросов и ответов, выпытывать и узнавать. Указывать и одобрять.
  − Ну что? Поговорил с Гелстом? - Бюккюс готова выслушать любые жалобы. Не случайно вычленила из троицы именного его. Солера она не жаловала. Не умен. Но как раздражитель неплох. Унгрийца привлекал Пиисс. Кто ни вашим, ни нашим, гребут исключительно и только под себя.
  ˮСпросить?ˮ − но сам же отказался. К чему старухе лишнее в голове держать.
  − Я со многими могу поладить, при условии не одалживать денег. А вы еще не отреклись от идеи меня препарировать? - припомнил Колин давнее обещание младшей Бюккюс, поступать с ним едва ли ни буквально.
  − От добрых начинаний не отказываются, − доверительно поделилась с ним с Эция, незыблемостью своих намерений.
  − Подозреваю во мне нет того что вы рветесь изучить.
  − Убедиться в чем-то уже немалое дело.
  − Отрицательный результат, тоже результат? Не так ли?
  − Изредка, но радуешь.
  − Чем еще радую? Чем еще способен вдохновить на деяния?
  − Вдохновляться я переуступила. Мне этого не требуется.
  − Не эсм ли Лаурэ осчастливили уступкой части своих прав?
  − Спрашиваешь, значит не знаешь.
  − Может, знаю, но спрашиваю.
  − Якоп аф Гусмар, он здесь, − проклюнулось в Эции припрятанная злость. - Тоже знаешь?
  Колин, разговаривая с Бюккюс и пробуя с тарелок легкую снедь, продолжал изучать наполненный гостями зал. Это то, что он не забывал делать ежесекундно. Выделяя и уделяя внимание самым разным мелочам. Кто к кому подошел, заговорил, обратился. Подал, принял, посмотрел, отвернулся. Пусть большая часть присутствующих ему не известна, это даже к лучшему. Не концентрируешься на ком-то одном, но следишь за наиболее возможным количеством.
  − Это вон тот, в берете, с пером стерха? - неопределенный жест вилкой, но предельно краткое соответствующее описание.
  − Он самый.
  Унгриец потянулся к яблоку.
  − У него дурной вкус в одежде и лапотные манеры. Солеру не повезло с сыновьями. Иное дело дочь, − Колин с хрустом надкусил сочный плод. - Раз уж вы со мной, не подскажите, кто рядом с милейшей моему сердцу Саскией?
  − Не различаешь цветов?
  − Причем тут цвета. Я спросил кто, а не чья.
  − Ласси аф Ифан. Вдова, − не скрыла Эция. Она и сама не представляла, почему женщина среди нынешних гостей. Не помнила, чтобы о ней кто-то заговаривал или обсуждал её присутствие на этом вечере.
  Аппетита хрумать яблоком унгрийцу прибавилось. Он и не стеснялся.
  − Согласитесь, лучшие Гусмары - их эсм. Включая чудесных вдов, − плотоядно насыщался Колин сочной мякотью.
  − О чем ты? - настроение унгрийца Эции не понравилось. Победители не привыкли себе отказывать. А Поллак - победитель. Считает себя таковым. Принимает и преподносит. Жаль уступила его сестре. Потаскуха будет с ним нянчиться до последнего.
  ˮУ меня бы дышать забыл!ˮ − не сомневалась младшая Бюккюс в способности совладать с унгрийцем.
  − Конечно же, о прекрасных плодах знойного Оша, − изобразил Колин предвкушение. − Отведать их ни с чем несравнимое удовольствие.
  Разгадка не хитра. Раз намекнул на Ласси, значит, начнет подбираться к Саскии через родню. Передать на словах, подсунуть записочку, условиться о встрече. Только вот получит ли желаемого? Эция прекрасно осведомлена о капризах и избалованности дочери солера. Но ведь он не отступиться. И то, что Якоп здесь, лишь придаст желаниям Поллака обязательную направленность.
  − Напомнить о приличиях? − строго одернула Эция унгрийца.
  − Прилично ли всякий раз о них напоминать? - умышлено уронил Колин огрызок на скатерть.
  − Прикажу слугам вывести! - не колеблясь, пригрозила Бюккюс зарвавшемуся юнцу.
  ˮСестрица-то поумней,ˮ − не открытие, но ему досадно. Так испортить впечатление надо постараться.
  − В роду Гусмаров восемь мужчин. Всего восемь, − лениво говорил Колин, не спуская глаз с Саскии. Из поведения в кругу близких, увидишь и поймешь многое. Контесс делала большое одолжение присутствующим, ковыряя серебряной вилкой мармеладное желе с фруктами. Именно ковыряла, добывая вываренные сахарные дольки. Пампушка и вдова поочередно предлагали ей отведать других блюд, но неизменно натыкались на молчаливый отказ. Не угощение не нравилось. Мало уговаривали.
  ˮХлопотный ребенок,ˮ − охарактеризовал унгриец дочь солера. Одно это скрадывало впечатление о редкостной красоте.
  − А в вашем, Эция, только трое, − он почти насильно отобрал кубок у младшей Бюккюс и отдал свой. - Кстати, Ренфрю явно нуждается в вашем дружеском участии. Будьте с ним любезны и передайте, я хотел бы обсудить с ним один щекотливый и взаимовыгодный вопрос.
  Из сказанного легко выделить главное. Оно им и выделено. Трое это мало. То, что милосердно оставило Тоджское Всполье, он легко отнимет. Найдет повод отнять. Он уже у него имеется! В сознании Эции, хуже, чем в яви, унгриец не вино пил из её кубка, а целовал отрубленную голову Исси. Если предел, за который выродок не заступит? Горело огнем спросить, знать наверное. Не спросила. Зря. Унгриец всегда щепетилен в таких вопросах и честно признался бы, такого предела просто не существует.
  Перебраться в соседи к Гусмарам плевое дело. Чуть наглости, чуть везения, чуть интриговать окружающих. Только и ожиданий, когда хваленый столичный забияка начнет поход за сердцем непреклонной контесс.
  − Посоветую отказаться от боодога, − обратился Колин к семейству. Пробовать странное блюдо не собирались, но чем не предлог заговорить. - С пониманием отношусь к нездоровой моде на унгрийское, но это блюдо в Эгле совершенно не умеют готовить. Попробовав сейчас, рискуете составить предвзятое мнение. Боодог, поверьте коренному унгрийцу, достоин доброго слова. А если еще правильно подобрать вино....
  Поллак для Саскии лишь более смелый или наглый воздыхатель. Надо же, подойти, не будучи представленным или приглашенным?! Да, о нем много шепчутся. Слишком много. И не заслужено. Быть в центре он недостаточно привлекателен. Ни как молодой мужчина, ни как экзотический урод. В обоих случаях унгриец для нее плох, насколько может быть плох человек, вообще. А эти нескончаемые сплетни?! Вкусна только первая конфета, последующие хуже и хуже. Пока не набьют оскомину, вызовут отвращение. Отвращение он уже вызывал. Почти и вот-вот. Перейти тонкую грань, заговорить с ней. Первая же любезность или комплемент и все! Внутренне она собрана и готова дать надлежащий отпор.
  Имевшая опыт пятилетнего брака, Ласси сосредоточена на другом. За показной приветливостью, укрыта жестокость самца, привыкшего главенствовать. Неважно кто пред ним, он свое получит. Но добьется желаемого не нахрапом, хотя и так тоже, а тихо, по-змеиному. Не сразит сразу, а приманит, подчиняя помыслы и желания, подавляя малейшую волю. Не оставит возможности вырваться и спастись. Его жертва вольно или невольно уподобится глупому мотыльку летящему на свет. Обмануться сгореть, но не согреться. Но заблудившись в собственной жизни не все ли равно, что за маяк укажет тебя дорогу? И если настолько отчаялась приглашением воспользоваться или настолько смела, не признавать ошибки или не бояться ошибаться, какая разница, чем окончится полет. Ведь рано или поздно, так или иначе, он завершиться. И обмануться всего лишь способ вырваться из паутины однообразной бесконечности дней и ночей. Особенно ночей, когда затихнет суета, разговоры, смех и оказываешься одна и одиночество не просто свершившийся и непреложный факт, а состояние души, оглохшей от отчаяния. Оглохшей настолько − не чувствовать жива ли. И не хотеть ни жить, ни чувствовать.
  Старшая из женщин, Феранж, очень гордилась своей фамилией, ничего кроме нее не имела, и ничего к ней не добавляла. Обременение, богом роду данное, но не снятое. Внешность молодого человека она оценила гораздо раньше племянниц. Кроме привлекательности - её не обсуждаем, обсуждать нечего, к остальному не придраться. Манеры, одежда. Особые отношения с Бюккюс, не поставить в заслугу, но осудить ли? Поскольку её ответственность дозировать назойливых поклонников подопечной, Феранж сочла возможным унгрийцу не препятствовать. Ей самой любопытен объект всеобщего внимания, вызывающий столько кривотолков, пока еще косвенно задевающих семейство.
  − Колин аф Поллак, барон Хирлоф, маркграф Рамерси и Флерша. Позволительно ли будет узнать ваше имя и имена ваших воспитанниц? - змеилась речь унгрийца.
  − Феранж Гусмар. Мои племянницы. Контесс Гусмар - Саския и Ласси аф Ифан.
  Она намерено предоставила Колину не промахнуться с выбором кто из них кто.
  ˮТы же у нас в воздыхатели записан. Определишь, не спутаешь.ˮ
  От красавицы Колин удостоился образцовой холодности. Не показной, а настоящей.
  ˮХорошо мне не оттаивать эту льдину,ˮ − окончательно отказался унгриец от ухаживаний за контесс. Сколько времени бы убил не достигнув результата. Либо он окажется строго отрицательным.
  Миловидная вдова приветливей, живей и если постараться − отзывчивей.
  Колин с приязнью отметил некоторую удивляющую схожесть Ласси с Лисэль. Авантюрная складка губ, кошачий прищур всезнайки. Тот, кто выбрал вдову в компаньонки Саскии, меньше всего заботился о компанействе.
  − Эсм, сколь я восхищен красотой представительниц славной фамилии, столь и удручен недоразумением с семейством, которое вы представляете. Искренне надеюсь на скорое благополучное разрешение недопонимания в лучшую для всех нас сторону, самым приятным образом, − склонил Колин голову. − Готов приложить к тому необходимые и немедленные усилия.
  Для Саскии пустые излияния. Для Ласси, речь опытного пройдохи. Феранж приняла его слова по-своему. Она в курсе интереса Хирлофа к контесс. И чего уж там, быть бы её милым племянникам включенными в траурный перечень побед столичного бретера, не воспылай скандалист чувствами к их сестре. От беды, как говориться, бог миловал. Хотя уместно ли приплетать Всевышнего к выходкам унгрийца. Ко всему она сама слышала, от своего недалекого родственника.
  − Какого хера привязался?
  Сказал, конечно, много грубей и не в присутствии сыновей и дочери. Но достаточно громко, разобрать в соседней комнате. Феранж всегда считала и верила, где пасует мужская твердолобость, стоит полагаться на женскую изворотливость.
  − Вы говорили об боодоге, - поддержала Ласси разговор с унгрийцем, предоставив Саскии молчать дальше, изображая непреступную крепость, штурмовать которую еще и не принимались. И ей очень любопытно, когда это произойдет и что послужит поводом к сдаче. Не взятых крепостей не бывает.
  − Приготовлено из говядины, а следует из дикой свиньи или козла. Моя матушка затевая блюдо, близко не подпускала кухарку. Мне было занятно смотреть и первым снять пробу, − легко откровенничал Колин, позволяет снисходительно улыбаться над непритязательной байкой.
  − А вы, саин, хитрец, каких поискать, − похвалила Феранж, надеясь, все поймут, о чем сказано. Похвалу поняли.
  Унгриец чуть поклонился, как под благословление действовать.
  − Лучше - Колин, − перевел унгриец взгляд с тетушки на Ласси, весьма смутив Саскию. На виду у всех другую предпочли ей?! Несостоявшаяся собственница испытала до селе не ведомое чувство ревности. Первый её росточек, но до чего колкий.
  Из четырех беседующих у каждого своя корысть. Феранж видела себя инициатором перемирия между Гусмарами и Поллаком. Не зря же столько говорят о нем и Саскии и уже шепчутся о Габоре и баронессе Аранко. Ласси выбирала, подразнить родственницу или воспользоваться моментом, самой побыть в центре внимания. Саскию возмущали нелепые слухи о ней и унгрийце. Оставить их без последствий она не могла. Теперь ко всему добавилось и пренебрежение, выказанное прилюдно.
  Мысли самого Колина сосредоточились на симпатичной вдове. Каждый гость Бюккюс составлял фрагмент большой головоломки. Ему предстояло разгадать этот. И он находил задачу интересной.
  ˮСтоит поломать голову,ˮ - не сомневался Колин. Игры с Гусмаром начал именно он. Очевидно, его поддержали и ответили.
  - Когда ко мне обращаются саин, я кажусь себе ровесником нашего короля, − пошутил унгриец наладить более дружеские отношения.
  − Тоже мечтаете стать Завоевателем? - свободна говорить Ласси с врагом фамилии.
  − Тоджки не в моем вкусе.
  − Чем же они провинились?
  − Они в стороне от моих предпочтений, − Колин сделал вид, высматривает кого-то в зале. Проглядел Саскию и остановился на Ласси.
  − Ошибки быть не может? - щурится кошкой вдова.
  − С точностью до версты! - объявил Колин охват поиска, чем вызвал оживленное шушуканье.
  Завязался легкий разговор. Как капля точит камень, так слово сокращает расстояние, сближает. Открытие следует за открытием, и каждый остается доволен.
  − Уж не попытка ли это завоевать чье-то доверие? - не упускала Ласси возможностью выведать что-нибудь эдакое.
  − Проще завоевать полмира, чем прокрасться в сердце единственной женщины.
  − Прокрасться? Вот как? - Ласси еще помнит девичьи уловки. Выразительно округлить глаза и чуть повернуть голову. Говорить за всех, но иметь ввиду себя одну.
  − Что поделать, чувства не схожи с хлопком в ладоши, − не хуже ответная игра унгрийца.
  Ласси прикрылась веером, спрятать улыбку. Оценила шутку и Феранж. Что-что, боек молодец на язык. Еще как боек.
  − Тому пример история Приама и Фисбу, - не утерпела Саския, оставаться вне разговора.
  − Не представляю о чем вы, эсм, − показательно вежлив и вдруг не улыбчив Колин. − В Унгрии театр не в чести.
  Ни смотря на сплетни, унгриец упорно не начинал павлиньих хождений вокруг родственницы Ласси. Она даже немного засомневалась, начнет ли? Однако свои сомнения далеко не отпустила. Мало ли на что набредешь, плутая в себе самой.
  − Вы лишили себя отменного зрелища.
  У слов контесс противный привкус. Как у леденца из чужого рта.
  − Позволю не согласиться, эсм, − не спешил унгриец выглядеть осчастливленным высоким вниманием красавицы. − Не понимал и понимаю восторгов строфам о несчастной любви. Разве нет рифм о любви счастливой?
  − Всякая любовь несчастна, − поделились с Колином неким секретом.... секретиком. В чужой интерпретации он гадок.
  ˮХолодна и ядовита,ˮ − отозвалась в унгрийце отсылка к набирающей обороты истории Янамари и Габора.
  − Любовь не может быть несчастной. Несчастны люди ею обделенные. И наоборот счастливы одаренные трудным чувством, − плел Колин свою паутину для большеглазых мух (это о Ласси и Саскии). Для толстобрюхой (Феранж) она не годилась, слишком тонка удержать.
  − Даже если она не взаимна? - всякий примеряет боль собственных ожогов. У Ласси это пять лет замужества.
  − Богат не получатель, а даритель. Сколько не отдаст, бедней не становится. Не в этом ли счастье, сделать счастливым дорогого тебе человека? − смущал унгриец вдову целенаправленным ответом. Дарителем она уже была, но была ли счастлива? Он посеял в ней сладкую отраву сомнений.
  − Рассказываешь одну из своих моралите? - подоспела Лаурэ, к разговору. Унгриец откровенно проигнорировал внятный запрет приближаться к Гусмарам. Взбесил Эцию. Сестрица не обменялась с ним и десятком фраз, но после выглядела куда там рассерженной медведице.
  ˮНеймется щенку,ˮ − тревожно и беспокойно Бюккюс. То, что гость способен неприятно удивлять она знала. Оказаться в числе удивленных не хотелось. Но отследить и быть рядом помешать (или не помешать) для нее обязательно.
  − Только собираюсь, − выразил готовность Колин. Старуха сама того не желая подыграла ему. И даже не сообразила. Он не против, но инициатива не должна исходить от него.
  − Весьма наслышаны, − выказала Феранж осведомленность в столичных сплетнях.
  − А расскажите? - донеслось откуда-то с боку. И это не Гусмары. Колин проигнорировал пожелание.
  − Марк тот еще выдумщик. Правда его истории не для всех прекрасных ушек, − понадеялась Лаурэ на сообразительность Феранж, не допустить рассказа.
  − Вы просто не слышали других, − не согласился унгриец. Он разгадал причину быть среди приглашенных Ласси аф Ифан. Соотнес поступок Гусмара со старой притчей о мудреце, пославшем давнему недругу книгу. Это не было подарком, врагам ничего не дарят. Ни намеком обогатиться знаниями и почерпнуть мудрости. Всего лишь повод отвлечься от вражды. Встретиться и вернуть книгу лично. Или оставить все как есть. В притче старый враг пришел. Применительно ко дню сегодняшнему, Саскию заранее вынесли за предстоящий торг. Позволить подмену не в правилах Колин. Контесс ему за ненадобностью. Но кто про это знает?
  Феранж прочувствовала повышенное внимание окружающих. От нее зависело, быть ли рассказу унгрийца. Предупреждению хозяйки она не вняла. Немножечко подержала паузу, набрать умоляющих взглядов и вздохнуть: ˮАх, молодость, молодость.ˮ
  − С удовольствием послушаю, − приняла она ответственность, выгородив свою племянницу. Слушать будет только она. Остальные по желанию. Могут и присоединиться.
  Колин поклонился поблагодарить за оказанную честь.
  − В недалекой отсюда стороне, едва ли не под боком, проживало почтенное и уважаемое семейство. Одно из первых кому корона жаловала красный цвет в герб, − подробность вызвала легкие возбужденные шепотки. - И вот однажды, двух прекрасных особ из упомянутой фамилии, назовем их...., − унгриец медлил, приглашая слушателей поучаствовать в наречении героинь.
  − Санш?.. Глорис?.. Фоа?..
  Ни одно из предложений ему не понравилось.
  − ...Ашхаб и Комэйт....
  ˮТы!!!!!..ˮ − возмущена Лаурэ очередной унгрийской выходкой. На счастье её и рассказчика никто староэгльским не владел. Как бы отнеслись к именам, совпадающим с мастями степных кобыл, из обихода погонщиков Оша и Элата. Именно таких спаривают с дикими жеребцами Дэрахтэ. Рамерси и Флёрш в той стороне!
  −...Пригласили посетить известный дом, где устраивали великолепный бал. Кто пропустит возможность, выбраться из родительских стен весело и приятно провести время? Кто откажет себе в маленьких приятностях в преддверии скучной и долгой зимы? Наши эсм приглашение с радостью приняли.
  Путь им предстоял недальний, известный и безопасный, насколько только может быть безопасен путь многократно проделанный многими. Но и на этом пути могут поджидать самые разные приключения. Спросите, откуда им взяться? Поверьте, приключения не возникают из ниоткуда. Они откликаются на стук сердца. Слышите? - Колин сделал паузу. Многие прислушались. И действительно услышали. − Чье бьется громче, чье горячее, храбрей, тому и выпадают чудеса и незабываемые встречи. Главное не зевать.
  Бесспорно отправляясь в дорогу, отважные путешественницы, не догадывались о событиях, которые предполагали их непосредственное участие. А может, и догадывались, но догадки вещь неблагодарная слишком полагаться на них. Коротко ли, долго ли, текло время, но на одном из поворотов им встретился.... О, нет-нет! Не рыцарь без страха и упрека. Встреча с ним довольно тоскливое событие. Битвы, драконы, гранды.... И все где-то далеко и ничего поблизости.... Не разбойник. Нынче дерзкие мужи стали столь образованы, куда там адвокатским или судейским. Разденут, жонглируя законами и не вынимая клинка.... Не злой грабитель, спасибо бейлифу, лишил последнего дорожного удовольствие скрестить мечи в настоящей схватке. Не людоед. Ближайший отравился не так чтобы давно. И кем? На кого позарился? Заслуженная кара за отсутствие чувства прекрасного....
  − Ведьма, − подсказали ему действующее лицо повести.
  − Говорить об исключительной вредности, капризности и злокозненности отдельно взятой эсм, несправедливо умалить мастерство других не менее прекрасных созданий, включая находящихся в этом зале и, конечно, наших путешественниц.
  Словесное брожение знатно повеселило слушательниц. Особенно последнее. Про ведьм.
  − Тогда монах? - попробовала угадать слушательница, скромно прячась за веер.
  − Волк, − назвал унгриец опасность. − Им встретился Волк. Говорят, все события в жизни предопределены. В нашей власти лишь отказаться от них или принять. Волк, о котором они столько слышали разных ужасов, показался им еще страшнее и ужаснее, чем о нем рассказывали. Путешественницам стало любопытно, зачем он здесь? Стережет ли невинную жертву или сам жертва, обреченная томиться в одиночестве и тоске.
  Легчайший румянец тронул щеки Саскии, взгляд несколько потеплел. Теперь шепот раздавался на тон-два выше. Слов не разобрать, но их направленность прослеживалась, отчего контесс становилось жарче и жарче.
  − Вы тоже приглашены на бал? - спросила Комэйт не показать страха перед опасностью.
  − Как и многие, − признался Волк, разглядывая путешественниц. Ах, ему еще не попадались такие, как сказали бы, на один зубок. Но Волк был достаточно мудр не считать наших эсм легкой добычей. Часто, чаще чем хотелось бы, под ангельским обличием срываются некто похуже всяких ведьм.
  − И кто же?
  − Невесты, − собрал Колин очередное веселье со слушательниц и продолжал.
  − Но вы явно не спешите. А времени не так уж и много не опоздать? - выпытывала Комэйт, в то время, как Ашхаб молчала. Предубеждения, порожденные многочисленными сплетнями о Волке, мешали ей молвить слово. Не позволяли разобраться в сплетнях и слухах, признаться себе в ошибочности сложившегося мнения.
  − Выбираю, какой дорогой отправиться, − признался Волк любопытной красавице. − Идти обычной, длинной, успею к самому началу праздника. А если выберу малоизвестную, короткую, могу и вовсе не попасть на бал.
  − Но выбор очевиден! - выразила свое недоумение Ашхаб. О чем тут вообще рассуждать и над чем мучиться?
  − Вовсе нет, − лукавил Волк, подогреть любопытство путешественниц. Ему хотелось поговорить и лучше предлога, чем интриговать, не придумаешь, не старайся.
  − Тогда стоит проявить разумность, − здраво говорила Ашхаб, и к ней стоило бы прислушаться многим, но ведь это так скучно жить чьей-то умностью. Будто своей не хватает.
  − Иногда хочется подчиняться чувствам, а не разуму, − вздохнул Волк так тяжело, что мог бы разжалобить камень, а то и диакона, в последний раз воспрошающего, согласен ли взять в жены эту эсм, явив беспримерное мужество?
  Волна веселья прокатилась дальше и держалась дольше.
  − Вы опоздаете, − искренне посочувствовала ему Комэйт. Праздник должен быть для всех, а не только пронырливым.
  − Может я этого и хочу. Опоздать, − признался страшный хитрец разговорчивым путешественница.
  − Я вас совсем не понимаю, − тоже призналась Комэйт Волку. Ашхаб промолчала. Открытость присуща не всем. Будь по иному, скольких обманов удалось бы благополучно избежать и скольких сердец не потеряли бы друг друга.
  − Опоздать, где-то успеть вовремя, − намекнул Волк на некую, одному ему ведомую тайну. − А успеть, не упустить что-то очень важное. И как знать, не настолько ли оно окажется важным, искупить опоздания, в прочие места.
  − И все же, каков ваш выбор? - не отступалась Комэйт. - Мы могли бы взять вас в попутчики.
  − А я мог бы прихватить вас, − предложил Волк. - Люблю неизведанное.
  Ашхаб отказалась. Она очень желала танцевать и веселиться, а выбрав незнакомую дорогу, может не попасть на бал. Это совсем не то, на что она рассчитывала. У Комэйт, схожие желания, но сказанное хитрецом взволновало её. Ради чего сделан такой неочевидный и рискованный выбор? И она насмелилась составить компанию Волку. Балы в её жизни еще будут, а вот тайна пропадет и останется не раскрытой.
  Каждый сделал свой выбор, и оставалось лишь убедиться, насколько он правилен. Комэйт никогда еще не видела такого волшебного леса. Тысячи светлячков собрались в большой шар и катились по тропинке, освещая куда ступать. Ночные бабочки огромными крыльями, взбивали божественный и пьянящий аромат неизвестных дивных цветов. Стоило к ним неосторожно прикоснуться, на пальцах оставалась сладкая пыльца и нектар, которым они с удовольствием угощали и угощались. Птицы на деревьях пели особенные песни. Слушая их чарующие трели забывалось обо всем плохом. А еще в камнях тихо бормотал прозрачный ручей. Его бормотание подобно таинственной волшбе. Свершиться, и приоткроется завеса будущего. Не предупредить о бедах и напастях, а поведать о дорогих встречах. Об обретениях и не обмолвится об утратах. Удалось Комэйт посмотреть и на цветущий папоротник. Совсем не правда, что распускается он раз в году. Он цветет всегда, но отыскать его можно только вдвоем, держась за руки, дыша одни дыханием, когда два сердца как одно. И она видела!
  Неблагодарное это занятие подглядывать. Подглядывать за влюбленными вдвойне. Ах, я тоже бы так мог брести и быть счастливым! Мог бы, сделав настоящий выбор, а не тех, кто смел лишь шептаться за спиной.
  Время известный предатель. Оно тянется патокой, приближая мгновения счастья и пролетает ночным шквалом, сдувая их в прошлое. Фрррр.... и нет. Ищи, не отыщется. Зови, не дозовешься. Упустишь и больше не встретишь.
  Дороги, короткие и длинные, рано или поздно приводят к порогу. И не всегда угадать, что за ним? Стоило столько прошагать переступить его? А переступив, не оставишь ли самое дорогое за дверью?
  − Жаль, что все закончилось, − вздохнула Комэйт, когда они добрались до дома, где и без них полно гостей.
  − Заканчивается лишь то, чему не хотят продолжения, − ответил Волк, прощаясь с отважной путешественницей. Впрочем, может он вовсе и не прощался, а подумал − до свидания! Они подумали. Ведь вы помните? Два сердца, как одно.
  Унгриец поклонился, завершив историю.
  ˮС Исси было легче,ˮ − засушил Колин глотку столько говорить.
  − И в чем же мораль вашей истории? - спросила Феранж, исполнив свой долг до конца.
  − Много кого и чего в жизни приходиться бояться. Не надо бояться лишь самой жизни.
  − Порядочные эсм не шатаются с мужчинами по темным лесам, − выдала Лаурэ, привести в ум очарованных необыкновенной сказкой слушательниц.
  Где видано Поллак оставит без ответа её слова. Он и не оставил.
  − Их просто обязали бояться и запираться в стенах.
  Музыка вмешалась в спор, бесхитростно приглашая обратно в гостевой зал. Людской поток развел Колина и Бюккюс по разным берегам и унгриец поторопился воспользоваться случаем отделаться от старухи. Бегства, прямо сказать, от него не ожидали. Полагая, он задержится выразить признательность Феранж и побыть близко с её воспитанницей. Пора бы уже сделать первый шажок добиться расположения Саскии. Этого ждала и сама контесс. А вместо этого? Удрал!
  Замешательство Бюккюс позволило Колину подобраться к Койту Ренфрю. Назвать задумку озарением было бы преувеличением. Но не попробовать её осуществить непростительно во всех отношениях.
  − Прослышал вы в некотором затруднении? - запросто обратился Колин к ростовщику, буквально спиной чувствуя любопытные взгляды.
  − В местах подобным этому я не веду деловых разговоров, − настроен Ренфрю отказать унгрийцу и в малом и в большом. Эция передала ему пожелание маркграфа. Но нужно самому слышать, как она это проделала. Рычала побитой псиной. Зверь не желал подчиняться, но подчинился и бесновался уступчивости.
  − И я тоже. Я спросил вас о затруднении и готов вам помочь. С обретением герба.
  Идея подсунуть ростовщику фаталиста возникла, во время грызни с Гелстом и Пииссом. Только сама идея, контур. Тонкий абрис. Оформилась она чуть позже, минуту назад, с выбором участника - Бово.
  − Вы мне не подходите, − не согласен Ренфрю продолжать разговор на болезненную для него тему. К тому же он не переваривал молодого хлыща. Наслышан. Как же.
  − А я не о себе, − развеял Колин заблуждение ростовщика.
  − А о ком?
  − Это согласие? - искушали удивленного Ренфри. Обычно в прерогативе личная персона, все остальные далеко сзади.
  − Ни в коей мере, − пояснил ростовщик неосторожный вопрос.
  − Тогда зачем спрашивать?
  − Наверное, любопытно.
  − С этого все и начинается. С любопытства. Надумаете - обращайтесь. А теперь извините, − поспешно попрощался Колин, вновь ускользнуть от Бюккюс. Старуха настроена исправить упущение, оставаться унгрийцу без её надзора. Эция наотрез отказалась помогать и иметь дело с Поллаком.
  Используя свободу по своему усмотрению, Колин передвигался по залу, смущая гостей своими любезными поклонами. Ему отвечали любезностью на любезность, выжидая продолжения, а он всего-навсего изыскивал способ отсрочить пленение. Как тут не сокрушаться на бедность знакомств? Ни какого выбора!
  − Арни!? - обрадовался Колин своему неудачливому противнику в Круге.
  Юный Туск не ожидавший встретить Поллака, застыл на месте. Он легко читался не только унгрийцем, но и всеми встречу свидетельствующими. Крайняя степень смятения. Почти паника. Но это если следить за бароном. Самые глазастые смотрели чуть в сторону.
  - Эсм, простите великодушно, наверное, я не вовремя? - обратился Колин к спутнице бывшего виласа, ответно изучающей самого унгрийца. Его бестактность столь возмутительна, столь и притягательна. Начать разговор не представившись, надо иметь отточенную наглость и непомерную самонадеянность. За то и другое он получил довольно высокую оценку. С ней никогда подобным образом знакомства не завязывали и в знакомые не набивались. Что же, мужчина должен быть активным и опасным. Тогда он хоть чего-то стоит. Хищника определяет не принадлежность и внешнее сходство с опасным видом. Скрытая готовность действовать решительно. Стальные мышцы под бархатом одежд. Холодная расчетливость за леностью и вольяжностью. Безмерный эгоизм заполучить вожделенное и наглость не делиться.
  ˮЭсм!ˮ − взгляд унгрийца лишь справедливо подтвердил наблюдения контесс.
  У нее масса поклонников, но этот смотрит на нее как кобель на суку. У нее нет течки, егозить и вертеться.
  ˮСаин,ˮ − предупредили Колина не переступать границ.
  − Жежа, контесс Туск, − назвал Арни с претензией на своеобразный реванш над обидчиком. - Моя сестра. А это и есть самый знаменитый в столице унгриец, − немного стушевался братец, поскольку в Краке противник забыл представиться, а полное имя он знал не точно.
  − Колин аф Поллак, барон Хирлоф, марк Рамерси и чего-то еще со шкуру болонки, − отбарабанила знаменитость, получив взамен одобрительную улыбку. Сегодня у Жежи хандра, а брат самый никудышный сопровождающий скрасить длинный вечер. Как все красивые умницы, она считала себя достаточно подготовленной к любым встречам. Что скорее провоцировало компрометирующее знакомство продолжить, чем едва начав закончить. А что там дальше? Извечный вопрос, донимающий незашоренный разум.
  − Шкуру? - удивилась Жежа столь необычному сравнению.
  − Я бы не огорчался окажись она шагреневой.
  − ??? - она его не поняла.
  − Существует легенда о волшебной шкуре, которая выполняет любые желания своего хозяина, но при этом уменьшается в два раза и укорачивает жизнь её владельца.
  − И какие у вас желания? - подстроилась контесс под разговор.
  − Тут важны самые-самые.
  − Самые-самые, − готова выслушать Жежа обычные глупости забавного ухажера.
  − Вам, правда, интересно? - не торопится унгриец заливаться соловьем.
  Прошла ли минута, почувствовать Арни − он явно лишний. Сестре даже не пришлось его подталкивать.
  − Саин, могу ли просить побыть с сестрой. Мне необходимо отлучиться? - обратился Туск к унгрийцу стараясь не краснеть.
  − С удовольствием выручу тебя, − выразил Колин готовность выступить в необычной роли блюстителя чести и достоинства. − До приглашения в Зал Танцев.
  − Вы истребованы? - желает подробностей Жежа. - Или вам удалось выучить павану?
  Подробностей она получила.
  − Я внесен во все списки пар. Две карги задумали затанцевать меня до смерти, − открыл Колин ужасающий заговор. - Подумываю, не послать ли за вторыми башмаками. Эти не выдержат.
  Жежа, как и приличествует, прикрылась веером, не провоцировать собеседника на комплементы об очаровательной улыбке.
  − Надеюсь они не самолично за вас возьмутся, − пожалели танцора.
  − Опасаюсь худшего.
  Разговор у них завязался приятельский, не обремененный обязательствами, не стреноженный условностями. Сплетней она не опасалась. Её имя в столице треплют ничуть не меньше имени Поллака.
  − Вы настолько отменно танцуете?
  − Кухарка что учила меня гильярде, говорила, так не топают и жеребец, собравшийся огулять кобылу.
  Воображение, кому бы оно ни принадлежало, тем и хорошо, не ведает границ и стыдливости. Заливистый смех Жежы приковал ближайшее внимание. Многие отметили, эти двое друг другу под стать. Гораздо лучше, чем заменить контесс Туск на Саскию Гусмар.
  − Позволите предложить вам вина? - повел Колин спутницу к столикам с напитками.
  − Позволю.
  − Белого, красного или розового?
  − Белого.
  − Abboccato? - блеснул Колин знанием тонкостей виноделия. - Amobile? Чуть слаще. А может быть amaro? Горького? Или rancio? С запахом ореха и подгоревшей хлебной корочки?
  − Сладкого.
  − Игристого, легкого, терпкого?
  − Терпкого.
  − Тогда херес.
  − Вы столь долго выспрашивали, предложить мне вино, от которого и у выпивох кругом голова!
  − Должен же я вызнать ваши предпочтения. Каждый мужчина прирожденный следопыт.
  − А женщина?
  − Женщина это кладезь тайн, способных свести с ума любого изыскателя. Вскружить голову лучше всякого вина.
  − И какие из моих тайн успели разгадать?
  − Вы хорошо поете, играете на арфе, не любите театр, но любите вышивать, предпочитаете нероли всем прочим и не выносите сладкого.
  − С точностью наоборот!
  − Вот видите, кое-что я уже знаю не понаслышке, а из достоверного источника. Лично от вас.
  − Вы меня обманули? Вы обманщик!
  − Интриган, − поправил Колин, подавая кубок Жеже.
  − Для этого вы слишком молоды, − не соглашается она. Предназначение такое, ни с чем не соглашаться. Интересней. Пусть прилагает усилия разубедить.
  − Принимаю ванны из кобыльего молока белоснежных девственных кахини. Отличный результат. Ни морщин, ни седины, − выдал Колин рецепт своей молодости.
  − Теперь я тоже кое-что о вас знаю достоверно.
  − Честность мое второе я.
  − Понятно, почему о бароне Хирлофа судачат все кому не лень. Подозреваю не напраслину возводят.
  − С удовольствием выслушаю ваши подозрения, тут же их развеять.
  Выслушать не получилось. Прервали столь многообещающий разговор.
  У монархов ужасная привычка, являться не вовремя. Моффет ей нисколько не изменил, введя подданных появлением в зале в легкое возбуждение. Сегодня король выглядел намного лучше, чем в предыдущие дни и сопровождало его значительно меньше народу. Добрый знак - отсутствовал лекарь. Отсутствовал и Шамси, одновременно канцлер и нянька.
  Шествуя по живому коридору, король безразлично принимал поклоны. Редко и не многих, отмечал дерганьем щеки, что означало, но могло и не означать, особое расположение. Углядев Колина, Моффет приостановился, послушал нарастающий шепот зала, напоминавший разохотившийся отплясывать по подоконнику дождь. Поманил унгрийца подойти.
  − Саин, − почтительно склонился маркграф Рамерси и Флёрша. - Примите мою искреннюю благодарность за великодушие и оказанную высокую честь.
  Король сквасился, слушая льстивые речения. Сколько раз ему говорили подобную чушь? Великодушие, честь, благодарность. Ни хера они не благодарны! Подачек ждут, что в логове голодные лисята корма. Пасти раззявили - дай! Дай! Да, побольше! Нет такого куска подавиться, не проглотить!
  Королевский полуразворот и отмах отогнать посторонних не подслушивать. Цыплячий шаг назад или в сторону, вряд ли вызовет глухоту, но необходимые приличия подданными соблюдены.
  − Поговори с Сати перебраться на Золотое Подворье. Я могу, конечно, настоять, − король отменно владел наукой акцентов и интонаций. − Но все-таки она моя дочь.
  Колин готов действовать, но не так скоро.
  − В ближайшее время это вряд ли возможно.
  − Уж ты расстарайся, расстарайся, - в голосе монарха скользнуло опасное раздражение не сговорчивостью. Пока обошелся без крика.
  − Дело не во мне или старании. У вас тяжелая рука, саин, − деликатно напомнил унгриец о последствиях не сдержанности Моффета с дочерью.
  − Я был не прав по отношению с ней, − признал король, без всяких показательных вздохов раскаяния. Он хотел примирения, но не раскаивался.
  − Правы, саин. Вы были правы. Власть она или есть или её нет. Лучше не поважать. А употребив, не сожалеть.
  Король замер в раздумьях. Почему бог не даровал ему такого сына? Хваткого, наглого, целеустремленного, загребающего жар собственными и чужими руками. Способного кромсать и резать, не оглядываться на дурную славу и закон. Выжимать из других потребное ему, что сок из тугого граната.
  ˮВоду из камня.... Но не даровал,ˮ − потускнел Моффет. Перемену заметили и шепотки в зале усилились.
  − Убедишь, посажу в Совет, − окончание реплики услышали. На то и произнесена громко. А то вдруг кому следует слышать, тугоухи не к месту сделались.
  Поклон полного понимания просьбы.
  − Надеюсь, вы не сердиты на мое самоуправство с эсм Кирх?
  ˮПодгадал, сучонок!ˮ − восхитился Моффет изворотливостью проныры.
  Король намеревался напомнить счастливчику о выходке, но запоздал. Теперь предстояло либо казнить, либо миловать. А как казнить? Кто замирит с Сати?
  ˮКак он сказал. Власть или есть или её нет.ˮ − перебирал Моффет фразу, что четки. И ощущения они вызвали схожие - скользкие. Надо держать цепко.
  − Мы говорим о Сатеник.
  − Можете на меня рассчитывать, − подтвердил Колин обязательства, уладить семейные дрязги в королевском семействе.
  − Знать бы как долго? − провоцировал король обладателя скандальной славы, выдать что-нибудь из ряда вон, прихватить и стребовать службы.
  − Вашей волей, − мазнул елеем унгриец, но столь фальшиво! Расхохотаться? Не поймут. С чего вдруг весело марку и королю, когда вокруг постные морды.
  − Откуда ты такой выискался? - засчитали унгрийцу и старание и обман.
  Сколько ушей ловило каждое слов короля? Сколько умов плутало в лабиринтах дознаться, доискаться до истинных отношений Моффета и молодого выжиги. Одно и без доискаваний понятно, лежит на поверхности, унгрийца тянут на Золотое Подворье. Не зря же Совет упомянут. Но Совет ли тому причина? Есть о чем порассуждать, подумать, сойтись-разойтись во мнениях.
  − Из Унгрии, саин. Откуда еще, − признался Колин.
  − Уже повод...., − Моффет глянул на унгрийца.
  ˮНу, спроси чему повод?ˮ
  Оправдывать ожидания властителей святой и первейший долг подданных и соискателей монаршей милости.
  Колин не спросил. Всякая недосказанность сейчас, развязывает руки в будущем.
  Моффет его понял. Снял с пальца перстень и подал унгрийцу. Тот дар принял. Без поклона. Как принимают не плату, не награду, а старый долг. И что такого задолжали ушлому юнцу? Самым искушенным и искуснейшим умам обеспечена бессонница. Самым извращенным.... Да...да... что-то такое о короле и юных слугах поговаривали одно время. Взялся за старое? Или не прекращал?
  
  
  2.
  
  ˮ...Те, кто предпочитает золото ратному железу, столь же неправы, как и те, кто склоняется в предпочтениях к обратному...ˮ
  
  Король пробыл у Бюккюс не слишком долго, испортить гостям и хозяйкам вечер. Близко пообщался с дородным франтом, с золотой цепью экс-камерария. Покивал, чем-то обнадежив и, обманул, буркнув отрицание. Огрызнулся назойливому хромоногому старику, лезшему поперек всех с поклонами и разговорами. Почтил присутствием вторую перемену блюду перед вечерней трапезой. Отдал должное паштетам, дичине, вину и любимым коричным орешкам, поданным в высокой вазе с каменьями. Вазу Колин не упустил. Искусное изделие златокузнецов показалась ему знакомым, и он, не напрягаясь, припомнил, где видел подобную, почти близнеца.
  Унгриец и не только он, обосновано заподозрили, Бюккюс не просто ожидали Моффета, они знали, король непременно их дом посетит. Зримое доказательство близости сестер ко двору и короне. Она общеизвестна, но нарочито выставлена на показ. Для таких как Хирлоф.
  Какие цели преследовали Бюккюс, на какие преференции рассчитывали сейчас и в будущем, останется за рамками вечера, но визит Моффета положительно сказался на гостях. Высокая честь выпить с королем выпадает нечасто и от нее никто не отказался. Вино истончило и растопило ледок отчужденности, освободило от оков условностей, смыло шероховатости и натянутости в личностных отношениях. Подсластило старые обиды. Подогрело старую дружбу. Гости сделались доброжелательней и раскрепощений. Благорасположенность превалировала над всем остальным.
  После закусок и вина пригласили в Зал Танцев. Унгрийцу не посчастливилось вновь оказаться под плотной опекой Лаурэ. Уступить его кому-то? И это после встречи с королем? Кто угодно, но не Бюккюс.
  − О чем вы говорили? - Лаурэ явно интересовал разговор с Моффетом и то, что осталось за ним. И ведь осталось. Не могло не остаться. Надо знать двор. Надо знать короля. Надо знать Поллака.
  ˮДва сапога - пара!ˮ − заклеймены оба, в стремлении дурить ближних, обманывать и лицедействовать.
  − По-моему это нисколько не секрет, − недоумевает Колин весьма правдоподобно. Но старуху не проведешь, она и не думает отстать от него.
  − Тем более, тебе нечего скрывать, - Лаурэ легонько ущипнула унгрийца за запястье. - Или есть?
  − Я обещал королю некую услугу.
  − Услуга королю дорогого стоит. В этом доме ему готовы услужить все, но он выбрал тебя. Что-то с Сати?
  − Пусть будет с эсм Сатеник, − согласился Колин. И как согласился? Сделал одолжение согласиться. Паршивец!
  − А что пообещали? Закрыть глаза на твою выходку с Кирх? Флёрш, где было твое благоразумие так рисковать?
  − Риска не больше, чем сойтись в клинки.
  − И каковы итоги ваших переговоров? - не терпелось Лаурэ добиться признания от унгрийца. Про кольцо решила выведать позже. Не все сразу. Сразу с унгрийца ничего не получить и не добиться.
  − Место в Совете, − уверено заявил Колин, огорчить и порадовать Бюккюс.
  − В Совете разные места, − намекнула Лаурэ о дополнительных пояснениях к доверительно сказанному ей.
  − Мне лучшее, − вскипятил Колин любопытство старухи, но больше ничем не поделился. Лаурэ не разделяла игривости юного подопечного. Добиться примирения отца и дочери, родственнички друг друга стоят, будет нелегко. Не поможет и общая спальня. Но унгриец подрядился не моргнув глазом. Либо она чего-то недопонимает, либо упустила, не предав значения. Сразу вспомнился бастард Холгера. Красавчик Кассис. Будь ублюдок трижды красавчиком, он не вписывался в Серебряный Двор. Его там не должно быть, но он там? Почему? Длинный караван вопросов не убежал далеко, упершись в Поллака. Ведь это он всем во дворце заправляет.
  ˮГовнюк!ˮ − вырвалось у Лаурэ в третий раз, передать восхищение молодым маркграфом. Умеет, умеет подбирать марионеток. Вот только какую сценку или спектакль разыграет?
  Следующий танец Бюккюс с неохотой уступила. Отдохнуть. Не девочка козой скакать. В сторонке постоять, понаблюдать. Уж довольно хитро себя вел унгриец. Раструбил о своих симпатиях к контесс Гусмар, а держался от нее за версту! Мечтает выиграть войну нервов? У нее? Сто к десяти, болела бы за Саскию, но поставила на Поллака.
  И тут Колин умудрился запутать старуху окончательно. Выбрал в партнерши и кого? − Жежу Туск!
  ˮЧто гаденыш измыслил?ˮ - бесилась Лаурэ, приблизительно, но только приблизительно, предполагала ход мыслей и действий унгрийца. На что рассчитывает? И рассчитывает ли? Длинная тень ничего не говорит о росте её хозяина. Но от унгрийца столько теней, что даже определи истинную, не угадаешь отчего она такая.
  Жежа чувствовала себя превосходно. Херес горячил кровь, музыка наполняла энергией, завистливые взгляды веселили, а движения в пассакалии будили фантазии. Куртуазности в них на самом донышке.
  − Зачем вы нашли Арни? - болтала Жежа с унгрийцем - Вы же не приятельствуете.
  − Пришлось.
  − Что за нужда? И чего вдруг? - откровенно дурачилась контесс.
  − Вы.
  − Я?
  − Наверное, я в вас влюблен.
  − О-хо-хо! Наверное?
  − Теперь будете вспоминать невежу, бросившегося к вам, что с обрыва в омут.
  − Весьма поэтично, − контесс хочется заглянуть унгрийцу в глаза. - Почему бы вам не проделать тоже с Саскией?
  − Не оценит.
  − Вы про имена путешественниц?
  − Вот видите. Не оценила.
  Жежа на мгновение сделалась серьезной. Хищник оказался не только хитер, но и умен. Опасные качества. Но тут же обо всем забыла. Её это не касается. Ей нужно вино, музыка и с кем поболтать. Все наличествует. Так чего же еще желать?
  − Я жду! - неожиданно потребовал Колин с партнершей.
  − Не понимаю, − прекрасно понимала Жежа направленность устремлений унгрийца.
  − Жду предложения. Хотя бы вина. Или съездить на охоту. Отправиться на воды в Эскес. Погреться в горячих источниках, − предлагал Колин самое невероятное.
  − Я вам? - не сдержалась, рассмеялась Жежа. От его слов кровь горячела больше, чем от вина.
  − А что такого? - не видел унгриец препятствий быть им вместе.
  − Карлайр лопнет от сплетен!
  − Вот и переждем где-нибудь. Пока лопается.
  Раскачивать лодку мастера оба. Каждая последующая фраза увеличивает неравновесие утлого суденышка благонравия. Подтолкивает собеседника на большее безрассудство. Кто сдастся первым? И что будет, когда через борт хлынет вода? Задирать ноги остаться сухим. Не замочить. Юбки или репутацию?
  На третий тур Колин проявил отменную змеиную изворотливость выкрасть Ласси. Все видели, он с решительным видом направился в сторону Саскии. Но стоило контесс победно отвернуться не заметить поклонника, сграбастал вдову. Наметанный глаз Назии разглядел все тонкости многоходовой игры. Отметила и оплошность Саскии и хитрость Поллака. Она даже изъявила желание познакомиться с ним поближе, испросив одолжения у Лаурэ их свести. Рассерженная старуха склонялась придушить выблядка, но отказать свахе не посмела.
  − При первом удобном случае, − весьма туманно пообещала она Назие.
  Ласси не столь наивна, не видеть затеянной интрижки вокруг её родственницы, но не удержалась в ней поучаствовать. Опыт замужества, и она намерена его использовать, научил распознавать мужскую ложь во всех проявлениях. А лгать мужчины умеют. Больно и подло. Осталось дознаться кому и для чего. Её предположения, через нее унгриец подбирается к Саскии, не находили подтверждений. За весь вечер он ни разу о контесс Гусмар не вспомнил. Если не принимать во внимание застольной истории. Но там все не так однозначно. Ни с историей, ни с наречением героинь. Конечно, хорошо бы досконально понимать старый эгле, но она ошка и представляет, кого унгриец спрятал за именами Ашхаб и Комэйт.
  − Вы из Оша? − произнес Колин, ведя партнершу в центр зала.
  − И что? - занозилась она.
  ˮОткуда знает,ˮ − волновала Ласси причина справляться о ней.
  − В ваших волосах запах вечернего вереска, − прибег к аллегории Колин, вдохновить женщину на откровенность.
  Замурчала музыка, и они заскользили в танцевальных па − держались за руки одними пальчиками.
  − Вы об этом говорили с контесс Туск? О запахе её волос? - смешно слушать Ласси. Ничего нового. Мужчины все так похожи. Неуклюжи в ухаживаниях и однообразны в комплементах.
  − Вы знакомы с эсм Жежой? - смутился Колин. Но способна ли жертва смутить хищника. И способна ли понять насколько наивны её потуги?
  − Заочно. Через Феранж. Так о чем вы с ней столь весело болтали? Совсем как старые приятели.
  Схождение полушагом. Бок о бок. Полуповорот голов, посмотреть глаза в глаза. И даже что-то в них увидеть.
  − Об одном обычаи. В Элате. Не знаю, от кого только услышала?
  − О каком обычае? - новое па не разрывая легчайшего касания.
  − Он называется желание на кончиках ногтей.
  − Мне расскажите?
  Шаг в сторону и обратно. Полупоклон и полуповорот. Смелой быть легко, когда хочется ею быть. Смелой и немного отчаянной.
  − Вам этого хочется?
  − Мне хочется узнать отчего эсм Туск прекрасно покрывалась румянцем.
  − Если вы достаточно храбры для рассказа.
  − Один я уже послушала, почему не послушать второй.
  Он расскажет. По-другому никак. Или она ничего не понимает в мужчинах.
  − Существует элатская традиция, или лучше сказать игра, когда эсм при встрече подает своему поклоннику левую руку без перчатки.
  − И что в том такого? Я тоже вам подала.
  − Мы говорим об Элате. Там все по-другому.
  Не один лис не выглядел так хитро, ни один змей не шипел-шептал так искушенно, как Поллак в эти мгновения.
  − Левая рука считается не чистой. Поскольку предписано именно ею совершать омовения определенных мест.
  − Не продолжайте, я поняла, − Ласси не зачем краснеть. Она была замужем. Но покраснела.
  − Знак особой расположенности. Что-то вроде воздушного поцелуя.
  У Ласси вырвался сдержанный смешок. Ну и сравнение!
  − Вы хорошо смеетесь. Пообещайте мне сальтареллу! - потребовал Колин.
  − Здесь её не танцуют.
  − Тогда отправимся в ближайший шинок. Я знаю куда. Музыканты - огонь!
  − А если я соглашусь? - подловили унгрийца как думалось на ложном обещании. Мужчины столь же горазды ими сыпать, сколь находить оправдания обещаний не выполнять.
  − Соглашайтесь! - горячо поддержали её.
  Весь оставшийся танец они не говорили и лишь посматривали друг на друга и улыбались. Едва-едва. Одними уголками губ. Ласси чувствовала пусть и мнимое, но превосходство. Колин размышлял о доверительности как форме глупости. Именно глупости в сердечных делах, дадут фору вселенской мудрости. И поменять одно на другое никто и не подумает.
  − Вы ужасны! - завершила Ласси тур. Согласие можно выразить многими способами. Не отказать один из них.
  Потом водили бранль, фарандоль, моррис, басе.... Внес оживление танец-игра Целующиеся Башмаки. Танцоры становились друг перед другом, под музыку и хлопки делали быстрый оборот и шаг вперед. Саины напряжены и нервны. Эсм подбирали юбки показать не только башмачок, но и взъем стопы обтянутый чулочком. В игре следовало угадать вышагивающую ногу и поставить обувь носок к носку, чуть соприкоснуться. У кого получалось лучше, обменивались поцелуями. Ласси и Колин выиграли все три выхода.
  На басдансе, Колина вторично заграбастала Лаурэ. Увела унгрийца из-под носа желающих составить ему пару.
  − Ты манкируешь Саскию?
  − Не вы ли меня отговаривали? Я благоразумно воспользовался вашим советом.
  − Совет благоразумный, но вот насколько благоразумно поступаешь ты? Посмотри на контесс Гусмар! Не забывай, чья она дочь и кто её отец!
  − Теперь вы настаиваете гоняться за ней?
  − Настаиваю сделать лучший выбор. Или хотя бы обозначить его. И это не Жежа Туск и не Ласси аф Ифан!
  −Лучше? Хуже? Какая разница? Все женщины подобны экзотическому яству. Разные тарелки, ингредиенты, но самое главное - соль, одинаково. Даже в десертах.
  Треть тура Лаурэ упорно молчала. Но больше не выдержала.
  − Ты кто угодно, но не провинциальный простачок.
  − Это что? Оценка моих шансов войти в круг ваших завсегдатаев? Или найти под вашим кровом достойную партию? Или вы столь деликатно указываете мне на дверь?
  − После получения подарка от короля? Меня не поймут, если я, как ты выразился, укажу тебе убраться. И первым будет сам Моффет.
  − Остается еще два других предположения.
  − Поверь, количество юбок вокруг тебя только увеличится. Не все позволят их задрать до самой шеи, но узелки вязок панти оценить сможешь в подробностях.
  − Только это? Юбки?
  − Гелст, Пиисс и Ретов все еще не разошлись. Притом, что не дружны, а сходятся обменяться ядом. Ты о чем-то говорил с Ренфрю. И он уже пьет второй кубок. А ведь на дух не переносит вина. Удалось бы тебе при других обстоятельствах приблизиться к нему хотя бы на пять шагов, еще вопрос. Жежа Туск большая умница и на своего взбалмошного родителя имеет значительное влияние. А ты похоже на нее. Их фамилия не последняя в столице. К тому же она очень разборчивая и осмотрительная девица. Себя я уже упомянула. Что тебе еще сказать о круге допущенных?
  − Достаточно. Значит, теперь очередь быть благодарным?
  − Я же не зря сказала, ты кто угодно, но не простофиля из Унгрии.
  − Эсм Эция разделяет вашу точку зрения?
  − Она все еще дуется на тебя. И не говорит за что?
  − Тогда и я промолчу.
  − Молчи. Но мой тебе совет, не дергай её.
  − Договорились, − без раздумий согласился унгриец на предложение.
  В паузе, пока музыканты настраивались, юные эсм обмахивались веерами и шушукались со своими наставницами, Колин отошел к столику с напитками. Ничто так не сушит глотку, как заумные разговоры со старухами. Переговорить их - напрасно стараться. Убедить в чем-то, труд соизмеримый с Сизифовым. Разубедить − задача не посильная и Всевышнему. Одно спасение, глоток хорошего вина и крепкая убежденность, держаться от выжившей из ума карги подальше. Балансируя на грани желаний трусливо остаться и отважно сбежать.
  Человек оказался рядом с Колином не своей волей. Он исполнял неприятную обязанность. Тонкие линии обреченности, неудовольствия, любопытства и желания быстрей завершить начатое, прятались в капризных носогубных складках. Дело за малым - начать и завершить.
  − Попробуйте токай. Изумительное вино с юга, − помог унгриец завязать разговор. − Здесь его особо не ценят, считая слабым. Поверьте, столько солнца нет ни в одном из даров винограда.
  − Солнца? - поразился незнакомец рекомендации. - Обычно восхищаются цветом, вкусом или выдержкой.
  − И никто не вспоминает щедрость полуденного светила.
  В кубок налили на мизинец. Не пить, но насладиться.
  − Вы знаток! - выразили согласие с мнением Колина о достоинстве напитка.
  − В Унгрии этому учишься с малолетства. Стоит лишь папаше оставить без присмотра недопитый кувшин.
  − А что же слуги?
  − Приходилось успевать первым.
  − Розги не боялись получить?
  − Легкая закуска полагалась.
  Они подняли кубки повторить.
  − Весьма недурен, − похвалил незнакомец, скорее продолжить разговор. Пить он не умел или не любил. Вино следовало прокатить по рту. Впитать аромат нёбом и языком. Почувствовать приятное тепло, оценить послевкусие. Перечисленное незнакомец опустил, за отсутствием внутренней потребности.
  Важное не говорят в лоб. Подкрадываются, обдумывают фразы, их очередность, последовательность. Предугадывают чужие и опасаются сказать лишнего, открыться.
  − Впервые приглашены к Бюккюс? - вежливо любопытствует незнакомец, мастерски передовая искрению заинтересованность получить столь же искренней ответ.
  ˮИз поповˮ, − безошибочно сработало чутье Колина.
  − Эсм сочли возможным или допустимым мое присутствие, − высказался унгриец нарочито расплывчато.
  − Надеюсь, понимаете не просто так.
  − В этом гостеприимном доме не обязанных хозяйкам нет.
  − И чего они хотят от вас? Лично.
  − Того же что и от остальных, − Колин кивнул на проходящего усталого слугу, с разносом объедков и грязных тарелок.
  − Я заметил, они имеют на вас виды.
  − У них ограничены возможности. И у меня преимущество.
  − Если вы про короля, то это палка о двух концах.
  − Я не о короле.
  − В чем же они вам уступают? Нет, право слово, любопытно.
  − Мне известно чего они гарантировано не хотят. Исси с них достаточно.
  Незнакомец понимающе кивнул, сделал глоток и представился.
  − Арус аф Спэрэ. К вашим услугам.
  − Колин аф Поллак, − столь же скромен унгриец.
  Не сговариваясь, отставили кубки не мешать разговору.
  − У вас ко мне дело? - спросил Колин урезать затянувшуюся преамбулу.
  − Скорее у вас ко мне. Вы просили встречи с приором ордена Святого Мелосердия.
  − Вы не похожи на приора.
  − А вы на человека, приору потребного. Ни завтра, ни в ближайшее время. Не представляю к чему апеллировать, пересмотреть саину Лёшанну, сложившееся не в вашу пользу мнение. Хлопочи за вас Латгард, пожалуй, к протекции бы прислушались и не отказали.
  − А без протекции? Откажут?
  − У вас предосудительные и вызывающие методы мотивировать встречу с вами.
  − Это лишь означает, она необходима. Мне есть о чем говорить с приором. Но вы не приор.
  − Не приор, но прислан им и представляю его.
  − Представлять и быть не одно и тоже, − не согласен Колин с доводами собеседника.
  − Постараюсь справиться и оказаться вам полезным, при безусловной вашей полезности Ордену.
  − Не старайтесь. Мне требуется личная встреча и часовая беседа.
  − Поверить вам на слово? Не выйдет.
  − А как выйдет?
  − Не хотите говорить? Попробуйте отписаться, я предам, − обещает Спэрэ и не обманывает. Но с содержанием ознакомится.
  − Идею довериться бумаге, не назову здравой, − сразу отвергает Колин предложение посланца Лёшанна.
  − Тогда кратко, в двух-трех словах. Без подробностей, − уступают унгрийцу, не особо настаивая. Нет заинтересованности. В него и ему не верят.
  − Коротко? Мне нужно аббатство.
  − Что простите? - вытаращил глаза собеседник. Спэрэ надеялся, он не ослышался.
  − Аббатство, − подтвердил Колин. − Тонкости только с глазу на глаз. Как видите, встреча с приором не предполагает вариантов его представительства кем-то.
  − Тут вы правы. Чем же мне вам помочь?
  − В самом деле хотите?
  − А как вы думаете?
  Лицо у Спэрэ делалось удивительно не выразительным.
  − Мне любопытно, о чем думаете вы, предлагая помощь, − выказал унгриец подозрительность. Кто-кто, а уж попы нестяжательством не страдали.
  − Вы сами отметили, под этим кровом бессребреников нет. Слуги божьи не исключения.
  − Ускорьте встречу, − просит унгриец. Официальным путем не увидеть приора и через полгода. Опять мотивировать? К крайним мерам прибегать не желательно. Отучаешься соображать.
  − Затруднительная ситуация, − признает посланник незаинтересованность радеть за собеседника.
  − Вот и повод нам встретиться и поговорить, − намекает Колин Спэрэ. − О трудностях и преодолении.
  − А если Лёшанн откажет вам?
  − Орден не единственный в столице, − нисколько не обескуражен Колин негативным предположением.
  − Вам ответят тем же.
  − Смотря, что предлагать.
  − А у вас есть?
  − А с чем же я собираюсь явиться к приору?
  − Что же.... вас известят, − свернул переговоры Спэрэ.
  Распрощавшись с посланником приора, Колин позволил себе вина. И отнюдь не токая. На сегодня, единственная встреча достойная доброго слова.
  Надолго одного унгрийца не оставили. Не успел представитель приора скрыться на выходе зала, его место заняли. Новомодный пурпуэн о ста пуговиц, полосатые шоссы на конском волосе, башмаки с длинным загнутыми к верху носками. Пряжки. Дорогие. Человек уверено, не выбирая, налил вина и выпил, как пьют воду. Аппетитно причмокнув, стащил с тарелки кус свинины.
  − Как вам удалось? - обратились к Колину прожевав мясо и проглотив.
  − Что именно?
  − Вскружить голову контесс Туск.
  − Вы её опекун? Или родственник?
  − Лайош аф Туоз, − представился человек, не скрывая насмешки.
  ,,Недругов надо знать в лицо,ˮ − истина, которую даже унгрийцу, не обремененному пиететом к человеческой мудрости, не оспорить. Их действительно надо знать. И не только в лицо. Опальный солер состоятелен, связан с множеством фамилий родством и дружбой. Неисчислимы заслуги перед короной и лично перед Моффетом. Сребролюбец и меценат. Не чурается якшаться с плебсом. Живет с тремя любовницами сразу. Причем последней, выкупленной у заезжих акробатов, не больше тринадцати. Держит несколько мануфактур и цехов. Флетчеры, бродереры, скиннеры, лоринеры*.... Владелец великолепных конюшен. Увлекается алхимией и астрологией. За его авторством ряд трудов, высоко оцененных современниками. Имеет и свои странности. Не женат. Не подает нищим и не жертвует церквям. Поговаривают, вовсе не ходит к исповеди, считая попов отъявленными лгунами и барышниками. В свое время изрядно повоевал, добывая славу не мечом, но изощренным умом. Не терпел поражений, не проиграл ни одной кампании, участвуя, где не мог проиграть, мудро избегая заведомо проигрышные баталии. Не раз и не два выручал короля звонкой монетой. По роковой (роковой ли?) случайности, одолженные казне деньги впрок не шли. Либо бесследно таяли казнокрадством, возвращаясь через пятые руки к хозяину. Либо заканчивались в самый ответственный момент, и Моффету приходилось лезть занимать снова. Половина королевской сокровищницы в закладе у солера. Убежденный противник войны со степью. Нити из которых ткали чудесные и дорогие ткани, ввозили из Креспа. Через земли диких тоджей. То же самое касалось чистейших рубинов Хираба. И опять тоджи. Как тут воевать? Против себя? Своего отрицания к походу на Тоджское Всполье Туоз и не скрывал. Беспокоить фрондера сильно не беспокоили, опасались, но из ближнего круга выперли. Осторожно, почти с извинениями. Или сам ушел. Не хлопнув дверью. Весь Совет приятели, король в добрых знакомцах. Вот только добрый ли он знакомец королю? У Колина, согласно всей имеющейся на солера информации, подозрения, Туоз зачем-то медлил легко и просто подвинуть Моффета. То ли выбирал время, то ли целил сменить династию за дешево. Считать деньги солер любил. Не зря же подрядился чеканить монеты и привилегию не потерял, несмотря на все пертурбации при дворе. Еще одна возможная причина задержки, сам унгриец. От решительных действий и открытой конфронтации Туоза могло сдерживать предубеждение против одиночек. Себя он одиночкой ни в коей мере не считал и Поллаку в том отказывал. Отсюда и мешканье. Врага познают до того как боевые порядки займут ратное поле. Солер любил верные победы. Без неожиданностей и осложнений.
  − Колин аф Поллак, − назвался Колин. И еще неизвестно у кого насмешливости больше.
  − Давненько за вами наблюдаю, − признался Туоз. − Чувствовать более менее свободным могут позволить редкие индивидуумы. Но быть свободным и чувствовать таковым разница огромная.
  − Свободным или не обязанным?
  − Хорошо сказано. Кто же ведет вас за руку? Кому обязаны вы? Столица тесна, особенно в последнее время, кого-нибудь не знать, забыть или упустить. Но, похоже, я не знаю, забыл и упустил. И от того в затруднении, − и не очень тонко подчеркнули. - Относительно вас, саин Поллак.
  − Но соображения имеются?
  − Конечно. И следуя им, я намерен разрешить затруднения сам или они разрешаться сами собой.
  − Каким образом? Я о втором случае.
  − Со дня на день в столицу из Гюри доберется саин Бакар.
  − У вас с ним дела?
  − У вас с ним дела, − заверили унгрийца самым любезным образом. − Убитому горем отцу достаточно узнать, с кем его сын не ладил. Или мог не поладить.
  − А с чего Бакару убиваться? - легко обошел ловушку Колин. - Разве Гиозо мертв?
  − Вот и скажите мертв он или в здравии.
  − Если с ним какая беда, это не ко мне, − готов унгриец поколебать веру солера в причастность к незавидной судьбе новика.
  − А к кому?
  − Мало ли. Любой скажет, Гиозо не совсем адекватен в самооценке.
  − Да, да, да. Водится за ним такой грешок. Или водился?
  Колин пожал плечами. Подхватил грецкий орех, раздавил тонкую скорлупу. Обдул ядро.
  − Откуда мне знать?
  − Действительно. Откуда. Тебе. Знать, − перешел солер на ты. Так вроде бы доходчивей.
  − Не я, так кто другой. Поспрашивайте. Сами признались, столица тесна, найдете.
  − Ты прямо как большая тыква. И укатить не укатишь, поднять не поднимешь, и укусить не укусишь.
  − Попробуете резать, - Колин подал солеру фруктовый нож.
  − Боже упаси! Где уж мне с тобой тягаться!
  − Но вы попытались. Я о Гиозо.
  ˮДа ты талант!ˮ − не в восторге солер от своего юного оппонента. Сказать много, фактически ничего не сказав?! Такие нелегко отыскиваются, долго отбрыкиваются, но хорошо служат. Вопрос кому.
  − Воплощение любой самой выдающейся идеи зависит от исполнения и исполнителей, − пришла очередь откровенничать Туозу. − Увы, юный Бакар оказался не тем человеком, кого следовало бы привлекать. Он грезил твоей славы, но не обладал и толикой твоей хватки и мозгов, и не осознавал их критическую недостачу. С того и ударился в отсебятину. Ему поручили-то побольше выведать о записках и подкинуть тебе какую-нибудь безделицу канцлера.
  − Впоследствии разоблачить и посмотреть, как я выкручусь и с чьей помощью.
  − Невелика хитрость. Но с тобой не удалась.
  − Отчего не поручили Кэйталин? Любовь и все ей сопутствующее?
  − Юноша, в приличном обществе избегают произносить имена женщин, не скомпрометировать. Это во-первых. Во-вторых, она оказалась не очень умна. В-третьих, две неумные в паре совсем безнадежный случай.
  − А кто вторая? - умеренно недогадлив Колин.
  − Ты меня слушал? - напомнил Туоз без необходимости. Унгриец прекрасно осведомлен о роли Гё в дворцовой жизни.
  − Ах, да. Простите. Но я почему-то думал пристроить контесс в свиту к гранде полностью идея короля.
  − Он тоже так думал. И думает до сей поры.
  − Выходит, ошибались оба. Однако камер-медхин трудно заподозрить в отсутствии здравого смысла.
  − Результат говорит сам за себя. Твое появление трудно было предугадать. А потом все пошло, как пошло. И это расстраивает. Даже представить не можешь насколько.
  − Что предпримете?
  − В намерениях много чего, − Туоз затянул в рот очередной кусок свинины. Прожевал. − Еще не определился.
  − Что смущает? Ведь смущает, верно?
  − Есть моменты.
  − Ключевой?
  − Холгер, - вперился Туоз, получить ответ до того как его произнесут.
  − Вы подозреваете я и он...
  − Он и ты, − поправили унгрийца. - Приходится. Иначе не оправдать твоего затянувшегося существования. И даже твоего нахождения здесь не оправдать. Если не держать в уме таланты Холгера. А он может ими блеснуть. Я бы сказал ослепить.
  − Все так сложно?
  − Гораздо сложнее, чем ты представляешь.
  − И верно запутанней, чем видится, − произнес унгриец уходящему Туозу.
  Для Колина встреча с солером верный сигнал, он занял чужое место и влез в чужие дела. Это намереваются исправить. Окончательно оценят риски и вот тогда сложностей не избежать. Вздохнул бы, но для кого театр устраивать? Ни аплодисментов, ни слез счастья не предвидится.
  Размышляя Колин не заметил, подобравшуюся к нему Лаурэ.
  − Ты очень беспокойный гость, Флёрш.
  − Выгоните?
  − Не дождешься. То любезничаешь с королем, то пьешь вино с прикормышом Лёшенна Спэрэ, и под занавес точишь лясы с Туозом. Скоро весь зал будет ходить за тобой хвостом и заглядывать в рот.
  − Лёшанн? Это вообще кто?
  − Не придуривайся. Общаться со Спэрэ, все одно, что говорить с приором Ордена Святого Милосердия. Многие считают их друзьями. Близкими.
  Бровь Колина поползла вверх. За кривляние получил от Лаурэ дружеский шлепок.
  − Не настолько близкими. Но ставку не сделаю.
  − Мы пили вино. И только.
  − Он подошел к тебе первым, а уходя, имел весьма озабоченный вид. Флёрш!? Если я сама не лопну от любопытства, меня разорвут гости.
  − Вы требуете от меня чужих тайн.
  С унгрийцем не сладить и Бюккюс решила набраться терпения. Неужели у нее не найдется, что противопоставить его упрямству? Колин тоже на это рассчитывал. Старуха не успокоится. У него имелось пара вопросов, на которые ему нужны ответы. Осталось только договориться их получить.
  − Позволите, угощусь орешком с той примечательной вазы, из которой брал наш король.
  − Ваза и впрямь чудесная! Желаешь, покажу тебе еще несколько диковинок, − и Бюккюс, едва ли не силой, увлекла Колина в ознакомительную прогулку по дому. Показала коллекцию картин, от мрачного Босха до солнечного Рабусти. Изумительной работы ковчежец, покрытый сканью и перламутром. Гобелен, едва вмещавшийся на огромную стену. Антикварный фарфор, представленный сервизом с крошечными чашечками, тоненькими блюдцами и чайничком в виде маленького лебедя. Похвасталась еще одной вазой. Стилистика мастера хорошо прослеживалась.
  − Прекрасная вещица, − согласен Колин, разглядывая драгоценную посуду. − Я бы приобрел такую же. За хорошие деньги. У меня в Хирлофе ничего похожего и близко нет.
  − Купить не получится. Подарок Кинрига, − похвасталась Лаурэ. − По случаю тезоименитства.
  − Эту? Или с орешками?
  − Обе, − задавалась Бюккюс перед унгрийцем.
  Колин позабавился мыслью. Холгер выдавал редкую вазу за фамильную. Кинриг запросто подарил, две. Для амбициозного солера дармовой товар. Оказывается в Золотой Цепи задействованных лиц снабжать металлом королевский монетный двор, все звенья слабы. Не только Гусмар.
  − Вы справлялись о Туозе. Спрошу вас о Холгере. Он бывает у вас?
  − Мы не дружны уже много лет, − холодность ответа подразумевала уровень взаимного отторжения.
  − Вы с ним или он с вами?
  − Обоюдно, − еще жестче ответила Лаурэ и попробовала получить у Колина один из многих ответов её интересовавших. Не все же ей откровенничать. - Может, сознаешься, о чем шептался с моей сестрицей? Она до сих пор на взводе и не очень разговаривает. Даже со мной.
  − Не рассказала?
  − Эция трудный человек. Долго копит, держит в себе. Потом выплеснет целый океан!
  − Тогда и я умолчу. Совместные тайны сближают.
  − Ты с ней? Сблизитесь? Поручусь, ничего не выйдет. Она редко изменяет своим пристрастиям, − старуха действительно переживала за сестру.
  − Я тот самый случай, − почти пообещал Колин. Недоверие к его словам потеряло всякую разумную меру.
  − Слишком много хочешь. От нее и от других.
  − Утешусь малым.
  − Кем именно? Жежой Туск? Вдовой? Или Саскией Гусмар? − желает ответов Лаурэ от унгрийца.
  − Контесс Круан и Уарри...., − дополнил Колин и получил дружеский шлепок по рукам. Буцканье веером входило у старухи в своеобразный обряд.
  − Не уподобляйтесь балованному ребенку, играть во все игрушки сразу.
  − А кто запретит? - поставил унгриец в тупик надоевшую старуху. Если бы она знала кто, разговаривала бы с ним по-другому. Но она это выяснит.
  Маленькая миленькая оранжерейка. Кустики в горшочках, в горшках и в больших вазонах. Хрупкие ростки в длинных пеналах. Цветущие лианы, колючие розочки и колокольчики. Растения столь щедрые на формы и краски, не пахли. Отчего походили на бумажные, пропитанные воском, обманки.
  Винная комната. Низкий потолок. Низкий камин. Низкий столик. Низкие кресла. Почти лежанки. Кубки в хлебок и в полведра. Кувшины красной глины. Бутылки зеленого стекла. Алабастры на деревянной наклонной подставке. Бочата черного дуба. Комната обмана. Здесь не пьют. Слишком все правильно, слишком все по полкам, по местам, по ранжиру. И камин. В добром очаге паутину не спрядут.
  − Вина? - предложили-спросили Колина.
  − Если поможет.
  Ему не ответили. Очевидно же что нет.
  Коридоры безлюдны. Все меньше света и больше сумрака. Неприятного. Не тишина, но затаенность. Не темнота сокрыть, но мгла предать. Тут же, не откладывая на потом.
  Путь окончился в одной из дальних комнат с многозначительной ширины софой. Не спальня. Конюшня, объезжать норовистых жеребцов.
  − И скольких вы сюда приводили? - огляделся Колин. Рассматривать собственно нечего. Прагматично пусто. Не отвлекаться. Все по-деловому.
  − У тебя отвратительные манеры. Задаешь женщине глупые вопросы о количестве её бывших любовников.
  − Я удостоился столь почетного статуса?
  − Насчет достоин еще предстоит убедиться, − повернулись к Колину спиной. - Помоги снять.
  − Эсм, у меня немного принципов, но один соблюдаю неукоснительно. Я всегда сверху.
  − Придется место уступить. Мне, − повела плечами Лаурэ, поторапливая с раздеванием.
  − Не придется, − отказал Колин.
  Разворот к унгрийцу, в остром желании хлестнуть по лицу, как хлещут непослушного щенка вздумавшего не повиноваться командам.
  Он не пробовал уклониться, закрыться или отшагнуть на недосягаемое для нее расстояние. Он не воспринимал всерьез угрозу получить пощечин. Он ЕЁ не воспринимал!
  Диссонансной мелодией щелкнул медный замочек. Лаурэ непроизвольно отвлеклась, сбилась, стушевалась, угадав важность услышанного звука. Он действительно важен, раздаться в такой момент. Старуха часто заморгала. Во рту сделалось сухо, сердце отчего-то понеслось в галоп. И виной тому звук. Звонкий, тонкий, с легким дребезжанием короткого угасания.
  Колин едва качнулся прощаться.
  − Эсм, преклоняюсь перед вашей мудростью.
  И покинул комнату. Бюккюс не смогла двинуться с места. Повторяя и повторяя в памяти звенящий металл, от которого запоздало, полз мороз по коже. Ей необходимо успокоиться и понять природу происхождения звука. Они ведь не возникают ни с чего, не появляются ниоткуда. Их источник люди, звери, предметы, стихии. Все что угодно. И если сейчас не справится, то забудет неповторимость гармоний пугающих октав.
  Не с первой попытки и не с пятой, но загадка, запертая вместе с ней в четырех стенах, поддалась. Лаурэ устало опустилась на софу. Резко и нестерпимо разболелась голова.
  Звук! Срабатывание защелки ножен тонкого иглоподобного батардо. Воображение подробно нарисовало тончайшие детали дальнейшего, то, что последовало бы за звуком.
  ˮОн бы не посмел!ˮ − ругала Лаурэ себя за дикие безосновательные фантазии. Но настолько ли они дики, не произойти? Что остановило бы унгрийца? Ничего! И поверх её паники и ужаса, еще более обидная догадка. Все гораздо тоньше и изощренней. Он ничего бы не сделал. Она сама, обманулась его ужасающей славой! Сама отказалась от продолжения, отступилась, сдалась. Было бы оно или нет, придумал бы унгриец другую уловку, еще более подлую, но ту, что проделал, сработала. Лаурэ всхлипнула от обиды.
  − Старая дура! Ты просто старая дура!
  Она попробовала глубоко дышать успокоиться. Но как успокоишься? Её провели! Легче, чем сопливую бестолковую девчонку. Хрустнул ломаясь веер. Расшитая подушка получила добрый тумак. И не один. А потом пролились слезы, вымыть обиды из сердца, что множились и множились, чем дольше она думала об унгрийце.
  Их было бы не в пример больше, расскажи ей о встрече Якопа аф Гусмара и Колина аф Поллака. В тесном месте не разминуться. Но они разминулись. Вызвав в зале тревожный с замиранием вдох и еще более тревожный выдох. Приветственные обоюдные поклоны, обоюдный шаг в противоположную сторону и вперед, преодолеть препятствие без всяких эксцессов.
  Все стало на свои места. Саския пошла в уплату маркграфу Флёршу. Ему незачем увиваться за неприступной красавицей. Она и так его. Кто-то видел ситуацию иначе. Но есть ли повод обвинять Гусмаров в уступчивости. Унгриец еще когда застолбил контесс за собой. Найдутся желающие оспорить - пожалуйста. Если найдутся. Кажется, Поллак проявил интерес к одной из ваз? Бюккюс ему уступят, первыми узнать, для чего сосуд ему понадобился. История со стамносом до сих пор на слуху.
  Чуть позже нашлось еще одно подтверждение сговору фамилий. Унгриец лихо и беззаботно отплясывал с вдовой Ифан, успевая перебрасываться словами в тот момент, когда смена фигур сводила их близко и в пару. Бедной Саскии даже сочувствовали, её будущий супруг волокита из первых.
  − И куда вы так внезапно пропали? - подозрительна Ласси. Мужчины это любят. Ревность и упреки в непостоянстве им неимоверно льстят.
  − Разведывал путь. Вы обещали мне сальтареллу.
  ˮЯ обещала?ˮ − жмурилась Ласси. Кошачьи повадки ей очень к лицу, к характеру, к выбранной игре в бархатные лапки и острые коготки.
  − Что-то припоминаю. Но не точно.
  − Вы так и сказали, сальтарелла за вами.
  − И почему я так сказала?
  − Вы же ошка.
  − И что?
  − Они не пасуют перед каким-то столичными жигало, − удачно уловил Колин южный выговор Ласси.
  − Это я тоже сказала?
  − Подумали.
  − Умеете читать мысли посторонних?
  − Некоторые.
  − И какие?
  − Ах, я покажу этому задаваке, как надо танцевать сальтареллу! Как её отбивают у нас в Оше! - повторил унгриец успешный трюк с подражание.
  − И как надо?
  − Увидят зрители кружева панти, танец удался!
  − ???
  − Верхние кружева, разумеется.
  − Вы позволяете себе лишнего, − совсем-совсем не бранили Колина.
  Ласси, слегка ошалев от вина, музыки, слов, чуткого мужского внимания и мужской настойчивости, с торжеством поглядывала на шушукающихся по сторонам. И скрыто радовалась. Нынче участь красавицы Саскии грызть кислые яблоки!
  − Еще и не думал. Но танцы скоро прервут, подадут легкие напитки, затем опять немного музыки и пригласят в Большую трапезную и надолго. До полуночи целый час. Все чудеса в силе, − искушал Колин, глядя прямо в глаза Ласси.
  Она сорвалась, заторопилась жить. Сейчас, в этот вечер. Потом, после, позже, может быть завтра, или еще поздней, его увлечет другая. Или вцепится Саския, о чувствах, к которой столько раздутых слухов. А её сошлют обратно в Калеб, в глушь, где после нашествия амбронов руины и пепелища. А то, подыщут мужа. Повезет, не возненавидят друг друга, с первого взгляда и до последнего дня. Наплодят детей, которых он не соизволит любить, а у нее ничего не останется, кроме любви к ним. Но чтобы не произошло в будущем, она совершенно точно не будет чувствовать себя так, как в эти быстрые минуты. Жить-лететь, не важно, вверх или вниз, ценя каждый вдох, каждый выдох, каждое прикосновение, всякое желание, каким бы диким и безумным оно не показалось.
  − Идем! - согласилась Ласси, повинуясь неудержимому порыву.
  Комната. Комната. Коридор. Затаиться за шторой, переждать слуг. Подслушать и подсмотреть за влюбленной парочкой.
  − Ах! - готова покраснеть ошка, собственным фантазиям. Еще более буйным и бесстыжими. Куда там неосторожным влюбленным.
  Коридор. Направо. Налево. Лестницей вниз.
  − Вы действительно у Бюккюс в первый раз? - в голосе Ласси женское любопытство, нетерпение и немного тревоги.
  − Не пожалейте отсыпать монет слугам и вы узнаете не только о доме, но и о хозяевах. Кстати, эсм Эция спит в туго повязанном чепце, не храпеть.
  Ласси легко рассмеялась. Колин тут же остановился, обнять спутницу. Поцеловал, воруя дыхание. Наградой ему искристый кошачий взгляд.
  − Мы договаривались на сальтареллу.
  − И не только.
  − А что еще? - говорит она близко-близко, предать свой горячий выдох.
  − Маленькое приключение.
  − Маленькое?
  − Перед большим, − обещает Колин и вновь целует Ласси. Она поддается его губам, послушна объятиям. В голове приливы крови взбивают сладкий туман.
  − И что же это будет? - шепчет она. Не важен ответ. Хочется его голоса, его слов, его тепла.
  Проскочили кладовые, мелькнули у кухни, прокрались к черному ходу. До возка Колин пронес спутницу на руках. Так быстрее. Сунул в вороха мехов.
  − Йор, трогай!
  − Так эта девушка!? - удивилась Ласси, устраиваясь потеплей.
  − Ждала увидеть медведя?
  − Она тоджка! - игриво возмутилась беглянка раскрыв обман. Кто-то убеждал дочери степей не в его вкусе!
  − Моя тоджка! Как и ты!
  Ласси залилась смехом, позволяла жарко себя заграбастать, сжать, стиснуть, не противится похитителю и обманщику.
  Йор любила лошадей и умела выбирать. Без такого умения в степи пропадешь. Ретивый пегий мерин, впряженный в возок, разогнался с места, поднимая вихри снега, взбивая снежную взвесь, рассыпая буханье копыт далеко вперед, прибавляя и прибавляя в шаге.
  Обласканная, истисканная, опьяненная ветром и ночью, Ласси вскочила с места.
  − Быстрей! Быстрей! - размахивала она руками, кричала сквозь смех. Когда возок подбрасывало на ухабах, валилась в шкуры, подставляла губы под поцелуи и требовала. − Еще! Ёще!
  Она не могла надышаться, нацеловаться, налюбиться. Ощущала себя птахой, летящей сквозь снежную бурю. Кто сильней, кто быстрей, кто упрямей? Не сдаться и не отступить. Настоять на своем.
  Свернули в улицу, мимоходом подняв с пустыря беспризорных дворняг. Всполошенная стая в охотничьем азарте кинулась догонять быстрый возок. Хрипела, пускала тягучую слюну, гыркала в нетерпении, рвала сухожилия сблизиться, зайти с боку. Изловчиться, броситься, вцепиться мерину в морду, в губу, в горло. Сбить в беге, свалить с ног. Неутолимый древний инстинкт проснулся и теперь псам не успокоиться, не отведав крови и плоти.
  Колин, вложив в рот кольцо пальцев, протяжно и громко свистнул, дразня разъяренную погоню. Поджарый, в подпалинах, пес, не утерпев, прыгнул пегому на холку. Вгрызться, повиснуть грузом. Хлесткий удар опрокинул зверя, скинул под копыта. Хрустнули кости, задралась шкура, обнажая мышцы и порванные вены....
  − Дай я! Я! - лезла Ласси к Йор, хваталась за вожжи. Отобрав плеть, рубила псин по спинам, по блестящим глазам, по головам. Лишайному кобелю срезала ухо, бесхвостой мелкой суке выхлестнула глаз. Лохматому годку распластала подбрюшье. Стая сбавила прыти, но не отстала, не отступилась получить свое. Слабые ушли в задние ряды. Сильные разошлись в стороны, не попасть под удары, выждать. Им нужны люди. Мерин просто еда. Груда мяса. И ничего больше. Человек.... К нему особый счет, взять и отпустить с миром.
  Поворот с заносом, поднять снежную волну, ослепнуть самим и ослепить псов. Замешкавшийся рыжий, подмят, затянут под полозья, растерт по льдистому накату. Лихо вывернули в проулок, помчались к каналу. Он совсем рядом. Расстелился черным зеркалом в муаре бледных и редких огоньков. Прыгая на ухабах, возок подлетал вровень холки лошади. Смех и свист разлетались по-над крышами сонных домишек. Дорога резко просела коротким крутым спуском. Взлет, падение. Кусок полозьев отскочил, завертелся в воздухе, быть перехваченным в прыжке разъяренной дворнягой.
  Короткая дуга проскочить к причалам. Свалить тюки, раскидать ящики, сбить ожердие ограды. Распаленный мерин протащил, прогрохотал тягло по деревянным мосткам и без заминки сиганул с них, едва не вывалив ездоков.
  Стая на лед не ступила, заметалась по берегу, засверкала желтыми безумными глазами. Обиженно завыла, поднимая морды к ущербной луне. На смену им, за возком уже гнались блики ночного светила. Лунные гончие, то вытягивались в острые клинки, то сжимались в мохнатые чудовища, то вскидывались желтыми облачками ледяной искристой крошки.
  Под ударами копыт лед лопался белыми кляксами, громко трещал, пускал стремительные молнии расколов, в которые шустро лезли языки черной воды. Шипели, брызгались, устремлялись во след, но возок уже мчался дальше и дальше, на перегонки с самим собой и желанием людей.
  − Ты сумасшедший! - навалилась Ласси на Колина, заключить в объятья. Обхватила за шею и целовала, целовала, теряя рассудок в бурлящем хмеле чувств.
  − Мне выздороветь?
  − Нет! Нет! Нет! - не ведали стыда, не знали удержу её горячие губы.
  То слева, то справа, то прямо из темноты набегали полыньи, преграждая возку путь. Йор ловко правила, маневрируя не угодить в ловушку. Иногда полозья зависали над чернющей бездной воды. Иногда лед проседал и возок, юзом, взбивал тысячи брызг, тотчас превращавшихся на морозе в ледяные бусины, что цокая рассыпались по трещащему льду.
  − Туда! Давай, туда! - безумствовала Ласси, показывая на узость между двух огромных незамерзших лыв. Под самым мостом Святок, местом оберегаемым гаргульями и не упокоенными душами утопленников.
  Треск тонкого льда. Шипение всхлынувшей воды. Тяжелый возок, на долю мгновения, просел в воду. Кроша лед, заваливался на бок, словно дразня и пугая вывернуть и утопить людей. Стожильный мерин выдернул груз, и помчался в сжатую льдом и небом темноту.
  − Возьми меня! - торопилась Ласси жить и чувствовать. Остро, сладко, безоглядно. - Сейчас! Здесь! - кричала она и падала в омут объятий и ночи...
  В дом Бюккюс вернулись разведанным путем. Колин нес Ласси через сугробы до двери. Она крепче держалась за него и неохотно, не сразу разомкнула объятия.
  − Как жаль все закончилось.
  Унгриец не ответил. Сказка не сладилась. Или еще не началась. Или была слишком коротка. Или это другая сказка, у которой другое продолжение. И задействованы в ней, должны быть другие лица. Ласси не обиделась на его молчание, не накрутила себя до слез, ничего не напридумывала. Путь будет, как будет. Она осталась благодарна за пережитое короткое счастье. Оно всегда коротко, но долго памятно. Иначе как жить? И для чего?
  Пропажу унгрийца уверено связали с отсутствием старшей Бюккюс.
  ˮМальчик ей многим обязан,ˮ − переглядывались всепонимающие гости, переваривая очередную вкуснейшую сплетню, что голодный полоз неосторожного скворца.
  И никто из них не обратил внимание на Ифан. Кого интересует нищая вдова, пусть и родственница Гусмарам?
  Лаурэ умела делать правильные выводы из собственных поражений. Проигрывать обидно, и хочется быстрого отыгрыша. Не столько нанести ответную рану, сколько утишить боль своей, свежей и саднящей.
  ˮНе с унгрийцем!ˮ - сдерживалась она от поспешности. С ним скоро нельзя. Не получится равноценно. Быть предельно осторожной заставляли и вполне обоснованные подозрения, Поллак затеял, какую-то странную игру с Гусмаром. Либо намерено сведет солера с Холгером за одним столом, что не удалось даже королю. Либо выставит обоих на поле боя друг против друга, чего они избегают много лет. Ни в качестве союзников, ни в качестве противников Гусмара и Холгера она не представляла. Что должно произойти, одному из вариантов сыграть? Без понимания интриги, окажешься в незавидном положении. Отказ сопляка ничто по сравнению с миром или войной двух столпов королевства. Когда колоссы падают, за благо переждать в стороне. Когда встают рядом - не попасть под ноги - раздавят.
  Бюккюс размышляла бы в одиночестве и дальше, выстраивая и упорядочивая собственные мысли, перебирая сегодняшний вечер по словечку, по жесту, по взгляду, но дом полон гостей, которые не поймут (то полбеды) или поймут по-своему (это уже хуже) её затянувшееся отсутствие.
  И унгриец, и Бюккюс, и Ифан объявились к трапезе из разных углов и дверей. Кульминация вечера обещала затмить все происходящее до этого. Танцы, встречи, разговоры, улыбки, ужимки - чепуха и баловство! Общий стол это серьезно. Рассаживались строго отведенным местам. Хозяйкам пришлось расстараться, проявить образцовую изворотливость, учесть интересы всех и каждого. Не обидеть, принизив, не оскорбить возвеличив. Рокаузы рядом с Худами − они скоро породнятся. Гусмары через два пустующих места, туда никого не подсадят. Диагонально от них − Харди. Нейтралитет. Воинствующий. С половиной домов и фамилий. Туоз ближе к хозяевам. Не под локоть, но близко. Кауфы, Тилморы, Стрейжесы, Пиисы, Ретовы, основа основ, фундамент Карлайра и Эгля.
  Колин с удовольствием складывал, делил, умножал и вычитал, вникая в тонкости алгебры хлебосольства. Решал трудные задачи человеческих уравнений и неравенств. Видел треугольники, квадраты и трапеции геометрии отношений. Есть за что благодарить хозяек. Лучшего атласа столичного общества ему не отыскать. Предельно наглядно, объемно и понятно.
  К завершению вечера унгрийцу передали записку. Он прошелся взглядом по гостям, пытаясь угадать автора - не угадал и лишь затем прочел. Койт Ренфрю (его к пиршеству не пригласили) изъявлял согласие на помощь. Стоит обнести куском, а другим его дать, человек становится сговорчив и предсказуем. И более сговорчив он становится с тем, кто не доложенный кусок пообещает.
  Вернувшись под утро, Колин не лег спать, но уселся за стол и уставился в заоконный жижеющий сумрак. Хорошо бы пошел снег. Белый, косматый, медленный, не тревожимый ветром. Липкий, цепкий, приставучий. Укрыть дерева, улицы, дома, крыши. Обновить белое. Но снег не шел и некому забелить подлунную, заляпанную и изгвазданную черным, пространственность. Однако ему ли грезить начинать с чистого листа? С чистого листа начинают неудачники, забыть обидные поражения. Его неудача никакой вариативностью не предусмотрена. Совсем.
  В дверь осторожно поскрябали. В приоткрытую щель прошмыгнула Янамари.
  − Я думала ты с Нумией.
  − Как видишь, её здесь нет.
  − А чем ты сейчас занят? - поднявшись на цыпочки, девочка заглянула на пустой стол.
  − Яни, если хочешь, я научу тебя врать уверено и не краснея. Для этого не обязательно бродить ночь по дому и студить босые ноги о холодный пол.
  Раньше бы она протиснулась к нему. Сейчас нет. Села в неудобное кресло, подобрала колени, опереться подбородком. Заговорить первой не хватило духу.
  − Слушаю, тебя Яни?
  − Ты, правда, очень сердит на Габора?
  − Правда.
  − И можешь убить?
  − Могу. Почему ты спросила о нем?
  − Он ведь ничего нам не сделал. Это мы все подстроили.
  ˮНа это Саския намекала?ˮ - вспомнились унгрийцу слова контесс. Он не расстроился. Изнаночная сторона истории юных влюбленных, ему открыта Фрашке.
  − Сейчас он вряд ли захочет мира со мной, − отвечая, Колин осторожничал. Скажет лишнего, она нафантазирует, не разгрести. − Придется немного потерпеть.
  − Он захочет, − выпалила Яни и покраснела. И испугалась.
  Продолжать её расспрашивать, значит заставлять юлить и обманывать.
  ˮА она не умеет,ˮ − уже представлял Колин неуклюжие попытки подростка, спрятать важный секрет за словами. Но нужных слов и их порядок она не знает. Значит секрет выболтает. А этого ему совсем не нужно. Это не её секрет. Их.
  Хочется радостно улыбаться и потирать руки и прохаживаться гоголем.
  ˮНе жизнь, а пряник. С какой стороны не вцепись зубами, вкусно!ˮ − готов он рассмотреть наклюнувшийся отличный вариант. Враги не всегда плохо. Порой они сами придумывают или организовывают то, до чего у самого не хватит времени, ума и духа додуматься. Или не дойдут руки осуществить неплохую, ей-ей неплохую идею. Завернут дело так.... удивляйся, да себя нахваливай.
  − Я подумаю, как все исправить.
  − Правда? Обещаешь?
  − Если настаиваешь, − Колин дождался утвердительного мотания головой, − обещаю. Теперь ступай и позови мне Нумию.
  Когда заспанная Нумия пришла к нему, унгриец поинтересовался.
  − Что с девчонкой?
  Габора он не упомянул. С ним и так все понятно. За него ли переживать? А вот баронесса Аранко приписана за ним.
  − Выросла, − без уверток и хитростей, по-житейски прямо, ответила женщина.
  − Не рано?
  − Природа не спрашивает рано или нет. Выросла и все.
  Подробностей вполне достаточно задавать вопросы дальше. Лишнее. И так понятно. Менархе*.
  − Почему не сказала?
  − Это женские дела.
  Он мог её сломать. Заставить извиняться и оправдываться. Мог бы. Но не стал этого делать. Из чистой корысти, а когда он поступал иначе? Свалить часть забот, а уж приглядывать за взрослеющими девочками то удовольствие, на чужие плечи.
  − Скажите лучше, зачем вам это? - спросила Нумия, заставляя унгрийца пожалеть о сдержанности.
  − Что именно?
  − Прятки с альбиносом. Это плохо закончится.
  − Смотря для кого.
  − Для нее при любом исходе.
  ˮВот тут ты врешь,ˮ − подумал Колин, но ничего Нумии не сказал. Это ей знать не обязательно.
  − Зная вас.... Вы никогда не согласитесь на их союз.
  Никогда неудобное слово. Лишает маневренности, сковывает. У унгрийца в арсенале такого слова нет и быть не может. В случае с Янамари и Габором совершенно определенно, оно не применимо.
  ˮПожалуй, на сегодня хватит!ˮ - завершил Колин затянувшиеся посиделки. И хотя на дворе фактически новый день, отправился спать.
  
  
  
  3. День Святого Эрма (9 ноября)
  
  ,,...Самые дорогие сердцу цветы − на могилах врагов.ˮ
  
  С раннего утра, с момента доставки, Акли не расставался с серым листом сложенным вдвое. Бумага буквально прилипла к пальцам. В который раз, то близко поднося к глазам, то держа в удалении, просматривал её. Не перечитал, а именно просматривал. Выбирал нужные абзацы, повторял строки, выхватывал словосочетания и отдельные слова. Отмечал ошибки, описки, помарки, даже мог верно сказать, сколько клякс наставлено торопливым корявым пером. Само содержание послания, помнилось прекрасно, но написанному Акли отказывался верить.
  − Сволочь! - бейлиф стряхнул прилипчивый лист. Руки тут же потянулись подобрать донос снова. Развернул, убедиться, написанное не дурное наваждение. Сложил, почти скомкал, и будто обжегшись, избавился − сунул под ворох не разобранных и не читанных документов. Подальше от себя, от собственной злости. Готовый сорвать накипевшее на ком угодно. Лучше на виновнике его взвинченности. Для всех лучше. Но тот до поры отсутствовал.
  ˮНо ведь до поры,ˮ − утешался законник.
  Потоптавшись вокруг да около стола, Акли вытянул только что спрятанное, быть тому на виду, не ворошить при нужде весь бумажный хлам. Отвлечься, открыл бутылку, покосился на прикрытую чистой тканью кружку, и, чего никогда не позволял, хлебнул содержимого прямо из горлышка, немного, но унять бушующие нервы. Ни вкуса, ни крепости. Вода водой.
  − Тварь продажная! - произнес бейлиф, нисколько не успокоившись. - Тварь! - и грохнул бутылку на подоконник. Длинная трещина, от дна к верху, расползлась по глиняному боку, засочилась розовыми крупными каплями. − Паскуда! - обозвал Акли им же испорченный сосуд.
  Содержимое доноса выбило его из привычной колеи. Он не мог думать ни о чем ином. Не мог заставить себя думать. Даже вопиющие происшествие в Богоявленском Соборе - черви в чаше с освещенной водой, отступило на второй план. Надо бы срочно идти к попам разбираться, в бессоннице и непокое искать и непременно найти виновных, в подлом умысле. Иначе растрезвонят дурными языками об очередном знамении. Не слишком ли их развелось в последнее время в столице? Голова кругом. Проклятый донос спутал все планы. Вместо дознания, добровольно сидит взаперти в четырех стенах и ждет. Акли покосился на бутылку добавить. Потянулся к вину, но замер. На Хара зазвучал колокол, обозначив межень. Бейлиф глубоко выдохнул. Ожидание закончилось.
  Дверь приоткрыли, стукнули и вошли. Единственный кому позволялось заходить без доклада и разрешения - Сеньи.
  − Надеюсь с добрыми вестями? Иначе для чего портить мне кровь своим присутствием, − клокотало у бейлифа в глотке. Самообладание подвело, и Акли заметался вдоль стены, едва не натыкаясь на рядком расставленные стулья. Разговор о доносе он решил попридержать. Насколько хватит терпения.
  Для Сеньи дерганье Акли не редкость, переживал и похуже настроения. Но вида не подал. Власти видней, радоваться или гневаться. Не за здоровье же короля вино хлещут из горлышка и посуду портят.
  − Саин, я просил вас об отставке, − как и обычно показательно выдержан сыскарь.
  − Просил и что? - Акли резко развернулся к собеседнику. − Пришел напомнить о просьбе?
  − Если пожелаете.
  Бейлиф оперся о стол не мотаться по комнате.
  − Поговори у меня! - руки широко поставлены, подбородок к груди, брови ломкими молниями к переносице, лопатки остро торчат. Гриф и гриф.
  Угроза на сыскаря не возымела должного воздействия, что лишь добавило градус кипения бейлифовой неуемной злости.
  − Вы велели разобраться с зерноторговцами, − не стал задерживаться Сеньи с докладом. − По ощущениям сговор. А началось с Глинна. История двухлетней давности, но много масштабнее. Денег потянули, не со всякой войны соберешь.
  − Все они друг друга стоят. Хоть сегодня хватай до единого, да вешай.
  − Но больше всех выиграл Глинн, − заострил сыскарь внимание Акли на важной детали своего расследования.
  − По причине?
  − Сошелся с Вионом Ренфрю.
  Что сказать? Новость не из разряда приятных и добрых. Да чего там! Отвратительная новость.
  − Кто кого засватал? − Акли с его опытом уже представлял насколько велик барыш, коли ростовщики подвязались в махинациях с хлебопоставками и продаже муки и зерна.
  − Не Глинн ходит в гости. К нему тропку пробили.
  Сообщение слегка привело бейлифа в чувства. Но не достаточно усадить в кресло и вести разговор оттуда, чиркая заметки лучше запомнить.
  − Как он влез в зерноторговлю?
  − Несложно предположить....
  − Не надо ничего предполагать и фантазировать! - потребовал фактов Акли. - И почему нынче? Раньше куда смотрели?
  − Очевидно, условия не подходили.
  − А сейчас подошли? Чем же?
  Сеньи беспомощно развел руками.
  − Только младший? - уточнил бейлиф, осознавая, младший ли завязан с Глинном, старший ли действует через брата, просто так ни того ни другого за шиворот не возьмешь. Вой поднимется - оглохнешь!
  − Младший без старшего никуда, − огорчителен ответ его лучшего сыскаря.
  ,,Обаˮ − совсем проигрышный вариант притянуть кого из родственников к ответу. Можно сказать мечта последних лет. Неосуществимая мечта.
  Акли сделал от стола шаг и тут же вернуться. Покосился на сложенный лист. На Сеньи. Сыскарь взгляд перехватил, но ни беспокойства, ни профессионального любопытства, не выказал. Бумагу не выглядел. Но что на столе может быть кроме бумаги? Её там прорва.
  − За спекуляции к ответу не привлекут, обдери они сейчас всех и каждого до исподнего, − таково неутешительное заключение бейлифа услышанному от сыскаря.
  У Сеньи иной взгляд и весьма разумный.
  − За спекуляции нет. Но надо помнить, чем кончил Брисс. И рассмотреть именно сговор. Сговор это уже не коммерция. Грядет весенняя кампания короля. Наложив лапу на хлебушек осенью, когда зерна полно.... Теперь полно.... Относительно.... После Рождества они вновь задерут цену, сославшись на начало поставок в королевскую армию. Поимеют и с короля и с его подданных.
  − Можешь не продолжать. Стоит подумать, − согласился Акли с доводами, найдя их достаточно разумными. - Еще что?
  − Осмотрел руины звонов Святой Агафии, поспрашивал очевидцев. Обрушение вызвано падением колокола. Не выдержала балка подвеса и ухо крепления. Все до кучи. И зерно и колокольня... Подозрительно. Душок не добрый.
  − Кроме душка и подозрений? Имеются основания полагать о грубом нарушении законности?
  − С учетом того, что зерноторговец и Ренфрю теперь одна компания, беда обоим сыграла на карман. После обрушения, цены на хлеб взлетели мало в десять раз! И больше всех зерна продал кто? Глинн, васькающийся с младшеньким ростовщиком, с Вионом, который, как известно без ведома старшего и ложки ко рту не поднесет.
  − Доказать сможешь? Суду что прикажешь представлять? Слова? Заверения? Умозаключения? Улики, на которых не найти хозяина? И сочтут ли они уликами предоставленные доказательства любой формы? Соображаешь против кого дуть будем?
  − Соображай не соображай, а хлеба в Предмостье почти и нет. Как только проедят последние поминальные гроши, любая подвижка в ценах вверх, подтолкнет к открытому недовольству. Еще и зараза мертвяков множит. Дети мрут. Бабы. Старики. Уже сейчас в столицу ни дрова, ни торф, ни продукты не поставляются в прежнем количестве. Иногородние купцы боятся лишний раз появляться. Как бы хлебная история кровью не обернулась.
  − Предлагаешь взяться? За обоих? Или гужом за всех?
  − Начать с зерноторговца. Связей поменьше, характером хлипче. По знакомствам пройтись. Бумаги проверить, денежки пересчитать. Чистых среди торговой братии днем с огнем не сыщешь. Глядишь чего и накопаем.
  − Занимайся, − согласился Акли и сунул сложенный листок сыскарю. - Вот этим тоже.
  Сеньи развернул. Прочел и вернул бумагу. Не Акли, а положил. Не на краешек стола - виновато, а где лежала.
  Пока сыскарь знакомился с доносом, лицо бейлифа от гнева и нетерпения приобрело красно-землистый оттенок. Старая рана на скуле мозжила и отдавала в затылок. Спокойствие продажной сволочи, окончательно вывело Акли из себя.
  − По-моему нечто подобное поручалось тебе. Я о Поллаке. Собрать сведения на барона Хирлофа, маршалка, а теперь и маркграфа! Прах ему в глаза и в душу! − распалялся бейлиф.
  − Я помню ваше поручение.
  − Ты тут мямлил, на него ничего нет. Кругл, как рождественский елочный шар и пригож столько же, если не краше. Я еще удивлялся, сам Сеньи, проныра из проныр, ничегошеньки на унгрийца не вынюхал. Понюшку с бздеха не добыл!
  − Вы и сами не больно преуспели..., − и напомнил и оправдался сыскарь, чего делать, категорически, не стоило. Но он не испугался и остался, предельно спокоен.
  − Не обо мне речь, − орал бейлиф. − Не обо мне. О тебе! - Он схватил бумагу, помотал и сунул в лицо сыскарю, едва не угодив в глаз. Глубоко расцарапал надбровье и висок. Потрясая доносом, чеканно процитировал содержание. - А так же часто заходит, молодой саин, прилично одетый, отмеченный раной на правой щеке. Кто же это к тебе навадился? А Сеньи? Не подскажешь? Не поделишься мыслями, что у тебя в доме забыл Поллак? Ведь это он? Не молчи, сучий обсосок!
  − Да, маркграф Рамерси и Флерша бывает у меня, − нисколько не запирался сыскарь. - Он и эсм Арлем аф Нокс.
  Доходило до Акли долго. И сам факт признания встреч и что за встречами кроется. Но дошло. Проклюнулось в темечко.
  − У вас не очень опытные доносители, − совершенно не обеспокоен Сеньи выдвинутыми против него обвинениями. - Упомянуть маркграфа.... Ну, да личность приметная, не спутаешь. Но не признать исповедницу гранды Сатеник?
  − Почему у тебя? - потускнел гнев и голос Акли. Бледней бейлиф, правда, не сделался. Не остыл.
  − Саин, я вам рассказывал, у меня больна дочь. Эсм Арлем по своей доброте вызвалась Цию пользовать лекарским искусством, а саин Поллак ей помогает, − объяснялся сыскарь, но ни единому, ни единому!... слову Акли не верил. Какое лекарское искусство у фрей? Откуда? Что ей за забота до дочери какого-то паршивенького сыскаря? И чем поможет Поллак, способный лишь множить покойников и наживать врагов несчетно. Нет тут другое! Другое!!!
  − Не продолжай! − прервал бейлиф оградить себя выслушивать беспомощное вранье. - Не продолжай. Я не хочу более ничего знать. Ни о твоей дочери, ни о эсм Нокс, ни о...., − понадобился глоток воздуха, закончить, − ни о маркграфе Рамерси.
  Акли сжамкал и бросил донос в потухшую жаровню. Малого жара хватило запалить неподатливую бумагу. В свете последних событий в городе, упрекнуть сыскаря не в чем. Разве, в безупречном чутье. Если не горячиться, а разложить, рассовать все по полочкам, то тогда получается.... Херово получается! Херово! Как нарочно, вспомнилось, с чьим вензелем кошель нашли у мертвого Яусса.... Это уже ниточка не того клубка, который захочешь разматывать. А возьмешься, успеешь ли размотать?
  − Ступай, − отпустили Сеньи. - О Хирлофе забудь.
  Сам бейлиф беспокойного барона из мыслей не выпускал. И как бы он к унгрийцу не относился, в каких смертных грехах не подозревал, копануть под него, нужны серьезные основания, а уж свалить - тысяча оснований.
  ˮА может ну, его?ˮ - попробовал убедить себя Акли. Но стоило только вспомнить их беседу в этих стенах, появлялось стойкое желание марка лягнуть.
  ˮНадо к королю,ˮ − решил для себя бейлиф не отступать. − ˮТолько с чем идти?ˮ
  Акли подошел к окну, отрешиться от безрадостного бытия. Умиротвориться видом золотых соборных куполов. Но напрасно душа томилась и искала покоя. По самой кромке площади, вынырнув со Старых Сфорца, мимо портика Андрона Хаповчанина, сворачивала в Арку Семи Светочей, плотная вереница тяжело груженных скарбом телег. Серебряный Двор переезжал на Золотое Подворье.
  ˮПролез выблядок,ˮ − сдулся, омягчел злостью бейлиф, прижимаясь лбом к холодному стеклу.
  То, что Акли наблюдал из своего окна, имело место происходить. Канцлер Липт сказался хворым или взаправду занемог, но обязанности квартирмейстера, прямым повелением гранды, взвалили на маркграфа Рамерси. Тот не отнекивался и занятостью не прикрылся, в работу впрягся с похвальной самоотдачей. Слугами и свитскими командовал, не стесняясь. Прекословие не терпел, недовольных сразу гнал в шею. Совсем. Скаров предупредил.
  − Иголка пропадет, из жалования вычту втрое.
  − Не пропадет, − заверил маршалка новый виффер. Старого выперли за несдержанный язык. Дня не прошло, помянули Ллея добрым словом. Саин Сейо дисциплину не уговорами крепил, зуботычинами. Дух воинству своему может и не поднял, но дурь и расхлябанность выбил, разброд и шатание пресек.
  Весь предшествующий переезду день Колин провел на Золотом Подворье. Отметился в приемной канцлера Шамси и имел содержательную беседу с камерарием двора Харди. Пользуясь благовидной возможностью, как такое упустить, обошел этажи дворца. Свел несколько шапочных знакомств, обозначил партнерство, обещал вдумчиво и корыстно. На будущее. К нему проявляли интерес - как же, знаменитость. Выказывали лояльность - новое при дворе лицо. Открыто игнорировали − выскочка. Всего понемножку. Вздорная старуха Эппле, приходившаяся родней половине Эгля, выдала о нем нелицеприятно и резко.
  − Вы мне льстите или браните? - рассеяно спросил Колин, более уделяя внимание игривому шпицу, чем хозяйке пса, заковыристо его обругавшей. Песик не гавкал и унгриец похвалил. - Ты юн, но справедлив и мудр.
  Взбешенная карга сорвалась жаловаться королю на хамство и искать на маркграфа управы.
  Были и другие встречи, гораздо более приятные, но не мешавшие, а где-то и способствующие, приобретению полезных знаний. Во всяком случае, два этажа Золотого Подворья и часть третьего разведал, сносно ориентироваться в коридорах, переходах, залах, зальчиках, кухнях, кладовках, бельевых, прачечных и т.п. Словом, он побывал всюду, куда был допущен, по дозволению или по недосмотру, кроме Старых Казарм, будущему местонахождению Серебряного Двора.
  Название звучит столь же пугающе, сколь и выглядит. Трехэтажная пристройка к основному дворцовому комплексу улучшалась, расширялась и облагораживалась в меру разумения, а чаще ему вопреки. Множество раз меняла первоначальное предназначение. В данное время, служила прибежищем людям ничем при дворе не занятым, но ко двору себя безоговорочно причисляющим.
  На въезде на Золотой Подворье караван переселенцев остановили. Ворота Фазанов распахнуты, но перекрыты цепью. Колин подал выданные канцлером разрешающие бумаги.
  − Должны были уведомить.
  − Не уведомили, − неторопливо распутывал стражник тесьму с печатями.
  Понятно, что нет. Всей столице известно, сколько берет мзды королевская охрана за доступ в святая святых. И урезонить нет никакой власти.
  − Предлагаешь мне пройтись за саином Шамси? - припугнул Колин ускорить проезд. Ничего такого он не имел ввиду.
  Шепоток за спину. Бурчание из-за спины.
  − Проезжайте, − махнул стражник, пряча непрочитанный свиток за отворот грязного сапога.
  Цепь защелкала, ослабляя натяжку и опадая на землю.
  Золотое Подворье напоминало ,,фаххуˮ − F. От усеянной башенками, словно пень опятами, круглой башни с внутренним двором, под углом девяносто градусов, отходило два однотипных строения. Маленькая перекладина-пристройка к одному из них и являлась бывшей казармой. Одно время здесь ютился Малый Двор наследников. Поколения плохо уживались, и будущие венценосцы съехали подальше от навязчивой родительской опеки.
  Окружной аллеей, нечищеной от снега, утопая по колено, пробились ко входу с торца. Возглавив маленький отряд, Колин вошел на этаж и отсчитал пальцем места - раз, два, три. Виффер не проронив ни слова, расставил двойки скаров. В вестибюле, неуютном и грязном, унгрийца уже поджидали. Королевский проктор с двумя гриффьерами и целым выводком ратонеро, весело и шустро, гонявших резвых крыс. Унгрийца походя облаяли и оставили в покое. Псы ладно, они достойно выполняли свою работу. А люди? Если и имелся в столице кто-то, с кем Колин не желал связываться, то это как раз они, встречающие. Во главе с Лекборном.
  − Мы уполномочены канцлером Шамси, оказывать всяческое содействие, − навязались к унгрийцу в сопровождение.
  − Отрадно слышать, − не столь уж и радостно Колину. Во всякой работе или службе присутствуют гнетущие моменты, но некоторая и вовсе каторга. От начала и до конца.
  Уладив формальности, приступили к обходу и досмотру Малой Парадной. Зала варварски разорена. В углу разворочен камин и черное сажное пятно выделялось на белой стене лазом в неведомое. Рассыпанная по полу солома и опилки, давно сопрели и разметены сквозняком по углам и вдоль стен. Горки, кучки, кучи трухи вызывали неприятные ассоциации, а запах их только усиливал.
  − Фиксируйте! - скомандовал Колин сопровождению.
  Лавки, столы, шандалы, брошены в одном месте. Поверх горы − жаровни, вазоны с высохшими кустами, рванье гобеленов. Резные панно частью порчены временем, часть отсутствовали, послужив растопкой каминов. От фрески почти ничего не осталось. Под осыпавшейся росписью, обнажились дерево и кирпич.
  Следующим Зал Малых Приемов и Хоругвий. Ни хоругвий, ни гонфалонов, ни иных штандартов славы и доблести предков. На провисших гардинах, портьеры не один год собирают пыль. Некоторые присборены, скрыть порчу молью. Высохшие личинки причудливым узором лежат на ткани. На ободранных стенах жирная копоть. Дубовый пол местами вздыблен сыростью и покрыт шерсткой сизо-черной плесени.
  − Немедленно приступайте наводить порядок, − наказал Колин одному из своих и отправил передать необходимые распоряжения.
  За провисшими створинами довольно приличных дверей приемная Прошений. У окна свалены дрова - ближе таскать на кухню. Чан с запасом воды для прачек. Метлы, укладка мешков с мукой, хаос ящиков, клети. По полу перья и птичий помет. Бродят тощие квохтушки, выискивая в мусоре редкий корм. В зогончике красноглазые кролики жумкают капустные листья.
  − Освободить! - требует Колин у проктора и грозит. − Не управитесь к обеду, выкину!
  Проктору безразлично. Теперь это вотчина малой короны, а следовательно не повод нажить бессонницу.
  − Желаете туда? - рука Лекборна указует в плохо освещенный коридор. В нем чад, пар и мельтешение.
  − Вверх пойдем, − выбрал Колин иное направление. Кладовые и кухни он осмотрел загодя. Чужие глаза ему там не нужны.
  Шаткие облупленные перила, скрипучие вышарканные ступени, вылезшие шляпки ржавых гвоздей. На втором этаже оживленно. Праздные слуги, бездельничающая охрана, эсм всех возрастов, приживальщики, от почтенных стариков до безусых юнцов. Поздняя осень и зима скучное время. Задворки дворца скучны особенно. Любое событие, а переезд двора гранды событие! из разряда с большой буквы!
  − С ними потом, − откладывает Колин выселение, не застопорить досмотр скандалом. Ввяжешься, за неделю не управишься.
  Гостевой Круг. Стулья с подранной обивкой, требуют серьезной починки. Со всех трех столиков сковыряли инкрустацию, наделав мусора. Много битого стекла. Большой вазон с засохшим декоративным кустом расколот. Из рассыпавшейся земли торчит кривой изгрызенный корень. Рама окна закрыта не плотно. На подоконнике сугроб и оставленные за ненадобностью одна на одной тарелки.
  ˮНе зря упиралась,ˮ − сочувствует Колин гранде. Но на сочувствие ли тратиться? Странная настойчивость короля к переезду и абсолютная, граничащая с безразличием, невнимательность к предлагаемым дочери условиям. Стимулировать инициативу? Показать на что способна?
  ˮА на что способна?ˮ − такого вопроса лучше не задавать, особенно вслух. − ˮСынок не радовал и с дочерью не задалось.ˮ
  Или вовсе не в гранде дело? В её окружении. Выкристаллизовать тех, кто хотят менять и свою и чужую жизнь. Кто разгребет, расчистит этот свинарник. Выявить людей деятельных, башковитых, рукастых. Им есть где развернуться. От порога до чердака. С утра до ночи.
  − Утрудитесь заменить безобразие, − указывает унгриец проктору разрешить проблему.
  − Не представляется возможным..., − закатил глаза Лекборн в поисках подходящих слов к сложившейся ситуации. Отказ собирался облечь в мягкую форму.
  − Представится. Возьмите из имущества инфанта, вывезенного из Крака, − опередил Колин какое-либо рассуждения о невозможности. Вранье попахивало вымогательством. - Все равно без дела свалено в подвале. И из кордегардии заберите.
  Про подвал Колин знал доподлинно. Побывал. В миру предостаточно запертых дверей, кои проще открыть серебром, чем отыскать ключ. Про кордегардию выболтал слуга. За ту же серебрушку.
  Сунуть деньжат проктору, напрашивалось само собой. Подношение весьма бы облегчило и ускорило переезд и обустройство. Но проктор человек короля. Кто знает, что ему поручил Моффет, отправляя сюда. И какие выводы сделает, слушая сказки Лекборна.
  Малая оружейная. Она действительно малая. И пустая.
  − Тоже самое, − отсылает Колин к предыдущему распоряжению. Гриффьеры строчат в бумагу, фиксируя изъяны, впоследствии обосновать справедливость и необходимость расходовать средства привести жилище в порядок. Унгриец проктору не доверился. Сверили записи. Пока подданных гранды несильно хотели надуть.
  Молельня. Сюда давно не захаживали. Где нет людей, нет и бога. Колин потрогал погрызенную мышами обложку Святого Писания. Вера сильна людьми. Люди не сильны верить. Люди вообще ни в чем не сильны. Возможно, из привычки во всем сомневаться, все сомнению подвергать. В первую очередь в себе и себя.
  Библиотека и архив. Битком книг. Земная мудрость в оковах забвения, под саваном паутины. Почетная стража из светильников. По стенам пики рожков, алебарды шандалов, щиты жаровен. В поскрипывании, почти стоне, половиц, недовольство вторжением. Разбирать здесь, нужно время и время. Ни в коем случае не наспех, не наскоком.
  − Опечатать! - без раздумий командует Колин.
  − Там королевские документы, − собирается проктор оспорить неожиданный для него приказ. Основания тому имеются, но не для унгрийца. Такое богатство он не упустит и посторонним пользоваться не разрешит.
  − Опечатать и без моего ведома ничего не выдавать!
  Колин еще не договорил, а караул прилип ко входу - не пускать.
  Вдоль коридора панно с изображением херувимов. Тела и лики в проказе облупленного лака. Сорно, грязно. Отсутствие должного освещения только усиливает впечатления нереальности окружающего. Так быть не может и не должно. Но есть и будет, не сподобься кто приложить руки.
  − К послезавтра все должно приобрести божеский вид! - потребовал унгриец нереального от проктора и не уступит ему ни дня.
  − Саин Поллак! - решительно настроен Лекборн не соглашаться. Ни с чем. Унгриец ему не указ. И та что над ним тоже.
  − Он самый! Если это вам чем-то поможет, − Колин сквозь зубы сердито выдохнул. - Вы сэкономите время себе, мне и остальным, загнав кого можно выскрести говно. Это в моих и в ваших интересах.
  ˮИнтересно, в чьих больше?ˮ - читалось на лисьей морде проктора. Уж он-то точно знал ответ.
  Придержали прыть, осматривая будущие покои гранды и части её высоких свитских.
  Гостиная. Из вымерзшего камина пованивало мочой. Последний жилец не утруждался прогулками до отхожего места и пользования ночным горшком. Из обстановки, уроненный на пол шандал и груда тряпья.
  Трапезная сохранилась в приличном состоянии. Мебель тяжеловесна. Но в старину другой не признавали. Грубые пропорции линий, темно-фиолетовое, почти черное дерево мореного дуба. Колин подвигал стулья. Качнул стол. Попробовал качнуть. Открыл скрипучую дверцу высокой криденцы. Поднял и хлопнул крышкой кассоне. Провез пальцем по поставцу. Щелкнул ногтем по звонкому ободу жаровни. Ему здесь понравилось. Вид из окна не очень, а так.... Жить можно.
  Спальня. Возвышенность ложа. Четырехногая крепь под облаками балдахина. Задрал покрывало. Черные точки жизнедеятельности клопов.
  − Промойте уксусом и посыпьте полынью.
  Гобелены ужасны. Того гляди рассыплются в прах. Пол в мышиных экскрементах. В углах дыры. Свечи в светильнике сгрызены до крошек.
  Малое собрание. Малая гостевая, Малая чайная.... Все малое, неухоженное, запущенное, оставленное без догляда, отданное на откуп тлену и порухе. В общем, все достаточно и основательно плохо, не захотеть изменить и поскорее.
  По окончанию обхода, унгрийцу пришлось представляться людям высокой официальности.
  − Саины, Колин аф Поллак, барон Хирлоф, маркграф Рамерси и Флерша, маршалк двора гранды Сатеник и кажется её канцлер. С кем имею честь разговаривать? − вежливый поклон не остался безответным.
  − Эш аф Шелсмор - протектор двора, − пророкотал красномордый гигант, дурно пахнущий и дурно одетый.
  − Абрас аф Гэллоп, коннетабль, − представился второй, грузный, сальный, с черными мешками под глазами и смешно оттопыренной губой под крючковатым носом.
  − Вы, вьеннец? - выказал Колин расположенность поболтать запросто, почти по-свойски.
  − Сын равнин Квена и Перра, − не скрывал Гэллоп свое далеко не столичное происхождение.
  − А где же знаменитая борода?
  Коннетабль добродушно рассмеялся. Шелсмора шутка не зацепила. Он из Патрии. О них другие остроты.
  − В Карлайре не разделяют с провинцией взгляды на моду и жизненный уклад, − посетовал Гэллоп на отсутствие бороды, приличествующей всякому вьеннцу.
  − Мы все идем на поводу у собственных бесхребетности, − согласен Колин, указывая на свой облик. Дескать такого безобразия в Унгрии не встретить и на дальнем хуторе.
  − И обстоятельств, − поддержал протектор, быть заодно. Все чему он научился при дворе - быть заодно. Не важно с кем, лучше конечно с королем, но если не повезет, вариантов выбирать немало. Тот же Совет.
  − Человек слаб и удел ему земля, а не небеса, − согласен унгриец и с красномордым.
  ˮСтановлюсь записным придворным,ˮ − бахвалился Колин умением трепаться о пустом.
  − Закончите, доложитесь канцлеру, − ненавязчиво напомнили ему соблюдать заведенный порядок.
  − Непременно, − нет возражений у Колина. Он и без напоминаний встретится с Шамси. Со вторым человеком в государстве найдется что обсудить.
  Следить за наведением порядка, Колин поручил своему гриффьеру, приставив к нему Сейо. Сам же отправился к канцлеру, благо это в нескольких некрутых лестницах спуска. В приемной Шамси скучало и пропадало, без счета времени уйма любопытных людишек. Из тех, кто жил на Золотом Подворье, собирался жить и тех, кто обслуживал королевский двор. Старое правило крючкотворов: ,,Узнай кого томят в приемной и поймешь возможности её хозяинаˮ, работало и здесь. По мнению унгрийца, Шамси достиг бы значительно большего, уделяй должное внимание своим посетителям и просителям.
  Идти всего ничего, но запинки едва ли не на каждом шагу.
  − Ты, наверное, и есть тот самый, о ком нелестно отзывалась эсм Бюккюс, − остановили унгрийца. Высокая блондинка настроена против него. Не из каких-то предубеждений, а самоутвердиться за его счет. Скандальной славы добиваются многие, но не все достигают.
  − Вы правы. Я и есть.
  − И, похоже, этим гордишься?
  − Как и всем прочим, мне свойственным. Многие ли похвастаются, что о них, упомянули или произнесли словечко? Неважно, лестно или дурно. Никто не судачит о тенях. Только о хозяевах теней, − не позволил Колин безнаказанно себя задевать.
  В зальчике с искусственным прудиком, где в грязной воде еле шевелились полудохлые рыбы, с ним обошлись еще менее доброжелательно.
  − Вас хотя бы пускают в бордели? − повторила за кем-то худосочная дурнушка, дорого и безвкусно одетая в парчу. На остреньком личике вымучено недовольство.
  Колин постарался быть краток, но не резок. Те, кто посылают вперед дур или дурней, чаще всего достаточно умны, не ввязываться в разного рода скандалы.
  − Как видите, пускают. Я же здесь.
  Быть одной из встреч инициативу проявил он. Спасибо Береру, догадался кто женщина, рядом с которой терся пяток свитских.
  − Эсм, я хотел бы прислать вам цветов, − не представляясь, заговорил Колин.
  − Не боитесь получить отказа? - пристально изучают наглеца.
  − От вас нет. Отказывают чаще из желания продолжить. Вам этого не нужно. Продолжения.
  Её время вчера. Не сегодня. Красота всего лишь оружие мочь добиться своего. Не лучшее оружие, кстати. И она его давно сменила. И не прогадала.
  − К чему меня обяжет ваш дар?
  − Лучше спросите, к чему он обяжет меня.
  Придворная жизнь учит верно определять тех, за кем будущее. К кому следует присмотреться, уступить или встать им за спину. Маркитантки не воюют, но без них не обходится ни одна армия, ни одна война. Всех трудов сделать так, чтобы без тебя, именно тебя, не обошлись.
  − Вы мне напоминаете..., − женщина на мгновение задумалась. Унгрийца не обмануть. Продолжение продумано заранее. А пауза? Пауза вытянуть из него лишних слов. − Старую монету, отчеканенную заново.
  − Есть ли в ней хоть гран ценности?
  ˮДля вас,ˮ − не обязательная концовка. Он тоже мастак делать паузы и недоговаривать.
  − Металл, саин. Он не зависит ни от нанесенного профиля, ни от номинала. Только металл.
  Легко понимать тех, кто понимает или пытается понять тебя.
  − Эсм, обещайте мне танец на Рождественском балу, − изъявляет Колин нечто среднее между просьбой и требованием.
  Её сумели удивить. Взгляд стал пристальней. В мальчике много секретов, жалко пропускать.
  − Вы приглашены?
  − Поверьте, без меня не начнут, − доверителен ответ унгрийца.
  Хождение по дворцу отняло у Колина примерно час, оказаться в приемной канцлера.
  Шамси уделил представителю Серебряного Дора не более минуты.
  − Саин Поллак, казна пуста, − канцлер потряс записками проктора, доставленными в кабинет. - На это не отыщется и ломаного гроша.
  − Не настаивал бы, сочтя подобное проявлением неучтивости, − не обескуражен Колин уважительным отказом. − Вы ведь знаете предысторию конфликта короля с дочерью? Саин, я всего лишь исполняю распоряжение моего сюзерена. Эсм Сатеник переберется на Золотое Подворье совсем скоро, буквально на днях. Вероятно послезавтра. Но если король вздумает навестить её, а еще и пожелает провести прием или торжества по такому знаменательному случаю.... Быть скандалу. И трудно предсказать его последствия для всех причастных.
  Бегучая минутка переварить услышанное и взяться Шамси за перо.
  − Проследите, − вызвал канцер одного из своих гриффьеров, после чего прием закончился.
  Переезд Серебряного Двора не единственное занятие унгрийца, отнимавшее прорву времени, и не главное, чтобы о том не думали и не говорили. Впрочем, об этом Колин не распространялся и с Золотого Подворья исчез.
  Его стремительное появление в Рыбаре ввергло зал в беспокойную тишину.
  ˮСколько еще оружных и голодных не у дел,ˮ − разглядывал унгриец пестрое сборище за скупо сервированными едой и выпивкой, полупустыми столами.
  Жадные глаза не отпускали маршалка ни на минуту. Воздух напитался ожиданием денег и крови. Крови никто не боялся, а денег желали поголовно все. Кто-то вскинул руку. Несколько человек поддержали. Странный аукцион, где не покупатель выбирает лот, а лот старательно набивается к покупателю.
  − Вы к саину Суггову? − выскочил встретить унгрийца знакомый служка, старательно вытирая мокрые руки тряпкой. Очень походило готовился к крепкому рукопожатию.
  ˮМы так давно и хорошо знакомы,ˮ - приходит Колину дурашливая мысль на попытку заработать на нем. Но служка достаточно благоразумен, не испытывать судьбу. С кем, с кем, но не с унгрийцем. Однако со стороны выглядело очень впечатляюще.
  - Оне с приятелями и эсм из Пояска. Достойные женщины, − доверительно сообщили Колину.
  Тот протянул золотой.
  - Кувшин.
  Сделал шаг к лестнице. Задержался передать увесистый наличностью кошель.
  − Угости. Своих.
  Своих в зале угадывал безошибочно. Нищее большинство.
  − Вас дожидаются, − уведомил служка, как никогда расположенный предупреждать и стараться. Клиенты подобные унгрийцу в их стороне редкость. А уж красиво сунуть деньги только саин барон.... эээ.... марк способен.
  Колин догадался о ком ведут речь.
  − Давно?
  − С заутрени.
  − Освобожусь, поговорю.
  Лестница пропела знакомую серенаду. Коридор ни нотой не фальшивил в привычной партии. В комнатах хохотали. Ругались. Охали под тяжестью и движением мужского тела. Судили-рядили. Гремели по столу кулаком, доказывая и убеждая.
  Шибина в окне завешана тряпкой, подоткнутой к раме щепьем. Полно чадно горящих свечей и отекших на мебель и стол огарков. Воняет воском, кислым потом, пролитым вином, блевотиной, мускусом свершенного греха. В углу, на сбитой постели, два этажа неспокойных тел. В зацепе женских колен и пяток, худой мужской подскакивающий зад. Под шаткой поскрипывающей конструкцией опрокинутый горшок. Желтое содержимое примерзло к холодным половицам.
  За столом хмельные с перебором чулочники и гулящие девки. Невесты плоти местами обнажены, местами заголены и снисходительно доступны потаенным. Смеются, переругиваются, шепчутся, перемежевывая слова и тисканье, вином и закуской.
  Суггов в легком подпитие, в новом пурпуэне уже изгвазданном жиром, в новых шоссах и сапогах с огромными пряжками-бабочками. Он над всеми, но готов снизойти и присоединиться. Обособленность возвышала и забавляла более участия. Как забавляло наблюдать за перепившими дружками и шлюхами. Он их оплатил. Суггов так и думал − не им, а их, получив от благодарных соратников право на ношение кольца марешаля.
  Завидев на пороге унгрийца, стукнул вилкой по тарелке, тут же рыкнуть.
  − Все вон! - и жестом пригласил Колина занять любой понравившийся угол и освободившееся место.
  Повторять никому не пришлось. Шатаясь, хватаясь за стены и мебель, чулочники не сразу выбрались из комнаты.
  − Малыш, неплохо выглядишь? - муркнула унгрийцу шлюха, обдав луковой вонью и перегаром. - Показать тебе мой шрам?
  Пьяный гогот покатился по коридору, мельничным жерновом. Кто-то упал, собирая на себя сверху собутыльников. Неприлично вспомнили Всевышнего. Веселью не скоро уняться и уняться ли.
  Следом за Колином принесли кувшин.
  − Закусок не предлагаю, голодными не выглядите, − шутил Суггов. Выканье давалось ему с затруднением. Поллак моложе его. Не на много, но моложе. - Выпивка у вас своя. Готов слушать внимательнейшим образом.
  − Ваш предшественник покладистостью не блистал, − отметил унгриец рост чулочника в чинах, но причину роста находил не выдающейся.
  − Давайте говорить о насущном и живых, − Суггов налил унгрийцу и себе из принесенного слугой кувшина. Вкусно зажмурился искристому винному аромату. − Мне такого не подают.
  − Ждут от меня рекомендаций.
  − Большая Лодка не засчитывается? - вроде удивлен Суггов, отсутствию заслуг.
  − Никоим образом.
  Марешаль просмаковал несколько глотков. Вкусно, но легко. Кишки не пекло. Набатом в голову не ударило.
  − Меня интересует только две вещи, − начал говорить чулочник, несколько опережая события. − Сколько и вероятность полученным воспользоваться. Облизываться на серебро и сгинуть не потратив ни гроша. Это не по мне.
  Болезнь всех зазнаек и непризнанных гениев казаться выше, лечится не у всех. Но попробовать не мешает. Лекарство не сложное.
  − Все так хорошо начиналось. По крайней мере выглядело, − высказал истинную огорченность Колин. − Решили меня разочаровать или поднять цену?
  Суггов понял правильно, поспешил с условиями. Вряд ли их примут к рассмотрению и даже к сведению. А упереться на своем? Заставить считаться? Любые усилия окажутся напрасны и не оправданны. Ничего не получиться. В лучшем случае. А не в лушчем... Бессменных и бессмертных марешалей не бывает. Ему ли не знать.
  − Второе, − выбрал Суггов, на его взгляд наиболее щадящее. И ошибся. Для унгрийца неприемлемы оба варианта. Насколько чулочник самонадеян не понять этого? Насколько гибок? Не в спине. В характере.
  Колин молчал, уставившись на догорающую свечу. Снова у Суггова верно сработало чутье. Время. Оно не за него!
  − Что не так? - пытался вывернуться чулочник из ловушки собственного недомыслия. Кому нужен марешаль не умеющий договариваться с денежным клиентом. А то, что денег у марка полно в Рыбаре не ведали единицы, если вообще таковые дуралеи водились.
  − Повторяешь ошибку покойного Ассама, − перешел Колин на ты и это был тревожащий знак Суггову, скорейшим образом обелиться.
  − И какую? - не достаточно расторопен чулочник. Знак он понял, а дальше как быть?
  − Завел речь о себе.
  − А о чем тогда говорить? - сдался марешаль на милость нанимателя, ничего не сообразив.
  − Не знаю. Но точно не о том, чего не будешь или не любишь.
  Суггов позволил себе маленький глоток. Пауза пошла на пользу. Как и глоток.
  − Остается уяснить ваши предпочтения и соотнести с нашими возможностями их осуществлять.
  Витиеватые извинения чулочнику засчитаны. Ему так показалось.
  − Вы верующий?
  − Если это условие, то да, − Суггов наложил на себя троеперстие. Коряво и левой рукой. - Обрезание по согласованию. Насечки шрамов тоже.
  − Условие, − объявил Колин собеседнику, блеснувшему покладистостью.
  − Меня хорошо воспитали, − чулочник троекратно повторил троеперстие. Получилось сносно. Старания унгриец оценил. Суггов облегченно потянулся к кружке. Тоже своего рода ритуал и молитва.
  − Придется сменить гардероб, − последовало дополнение от Колина. Сказанное мелкими порциями, легче чулочником воспринималось и усваивалось.
  − На что? - за вопросом некий извинительный жест, дескать, не о деньгах речь.
  − Либо на мантии с малой лилией Серебряного Двора. Либо на хук мерседария.
  − Выбираю хук, − попытался угадать Суггов.
  − Выбор за мной.
  − Полностью доверюсь вашем вкусу, − не артачился марешаль. Пока ничего такого воспротивиться не услышал. Да и было ли такое, ответить отказом.
  Колин покивал головой, одобряя уступчивость и сговорчивость чулочника.
  − Потребуются люди. Сотни полторы. Две. Не шайка. Отряд.
  − Что им сказать?
  − Бери только тех, кому ничего говорить не придется. Воспользуйся правом марешаля, − передал Колин Суггову бумагу. - Прочесть?
  − Я умею, − и тут же осторожный взгляд.
  ˮИли вам нужен неграмотный марешаль?ˮ
  Уточнений от покупателя не последовало. Следовало понимать, владеть грамотой не возбранялось.
  Чулочник рассмотрел обязательство. Глотнул из кружки. Он слышал, иногда столько денег предлагали. За работу или молчание. За смену сюзерена или веры, друзей на врагов. Не за пустяк. Но и сумма проставлена не пустяшная.
  − А это тому, кто возглавит, − передано новое обязательство на бумаге лучшего качества. − Не настаиваю кто именно, − кольнул Колин чулочника, − Вдруг личная неустроенность помешает или все-таки возникнут вопросы или сомнения.
  Суггов, глотнул еще вина. Глотнул, как следует. О стольких выплатах одному, он не слышал и представить в одних руках не сумел.
  − Ничего подобного. У меня их нет, − заверил чулочник с самым искренним видом.
  − И не возникнет? - терзал Колин самолюбивого марешаля. Но тот упрятал самолюбие куда подальше.
  − Вы хорошо аргументируете свои пожелания. Лишь небольшое уточнение, − Суггов отбил бумажными трубками барабанную маршевую дробь. - Назначено ли поощрение в случае полного успеха?
  ˮОтличный парень,ˮ − похвалили чулочника, составляя в ряд четыре кружки и пододвигая кувшин. − ˮНи слова о братстве и высоких идеях. Все о деньгах, да о деньгах. Не поумнеет, цены ему не будет.ˮ
  − Это нули, − пощелкал унгриец по глине. - А это единица. Десятая часть марешалю или тому, кто за него. Мертвые не в доле. Еще что?
  − Вы упоминали снаряжение? - начал чулочник задавать правильные вопросы.
  − Мантии или хуки за мной.
  − Как скоро быть готовыми выступать? - тоже не маловажные знания. Не прозевать, не подвести.
  − Ответ идентичен ответу вашему предшественнику Ассаму. Хотя бы через полчаса после моего ухода отсюда.
  − Но полчаса у меня имеется?
  − Вне сомнений, − твердо заверили чулочника.
  − Тогда я еще успею выпить.
  Суггов наполнил кружку всклень* и шумно выглыкал, не пролив не капли.
  − Забыл сказать, за ваше здоровье, − отсалютовал марешаль пустой кружкой.
  − Посоветую, впредь не забывать. И о своем здоровье тоже.
  − Воспользуюсь вашей мудростью. Вдруг у вас и дальше не иссякнут идеи, − Суггов хлопнул обязательствами по столу. - Обидно будет их не поддержать и не поучаствовать.
  − Вопрос не в идеях, а в исполнителях. Недавно мне жаловались на недостаточность таковых и их необязательности.
  Суггов не стал пускаться в рассуждения. Кому они нужны? Нанимателю? Посмешить его до умильной слезы?
  − Под ваши гарантии, никто не станет возражать против долгосрочного сотрудничества. Лично я только за!
  − Постараюсь иметь ввиду, − Колин поднялся уходить. - От меня придет человек и предъявит нобль. Он все подробно объяснит.
  − Уже жду.
  − В оплату это не входит, но мне не хотелось бы после каждой драки общаться с новым марешалем.
  − Предупреждаете? Или наставляете?
  − Даю повод поразмышлять о верных, голодных и жадных. Именно в такой последовательности.
  Суггов приложил скрещенные ладони к груди - принято к исполнению.
  Закончив переговоры с чулочником, Колин спустился в зал. Служка возник как из-под земли.
  − Саина проводить?
  − Не нужно. Просто покажи куда пройти.
  Унгриец хотел угадать человека, отправленного к нему Декартом. От первого впечатления зависело, стоит ли вообще на него тратить время. С Бово, например, не получилось. Фаталист, услышав заманчивое предложение упрочить финансовое положение, отказался сразу и категорически.
  − Все одно что превратить спальню в лавку, коровник или хлев.
  − То есть плебейке в ней не место? И её приданное не интересно абсолютно, − несколько удивился Колин разборчивости фаталиста. Поскольку получалось сейчас в Бово этой самой фатальности меньше песчинки.
  − Я привык оплачивать и содержать женщин, но не наоборот.
  Унгриец безусловно мог бы с ним поспорить и даже кое о чем напомнить, но не стал. Поднявшиеся с колен органически не переносят, когда им тыкают ранешним, далеко не добровольным, ползаньем.
  − Благодарю за разъяснения.
  − А я вас нет, − ворчал Бово, не слишком допуская в речи недовольство. − За предложение.
  На том обсуждение о родстве с ростовщиком свернули.
  − Саин, ваше здоровье!.. Саин, присоединяйтесь!.. Здесь вам рады!.. Саин, можете на нас рассчитывать!.. - провожали Колина здравицы и приглашения с ближних и дальних столов. Унгриец кивал в ответ, но ни на одно не откликнулся.
  Человек сидел в полном одиночестве. Перед ним ни кружки, ни чашки. Вместо них худого качества ножны и полуобнаженный клинок с рогатой гардой. Рукоять из слоновой кости в оспинах пустых гнезд. Камни, очевидно, спустили по нужде и давненько. В ямках грязь. Владельцу оружия не больше сорока. Битых признаешь по тусклому взгляду, некоторой заторможенности и отчужденности от окружающего, внутренней замкнутости. Им плохо со всеми, и с собой они не в ладах. Завсегдатаи ,,Рыбаряˮ недоброжелательны к гостю. Главное отличие от присутствующих в зале, герб не над колене, а на правой стороне груди. Четырехзубая корона Тургу. Веская причина к всеобщей неприязни.
  − Размышляешь проесть или покончить с жизнью одним ударом? - подсел Колин. Служку отпустил. Никаких заказов. Хватит с него дурной славы еще и нищих кормить.
  − Вроде того, − согласился не без сомнений тургунец.
  − И к чему склоняешься? - допытывал Колин. Раз человек не против поговорить, почему нет.
  − Пожрать предпочтительней, но потом нечем красиво вскрыть вены.
  − А вскрыть вены мешает обострившееся чувство пожрать на последние. Должен же быть в жизни праздник.
  − Именно поэтому.
  − И что? Никаких вариантов?
  − Я не чулочник, чтобы они были. И не фокусник вытащить их за уши из шляпы.
  − А она имеется? Шляпа?
  Тургунец лишь кисло усмехнулся.
  − Сколько или скольким задолжал? - прямо спросил Колин. В том и подвох, начнет жаловаться и оправдываться или нет. Пожалуется − не тот человек. Сломался хотеть жить по-человечески. Пристроить, конечно, можно, но проку будет чуть.
  − Я или по совокупности с предками?
  − Каждый отвечает за себя.
  − Прадед заложил земли. Дед их перезаложил. Отец проделал трюк с залогом в третий раз. Я неудачно поучаствовал в войне против тоджей. Выкупился из плена. На свои. Теперь все мое имущество на мне и со мной. И вы правы, шляпы у меня давно нет.
  − Упустил долги. В цифрах.
  − Пятьдесят тысяч не считая процентов. Упреждая ваш вопрос. Мое сиденье в долговой яме отсрочила гибель инфанта. Как видите смерть не всегда плохо.
  − Смотря чья.
  − Вот это мне вручили не далее как вчера, − тургунец вытащил сложенный лист. − Я обязан явиться к судейским.
  Колин увидел, на бумаге обрезаны три уголка.
  − Четвертый вызов?
  − Угу. Либо меня лишат баронства, за неуважение к Высокому Суду, представляющему короля. Либо я подчинюсь, и меня осудят. Посему склоняюсь поесть. В Яме мне меч ничем не поможет и пригодится не скоро. Если пригодиться когда-нибудь. Репутация знаете ли. Она как девственность, с утратой не восстанавливается.
  Тургунец вопрощающе посмотрел на Колина.
  ˮ И нахрена я тебе такой?ˮ
  Трудно верить в светлое будущее, падая в доверху наполненную выгребную яму.
  ˮИ то, правда. Нахрена?ˮ − согласен унгриец, но разговор не закончил.
  − Один человек попросил меня об услуге. Ему нужен герб.
  Тургунец по прежнему спокоен, но не безразличен. Сохранить трезвость ума при любых обстоятельствах хорошая и редкая черта. Эту особенность в собеседнике Колин отметил.
  − Герб не продается. Его заслуживают или лишают. Не знаю способов его переуступить другому лицу. За деньги или еще каким образом.
  − Я несколько не правильно выразился. Ему нужен зять с гербом. И даже не так. Герб нужен его внукам. Сам он не благородного сословия.
  − Корона не разрешит, − не в восторге от предложения унгрийца. Но поступят ли другие, вырваться из круга обречения.
  − Корону возьму на себя, − уверено обещает Колин собеседнику.
  − Ну, если только, − не выказывает тургунец ни радости, ни негодования. − А ваш прибыток в чем?
  − Будете обязаны по гроб жизни, − не скрывают своей заинтересованности обстряпать дельце.
  Тургунец не возражает. Долгом больше, долгом меньше.
  − Смотрины? Сватовство? Будет?
  − Вы о судейских? За ними послать?
  − Да-да, мне ли о том думать.
  − Полезно занятие, но в вашем случае запоздалое. Решайтесь сейчас, − поторопил Колин полного банкрота.
  − Идет! - согласился тургунец с некоторой отчаянностью. Была бы шляпа, хлопнул ей о землю - пропади все пропадом! А так, клацнул, задвинув меч в ножны и убрал под стол.
  − Отправляйтесь к Койту Ренфрю, ростовщику. Знаете такого?
  − Знаю.
  − Скажите, от маркграфа Рамерси. Вас примут.
  До вечера Колин разъезжал по столице. Нанял три повозки и забрал у алхимика приготовленные ольховый уголь, серу и селитру. Ингредиенты развешаны и тщательно упакованы. Заглянул к плотнику принять работу. Доплатил установить на ствол ятоба дополнительные железные обручи. От лишних вопросов беднягу удержали щедрые штиверы, выплаченные унгрийцем за радение делу. На Блохах, закупил ткани и отослал швеям, пошить накидки. Ничего сложного. Крой самый простецкий. В обговоренный час заглянул в ,,Доброго Стражаˮ, встретиться с Фрашке.
  − Белобрысый от малявки совсем голову потерял. Ладно бы была девка видная или молодуха в соку, а то так, ничегошеньки еще не наросло. Ни спереди, ни сзади.
  Колин услышал то, что и хотел услышать от баротеро. Тем чем соблазнялся, перешло в твердую уверенность, сделает.
  − Мечу учишь?
  − Сперва рьяно взялся. А сейчас охотку сбил, − рассказывал баротеро не скрывая. − То ли боится, то ли из-за девчонки. Вроде бы и с отцом речь о ней вел.
  − Вроде бы или вел?
  Фрашке безразлично пожал плечами - может да, может и нет.
  − Пошли на задний двор, − погнал унгриец баротеро из-за стола.
  Два часа промелькнули одним мгновением. Фрашке выглядел не лучше загнанной лошади. Потом изошел - брэ мокрые. Ноги-руки тряслись. Пузико что наел, подобралось.
  − Почти сдох, − пожаловался баротеро. Унгриец и не взопрел учивши.
  − Рано сдыхать. Альбиноса натаскивай.
  ˮОх, мутнющий!ˮ − оценил Фрашке своего нанимателя. Но промолчал. Из двадцати шести скорых, порой в два удара, схваток не выиграл ни единой. И если честно не представлял что от него потребуется выиграть.
  Ближе к ночи, домашние уже спать улеглись, Колина оторвали от занятия. Он завершил рисунки и приступил к написанию комментариев к ним. Каллиграфия отнимала уйму времени, но приносила удовлетворение. Приятно осознавать, способен на что-то еще, кроме махания булатом.
  − К вам просится человек. С ним степняки вернулись, − доложила Нумия, внося в комнату вино и свечи.
  Унгриец покрутил перо, отложил в сторону. Сложил бумаги, закрыл цветные чернила. Лишнее убрал. Утро вечера мудренее, считает тот, у кого и утро и вечер свободны. Ему бы так!
  − Проводи сюда. Одного. Тоджами пусть Йор займется.
  С поздним гостем в комнату попали запахи костра, елового смолья, снега и ранних метелей.
  − Вечер добрый, саин, − поздоровались с Колином, не решаясь пройти от порога.
  − Вина? Еды? Огня? - разглядывал унгриец пришлого, приглашая ближе. Гость жизнью крепко учен, но не горбился и глаза не прятал. Не сед - бел. Белей вьюги. Годами близок к рубежу, очерченному человеческой породе. От того и смур. Из загонщиков он. Тех, кто принимает смерть на ногах, а не лежа за печкой или теплым бабьим боком. О том и бога просят, а не покоя и сытости.
  − Наперед дело, − отказался от угощения человек.
  Колин жестом предложил сесть. Гость глянул на мягкий стул и посчитал неуместным прижать зад в такую ,,сидкуˮ.
  − Все вызнали....
  Унгриец не перебивал и не переспрашивал. Без нужды. Человек подробностями не сорил, излагал самое необходимое.
  − ... Рудник тот пустой. Для вида народ шевелиться. Земли навалено, нор нарыто. Ежели чего и добудут, воробью в клюве унести и того меньше. За хребтом али город брошенный, али скудельница дюже богатая, оттуда возят. Посуду, утварь, идолищ, цацки бабьи. Не сами. Сторонние. Но знакомцы добрые. Не грызутся, не пикуются. Старшаки руки при встрече друг другу тискают. К чужим иль диким близко бы не подошли. Морды бы отворотили. Тут же на прииске слитки варят. Потом по реке вниз на плотах спускают. До Холстада. Здесь у них вроде фактории, но посторонних нету и не принимают. Приблуд собаками травят. Охрана солидная, из добрых мечников набрана. От Холстада опять же по Пшее, еще не вся стала, до Ржавого Утеса гонят. Раза три обернутся, а то все четыре. Как морозы грянут на сани сядут. Лежат уже заготовлены. От Утеса тянут груз до Торпца. Версты две, может поболе от берега. Крепостица небольшенькая, но крепкая. Гусмарам приписана. Люд в ней исключительно ратный. Ни ребятни, ни баб, никого лишнего. Девок им из столицы возят. Внутрь не пущают. Табором недалечко ставят. Но службе урона нету. Народ боевитый, к булатному железу привычный. Ежели к ним сунуться, сотней не обойтись, а то и двух мало окажется. В Торпце караван ладят и сопровождают до Шегена. Тоже под Гусмарами, но крепостица много проще и порядка меньше. В Шегене охрана меняется, и уже сюда идут, на Карлайр. За хабар впрячься, не пшена в горсть черпнуть. Серьезное дело. Тут думать надобно.
  − Потери были?
  − Варж утоп по дурости. Орлика медведь заломал, нутро выел. Бреген ногу спортил, придавили сами. А куда с ним? Парни ваши крепко помогли. Два раза беду отводили. У распадка своих заметили. В лесу хитрую ловушку сняли. Не бесполезные люди оказались.
  Колин налил вина и подал рассказчику промочить горло.
  − Теперь со всеми возможными подробностями.
  Белый выпил. Кружка мелко подрагивала в почерневших обмороженных руках. Заросший кадык дергался под громкое глыканье. Бородка собирала и впитывала оброненные капли. Допив, промокнул губы рукавом.
  − Благодарствую, саин.
  Начать, помолчал, собрался с мыслями. Рассказывая, помогал руками, рисуя в воздухе увиденное в трудном пути. Множество подмечено цепким глазом. Колин воочию представил дорогу от мнимого золотоносного рудника до окрестностей Торпца, и оттуда до ворот столицы.
  Слушая, увещевал себя избитой мудрость - лучшее враг хорошего. Но ничего поделать с собой не мог. Рассказ удивительно ложился на его разговор с Фрашке. На услышанное от Нумии. Так и напрашивалось внести некоторые корректировки в составленные им же планы? Потребуются дополнительные расходы, усилия, люди, но и получится достойно.
  Колин едва не облизнулся. Ну до чего замечательно! А!?
  − Отдохнете денька три и в обратную дорогу, − произнес унгриец, когда человек закончил свой рассказ.
  − Трех мало, саин. Крепко уставши люди.
  − Так и поедите недалеко. Да и побольше вас будет.
  Удивительно догадлив гость. В тусклых глазах полыхнуло предвкушение. Послужит еще. За ним признали пригодность к драке. А коли сгинет, то в стоящем деле, а не подохнет в немощи, собирая в раззявленный слюнявый рот блох и мух.
  
  
  
  4. День Святой Кассинии (11ноября)
  
  ˮ...Невозможно знать всей правды, потому и полагаться на нее не осмотрительно...ˮ
  
  Какой день Колин пропадал на Золотом Подворье, ненадолго отлучаясь по необходимости. Малый Двор, принявший первых свитских гранды Сатеник, все еще скребли, мыли, чистили, штукатурили, красили, обивали стены тканью, меняли и обставляли мебелью. Работы хватало всем. От плотников до прачек, от камер-эсм до маршалка.
  Лисп от участия в переезде полностью устранился.
  − Зачем я там? - недоумевал канцлер. - Сами прекрасно справитесь.
  − Мне б пригодился ваш совет, − нагло врал Колин. Старик старательно вранья не слышал.
  − Совет, пожалуйста, сколько угодно. И первый, возьми с собой только тех, кто потребен.
  Отдать должное, совет хорош, но поздновато дан.
  − А второй? Раз первым вы уже поделились.
  − Второй вовсе простой. Не уподобься дойной корове. Никакого состояния не хватит. Даже у тебя.
  Возможно, был еще и третий, но после второго унгриец расхотел спрашивать. Не пригодится в подготовленной им крысиной войне. Поучаствуют не все, но многие. Добровольно, подневольно и по природной склонности из таких войн не вылезать, не упустить ни в малом, ни в большом.
  Владеть тонкостями непростой ситуации, Колин значительно расширил круг знакомств. Совал слугам монеты, послушать секреты их хозяев. Десятками раздаривал ювелирные безделицы пошушукаться со служанками. Некоторых потискал, некоторых уговорил. Выкатил дворцовой охране бочку-гёнц* гарганеги и его перестали задерживать на этажных и входных постах. Не обидел гриффьеров, архивариусов, актуариусов, посыльных. Не забыл лекарей, шенков, гоффурьеров*. Не стеснялся прачек, угольщиков, банщиков, метельщиков, водоносов. Особо доверительно сошелся с поварами, кондитерами, зеленщикам, мясникам. Из подвозчиков продовольствия кого подмазал, с кем надо договорился и вот уже ручеек, и не один, серебра потянулся к Глинну, увеличивая процент унгрийца за посредничество. Результат щедрости не заставил себя ждать, в королевском жилище Колин чувствовал себя гораздо лучше пресловутой рыбы в воде.
  Самоуправство унгрийца не могло не вызвать праведного возмущения. Посыпались жалобы и не кому-нибудь, а королю. Никакой реакции сверху не последовало и, двор в растерянности отслеживал ловкие маневры и демарши юного маркграфа. Не пробиваемость выскочки вызывала оправданную обеспокоенность, кому-то придется потесниться, а то и вовсе подчиниться проныре. Не убыло недовольных им и при Серебряном, теперь уже Малом Дворе.
  − Саин, мне хотелось бы уяснить, почему мне отведены, с позволения сказать эти комнаты? - обратилась к унгрийцу Кэйталин. Эсм-рыцарь прибавила в весе, оплыла формами и подурнела лицом.
  Колин минуту назад изругавшийся с протектором Шексмором, все еще прибывал в озверение.
  − Согласна со мной спать?
  − Нет! - железно отказали унгрийцу. Дело принципа! Конечно, не существует таких моральных постулатов, которые нельзя пересмотреть, смягчить или внести исключения. Но только не в пользу бывшего новика. У самого Колина на возню с эсм-рыцарем просто не отведено времени. И отсутствует какая-либо мотивация этим заниматься именно сейчас.
  − Вот потому и поселил здесь.
  − Можно подумать другие уступили вам.
  − Эсм, говорим о вас, − и вопрошающий взгляд без всяких издевок. − ˮНе предумала?ˮ.
  ˮНет!ˮ − подтвердили непреклонность отказа.
  - Я не желаю жить в помещении, пропахших отхожим местом.
  − Гоняйте слуг. Уберут лучше.
  − Вы слышали! - не отступала Кэйталин. Она в своем праве требовать. Рыцарское звание позволяет. Но пояса, даже рыцарского, мало, склонить унгрийца к согласию.
  − Услышьте и меня. Ваше теперешнее нет, а так же частности наших предыдущих отношений не оставляют выбора. Поэтому можете выметаться. В Карлайре легко найдете поселиться подходящий вашим запросам шинок. Придется платить, но незапятнанная честь, выше всяких денег. Впрочем, могу одолжить. На первое время. Отдадите, когда передумаете.
  Эсм-рыцарь отступилась, проглотив обиду и возмущение. Выжидать, все, что ей остается. Собирать по крохам свою и чужую ненависть осадить зазнайку. Может у него и Гё мировая, но она никогда не согласится со сложившимся положением. Она себе этого просто напросто не простит.
  Получасом позже Колина выловила камер-медхин. Он принимал работу плотников и обойщиков.
  − Поллак, уделите мне минуту своего времени, − попросила сердитая на него, на кого же еще, Гё.
  Противостояние с унгрийцем заморожено ввиду отсутствия возможности убедительной победы. Сотрудничество исключалось из нежелания сторон сделать первый шаг к сближению. Напряженное равновесие зафиксировало распрю, но не отражало соотношения сил. Гё считала, она вполне способна заставить признать равенство, а то и её превосходство. Колин плевать хотел на то, что считала камер-медхин. У него и без того есть отчего плохо есть и не высыпаться.
  − У вас тоже не важный вид из окна? Или запах в гостиной. Или облупившийся потолок? - перебрал Колин возможные претензии со стороны Гё.
  − Меня все устраивает. Но расселением свиты эсм Сатеник, обычно совместно занимались её камер-эсм, − напомнили Колину, самоуправство взвалить на себя чужую ответственность.
  − Боюсь, совместно вы ничего не сделаете, − откланялся Колин, завершить разговор из нежелания пересматривать привилегии подданных гранды.
  − По вашей протекции на должность отстраненной Кирх, назначили эту девочку, − обвинили унгрийца причем сразу дважды. ,,Этуˮ - намек на неподготовленность. Провинциалка все-таки справиться с возложенными обязанностями. Девочку - подразумевало личную заинтересованность Колина продвинуть бывшую служанку на первые роли в свите Сатеник. Не удивит, чем она расплатится за высокое покровительство. Если уже не расплатилась.
  − От нее, по крайней мере, я не услышал ни звука.
  − С чего ей мычать? По-моему она согласна жить у вашего порога.
  − Найдется место и потеплей, − заткнул Колин камер-медхин, не лезть к нему с бабьими разборками.
  Они взаимно раскланялись. Как две кобры. Обозначили готовность броску и расползлись.
  На удивление самой покладистой оказалась гранда. Она лишь спросила.
  − К какому сроку?
  − Предварительно на Святого Уриила.
  − Наверное, следует устроить прием?
  − Оставим это право за королем.
  Разговаривая с унгрийцем, Сатеник красноречиво на него поглядывала - когда? Ей важен ориентир, предельная мера, сколько сдерживаться. Не позволить гневу высвободиться и все испортить. Ответ привнес сил дотерпеть. Уже скоро.
  Легко уладилось с фрей. Арлем всем довольна. Особенно маленькой светлой комнаткой, где расставила книги и склянки со снадобьями. Последнее время она находилась при Сатеник, успешно целительствуя её раны. Не обошлось без участия и совета унгрийца.
  − Знакомый цирюльник врачевал самого скупого пациента, обходясь без снимающих боль отваров. И лишь когда тот сообразил добавить к оплате, лечение пошло более щадящее, − говорил Колин и читал подписи на баночках и кубышках с порошками собранными фрей. − Подорожник и чистотел. Болеутоляющее и слабительное. Если вам насолили, не упустите возможность поквитаться. А кто узнает?
  Арлем давно не удивлялась познаниям и умениям унгрийца, принимая их должными. Но принятие никак не способствовало обнулению желания доискаться до их источника. Полистать страницы прошлой жизни Колина. Они обещали быть захватывающими. Потому догадки её не удовлетворяли. Поиск ответов превращался в навязчивую идею. Последняя попытка − обращение к новому вифферу. Колин отрекомендовал Сейо старым знакомцем, заслуживающим всяческого доверия. Кому, как не ему быть посвященным в секреты Поллака.
  − Он к вам сватается? - спросил виффер, внимательно выслушав фрей.
  − Нет, что вы.
  − Тогда лучше оставайтесь в неведенье.
  − Я уверена вы могли бы мне помочь.
  − Мог бы, но сомневаюсь, поможете ли вы мне, − не поддался уговорам Сейо. Он конечно нуждался в союзниках. Поллака с наскока и в одиночку не одолеть. Но слабый союзник вовсе не союзник. Отвлекает и сбивает питать излишние иллюзии. Имея дело с унгрийцем, следует полагаться на силу и ум. Но даже будь в его распоряжении того и другого в избытке, больше одного удара не нанести. Значит удар должен быть верным. Вернейшим. Расчетливым и своевременным. Ничего другого не остается. Иначе полное поражение. И выдернут не ребро. Сердце. И откромсают не палец. Голову.
  Фрей очень огорчилась непонятым ею отказом. Слова виффера заставили мучиться новыми догадками. Дошло до того, Поллак стал ей сниться. И сны эти были слишком горячи и откровенны, делиться ими с кем бы то ни было.
  Общение со Снейт у унгрийца происходило совсем в ином ключе.
  − Как тебе комнаты? - загнал Колин девушку в тесный угол и тискал за задницу.
  − Саин, это настоящие хоромы. Для чего мне столько одной?
  − А кто сказал, будешь в них одна? - дул он на выбившийся локон. Или специально не уложенный в прическу. Ох, хитрунья!
  − Саин я вас совсем не понимаю..., − наивность рдела и лепетала, но не отстранялась и не вырывалась.
  − С этим позже, − пообещал он своей протеже.
  С чем на новом месте полный порядок, с охраной. Скары непреодолимым заслонам стали в коридорах и по этажам Малого Двора. Тяжелая рука Сейо не давала спуску никому. Свои обязанности зелатор выполнял на отлично. Коли у людей нет ума служить за жалование, заставил служить за страх.
  Драконовские меры вызывали у служивых прилив недовольства и склонность к рассуждениям на темы рукоприкладства, от которого пострадали все без исключения и весьма не простых отношениях маршалка и виффера.
  − Как он к нему спиной не боится поворачиваться? - недоумевал Грегор без обычной веселости. Тяжко лыбиться разбитыми губами.
  −Маршалк-то?
  − А кто еще?
  − Может куцепалый и рад пакость какую устроить, да очень сомневается. С первого раза не получилось, а на второй кишки трясутся.
  − Думаешь, пробовал?
  − Думаю с того и увечным стал. Все лучше, нежели башку, как Исси снесут. Хоша опосля и обцелуют сердешно.
  При обустройстве двора, особое внимание унгриец уделил кухне, куда после скандала и часовых переговоров определил поваров и стряпух гранды. Конфликт разрешили деньги. Единственный случай, когда Колин сунул мзду камерарию двора.
  − Люди хотят есть и пить, а потом уж все остальное, − рассуждал Поллак. Его рассуждения нашли должное понимание у Харди. Он тоже хотел есть и пить. На том и поладили. На пятидесяти штиверах золотом. Протектору Шелсмору и проктору Лекборну ничего не перепало.
  На кухне Колин появлялся по нескольку раз на дню. Знакомая толстуха, всякий раз по его приходу сокрушенно покачала головой. Мэлль краснела и прятала счастливую улыбку в край платка.
  − Нужно чего, говорите, − настаивал Колин, обращаясь ко всем сразу. - Будут мешать или притеснять, не скрывайте, разберусь.
  − Шел бы ты уже, − жалела старая стряпуха молоденькую дурочку. Ведь разобьет ей сердце. Изломает жизнь, да бросит. Чего только про него не говорят. И хорошего-то ни словечка не сказано.
  Унгриец долго смотрел на доброхотку, смотрел и не видел. Кого видеть? Его прекрасно поняли. Девчонку жаль слов нет, а вот кто её пожалеет, когда со службы вышибут. Этот может. Власти набрал, никто и не пикнет против. Королевские чины и те с ним накоротке. В чем стряпуха, и не только она, имела возможность убедиться.
  − Саин Поллак, вас спрашивал саин Шамси, − обратился к Колину гриффьер с виньеткой канцелярии двора на воротнике.
  − Чего ради?
  − Сегодня назначен Королевский Совет. Вам надлежит обязательно присутствовать.
  − Обязательно? - колкий взгляд унгрийца буквально прошил толстуху. − Когда и где?
  − После обедни, в Охотничьем флигеле.
  − Передайте саину Шанси, как только освобожусь, непременно зайду к нему, − разговаривая Колин продолжал изводить стряпуху. И лишь когда разворачивался уйти, улыбнулся Мэлль.
  ˮВроде и на человека похож,ˮ − вздыхала толстая, наблюдая за унгрийцем и девушкой. − ˮОй, божечки мои, что будет, что будет?ˮ
  На лестнице, на полпути сойти или подняться, спорили Сейо и Дугг.
  − Я собственно не понимаю, почему здесь вся охрана? В Серебряном Дворце никого не оставлено. Проходной двор, а не дворец. Между прочим, гранда все еще в прежних покоях.
  − Там десяток Флёгге. Вам мало?
  − Десяток! И что мне с десятком делать?
  − Ничем не могу помочь. Прямой приказ маршалка, − отрезал Сейо. Свитского он едва переносил. Бывший зелатор вообще трудно сходился с людьми, но с бастардом особый случай. В грехе зачатый, в грехе рожденный. - Обращайтесь к нему.
  − Я обращаюсь к вам, виффер!
  − К маршалку, − не желает слушать Сейо незаслуженных претензий.
  − Обращайтесь, обращайтесь, − дозволил Колин, приостанавливаясь рассудить спор.
  − Серебряный Двор остался совершенно без охраны! - открыто обвинили унгрийца.
  ˮМолодец!ˮ - похвалил Колин неизвестного. На долю Дугга ничего не оставалось. Кто-то уже нашептывал новичку, чего хотеть и как добиться.
  Красавец-бастард довольно легко прижился во дворце. Его отец сказал бы поэтому поводу − там все такие. Такие его приняли. Не приняли все остальные и они в большинстве.
  − А вы на что? Играть с Лизасом в заговорщиков? Успеете еще, − отчитал Колин побагровевшего бастарда.
  Кассис не нашелся ответить.
  − Занимайтесь делом, − посоветовал унгриец. Даже расщедрился ухмыльнуться, поощрить бастарда к усердию. - Ошиваясь здесь ничего не укараулить, а вот прокараулить запросто.
  Связь унгрийца и гранды омрачала бестолковое существование Дугга и портила ему жизнь. А после того как внимание фрей полностью и окончательно обратилось на унгрийца, приятельство Поллака и Кассиса верно сползало от худшего к полному разрыву. Бастард рвался на первые роли и был готов достигнуть этого любым способом. Каким именно он еще не определился. Любой хорош, что приведет его к желаемому. Подогреваемые обидой и амбициями устремления бастарда целиком и полностью Колином поддерживались. Пока не гласно. Но не спроста же при дворе Сейо. Тертый зелатор мог бы многому научить и многое подсказать. Унгриец уверен вопрос времени и событий. Научит, подскажет и направит. Иначе как оставаться в тени? Зелатор это навсегда.
  С Лигой Лилий без изменений. Однозначно и плохо. Говорят неизменность, не худшее состояние. Спорное мнение. Стоячая вода быстро зацветает и тухнет, и становится малопригодной.
  − Переезжать не торопитесь? - поинтересовался Колин у Сеона, в последнюю встречу. Шторы на окнах плотней, тишина торжественней, свеч меньше.
  − Смотря куда, - все еще способен к иронии новик. Он наслышан об ужасах Малого Двора. − Могу и вовсе отказаться.
  − Можешь, − не собирается уговаривать Колин. - Золотых палат не обещаю, но будет сносно.
  − И почему?
  − Почему будет или почему сносно?
  − Оба случая.
  − Когда вы на глазах, от вас меньше вреда.
  − С какой стороны смотреть.
  − Смотрим с любой.
  Сеону исходящее от унгрийца обидная милостыня. Но еще обидней честность. Его и Лигу не воспринимали ни за врага, ни за соперника, ни за конкурента. Даже сказанное о вреде можно интерпретировать по-разному. За дураками присматривают. Сколько не терзайся ответить нечем. А перевернуть ситуацию? Зачем они на Золотом Подворье? Проще распустить Лигу за ненадобностью. Сеон уверен, унгриец с легкостью бы убедил гранду избавится от обузы и не великих, но расходов на содержание новиков. Однако не делает этого. Почему? И для чего хочет перетащить на Малый Двор? Опасны они или не опасны, большой роли не играет. Сеон долго размышлял, еще дольше с глазу на глаз беседовал с Людвикой Инез. Озарение не случилось. Но он выцедил, вымучил ответ из бессонницы. Не лежанием под теплым одеялом, а мотанием из угла в угол. Подстраивая шаги под стук сердца. Измотанному и уставшему, открылось то, чего он совсем не ожидал, и к чему не был готов абсолютно. К ответственности, взваленной ему на плечи. И кем? Унгрийцем!
  К назначенному времени, члены Совета и маркграф Рамерси и Флёрша, ожидали приглашения канцлера Шанси войти. С унгрийцем никто не заговорил, но поглядывать в его сторону поглядывали. В недоумении. Ты-то что тут забыл? Догадки с вопросами держали при себе. Не смущать и меньше привлекать внимания, Колин пристроился у окна, наблюдать обход стражи, работу метельщиков, выезд и въезд продуктовых фургонов, и суету кухонной прислуги. У созерцания одно неоспоримое достоинство, оно отменно ворует часы и минуты.
  − Саины, прошу, − распахнулись двери в зал собраний.
  Моффет уже за столом. Ковырялся в вазе с коричными орешками, выбирая крупней. Выглядел король не совсем здоровым, но достаточно бодрым, встречу провести.
  Подождав пока члены совета рассядутся, постучал жестким пальцем по столешнице.
  − Предвещая неумные вопросы. Маркграф Флерш, − Колин поднялся с неудобного стула. − Кто не знаком − знакомьтесь, но думаю, представлять излишне. Поскольку саин Липт не исполняет возложенных на него обязанностей по причине старческой немощи, вы..., − Шамси передал унгрийцу бумагу с грузилами государственных печатей, − назначаетесь канцлером Малого Двора. Мною назначаетесь, − уточнил присутствующим Моффет. - Отныне все дела моей дочери, её прямых подданных, а так же все споры между Подворьем и Лилиями решаете и улаживаете лично. Вам вменяется в обязанность присутствовать на собраниях Совета, ваше мнение будет учитываться. Возражения? Флерш?
  − Саин примите мою признательность и мои самые твердые заверения, отдать силы и умения, служению короне Эгля.
  − Саины? - обращение ко всему столу.
  − А не рано в его возрасте занимать столь ответственный пост? - недоволен Гелст. Недоволен не молодостью марка. Унгриец не их стороны. И не прикормить, не перетянуть никакой возможности. И перспектив никаких на такого молодца тоже не просматривается.
  − За неполную неделю на Флерша, − королю нравилось называть Поллака так. Рамерси слишком уж по-бабьи. Во втором имени было что-то от наждачного камня. Умеючи навостришь сталь, по криворукости испортишь. Умение обращаться определяет результат. Король относил себя к опытным точильщикам и мечникам, - ...поступило два десятка жалоб. Больше чем на всех присутствующих за месяц. Человек с таким откликом на деяния, просто обязан быть здесь, с нами.
  − Бейлиф о жалобах поставлен в известность? - мрачно пошутил Кинриг. Сегодня он выглядел исключительным франтом. Будто не на совете, а в гостях, от души попить винца, послушать забавные истории.
  − Акли есть чем заняться и помимо Флерша. Еще что? Вот и отлично. Саин Шамси, прошу, продолжайте.
  − Вопрос первый. Проведение обряда Препоясывания над эсм Сатеник. Необходимо определить дату, место проведения и участников высокого присутствия.
  − Вы не упомянули претендента на руку гранды. Без него обряд невозможен, − после слов Гелста все дружно покосились на унгрийца.
  − Вы правы, − согласился король, смакуя орех. Начинка сегодня удалась как никогда.
  ˮНадо выяснить имя стряпухиˮ − пожелал Моффет, наслаждаясь вкусным абрикосовым повидлом.
  − Или саин Поллак выступит в этой роли? - не удержал язык Ретов. Говорун он знатный, но всегда готов за слова ответить. Ни в том, ни в другом толку невелико.
  − Если никто не возражает, можно и его...., − ответил Моффет вертюру.
  ˮАй-яй-яй, зачем же так дразнить?ˮ - не одобрил унгриец выходки короля.
  − Саин! - дружны голоса возмущения, осуждения и надежды. Услышанное не более, чем шутка. Совет готов её принять удачной.
  Шамси, к чему прибегал крайне редко, стукнул деревянным молотком по подставке, призывая собрание к порядку и спокойствию.
  − Вы сами назвали его, − хрупал орешек за орешком Моффет с видом простака.
  − Всего лишь предположили, − оправдался Ретов. Не очень убедительно, но его поддержали шепотками.
  − А мне нравится ваше предположение. И устраивает. Что скажешь, марк? Ты не против? − и тут Моффет произнес такое, что вызвало у Колина восхищение, а у Совета тревожный вдох. - Прежде, чем предполагать, думайте о последствиях своих так называемых предположений, а то вдруг Флерш обидеться. Сами знаете, что бывает. Да и бабы бойких любят.
  ˮВот так впрягают в одни сани свинью, барана и волка. И ведь повезут! Еще как повезут!ˮ − впечатлен унгриец житейской мудростью Моффета.
  − Саин, − взял слово тощий (унгриец определил − плоский) Уццо. - Предлагаю сегодня обговорить дату и участников, а имя претендента внести на следующее заседание. Поспешность ни к чему. Срок более чем достаточен. Обряд через месяц.
  − Мнение эсм Сатеник участвует? - вставил Колин, глядя на Моффета. Тот лишь слабо усмехнулся, понимая на что намекает.
  ˮПрибавки захотел?ˮ - хрупнул король орешком. Второй приготовил, взяв из вазы. Выбрал поджаристый, длинноватенький. Такие особенно вкусны.
  − От части, − согласился венценосец на меленькую уступку.
  − День Великомученика Иишиа подойдет как нельзя лучше, − взял слово Леджес. − Подвижник попечительствует молодых воинов, а в древние время выступал покровителем Арбенов, рода вашей прапрабабки.
  − Возражения? - спросил Шамси собрание. Моффет и Совет не против. Редкое единодушие.
  − Место Богоявленский Собор? - опередил Гуно канцлера, заслужив возмущенное шиканье за столом.
  − Может в храме Святого Павла? - предложил Уццо, поглядывая влево-вправо за поддержкой. − Там усыпальница королевской фамилии. И место больше.
  − В Богоявленском последний раз и проводили обряд Препоясывания, − подал голос Тердис. Помнили и без него.
  − Саин, − опять влез Кинриг. - Я бы отклонил Богоявленский. Вспомните, на прилегающей площади недели две назад пришлось счищать снег, пропитанный непонятно откуда взявшейся кровью. Не так давно в соборной чаше с освещенной водой завелись черви. И объяснение этому нет даже у попов. Вокруг и в самом соборе полно черни. Помешать не помешают, но их присутствие мерзко. Такое событие и они.
  − А что бейлиф? - вытянул шею Гуно, услышать ответ хоть от кого-нибудь.
  − Как всегда, обещает разобраться, − потешно Ретову и не только ему.
  − Он слишком много обещает и мало с чем справляется, − донес Гелст окружающим свое неудовольствие Акли. Разговоры о смене бейлифа то возникали, то стихали, служа камнем преткновения между королем и Советом. Торг шел нешуточный, но пока безуспешный. Король боялся продешевить, Совет жался дать лишка.
  − Я подумаю, − бросил Моффет подачку собранию. Акли его сторонник. Сместить не проблема, кем заменить? У Совета найдется дюжина на любой вкус и цвет, но из своих.
  − Богоявленскому и без того дурной молвы предостаточно, − напомнили королю неприятные события.
  Упомянутое на прямую касалось уже самого Моффета. Он отправился зажечь поминальные свечи, завершить прощание с покойным сыном. Стоило ударить колоколу, возвестить о его прибытии, с соборной крыши поднялось на крыло воронье, зачернив небо. Не сделав круга обожравшиеся травленой тухлятиной, птицы падали оземь, разбрасывая по снегу черные перья и разбрызгивая багряную кровь. Изувеченные тушки трепыхались, пытаясь взлететь, но становились желанной добычей котов, псов и голодных людей. Те, кто похватали теплой мертвечины, рыгали кровью и если не успевали уползти прочь, дохли рядом с местом последнего пира. Скандальное происшествие связали с королевским семейством. Не последний покойник в короне.
  Гибель птиц спровоцировала новый виток напряженности в Карлайре, особенно среди бедноты. Попы рьяно служили молебны во спасение, собирая небывалые по щедрости пожертвования. Всяк делился большой, малой, а кто и последней денежкой. Отдавали имущество, лезли в кабалу уехать, спрятаться в монастыри. Жить хотелось всем. В столице тысячи церквей вдруг проклюнулись ростки давно изжитого язычества. Смерть откуп требует. Не простой - коронный. Должен кто-то благородной крови собой выкупить жизни подданных. Высшая Мена, так шептались по углам. Сперва едва неслышно, потом громче и настойчивей, предвещая скорую смуту.
  − Соглашусь, молва нехорошая, − скорбел Юдо, заглядывая королю в лицо. Ведь он прав? Прав ведь?
  − Пустите хорошую. Придумайте, − сердился Моффет. Он сам птичий мор принял не однозначно. С одной сторону глупейшие суеверие. С другой, почему в момент его появления у собора? - Выкатите вина, пожарьте мяса, заткните недовольные глотки жратвой. Не замолкнут, смените ,,серьгиˮ на Висельной. А то воронью уже нечего клевать. Дохнет с голодухи.
  Моффета не гласно поддержали. Бунта черни никто не хотел.
  Затишье за столом использовал Шамси, объявив.
  − Мы не можем изменить сложившейся традиции. Это лишь вызовет ненужные кривотолки и породит новые нелепые слухи, подхлестнет недовольство горожан. И не только черни. Сейчас не самое удачное время выяснять отношения с подданными. Но и ничего не предпринимать, надеясь, само образуется, не дело. Акли не справится, не в силу своего нерадения, а недостаточности в людях. Давайте подключим Гэллопа. Мечей у него хватает. - В Совете кто одобрительно, кто в негодовании загудел. − Не упоминаю Анхальт. Малейший бардак и пфальц метнется в объятья Длинноухого. Вместо кампании против тоджей, придется замирять собственных подданных. На это нет денег. Либо одно, либо другое.
  Решение приняли относительно мирно. Не по причине правильности сказанного канцлером и полным с ним согласием. Уступка за уступку. Дата, место, участники - все мелочи, предстояло выбрать blans-а. Не жениха, не суженного, не мужа, не регента, не консорта. Пригретого − если дословно, по смыслу − постельщика. И со всем по-простецки − осемянителя.
  − Вот и добрались до главного, − объявил Моффет Совету. − Собранные налоги, фактически без остатка истрачены. А впереди шесть месяцев, прежде чем затраты отобьются. Мне хотелось бы услышать от вас, насколько мы готовы выступить и что должно предпринять за оставшееся время быть полностью готовыми, − король хлопнул ладонью. - Слушаю вас, саины! Внимательно слушаю.
  Первым заговорил Кинриг. Без вызова. Отсидется не получится. Да и нет необходимости прятаться.
  − Договор с наемниками Сарво заключен. К середине апреля они выдвинутся на соединение с нами. Остается оговорить место, куда им прибыть, встать под вашу руку. Пятнадцать тысяч клинков со своим обозом.
  Король кивнул солеру продолжать. Вести хорошие, слушать дальше.
  − Они потребовали прибавки саин. Не значительной, но все-таки.
  − Договаривайтесь, Кинриг. Договаривайтесь, как хотите. Обещайте все что сочтете возможным. Дурите как сумеете. В казне ветер, − пресек Моффет жалобы солера и назвал следующего. − Гелст! Вы чем порадуете?
  − Пять тысяч из Ражкова, будут в Карлайре к концу марта.
  − Вы с ума сошли! - ужалила новость Тердиса. − Где мы разместим столько дикарей, понятия не имеющих о законности и порядке. Не говоря уже об уважении к чужой жизни и собственности.
  − Но воевать хороши! - довольный Ретов энергично потер руки. В драках он дока из док. И сам забияка путный.
  − Вояки не из последних, − поддакнул Гуно вертюру и что добавить нашелся. - Лихо они Миттик раздели.
  − Вы себя слышите? Запустить орду в город?! - не владел собой Тердис. - Не чернь, так они погромы устроят.
  − У них не самая лучшая репутация, − в беспокойстве высказался Уццо, поддержать вертюра. − Могут прибавить проблем. За наши деньги.
  − Гелст, если что натворят, оплатишь из своего кармана! - пригрозил Моффет. Скорее для порядку. Такие мелочи как бесчинства, поджоги и задранные юбки, короля не слишком расстраивали. Свирепые воины важней смирных подданных. Потерпят. Об их же благе пекутся.
  − Давайте отправим их в Соммерсбад. Если и спалят ничего страшного, − предложил Гуно, как бы рассуждая, взвешивая пользу и вред от присутствия наемников. - А то вольности им подавай.
  − Там торговля! - визгнул Тердис.
  − И не только у вас уважаемый.
  − Поселите их лучше в Предмостье, может порядка прибавится, − сообразил Ретов. Совсем недавно босяки разграбили обоз с податями из деревни. Ущерб пустяшный, но урон чести какой! Поротые задницы собственных холопов вертюра не удовлетворили. Кровью хотел взыскать.
  − По продовольствию что? - пытал Моффет Гелста. Ему поручали, с него и спрос.
  − Закуплена треть от потребностей.
  − А остальное?
  − С февраля доберем.
  − Денег нет, − напомнил Моффет. - Сейчас зерно недешево, а к весне и вовсе золотым выйдет.
  − Договора заключены. Все будет.
  − Ладно бы коли так, − согласился король с предусмотрительностью солера.
  − Саин, уменьшить риски нежелательными эксцессами и связанными с ними расходами, я бы рассмотрел возможность о переносе начала кампании, − поднялся Леджес. К стоящему больше внимания. И листок перед ним. И накарябано чего? И ведь верно, накарябано!
  − В смысле? - не понял его король и многие из Совета.
  ˮГелст и Ретов понялиˮ, − отметил Колин повышенную активность этих двоих. − ˮВ доле или припрягли?ˮ Пииса унгриец оставил вне подозрений. Тот за чужих не расстарается. Только за себя.
  − Тоджи отменные наездники и лучники, − вольно пересказывал Леджес. − Логичным в степь идти не в середине весны, а раньше. Их лошади ослабнут от бескормицы, часть скота падет, и они будут голодать. Кланы и рода перегрызутся из-за немногих пастбищ и не выступят вкупе против нас. Начнем обычным порядком, дай бог, к маю окажемся на Всполье. К тому сроку кони тоджей окрепнут на выпасах, сами степняки замирятся. Будет трудней с ними совладать и привести к покорности.
  Все смотрели на говорившего. Кто-то кивал, соглашаясь. Кто-то осмысливал услышанное. Неплохая возможность сэкономить, начать кампанию раньше намеченного. Но все замыкалось на короле. Он движущая сила. Согласится ли с доводами? Хоть с чем-нибудь согласится?
  Замечание королю не понравилось, но повел он себя не вполне ожидаемо. Прошелся взглядом по составу Совета, отмечая каждого. Посверлил Шамси. Канцлер усиленно изучал бумаги. У него их хватало.
  − Флерш! Что скажешь? А то молчишь и молчишь.
  Очевидный щелчок Совету. Спрашивать мнение юнца поперед остальных, по меньшей мере бестактно. Но король себе бестактность позволил, а юность не стушевалась ответить.
  − Саин, степь не место где можно разгуливать ранней весной. Полно ручьев, кое-где снег. Часты бураны. Мы не прокормим своих собственных лошадей. Или придется собирать такой обоз, не доползем до тоджей и к осени. Если доползем вообще. Я бы начал в середине мая, начало июня, когда степь отцветет. Мы не потратимся на фураж. Степняки гоняют по степи с собой стада. Почему нам не перенять их опыт, кормить собственных воинов. Не понадобится тащить версту провианта и теплого барахла. Но не зависимо от сроков, ни в коем случае не лезть к двуречью, а выдвигаться к Хургузу.
  − Почему туда? - готов слушать пояснения Моффета. Не обязательно он согласится, но выслушать выслушает.
  − Там у тоджей святилище. Может они и настроены, как и в прошлый раз крутиться водоворотом, но на поругание погосты пращуров не отдадут.
  − Хургуз это довольно далеко.
  − Не дальше, если гоняться и метаться за степняками от порогов Кхаи до отрогов Катурея. Но понадобятся дополнительно лошади. Пешие наемники не много против тоджей стоят. Вне зависимости насколько они хороши.
  − И где лошадок прикажешь взять на всю ораву? - отложил лакомство Моффет, дослушать юного маркграфа.
  − В Унгрии. Пообещайте Оттону вернуть большую печать, и он даст с запасом.
  − А потом что? - с ехидцей спросил Гуно. Знаю, дескать, чьи интересы блюдешь!
  − Развязаться со степью. А за Унгрию можно не беспокоиться. Лошадей-то у них не будет. А крепости они обороняют дерьмово.
  − С чего выдумал?
  − До этого не умели, раз легко сдали Эглю. Научиться вряд ли сподобились. Да и у кого?
  Моффет захохотал, глядя на Высокий Совет ошарашенный речью молодого поколения. Поллака и призирали, и недоумевали его двурушничеству, и просто ненавидели чистой незамутненной ненавистью.
  − Вот оно молодость! - только и выдал Гелст. - Ничего святого!
  − У меня спросили, я ответил. Не получиться с Унгрией, подвяжем Анхальт, − не признает за собой крамолы Колин.
  Король отметил его слова. Унгриец не отделял себя от Эгля, не болел что он унгриец. Исключительно и только.
  − Тоже лошадей изъять? - интересно Моффету спрашивать. В марке он не ошибся.
  − И лошадей и всадников. В обмен на послабления, возвращение королевских регалий, древних привилегий. Да чего угодно. Помощь сейчас, а послабления потом.
  − Тем, кто выживет?
  − Гораздо позже. Раз некому будет стребовать, незачем и спешить выполнять обещания.
  − Я вам, когда предлагал Флерша в Совет ввести! − Моффет, довольно улыбаясь, погрозил собранию. − А вы, молод-молод!
  − Может он знает, где деньги взять? - поразмыслив, отверз уста долго молчавший Кинриг.
  − А сколько надо? - серьезно спросил Колин, повеселив короля до колик в груди.
  Даже Шамси, не эмоциональный человек, и тот ухмыльнулся. Для молодости нет преград ни в чем. Что гору перепрыгнуть, что океан переплыть.
  − Сто тысяч нас бы очень выручило, − назвал Кинриг сумму. Как ни странно ему самому сделалось любопытно, что же Поллак ответит.
  − Деньгами или можно службой? - уточнил унгриец.
  − Чем хочешь, − оставили выбор за Колином. Деньгами слишком просто. Служба? Кто бесплатно в ярмо впрягется?
  − Привлекаем к кампании ордена. Земля в обмен на серебро и не слишком выглядеть меркантильными, стребовать помощь живой силой. Мерседарии, варнавиты, клариссы. Кто угодно. Из желания не уступать другим, согласятся. Можно и к снабжению подвязать, но тут уж много не обещать.
  − Это почему?
  − Обид меньше будет, − признался унгриец в надувательстве, вызвав у Моффета новый приступ смеха. Унгриец тактично переждал и продолжил говорить. − Ввести новый титул как бы соответствующий дворянству. Как бы, − подчеркнул Колин. − И продавать достойным купцам и торговцам. Тем, у кого найдутся деньги купить. Или обязать поставками. К титулу льготы. Не здесь, − обвел руками собрание. - В городе, в гильдиях. Два голоса вместо одного. Ношение короткого парадного оружия. Простенькая корона в цеховой знак. Первенство в поставках товаров двору. Возможность присутствовать на Совете. Право выступить тоже можно монетизировать, но голоса не давать. Браки разрешить. Между сословиями. Одних заставить платить, других отслужить.
  − Замолчи! Сейчас же! - сорвался разозленный Гелст. - Саин. Я требую немедленно! немедленно лишить молодого человека возможности выступать на собрании! То, что предлагает.... Возмутительно! Шпоры и герб заслуживают в бою, а не распродают на ярмарках и лавках как залежалое барахло!
  − За то дельно, раз вы не в состоянии наскрести вашему королю необходимое количество денег. Вот и остается разыскивать их в других местах и у других людей, − заступился за унгрийца Моффет и похвалил. - Довольно толково Флёрш. Не все, но пораскинуть мозгами есть над чем.
  − Саин! Ретовы будут против! - кипел и шипел вертюр, гневно сверкая глазами. − Все кто заслужил уважение мечом, меня поддержат. Это немыслимо! Это... Это...
  Совет притих. С несдержанного языка Ретова вот-вот сорвется оскорбление. Но не сорвалось. В коем веке нашел силы сдержаться.
  ˮЖиво приучили вас к порядку!ˮ - доволен Моффет. - ˮЭто вам не Шамси, молоточком постукивать!ˮ
  − Саины! - гаркнул канцлер и долбанул по подложке. - Тишина!
  Вовремя. За то Шамси и ценили. Он все сделал вовремя и Ретову опамятовать, и королю не помешать.
   Дальнейшие прения здорово увязли в мелочах. В результате четырехчасовых споров, с грехом пополам, договорились (по мнению Колина сторговались) ввести налог, выплаты которого пойдут в зачет следующего года. Причем в полуторном размере. Слегка погрызлись, но согласились привлечь к весенней кампании монахов, не особо рассчитывая получить от тех многого, но мало предпочтительней, чем совсем ничего. О продаже титула никто не заикнулся. Его ввод в реестр замолчали. Срок начала похода не изменили, а вот предложение идти к Хургузу обязались обдумать. Обговорили и состав следующего Совета, решив пригласить коннетабля, протектора и камерария двора.
   Когда стали расходиться, Колина задержали. Шамси попробовал остаться, но король его выпроводил.
  − Не желаешь? В женишки? - без всякой веселости спросил Моффет унгрийца.
  − Нет, саин, − не раздумывал с отказом Колин.
  − Конечно, зачем тебе. Девку попортил, в спальню вхож. Живи и пользуй.
  − Я помню свое место саин, − смирен унгриец справедливому упреку.
  Повидавший жизнь и подобных хитрецов, Моффет на показное смирение не повелся. Ишь, ты умник! Но внутри досадовал. Зря отказался. Зря. С постели, имея голову, можно и повыше подняться. Или мечтает через других на Сати влиять? Чтобы не удумал, все едино надо молодца на притужальнике крепко держать. Меньше фортелей выкинет.
  − Вот и помни, − король выбрал из вазы мелкий орех и раздавил. Хрупнула коричная скарлупа, начинка вылезла наружу. Лакомство не съел, хрустя и чавкая. Брезгливо отер пальцы о край стола. Все-таки в чем-то Моффет Завоеватель был великим монархом.
  − Теперь ступай. И не забывай, тебе еще Кирх отслужить потребуется, − король взял из вазы следующий орех. Еще мельче предыдущего. - Или думаешь, я памятью окоротал?
  Вернувшись в Хирлоф, Колин заперся в кабинете и налил большую порцию вина. Посидел, дуя на собственное отражение.
  − Проклятый старик, − похвалил он короля и кружку отодвинул.
  Только теперь Колин углядел свиточек, перевязанный обыкновенной бечевкой с узелком-метелкой. Белоснежная бумага пахла новомодной апельсиновой эссенцией без примеси корицы или ладана. Странный запах. Перед глазами проплыли образы Жежи Туск, Ласси Ифан и веснушчатой худышки-ромашки. Правда оказалась прозаичней. На послезавтра его приглашал приор ордена Святого Милосердия.
  Время для унгрийца не бежало − летело.
  
  
  
  5. День Святого Уриила (13 ноября)
  
  ,,...Не говори о врагах плохо, не умоляй своей победы.ˮ
  
  На Макухе, в центре неспокойного людского омута, грязный флагеллат-расстрига, в порванной рясе на запаршивленное голое тело. Приковав себя за руку к позорному столбу, свободной размахивал и хлестался плетью, надсадно и яростно, сбивчиво и путано кричал волнующемуся сборищу.
  − Конец временам человеческим! Всему конец! Грехи наши вопиют к искуплению, да искупятся ли? Чем? Делами какими? И не поздно ли? Доподлинно иссякло терпение Создателя! Суду его быть и спросу грозному, отделить праведных от лживых! Малых от многих. Верующих от нечестивых, − флагеллат заговорил громче, почти завизжал. − Карам нашим смертным знамения ниспосланы! Зрите только! Глаза распахнет! Очи от долу оторвите! Чудища над градом вились. О ста языках, о ста клыках, пастями огнь изрыгающие! Пожрать! Поглотить! Не с того ли хлебная корка тяжелей жизни человеческой, а жизнь человеческая пушина травяная! Несет её ветрами окаянным в полымя огненное. Дома наши не жгли ли в угли, кровью ли не кропили? Не было такого? Не было? Не обманывайтесь! Птицы-чернецы звоны тревожили! Храм Заступницы Агафии благостного гласа лишился. Мученика Алтуса рогами зверюжными умертвили!
  Многие соглашаясь с флагеллатом истово кивали. Испугано озирались, ища поддержки. Троеперстия клали, поклоны били на церковные маковицы, на благовест колокольный. Рьяные и отчаявшиеся, бухались на колени, молитву шептать. Порыв нестройно подхватывали и вот уже не молитва - пение, плач скорбный над площадью вознесся.
   - Спасемся ли в грехе оглохшие? В вере изъязвленные? - вопрошал расстрига вынести неутешительный приговор. − Не спасемся! Мор нам ниспослан, плотью страдать, но через страх духом очиститься! Не роптать, но принять! - дергая цепь, кликуша рубил себя плетью. Сквозь расползшееся грязное рядно проступали бордовые кляксы. Алые капли пятнали утоптанный снег. Кровь провидца сковыривали, подбирали. Утирали тряпками, слизывали с грязных ступней, лезли целовать - хоть как-то облегчить нелегкую греховную участь. - Зрите ли сие? Деток наших мертвых! Жен-мужей своих бездыханных? Родителей до срока сгинувших? Или скажите лжа это? Не божий промысел - людской?
  − Зрим! Зрим! - заводилась толпа.
  − Над нами ОН и око его всевидяще. Не ульстить льстивым, не обмануть хитрым, не объять умудренным! - флагеллат воздел руку, шалея страхами, своим и толпы. − Зверь невиданный выл в ночи, скликал беды. Святая вода очервивела! Горька чаша будет и для тех, кто в тряпье и для тех, кто в короне! Воронье от звонов святых оземь пало так и корона падет. Писано о том! А мы же не разумеем ни себя, ни пути своего!
  − Наставь, отче! Направь нас грешных! - стенали и выли люди, доведенные до истерии.
  − Не поздно ли просите? Не поздно ли слушать будете? До селе не слушали, а теперь чего ж? − флагеллат заговорил тише, доверительней, отчего слова его проникновенней и ужасней. - Крови пролиться. Большой крови! Мертвым в скудельницах тесно станет. Не погребенные без покаяния и причастия останутся. Сгниют без успения должного. Зверь в каждом из нас логово нашел и облик человеческий перенял. В храмы идите! В храмы! Последнее, отдайте Создателю! Откупите грехи молитвой и покаянием! Ибо нет на земле власти выше! Нет и заступника надежней!
  На крик и ор сквозь толпу лезли драбы, нещадно орудуя древками пик, расчистить пройти. Двинули мужику, лицо окровянили, зубы под ноги сплюнул. Мало? Рукосуем нос своротили. Бабу толкнули, криком зашлась, запричитала. По плечам, спине прошлись щедро - смолкни, сучья порода! За волосья к землице пригнули - заткнись сказано! Старика опрокинули в снег, кому поперек, колода замшелая? Подняться хотел, притоптали - никшни, козел старый! Дите зашибли до ору. Цыц курвин сын и пинком прочь с дороги.
  На обидчика вскинулся родитель заступиться. И тому по мордам и не единожды.
  − Застудишь пацана, олух! На печку гони его, на морозе держишь! - в сердцах рыкнул драб, отгоняя нападавшего. Не отпрянь, брюхо бы вспорол-вывернул.
  − Топить нету! В избе холоднее, чем на улице! - огрызнулась, должно быть, мать, скулящего в подол от боли и испуга чумазого чада.
  ˮПо трудам твоим и всходы...,ˮ − наблюдал унгриец людское смущение, проезжая дальним краем небольшой площади. Раньше базарчики стояли. Снедью торговали, макухой - жмыхом подсолнечника и конопли. Сейчас нет. Ничего. Даже жмыха.
  − Не троньте человека, − предупредили драбов слушатели, распаленные горячими словами флагеллата. - Правду говорит. Нешто за правду бьют?
  − Пусть свою правду бейлифу поведает.
  − Под пыткой? В подвале?
  − А из подвала слышней. Из-под железа правдивей. Все без утайки.
  Толпа заволновалось, раздались ругательства, угрозы.
  − Воздастся нам! - выкрикнул страже флагеллат.
  − Это точно! - согласился драб, отгоняя народишко, не мешаться.
  Расстригу сбили с ног, заставить замолчать. Били в ребра, в живот, в голову. Тот с земли продолжал надсадно орать.
  − И живые... кха! кха! уподобятся мертвым, очервивев... кха! кха!.. плотью.... Свет тьмою обернется, а тьма кровью! Быть тому! Быть!
  Из толпы швырнули камень, угодили опциону драбов в лицо. Тот дернулся, схватился за рассеченную переносицу.
  − Забирайте, − поторопил раненый, предвидя схватку с распаленной толпой.
  − Не дадим! - заверещала баба, кидаясь с кулаками на охрану. Получив жесткую оплеуху, обмякла в ногах.
  − Оставьте человека, окаянные! - не просили, предупредили драбов. Но тем отступить, только хуже сделать.
  Двое схватили флагеллата и потащили. Цепь натянулась, звыкнув ржавыми звеньями. Взбешенный опцион рубанул наотмашь, отсекая по локоть прикованную руку. Расстрига взвыл, жутко и высоко, размахивая обрубком. Кровь к крови возвала. Малая к большой. Толпа кинулась под мечи охраны. В людском бурлении замелькала скорая сталь. Вой и плач тревожили и сзывали птиц, псов, оберушек, что мертвяков раздевают и живут с того.
  Расправы Колин не видел. Свернул на спуск и проехав пару кварталов грязной пустынной улочкой, остановился у невзрачных кованных ворот. Чуть дальше, в окошко сторожки, монахи раздавали жидкую похлебку с мякинным хлебом. Счастливчики, отойдя в сторонку, без ложек, через край, помогая пальцами, жадно поглощали еду. Матери торопливо кормили ребятишек. Беспокойными квочками вертелись углядеть опасность. Старики шамкали беззубыми ртами твердые корки, цедили юшку.
  Очередь за раздачей не кончалась, но звякнул металл и окошко закрылось.
  − Милостивцы три дня не ел! - постучался обделенный хромоножка. Не молод, не стар, грязен, увечен и истощен.
  − Прочь ступай. Свои покормят. Или завтра приходи.
  − Смилуйтесь, родимцы! Хлебца бросьте, − человек упал на колени, заплакал, ударился головой в землю, рассек лоб. - Всех схоронил! Один мыкаюсь! Не откажите, пропаду!
  − Три дня не ел, еще день потерпишь...
  Несчастный в полном отчаянии огляделся. Матери закрывая детей, подались назад. Старикам нечем делиться. Мала краюха.
  Окошко клацнуло приоткрыться. Бросили хлебный объедок в растоптанную грязь. Человек опережая других, кинулся поднять. Загреб в жмени и ел с землей и черным снегом. Не было ему вкусней и слаще куска слезами и голодом сдобренного.
  Унгриец несколько раз стукнул медным кольцом.
  − Колин аф Поллак, − назвался он привратнику.
  Унгрийца пристально оглядели и пропустили во двор, но не раньше, чем спешился.
  Плиты дорожек метены. По обочь снежный вал в пояс высоты. Мимо пропыхтел юный послушник, нагруженный ровными, одно к одному, березовыми колотыми поленьями. В приоткрытое окно поварни вкусно тянуло печеным пшеничным хлебом и жареной с луком рыбой. Не самый острый нос запросто учует в приправах дорогой элатский перец. И розмарин!
  Колин чертыхнулся, вызвав неудовольствие у богобоязненного монаха.
  − Грех сие! - наложил троеперстие мерседарий. Осмурнел. Гость примеру не последовал Греха не испугался, принял.
  Лошадь у Поллака забрали. Его проводили не к красному входу, а к невзрачной дверце со смотровой щелью. В щель глянули острым глазом, дверцу отворили, пропуская в отдающий на каждый шаг многоголосым эхом темный коридор.
  − До конца и по лестнице на третий этаж, − отправили Колина без сопровождения.
  Серый мрамор полов, серое старое дерево перекрытий и балок, серая лепнина. Скромно, но ухожено и досмотрено. Ни грязи, ни тлена, ни рушения. И спокойно. Ни суеты, ни толчеи, ни беготни. Другой мир.
  ˮИ законы другие,ˮ − предугадывал Колин непростой разговор в сонном царстве праведности и смирения.
  Унгриец пытался почувствовать место, понять его, заглянуть за изнанку. В самой чистой воде найдется соринка. На белоснежной ткани обнаружится пятно. Надо уметь увидеть, уметь отыскать. Скоро, срочно, до того как предстанет перед человеком властью наделенным. И не малой властью. О приоре Ордена Святого Милосердия Колин знал удручающе неполно. Но не то беда. Беда не ко времени встреча. Не готов он к ней, как должно к ней быть готовому, не впустую свидеться.
  На этаже унгрийца перехватил благообразный юноша. Бледный, будто неживой.
  − Проходите, саин Поллак − пригласил новиций следовать дальше. - Вас ожидают.
  Двери перед ним не открыли. Пришлось самому.
  ˮСо всеми так или мне особая честь?ˮ − отметил Колин способ напомнить входящему, кто он есть на самом деле. Жалкий проситель. Что обронят в протянутую руку? Божье благословение? Или и его много таким как он?
   Приор Кювье аф Лёшанн относительно молод. Полста не прожил. Сухощав. Руки совсем не монашеские. Холеные. Белые. Ноготки аккуратненькие. Колец не носит. Зачем? Такие руки сами по себе украшение. Одежда из дорогой ткани. Башмаки из недешевого элатского тисненого сафьяна. Шейная цепь, пожалуй, велика для орденского символа. На символе, камешек к камешку, рубины с аквамаринами и чистоты первейшей.
  ˮНеплохо в приорах. Лучше даже, чем в баронах,ˮ − не лишено смысла наблюдение унгрийца, которое некому оценить.
  Комната невелика и светла. На всю стену окно с широким подоконником ступенькой. Стол простой. На нем чернильница из цельного нефрита. Перья гусиные. В отложенное вставлен золотой наконечник, писать ровно и не цепляя. Редкие песочные часы, неведомой оказией доставленные с далекого юга и оказавшиеся на столе приора одного из беднейших Орденов Эгля. Шкаф с книгами. Дорогими. Такие не читают, коллекционируют. Том к тому. Отличный фон. Дорогое (о приоре) на дорогом (о книгах). Кресло мягкое. Слишком удобно работать, но хорошо принимать посетителей и дремать над чистой бумагой. Листы на столе без единой чернильной строчки. Папочки уложены ровнехонько, но пусты. Посетителю расположиться негде. Ни лавки, ни стула, ни табурета. Вроде всего по мелочи, но человек состоит из мелочей. Малых малостей безобидных и не очень. Едва приметные предатели расскажут не все, но многое. Тому, кто сумеет их разговорить.
  - Выражу надежду, время, потраченное на беседу, не окажется бесполезно потраченным, − произнес Лёшанн едва Колин осмотрелся.
  − Зависит от готовности выслушать и отнестись к сказанному серьезно.
  − Тогда не откладывайте, − приор перевернул часы и золотой песок, побежал струйкой, поднять горку драгоценных минут. - Допускаю, из ваших уст, объяснения, зачем вам аббатство, прозвучат более убедительней, чем из сторонних. Признаться, вовсе не представляю, каким образом вы хотите его с меня получить или вытребовать.
  ˮС меня?ˮ - повторил Колин, за приором. Определенно у слова нужный привкус. Вообще-то недвижимой собственностью ордена распоряжался капитул, но никак ни приор.
  − Я бы сказал сторговать. Все что можно купить за деньги, продается. Аббатство тот же самый товар не хуже и не лучше других. Дороже да. Значительно дороже. Тут нечего возразить.
  − Готов поспорить, выглянув во двор или спустившись по проулку до базара или забредя в магистрат, не найдете никого, кто бы подобный товар предлагал. Сомнительно, продадут ли вам его в этих стенах.
  − Об этом и поговорим.
  − Что же, разговор не уговор, − развел руками Лёшанн.
  − Об аббатстве несколько позже, − предупредил унгриец. − Известно ли вам, король ввел меня в Совете? Посчитал необходимым. Наверное, чтобы мне с вами было легче говорить и договориться. На последнем собрании, всерьез обсуждался вопрос о приглашении к весенней кампании отрядов из орденов. Варнавитов, мерсседариев, любых кто в состоянии их выставить. В обмен на земли. Те, кто будут участвовать в войне, их получат. Предложение привлекательное и по другой причине. Рядом долины хассов и ущелья амбронов. Они не столь воинственны и многочисленны по сравнению с тоджами и я бы отметил, более цивилизованы. Установить с ними взаимовыгодные связи. Открыть у них миссионерские школы и лечебни. Отстроить новые приходы, посадить на землю крестьян. Степь место пахотное. Пшеница всегда приносит стабильный и неплохой доход.
  − Намекаете на Глинна? Стяжательств и служение Всевышнему? Дурно пахнет, знаете ли. Весьма дурно.
  − Глинн торгаш. Он ничего не выращивает. Скупает загодя и перепродает. Монастырям посредники не понадобятся. Окажись то пшеница, шерсть или мясо. Себе бесплатно, а пастве.... Нет худых стад, есть нерадивые пастыри. Но напомню, сие счастье только тем, кого допустят участвовать в кампании. И в обозе отсидеться не получится.
  − По уложению, ордена могут рассчитывать лишь на земельные дарения, приобретения исключены. У нас в уставе строго прописано. Не копи благ земных, ибо истинные блага в ином.
  − Значит, вам их подарят. Совет не будет упираться. Дело взаимовыгодное. У казны нет денег на содержание лишней баталии, у ордена они наличествуют, но лежат без движения в кубышках. Как вы заметили стяжательство и служение не совместимы. Отряд совсем другое дело. Подвиг по славу Веры.
  − Вы так видите этот аспект наемничества?
  − Нанимаете же вы строителей, возводить храмы. Оплачиваете серебром доставку по каналу необходимого. Рыбаки, цирюльники, лекари... Много с кем расчет монетой производите. Чем хуже держатели клинков? Святой Есистий служил Всевышнему отнюдь не ложкой. Не хлебами праведный Кассий привел дикарей в лоно матери церкви. Огнем и мечом. Подобных им и потребуется набрать отряд. До того как решение Совета озвучат и цены на снаряжение и мечников немыслимо скакнут вверх, они у вас уже будет.
  Лёшанн поморщился. Он не в восторге от услуг мирянина.
  − Чего ради предпринимать такие усилия вам лично? Возглавить мерседариев в походе, за неимением возможности набрать свой собственный отряд? Или подмазаться к королю? Марк с доброй сотней за плечами, выглядит солидней, нежели без грозной свиты.
  − Исключительно добиться вашей расположенности ко мне. Помимо Тоджского Всполья, отряд вам пригодится в столице. Чернь на грани бунта и скорого.
  − Тут вы правы. Голод, мор и непонятные знамения дадут ужасающие всходы и обойдутся всем нам дорого, − пожаловался унгрийцу приор.
  ˮДороже, чем мне,ˮ − забавно Колину. На черви в чаше истратил в пятьдесят штиверов. Кто бы знал, самое простое чудо оказалось самым дорогостоящим.
  − Предначертанного не избежать. Книга Откровений Иоанна Богослова, − назвал он источник своего суждения. − Глава шестая. Немного напутано с цветами, но в целом весьма доказательно.
  − Удивили. Да-да-да! Удивили юноша. Не всякий лишний раз Псалтырь откроет, а уж названого труда и вовсе мало кто читал. Или вы подготовились перед приходом сюда?
  − Какое место вас интересует?
  − С удовольствием бы послушал. Увы, под рукой нет его книги. Читал давно, не проверю при всем желании. Но почему шестая, а не семнадцатая? О жене на звере багряном, облаченной в парфиру.
  − Четыре всадника внушают больше доверия.
  − Женщина способна причинять не меньше беспокойств и столь же многим.
  ˮЭто о гранде?ˮ − так понял Колин хитроумный посыл приора. Вариант не плох, но с ним рановато. Вот если бы неделей позже встретиться. Как раз по сроку бы вышло.
  − В сравнении с ними пустые утехи, − гнул свое унгриец.
  − Что же такого вам во всадниках?
  − Мне ничего. А вот у Иоанна, что не строка - в цель. Единственное смущает, у нас все сразу.
  − Хотите по дискутировать? Вашего времени лишь час. Уже меньше.
  − Да. Растраченное время к сожалению ценность невосполнимая. Вернемся к отряду.
  − С отрядом, пожалуй, соглашусь. Потрафить королю зачтется. Но за это аббатство? Не кажется ли вам, цена не соразмерной?
  − Смотря с чем соизмерять, на что ровняться. Всем известно в казне денег нет и давно. Встает вопрос, где взять? Налоги получены. Введение новых дурно примут и в самом низу, и городские, и торговцы и благородные. Никого не порадует отдать с себя три шкуры. Возмущенных окажется масса. И не только среди черни. И это на пороге весенней кампании, когда под рукой батальи и наемники? Тем не менее, с налогами на состоявшемся совете утрясли, а вот продажу титулов и дворянства отклонили.
  − До этого дошло? - неподдельно удивился приор.
  − Идея не прижилась. А могли существенно поправить положение казны. Напрашивалась распродажа части земель королевского домена, но у короны не так её много осталось, распродавать. Конечно, есть еще эсм Сатеник, которой предстоит обряд Препоясывания. Поверьте пристроить гранду на шею, какому-нибудь земельному или золотому мешку не позволят. Почему, не приходится объяснять. Усиление короны не нужно прежде всего Совету. Остается....
  − Арлем аф Нокс, − догадался Лёшанн.
  − Крайд, − подправил унгриец приора. Зазвучало актуальней. - Но теперь уже король не захочет отдавать последнюю ценность в руки кого попало. Солерам точно не достанется. Поэтому рудники предложат вам, церковникам. С условием шестьдесят процентов дохода в казну, тридцать ордену и десять бывшей владелице.
  − Странное деление.
  − Можете уменьшить свою долю или вовсе от нее отказаться.
  − А эсм Нокс? Она согласиться?
  − Ей повезло гораздо меньше вас. У нее не будут спрашивать согласия. Но дадут аббатство. К тому же есть еще одно обстоятельство, касающееся исповедницы гранды. У короля одна дочь, − скормил Колин, расхожую байку, которой не очень-то доверяли, но и не отказывали такому факту быть. Матушка Арлем одно время была любовницей Моффета. Насколько верит байке приор не столь важно, главное история выглядела весьма правдоподобно. − Так что помимо прочего наши переговоры это некая услуга короне. В силу сложившихся обстоятельств. Эсм Нокс является лишней. Две наследницы нежелательный вариант самому королю.
  − Весьма неожиданно. Весьма, − заходил по комнате приор, делая какие-то свои умозаключения.
  − Сто тысяч вкупных до начала компании, − открыл Колин. - Проценты со следующего года.
  − Не могу сообразить много это или мало.
  − С чем сравнивать. Вот собственно с этим я к вам и пришел.
  − Меня несколько смущает первоначальный взнос и соотношение выплат.
  − Поскольку корону здесь некоторым образом представляю я, поясню.....
  ˮМалую корону?ˮ − читалось на лице приора настороженное любопытство.
  ˮОбе!ˮ − убеждал Колин.
  −...Суммы были бы больше, если бы не критичная срочность.
  − Все же выплата велика.
  − Два года и вы вернете её, не говоря уже о прочих преференциях.
  − И каких?
  − Возможность влиять на политику.
  − Пожалуй, − согласился Лёшанн. - Какое же аббатство присмотрели?
  − Гриссар.
  Приор понимающе покивал головой.
  − Я оповещу капитул. Надеюсь, за подобные переговоры с вами, меня не засадит в келью замаливать грехи. Хорошо не забудут, потом выпустить. Лет через двадцать. Отряд вам доверю собрать, но аббатство....
  Приор подошел к столу, коротко написал на листе два столбца одинакового текста. Сделал диагонально три оттиска печати и разорвал лист повдоль. Одну часть оставил на столе, вторую протянул Колину.
  − Как скоро мне ждать от вас ответа? - убрал унгриец документ за пурпуэн. − Недельку я потерплю, вдруг у вас перемениться настроение и желания. И пропадет боязнь. В конце концов, устроят взносы равными частями. Начиная с Рожедества.
  − А что через недельку? - заинтересовался приор озвученным сроком.
  − Новое собрание Совета. Когда нет решения вопроса, его ищут, − и уже прощально откланявшись, унгриец спохватился. −. Ах, да совсем запамятовал. Со слов ваших людей вы интересовались..., − Колин выложил стянутые в рулон листы мемуаров Латгарда. − Считайте это знаком моей доброй воли. Лицам, упомянутым в них, я бы с удовольствием сломал хребет.
  − Отчего же не ломаете?
  − С некоторым приходится договариваться.
  Приор занервничал, но быстро справился. Посчитал нужным уточнить.
  − Среди них и мое имя?
  − Нет. Не здесь, − расплывчатый ответ Колина не позволил Лёшанну успокоиться окончательно. − Но это не означает, нет вообще.
  Руки приора так и тянулись полистать вожделенные записки. Он знал об их существовании, но не представлял сколь плодовито перо Латгарда. Колину нарастить объем страниц понадобилась добрая декада и кое-какие меры организационного порядка. Достать нужную бумагу в архивах, состарить сажей и кипячением чернила. Усердствовать в каллиграфии, повторяя характерные ошибки и обороты канцлера. Внешне вписанное рукой унгрийца ничем не отличаются от оригинала. Ну, а содержание. Рука Колина летала, едва успевая за мыслями.
  То, что встреча с приором несколько преждевременна, красноречиво показал её результат.
  ˮНи рыба, ни мясо,ˮ − подвел итог Колин трудных переговоров. Он не слишком напирал, был не безупречно убедителен и оставил Лёшанну значительное пространство для маневра. У приора могли оказаться хорошие связи, проверить его слова и легко обнаружить расхождения и натяжки. Впрочем, всегда можно сослаться на приватный разговор с королем после совета. Но лишняя подозрительность заставит Лёшанна медлить, и придется отказаться от части задуманного, поскольку время ждать не будет. Отказ не смертелен, но отказов унгриец не желал принимать ни от кого, даже от самого себя. Раньше надо было думать. А теперь когда потрачены нервы, время и средства только вперед.
  Оставив ненужные метания, унгриец отправился на встречу с Бово. Шинок ,,Ветер с каналаˮ принимал всех, кто в состоянии уплатить за угощение больше штивера. Потому совсем босяков в зал не пускали.
  Кувшин вина и бараньи ребрышки с маринованным луком не потребность, но дань традиции. Пустой стол к неудаче.
  − С Бригли я поговорил, − сообщил Бово унгрийцу в полголоса. По привычке, чем из опасения быть подслушанным.
  Колин не выказал ни одобрения, ни порицания.
  − Канальщик согласен.
  Опять пауза.
  − Твое окончательное слово.
  ˮДа что б тебя!ˮ
  − Ты что семечки грызешь? - рыкнул Колин. - За каждым словом, как в карман ныряешь.
  Пришлось Бово повторить, но уже с подробностями.
  − Ко мне его пришлешь, − Колин отставил кружку. - Мне нужно десять-пятнадцать человек в сопровождение. Крепких и не трепливых.
  − Так десяток или пятнадцать?
  Колин глянул на Бово. Прорезавшаяся интонация не свойственна фаталисту.
  − Все-таки ты не ландграф разъезжать в сопровождении лиц числом больше дюжины, − пояснил Бово, угадав недопонимание заданного вопроса.
  Хорошая идея родилась ниоткуда. Честно. Раз и как на блюде! Бери и пользуйся.
  − Пожалуй, двадцать в самый раз, − произнес Колин не выдать проснувшегося вдохновения. Два десятка откровенный вызов. Людям будет, о чем подумать. Саин Поллак заявил о себе как солере Эгля, не являясь ни уроженцем королевства, ни обладая надлежащим статусом. Что это могло означать? Вот уж наговорятся.
  Бово о хитрости догадался, но надобности в хитрости не увидел. Кого она обманет? За то разглядел другую причину иметь множественное сопровождение.
  − Опасаешься нападения? - уточнил фаталист. Непонятно только для чего ему знать.
  − Некоторые подвержены соблазнам, − не стал разубеждать его Колин и протянул. - Держи.
  − Что это? - уставился фаталист на вексель. Он не мог ошибиться. Платежное обязательство. Оно и есть.
  − Честно заработанные восемь тысяч штиверов.
  − Не понял? - забеспокоился Бово. Грехов за ним больших не водилось гнать.
  − Ты же хотел в Кьезу? Долги отдать, родовое гнездо подправить, жениться, в сундук припасти на черный день, − пересказал унгриец мечты фаталиста.
  − Рано еще, − не согласился на покой Бово.
  − Хочешь сказать мало? - у Колина свое виденье не согласия.
  − Можно и так.
  − Подумай.
  − Подумал, − набычился Бово. Домой он хоть сейчас, но не нищим.
  − Тогда за тобой Гнилые Зубы. Сходишь за меня.
  − Схожу, − не противился фаталист, находя просьбу странной. Унгриец никогда ничего не передоверяя, касающееся его лично. Тем более встречи с псарями.
  − Понятно сходишь. И....??? - не понравилась Колину быстрота ответа.
  − Все проверю, − пообещал Бово.
  − Обязательство пусть у тебя будет. Мало ли надумаешь, − не стал забирать вексель унгриец. Надежды никакой, но вдруг все-таки войдет в разум.
  Из шинка Колин отправился на подворье монастыря Святых Хрисса и Фриды. Теперь в поездках его никто не сопровождал. Унгриец чувствовал себя гораздо раскованней, но отнюдь не спокойней. Надеяться на кого-то, нажить себе головную боль, где не ждешь.
  Перед каменной аркой ворот полно нищих. На подворье их не меньше. В сторонке, никому не мешать, пристроились старики и калечные. Притихшие, неразговорчивые, сидели стайкой голодных воробьев. Под навесами, на открытом огне, в котлах варили похлебку. Лук, зерно, потроха. Воды побольше. Чтобы хватило на всех. Тощая ребятня, полуодетая и босая, тут же. Не галдят, не толкаются, съежились от холода, уставились жалостливыми глазенками, заворожено следят за кашеваром. Монах, почерпнув варева, дает пробовать. Меньшим. Сам хмурится, скрыть слезы. Не сдерживается и отирает рукавом, набежавшую сырость.
  Бабы, их большинство, в хлопотах. Полощут тряпки в длинных заполненных холодной водой корытах, развешивают на жердях поближе к огню сушить. Обстирывают себя, ребятню и монастырских. Иные чинят обветшавшую носку, ловко орудуя иголкой с ниткой. Все молча, без понуканий, отработать кормежку и кров.
  Здесь с лошади унгрийца не ссаживали. Сам слез. Усовестился или говорить удобней, кто знает.
  − У вас ни проехать, ни пройти, преподобный, − поделился Колин с иереем безрадостным наблюдением убого быта.
  − Куда же им деваться? От стариков родня отказалась или сами ушли, последнего куска не съесть. Женщины и дети кормильца или схоронили или бросил обузу. В такую пору и родной рот в тягость. Увечным не подают ныне, а то и последнее отбирают, − Веспиниан очернел ликом, седины и морщин прибавилось. Иерейскую клюку уже не к чину таскает, а опереться, не упасть на шаге.
  − А у вас изобилие? - наблюдает Колин кормление. Спеленованный в тряпье малец жадно тянет тощую материнскую грудь. Быстро устает и жалобно вякает. Мало ему.
  − Делимся, чем можем, − Веспиниан наложил на родительницу и отпрыска троеперстие. Спаси-сохрани Создатель.
  − На строительные деньги купленным? - и гадать нечего, но Колин спросил. Не в обиду, не в укор. С должниками легче разговаривать, да и лезут меньше. Вот что бы меньше лез и спросил.
  − Богу не звон малиновый нужен. Звону и без нашего хватит, − виновато вздохнул архиерей. - Не серчайте юноша. То не на вас вина, что отцову волю не выполнили. Братия за родителя вашего молитву возносить будет, покуда долг не вернем. Не велики траты, но все же непорядок.
  − Мора не боитесь? Народу столько набилось.
  На монастырском кладбище полно свежих холмиков, расположенных тесно, в нарушение правил.
  − Бог пока миловал. Чаю и дальше в беде не бросит, милостью своей нас скудных не оставит.
  − А греха? Бабы в монастыре.
  − Грех-то он от корысти иль сытости. Где тут таких сыскать? И о том ли думать?
  Колин отстегнул от пояса кошель, передал иерею.
  − Пригодятся. Все равно стройка стоит до весны. Скажите артельному главе, времянок пусть наставит, а то живут под открытым небом. Очагов сложит. Камень есть. А зима-то вот она, у порога.
  Веспиниан деньги с поклоном взял, троеперстным благословением подателя осенил. Посветлел, воспрянул духом.
  − Зачтется вам саин. Немногое многое искупит. Пригласил бы в дом, да тесно в покоях. С детьми совсем малыми матерей пустил. Велика божья милость, но не след на Спасителя все взваливать. У самих руки-ноги-голова есть. Своим умом с бедой совладать, − Веспиниан сдержал горький вздох.
  ˮНе снесли бы ганах, народу бы крыша. Не ко времени стройка,ˮ − угадал Колин монашескую мысль.
  − Ладно святой отец, я уж сам тут пройдусь, огляжусь.
  На том и попрощались к обоюдному облегчению. Должник и дающий в долг не компания, и нет между ними ничего, мешать быстро расстаться.
  С артельным головой Колин поговорил сам. Тот со сказанным согласился полностью.
  − Сделаем саин. Отчего же людям не помочь.
  Унгриец обошел замершее строительство. Грязно, черно и мертво. Два человека копошились на сортировке камня. Еще один мастерил навесец, лучше укрыть песок и известь от непогоды. Позже унгриец завернул в скрипторий. В сущности, только затем здесь оказался, переговорить с Хацегом. Бывший каторжник смотрел хмуро, исподлобья. Натруженные руки не знал куда и девать. То за спину прятал, то концы веревочного пояса трепал. Тяжкий разговор предстоял. А бы не последний. А за ним что? Край?
  − Готовы? - последовал простой вопрос от унгрийца. В ход спускаться не стал. Прошлый раз все осмотрел и проверил.
  − Готовы, саин. Распорки дополнительные поставили. Доски, камень мелкий и мешки запасены. Лошадок отдельно держим. Тут не далеко. Велите, переведем ближе.
  − Переводите.
  Хацег совсем посмурнел.
  − Упредите только когда.
  Маятно ему, боязно. Душа не на месте. Мандраж. Ну как выведут из дела? А помирать неохота. Ой, неохота! И жизнь не жизнь прятаться и от кого-то зависеть, а все-таки.
  ˮКровью ожижел,ˮ − пенял себе Хацег, но ничего поделать не мог. Любо ему стало и серое небо и серые дни, и время серое и не быстрое.
  − Кого с собой потянешь, кого здесь оставишь, тебе решать, − заговорил с ним Колин, после тягучего молчания. − Тебе и отвечать за всех и за себя, − сунул каторжнику кошель. − Приоденьтесь почище, но без баловства. На купчиков заезжих походить. Половину на Каменный Холм в Хирлоф. С остальным к Краснощекому Ткачу. Знаешь где?
  Каторжник мотнул головой. Откуда? В столице он давно, но сторожился гулять.
  − За две улицы от Выездных ворот. В шинке девку захватишь. Лицо обожженное. Мэлль зовут. Довезешь до Шегена, оставишь там. И денег оставишь на прожитье. Сам отправишься в Рамерси. Сдашь эсм Кирх. Лично. С нее же и оплату получишь. Хочешь потом вольно плыви, хочешь пристанища проси.
  − Когда, саин. Не запоздать, − задышалось спокойней Хацегу. Такой груз с души сняли, песни пой.
  − Не запоздаешь. Услышишь, не спутаешь, − Колин еще постоял немного, нагоняя каторжнику беспокойства.
  − Саин.... Ни монетки не возьму и другим не позволю! - заверил Хацег под острым взглядом унгрийца.
  Говорил он чистую правду. Чистую! После поостыв, уверился. Верно все сказал. И сделать должен по обещанному.
  
  
  
  6. День Святой Элладии (15 ноября)
  
  ,,...Беспомощность военных ведет к всесилию дипломатов.ˮ
  
  Моффет не торопился ложиться. Надолго застыл у темного ночного окна, рассеяно глядя в отраженные в стекле созвездия свечей. Повозился у камина, шевеля малиновые жаркие угли. Повыбирал подложить ровные березовые полешки и сосновую смоляную коряжку. Расстегивая пуговицы, скинуть опостылевший за день, тесный пурпуэн, задерживался на каждой. Распуская шнуровку шосс отстраненно дергал и путался в концах вязок. Сняв вещи, бережно развешал, а не расшвырял по обыкновению по креслам и углам. Три раза прошелся мимо столика с любимым вердехо и лишь на четвертый остановился выпить. Медленно цедил сквозь зубы глоток за глотком. Вино не заел ни сладким печеньем, ни яблочной долькой. Отставив кружку, глубоко вздохнул, будто решал, но так и не решил для себя важное, не осмелился на до сей поры немыслимое.
  Женщина не вмешивалась, отвлечь короля. Переключить его внимание на себя. Собьется, спутается, не скажет за вечер ни слова и потом будет еще долго отмалчиваться. Додумает, определиться, секрет станет её достоянием. Их накоплено предостаточно, чужих тайн. Всяких. Стоящих помнить и бестолковых забыть. Собирались они не одной ночью. Каждой, когда они вместе делили постель и грех. Была ли с того ей маломальская польза? Была бы, вздумай она секретами попользоваться. Но женщине вполне хватало единственного. Своего.
  Позволив помочь сменить камизу на ночную рубаху, Моффет, юркнул под одеяло, по-детски сверкнув босыми пятками. С удовольствием бухнулся в подушки. Женщина, прежде чем лечь, перенесла один подсвечник поближе, лишний огонь задула. Светло и без них. От камина. Тунику сняла. Панти тоже. Не любил король лишних тряпок. Ворчал недовольно.
  ˮЛезь в берлогу, что медведь через бурелом.ˮ
  − Что думаешь о Поллаке? - спросил Моффет, притискиваясь согреться. У него удивительно холодные ноги, будто ступал не по ковру, а по льду.
  Женщина выжидала пока Моффет перестанет ерзать и не спешила делиться мнением о молодом унгрийце. Во дворце они встретились единожды. Позже получила от него цветы. Много дорогих цветов. Искры он в ней не зажег, возжелать юной греховной силы. Да и противно. После Бюккюс. Справедливости ради, отметила притягательность его мужской порочности. Что еще можно открыть в людской ненасытности грехом? Хитрый взгляд и вкрадчивый насмешливый голос унгрийца, сулили немало любопытного, там, где, казалось, изведано все и давно.
  ˮМожет просто струсила?ˮ − кололась бабья жадность. Женщина предпочитала в свои ощущения глубоко не вдаваться. Не менже командовать кому подставить, голова имеется.
  − Надда? - поторопил король. Теперь он не гнушался называть её имени. - Уснула?
  После смерти Даана их отношения изменились. Потеряв сына, Моффет искал спасение в уединении. Остаться со своей памятью, перебирать четки дней, ощущать теплоту и горечь не всегда счастливого прошлого. Поддавшись внутреннему раздраю, решил отказаться от всего. И от нее тоже. Гнал, швырял со стола тарелки, запустил башмаком, хватался за меч, орал угрозы, брызгал слюной и захлебывался соплями. Она не ушла. Достаточно изучила короля. Затворничество мимикрирует в пьянство, перерастет в дичайший загул, залить вином больную память. Излишество выйдет блевом сожранной без меры и рассудка полупереваренной дряни и тягучей желчи. Пойло перестанет спасать и он взвалит на себя дел и забот до захлеба. Главное не упустить момент начала выздоровления. Не упустила, вовремя оказавшись в спальне. С ней обошлись как с дешевой шлюхой, но она не в претензии. Шлюха и есть. Он ни на гран не лучше. Попы за подобное греховство с мужчин построже спрашивают. После сходили в дворцовую церковь, где по настоянию короля над ней провели обряд pola, благовидное обретение статуса узаконенной содержанки. Суррогатная должность жены. До себя допускай, а рожать не смей! Ей ли о том печаль грызть? Всех приобретений, дольше находиться в его обществе и переселиться в королевскую спальню окончательно, без права отсутствовать. Но бог дал ей терпения снести прошлые невзгоды, не оставил и теперь. Домучиться когда Моффет сдохнет. То, что сдохнет и скоро, Надда определенно предчувствовала. Лицезреть его смерть, свидетельствовать окончание его великой поганой жизни, не променяет даже на спасение собственной души. Говорят, эта оспариваемая и незримая субстанция бессмертна. Говорят те, кто безнадежно смертен. Раз над душой короля власти ей не отпущено, устроит успение плоти. Маленькая награда за великое терпение. В этом мире у каждого свое величие.
  − Его ругают и хвалят. Охотно, заслужено и часто, − осторожничала женщина. С Моффетом нужно быть осторожной, осмотрительной, уметь предугадывать, забегать вперед. Пока у нее получалось. - При одном его имени подолы юбок нервно шелестят, чего не скажу о железе.
  − Я спросил, что ты думаешь о нем. Сплетен я наслушался предостаточно.
  Она позволила королю сунуть ладонь себе между ляжек. Руки у него не теплей ног.
  − Ничего особенного, но молод и энергичен. Умеет выкручиваться и выкручивать свое. Казна оплатила переезд и обустройство Малого Двора. Шамси не сумел отказать нашему обаятельному маркграфу.
  − Шельма! Как ему удалось?
  − Прикрылся тобой.
  − Мной? Бляденыш! Нет, каков! А!? - оживился Моффет, запустив в путешествие указательный палец от венериной кудели до торчащих сосков. Ласки не возбуждали Надду. Он горячил не её, себя. Подыграть она подыграет.
  − Передаю не дословно, но близко, − уловила любовница желание Моффета слушать. − Каково королю увидеть, его кровиночка живет в хлеву! Шамси сразу сдался.
  − Знала, что он спит с ней. С Сати? - в голосе короля нет неудовольствия или негодования. Любопытство, насколько связь дочери и унгрийца общеизвестна. И, пожалуй, мужская солидарная гордость. Высоко добрался! Надда уверена, дочь Моффет не любил. Другое дело смерть сына не оставила ему выбора на кого переложить тяжесть короны. Насколько знала, внебрачные дети у короля имелись, но сплошь девки. Были и поумней и видней гранды, но эта законная.
  − Флерш удачлив. У удачливых собственное понятие дозволенности. Он попытался..., − не договорила Надда, оставила за Моффетом толкование слов как шутки и как констатации свершившегося.
  − Он попытался и у него получилось.
  Женщина ничего не имела против унгрийца. Иное дело Моффет и её маленький секрет. Потому сказала не то, что думала и хотела.
  − Всякая женщина нуждается в защите и опоре, − оправдала Надда уступчивость гранды. - Сати выбрала его. Ей пришлось нелегко. Латгард, Даан, далеко не идеальные отношения с вами.
  − Я король. Остальное второстепенные частности.
  − Вот именно. Вы сперва король, а потом уже отец. Но кому от этого легче?
  Моффет подбил подушку, улечься удобней. Верный признак желания говорить о серьезном.
  − Сегодня встречался с Сати. Никак не уймется. Разговаривала со мной весьма натянуто. Шипела, а не разговаривала. Подарок взяла, но не уверен, что после моего ухода, не сунула в ночной горшок.
  − Все образуется, саин. Она ваша дочь и она хорошая дочь.
  − Лучше бы она была послушной.
  − Кто знает, что в наших детях лучшее и что для них лучше? Всяк рассудит по своему, но верно никто не угадает.
  − Я знаю. Розга. От рождения и до замужества. Или женитьбы. У кого как.
  − Не могу представить.... Впрочем, поручите Флёршу, он справится.
  − И не только с Сати. Знаешь, разговаривая с ней, прикидывал, кого предложить ей в постельщики. И что думаешь? Унгриец, словно засел у меня в голове. Вот тут, − Моффет постучал себя по лбу. - И никакой альтернативы. Совсем.
  − А что Совет?
  − Что Совет, что Совет? Совет заведенным порядком тянет время до последнего. И ладно бы предложат кого стоящего. Подсунут какого-нибудь шалопута и не из прямых наследников, а второй линии. Да такого, кем легко вертеть и пригнуть под себя. Помру, сообща последнее растащат. Для кого собирал по крохам? Этим? Поживиться?
  − От постельщика не требуется иных талантов, кроме одного.
  − Это другим может и не требуется. А мне нужен кто-то вроде Флёрша. Или сам Флёрш. Хваткий, верткий, кусачий, ерепенистый. Представляешь, на совете, Ретов, дурак дураком, а против марка язык прикусил. Я уж думал вазу Флершу одолжить.
  − Как к нему в этом качестве отнесется Сати?
  − Хорошо отнесется! - не видел Моффет причин наследнице противиться. − Колени раздвинула, в спальню пускает, − и с ехидцей, с хохотком добавил. − Сойдутся-разойдутся, рыгает с непривычки по полдня. Присоветовала бы чего....
  ˮИ это о родной дочери?!ˮ − слушала Надда короля, пропорционально разделяя неприязнь между венценосным любовником и унгрийцем.
  − Двор приструнил. Деньжат заимел, − перебирал Моффет успехи потенциального blas-а. − Но это пустяки. Нет у него боязни лезть выше, хотеть большего. Того толкнул, сего лягнул. С Гусмаром со дня на день война грянет. Шерсть-мясо полетит.
  − Слышала, он к Саскии присматривается.
  − Мутит, сученыш. Поверь мне, мутит, − не верит Моффет в серьезность намерений унгрийца. - И кто бы подсказал что именно. Гусмара прижать не помешает. Хватит с меня Туоза и Холгера. Много воли взяли.
  − Вроде у бейлифа к Флершу претензии? Или врут?
  − Знаешь сколько таких? С претензиями. И еще ни один его за жопу не ухватил. И не ухватит.
  − Так и в ландграфы пролезет, − язвительно намекнула Надда на выигранное у короля пари. - А то и солеры.
  − Лисэль, на что уж сука конченая и ту постлал и послал! - не отказывался Моффет от заслуженного проигрыша. Но и это унгрийцу в плюс, в зачет. − Живой он! Не сидит на месте, что голодный птенец в гнезде. Не ждет пока в рот положат. Сам пурхается. Вот что дорого!
  − Вы меня убеждаете или себя?
  − Готовлюсь убедить других, − признался король в своих намерениях.
  − Будет нелегко, - предупредила Надда и была права. Но сколько той правоты быть, ей-то что? У нее своя цель.
  Моффет поморщился словно, куснул на гнилой болезненный зуб.
  − Иного не вижу. Не вижу, хоть убей.
  − А с Сати говорили? Она разделяет вашу убежденность? - опять упомянул Надда гранду.
  Король на наследницу реагирует сильней чем на внезапную зубную боль.
  − Она делит с унгрийцем постель! - Моффет подобрался на подушку повыше, сунулся в изголовье, к вазе, выловил продолговатый коричный орешек, такие ему более понравились, и с причмоком сжевал.
  − И потому маркграф Флерш наилучшая партией для гранды? Мужья и любовники разные люди. И вызывают разные чувства. Мужья прежде всего это долг.
  − А любовники грех! - закончил Моффет, давая понять, что прекрасно понимает, о чем ему скажут. - Понятно, кто слаще. Но если Поллак сейчас способен заделать мне внука, а, то и двух, пусть будет и тем и другим. Что до худородства, родня не потянет на свою сторону, − и посмеялся. - Если они все такие как Флёрш, ни одна казна не выдержит.
  − Кроме родни найдется кому дергать за ниточки. Слышала, он у Бюккюс долго беседовал с Туозом. И с Холгером в непонятных отношениях. С чего бы Сати принимать Кассиса. Унгриец похлопотал.
  − Он много с кем там говорил. Еще с наследником Гусмаров, с Тусками, поскребышем Гелстом. К Ренфрю подобрался.
  − Вас подобное не настораживает?
  − Думал я об этом. Узнавал.
  − Есть о чем беспокоиться?
  − Беспокоиться всегда повод найдется. Но в данном случае.... Ему нечего предъявить. А зная его.... На свой карман старается. Особенно с Ренфрю. Не зря же дворянство предлагал продавать. Ох, шило! Не сам сядешь, само воткнется!
  − То есть Флёрш и все!
  − Пока привыкнет, помогу, научу, − говорил и потихоньку таскал лакомство Моффет. − В крайнем случае, Сати науськаю. Уж та никакой власти над собой не потерпит.
  − Кроме унгрийца.
  − Кроме него. Со стороны постыдный мезальянс, но разобраться...
  − И кто будет разбираться?
  − Он и будет.
  − Справиться?
  - Сучка Кирх обошлась мне в целое маркграфство, − Моффет подсластил ответ орешком. Следом еще. − Боюсь представить, что он слупит с других. А ведь слупит, сволочь такая!
  − Что сволочь, то сволочь. Но чего не отнять поступил по-мужски, − припомнила Надда завершение истории с камер-юнгфер. О том разговоров в столице едва ли не больше, чем об изгнании королевской свояченицы.
  − Не мне одному дорого обходитесь, − пошутил Моффет над собой.
  − Так вы ему простили Лисэль?
  − Простил.
  − Но он об этом не знает?
  − То и ценно, не из пугливых он, - потянул Моффет за новой порцией орешков. − Рядом с Сати будет находиться мужик, а не рохля и подкаблучник. Держать её за гриву, не мешать подписывать нужные бумаги и рубить дурные головы. Не оглядываться на бабий визг и не идти у ней на поводу. Даром что гранда.
  − Статус blas-а очень и очень в самостоятельности ограничен, её и нет почти. Совет ведь может договориться с Сатеник. Сами знаете, какие там переговорщики и договорщики, святого в грех введут. Флёрш вообще ничего не сделает полезного.
  − Кто тогда? По твоим соображениям? − ожидая, король раскусил орех и вылизал абрикосовую начинку.
  Не хочешь догадаешься. Он действительно ищет совета или подсказки. Подсказка будет лучше. Позволит приписать заслугу правильного выбора себе.
  ˮЕсли он правилен,ˮ − выбиралась женщина из сомнений. В сущности, человек слышит только то, что хочет слышать. Противное заставляет колебаться и нервничать.
  ˮИ потеть,ˮ − это уже о короле с его подмышечной вонью.
  − Гусмар-средний, - назвала Надда, на её взгляд пристойную партию. − Недалек умом, но амбициозен. Если не давать воли, вполне себе ничего.
  − Не зарубили в первый раз, зарубят во второй. Флёрш с ним не уживется. И подчиняться дураку не будет.
  − Жените на Саскии.
  − А оно ему надо?
  − Вы же король.
  − Вот именно. Я король. А получится, загоню к Кинригу под крыло. Гусмар и Кинриг одна шайка.
  − Тогда кто-нибудь из Гелстов. Пиб или Кастор.
  − Мне нужны здоровые внуки. Гелсты моя родня. Пиб бестолков, что дубовая чурка. А Кастор между спальней и шинком выберет шинок и не самый приличный.
  − Из Анхальта возьмите. Вы же ратовали за союз с баронами. Гракхи, Сорхо, Ланье. На выбор.
  − Союз мне не помешает, но не такой ценой.
  − Право не знаю. Взял же ваш Совет недельную паузу. Может и мне взять, подумать? - пошутила она. Говорить долго и умно, не значит угодить королю. Угодить − побрыкаться, а потом согласиться с ним.
  − За то я знаю, − Моффет заел ответ новой порцией лакомства. Удовольствие не передать. - Представляешь, у длинненьких начинки разные. Абрикос, вишня были. С персиком! А сейчас с.... м.... грушей!!!
  − Вы обещали ограничить себя в сладком, − напомнила Надда венценосному любовнику настоятельные рекомендации лекаря.
  − Обещал, − опять покосился король на вазу. - Завтра и начну....
  Не тянуться, отобрал орехов в ладонь, прижал к груди. Стало удобней.
  − В степь Флерша возьму. Он на Совете дельную мысль подал. Славу заработает. Ему пригодится. Земли прирежу, − делился Моффет мыслями о будущем. Похоже оно ему нравилось. И у Поллака в том будущем отведено собственное место. И не в задних рядах, за чьими-то спинами.
  ˮА ведь не передумает!ˮ - поразилась Надда. Не осталось сомнений. Моффет так и поступит. Заткнет всех, но вытащит унгрийца. Любой ценой. - ˮАкли сдаст!ˮ
  − И Совет его спокойно выслушал? - по её мнению это из разряда невероятного. Совет слушал только исключительно себя.
  − У него хоть какие-то мысли в голове.
  − Хорошие?
  − Что?
  − Мысли хорошие?
  − Правильные, − король сунул орешек в рот и хрустнул корочкой. - И нуфные.... О! Пуштая...,− он резко дернулся и уставился на любовницу. Мотнул головой. Рассыпал орехи с рук.
  − Что с вами? − Надда в тревоге отстранилась на край постели, наблюдая за странным поведением короля.
  Моффет хыркнул, пытаясь извергнуть съеденное.
  − Хэ....хэ..., − задыхался король. Помочь себе, засунул пальцы глубоко в глотку, выковыривая тесто. Лицо его сделалось багровым, он отпал на подушки, куляясь с бока на бок, давя лакомство в крошки. По простыне и телу короля, колыхающемуся в конвульсиях, пробежали мелкие твари. Одна... вторая...
  Женщина подалась назад и свалилась на пол. Над ложем осталась торчать её голова. В своих мечтаниях она много раз изобретала и рисовала тысячи способов умереть ненавистному любовнику. Но этот ей нравился больше. Тело короля мелко дергалось. Сильное сердце толкало начавшуюся быстро сворачиваться кровь, забивая в вены и артерии. Пока, наконец, не надсадилось выполнять непосильную работу. Король напрягся, захрипел и обмяк, уставившись на Надду.
  ˮДождалась,ˮ − скоро угасало сознание Моффета.
  ˮСлава создателю!ˮ - кощунственно поблагодарила Надда за смерть.
  Она могла бы рассказать об отце, отправившемся в поход со своим королем, прозванным Завоевателем. О днях ожиданий. О страхе. О возвращении некогда родного, а после плена совсем чужого и страшного человека. Поведать о необратимых и ужасающих переменах в судьбе. Могла бы открыть Моффету истину истин, женщины ничего не прощают. Она не простила. На алтаре её мести, она сожгла свою жизнь, чтобы сейчас близко, глаза в глаза, увидеть ни чье-то еще, а его угасание.
  Женщина поднялась с пола, подошла к столику и с удовольствием выпила каммандерии. Вернулась удостовериться, не обманулась ли? Задрала на Моффете рубаху, поднесла свечу, покапала воском на морщинистый вялый член. Припалила волосы и кожу мошонки. Тонко запахло горелой плотью. Ни движения, ни вздоха. Моффет мертв и смерть не розыгрыш.
  Надда спокойно оделась и громко прокричала.
  − Скорее лекаря! Королю плохо!
  Подошла к дверям. Широко распахнула и повторила крик.
  - Королю плохо!
  Её голос, разбавленный редким эхом, заметался по комнатам и коридорам. И лишь спустя десять ударов сердца началась непередаваемая суматоха. Набежали бесполезные слуги и еще более бесполезная охрана. Какие-то люди приходили, охали и куда-то пропадали, разнося с этажа на этаж, из зала в зал, по темным переходам и узким лестницам новость: ,,Король умер!ˮ Всего лишь два слова, но какое магическое воздействие они произвели. Спальня с покойником превратилась в место бесконечного и бестолкового паломничества. Воочию увидеть трагический финал шли, толкались, протискивались, прокрадывались, пролезали вперед, тянули шеи. Выспрашивали и расспрашивали, у тех, кто уже удостоверился - Моффет Завоеватель мертв.
  ˮВсе под богом!ˮ − вторили тяжкое откровение, передавали эстафетой, зароком, заповедью.
  ˮГосподи, на все твоя воля!ˮ − шептали те, кто не желал над собой подобной воли ни от кого.
  Дождались лекаря. Вспотевшего, взмокшего взъерошенного старика, с толстой сумкой снадобий. Его душила одышка, он захлебывался спертым воздухом, пропахшим восковым взгоном и сладко-паленым. Сам он выглядел не краше покойного монарха. Подсел осмотреть, послушать, проверить пульс. Сокрушался, качая головой. Оттянул веки, увидеть лопнувшие сосуды в белках и кровяные слезы в уголках мертвых глаз. Попробовал подсунуть руку, поправить Моффету склоненную на бок голову, вскрикнул, отдергивая ладонь. С непониманием уставился на маленькие ранки на руках. Для чего-то лизнул. Кровь не шла. Свернулась.
  - Помоги перевернуть короля.
  Слуги неохотно, подступились к венценосному мертвецу. Из-за неслаженных действий, нерадивости и боязни прикасаться к священной особе монарха, не сразу справились. Грузное тело плохо подавалась настороженным усилиям. Мертвый тяжелей живого, неподатливей.
  Лекарю вдруг сделалось дурно. Он схватился за грудь, унять пошедшее вразнос сердце. Вены вспухли. Лицо старика потемнело, он задохнулся. В отчаянии стукнул сухим кулачком в ребра. Глаза его наполнились кровавыми слезами. Вытирая, размазал кровь по щекам. Но не пугающий вид лекаря привлек внимание.
  − Смотрите! - воскликнул один из слуг, отступая от кровати, указывая на мелких насекомых, метнувшихся от света в глубь одеял и подушек. В омерзении стряхнул одно с собственного рукава.
  − Там! Еще! Господиииии! - тыкал второй в сторону прикроватного столика. В вазе, из проеденных коричных скорлуп расползались шустрые твари. Прятались, ныряли в тень, заползали в открытый рот. - Черви!
  Лекарь тихо, никто и не обратил внимания, сполз на пол.
  Холод до дрожи, до судорожного глотания, до желания закрыть глаза и не видеть. И вместо молитвы в голове какая-то чушь.
  − И живые уподобятся мертвым, очервивев плотью....
  Надде сделалось жутко, она словно ощутила незримое присутствие смерти, соприкоснулась с таинством её пришествия. Протяни руку и она возьмет тебя за кончики пальцев, увести с собой в юдоль покоя, к дорогим и близким, что давно уже там. К тем, кого остро и больно не хватает, к тем, кто терпеливо дожидается твоего прихода.
  Охрана столь доблестно и непоколебимо стоявшая на страже подалась от дверей, а вместе с ней и пришедшие поглазеть.
  − Черви! Черви! - понесся по дворцу перепуганный шепот догонять - король умер.
  Коридоры и залы дворца стремительно пустели, подобно проткнутому винному меху. Кто запирался в комнатах, кто собирался в группки. Кто покидал в раз, сделавшийся неприветливым и неуютным кров. Наиболее деятельные искали канцлера, камерария, коннетабля или протектора, отправили оповестить Совет и магистрат. О гранде забыли.
  Растрепанная и не прибранная, босоногая, в криво и как попало шнурованном платье, она объявилась сама. Вбежала в спальню и остановилась, замерла изваянием из плоти и крови.
  − Он... он...., − перехватило у Сатеник горло говорить. Вид у нее, что у кабацкой девки, в хмельном разгуле, собравшейся бить посуду. На лице все что угодно, но не великая скорбь невосполнимой потере.
  Колин едва успел вытолкать посторонних за порог и, затворить за ними двери.
  − Он сдох! Сдох! - шептала и хихикала Сати, мелкими шажками подбиралась к постели с телом отца. Мертвецы не выглядят великими. Они одиноки, беззащитны и несчастны. - Он сдох!
  Колин подвинул ближе шандал с зажженными свечами. Ваза походила на муравейник облитый кипятком. Ядовитые насекомые метались за неверным светом, то отступая, то наступая из тени.
  Внезапно гранда обернулась, опустилась на колени и поцеловала руку унгрийцу.
  Надда невольный свидетель сцены, обмерла. У каждого свои тайны это верно. Но до чего мелка её в сравнении с секретами унгрийца, новика, барона, маркграфа, и кроме того Делателя королей, что снимает короны и подает их как милостыню. По собственному желанию!!!!
  − Я все помню. Я все сделаю, − обещала гранда, обнимая ноги Колина.
  В дверь громко условно стукнули. Унгриец помог подняться Сати и впустил виффера.
  Быстрый, оценивающий взгляд, короткое ругательство и Сейо готов выполнять любые распоряжения.
  − Поднимай людей. Всех, − резко заговорил Колин с бывшим зелатором. - Гранду уведу в комнаты. Никого к ней не подпускать! Никого! Ни единой души! Полезут....
  − Нас мало, − предупредил виффер.
  − Возьми охрану короля.
  − Гэллоп не даст.
  − Я договорюсь. А ты с самой стражей, − Колин передал ключ. - Возьми сколько потребуется.
  Сейо взглядом выказал понимание и подчинение.
  Прежде чем увести Сатеник, унгриец нашел несколько слов и для Надды.
  − Вам понравились цветы?
  Женщина хотела кивнуть, но поняла дальновидней отвечать.
  − Они чудесны.
  − Опасался, вам не понравились.
  − Мне понравились.
  − Они от чистого сердца. Не хотелось бы дарить иных.
  Других ей не надо. Теперь, когда её мнение ничего по существу не значило, согласилась с Моффетом, Флёрш тот человек, который был ему нужен. Жаль только сам Моффет не оказался нужен унгрийцу. Хуже. Мешал. Впрочем, о том ли сожалеть, когда речь о ней самой?
  − Подарки всегда приятны, − склонила она голову. - Надеюсь и в дальнейшем, вы не оставите меня своим вниманием.
  Сатеник унгриец увел. Утащил, выволок из спальни силком. Гранда все время оглядывалась, насмотреться на мертвеца. Счастливая улыбка не оставляла её. Она нисколько не смущалась и не стеснялась, показать своего счастья, вызывая крайнее недоумение у редких встречных.
  Обходясь без посторонней помощи, Снейт истуканом стояла в стороне, Колин содрал с гранды одежду, и затолкал в постель.
  − Никого не принимать! Никого! Вызови Арлем, пусть посидит с ней, − наказал он мнущейся камер-юнгфер.
  Сатеник зарылось лицом в одеяло, спрятать довольный смех.
  − Он сдох! Сдох! - вволю кричала она в плотную ткань, заглушить слова. Все равно её отчетливо слышно в комнате и за дверью.
  − Прекрати! - приказал Колин, отбирая одеяло. - И успокойся.
  − Он сдох! - у слова тысячи неповторимых оттенков. Незабываемых! Непередаваемых! Самых, самых!
  − Послушай меня! Послушай, говорю! - унгриец грубо встряхнул девушку. Не помогло. Мазнул подушечками пальцев по щекам. - Меня слушай! Никого не принимай. Никого. Соболезнования потом. Разговоры потом. Все потом. Еще ничего не кончено. Ничего.
  − Кончено! Кончено!.. Он сдох!.. Его нет!.. Его жрут черви!.. Уже жрут!.. Эту толстую вонючую дохлую тушу! - задыхалась выговориться Сатеник, поделиться, расплескать на всех свалившееся на нее непомерное счастье.
  Снейт по знаку, подала в бутылке вино. Унгриец, притиснув, насильно заставил гранду пить. Она подчинилась. Жадно хватала большими глотками вердехо, заливая рубаху.
  − Успокоилась? - готов ударить Колин.
  Осмысленное хлопанье ресниц.
  − Точно?
  Подтверждающий кивок и рвота перепитого на подушку.
  − Пока не прошла обряд ни шагу без меня. Ни шагу! - вдалбливал Колин в хмельную голову гранды. − Никуда! Ни с кем! Поняла?
  − Да-да. Я все понимаю.
  Что она поняла из его слов и требований, и поняла ли, сейчас не выяснить. Не пальцы же ломать. Еще пригодятся.
  − Я все сделаю как нужно, − преданно глядела Сати на своего благодетеля.
  Колин мог бы гранде возразить, когда обещают много, не делают и не дают ничего. Но у него действительно мало времени возиться со свихнувшейся от счастья девкой и тем более договариваться с ней о чем-либо серьезном.
  − Надеюсь, что так, − сомневался унгриец. - Вернусь, разберемся во всем. А сейчас будь здесь и не высовывайся. Просто дождись моего возвращения.
  − А ты куда?
  Эйфория спадала, оставляя лишь ужасное чувство неопределенности. С теми, кто строит свою жизнь чужыми руками всегда так. А вдруг.... вдруг, все не по-настоящему?
  − Застолбить за тобой право на королевский венец.
  Колин отошел, взять бумагу и быстро написал несколько неровных строк. Самовольно вытащил печать и нашлепал по углам.
  − Подписывай, − принес он лист и перо.
  − Что это?
  Гранд читала текст и не могла прочесть собственный подчерк. Буквы не складывались в слоги, слоги в слова, слова в предложения. Не текст, а россыпь гороха!
  − Чернила сохнут, − поторопили Сатеник размашисто расписаться. − Все запомнила? Повторять не нужно? - скрежетал его голос ржавыми петлями.
  − Нет-нет! - и схватила руку, прижалась губами. Как поступают перепуганные дети, чтобы их жалели. Колин терпел, не освобождался, пусть успокоиться.
  Во взгляде Снейт едкая смесь призрения и торжества. Её сюзерен - тряпка. Её унгриец.... ему любая оценка мала!
  Королевский Совет собрался в Охотничьем флигеле ближе к полуночи. Присутствовали все, за исключением Поллака. За ним и не посылали. Выскочка им без надобности.
  − Вам удалось поговорить с грандой, саин Шамси? - нервничал Кинриг, расхаживая у стола. По настроению спрашивать каждого, он намерен, здесь и сейчас, всем руководить и всем распоряжаться. Время такое, кто-то должен взвалить на себя ответственность знать, что делать и кого на это отрядить.
  − Нет. Она никого не принимает, − досадовал канцлер неудаче увидеть наследницу короны.
  − Любому от ворот поворот, без исключений, − пожаловался Тердис, но взаимопонимания не вызвал. Не до него.
  − А что Гэллоп? Где его люди? Вы привлекли их?
  Молчание красноречивей не бывает.
  − Встретиться с грандой очень важно! - это уже Гелст. Первенство у Кинрига не оспаривал. Ему за широкими спинами первых хорошо. Тех, кто за спинами реже меняют и меньше достается.
  − Но как? - всплеснул руками Тердис. Он выглядел беспомощным и сбитым с толку. Ему бы спрятаться, пропасть, а он на совет явился.
  − Люди коннетабля перешли на службу к дочери короля, − доложил Гуно собравшимся. − Им выдали жалование за этот месяц. Прошлые долги оставили за короной.
  Дальше подробности посыпались со всех сторон.
  − Теперь они и разговаривать ни с кем не станут.
  − Где сам Гэллоп неизвестно.
  − И Шелсмор пропал.
  − Как неизвестно где? Куда можно пропасть из дворца? Вы что говорите?
  − А вот так. Нет ни во дворце, ни у себя на Каменном Холме, − не менее возмущен Уццо. Сейчас все наговорятся, наорутся и придется сделать выбор. Не откладывая.
  − А Харди? Этот что?
  Опять молчание. Еще более красноречивое.
  − Он не у своей шлюхи Элехин?
  − Нет, у нее.
  − Не под арестом, случаем?
  − Мы бы знали.
  − Эта крыса продаст быстрее, чем ему предложат деньги, − погрозил Ретов отсутствующему камерарию.
  − Да весь двор таков! - не подумав, выдал Юдо. Оговорку простили или не слушали когда говорил.
  − Саины, мы здесь говорильней занимаемся или принимаем важные и срочные решения, - вразумил Гуно вернуться к конструктивному разговору.
  − Что будем делать? - задали вопрос Кинригу. Это и признание его верховенства, и требование предпринять шаги, внести определенность в щекотливую ситуацию неожиданного безвластия.
  − Согласно закону? Ничего, − опередил всех Леджес. Бездействие устраивало его больше подчинения властолюбивому солеру. Не в силу внутреннего противостояния или старых обид, чуял проигравших. У самого же крепкий тыл и хорошие связи. Проще обойтись без лишних телодвижений, чем совершив их, объясняться у Акли в подвале.
  − С ума сошли. Надо, добиваться встречи с Сатеник, − кипел Ретов. Вертюра обуревала жажда деятельности. Глотку драть, мечом махать − его стихия!
  − Можем и подождать, − не столь тороплив Гелст. - Печати-то так понимаю у нас. Ведь так? - вопрос к Шамси, хранителю королевского делопроизводства. - Вспомнят, сами придут.
  − Печати у меня. Но к печатям нужны подписи короля или гранды. По нисходящей.
  − Или членов Совета, при отсутствии первых, − отвлеченно добавил Гуно. Но ему не вняли. Не захотели внять. Пока.
  − Значит нам нужна Сатеник. Чем скорее, тем лучше, − конкретизировал Леджес задачу текущего момента. Непонятливостью не страдал, но зачем спешить.
  − Она может потребовать их отдать. Не забыли еще, кто с ней спит? И к чему приведет, если Флёрш самостоятельно начнет их ставить, где захочет, - объясняет Ретов понятное всем. Пустословие болезнь острых моментов. Ей подвержены все.
  − И что тут предпринять?
  − К нему? Или к ней?
  − Давайте уж по порядку.
  − Для начала вывести Флерша из Совета.
  − Каким образом?
  − Каким обычно. Большинством голосов.
  − И что это даст? Рассоримся с грандой.
  − Найдем ей замену. Вместо унгрийца.
  − Шутите?
  − Нам нужен подол. Шоссы мы и сами носим, − груб Ретов с боязливым Тердисом.
  − Пусть Акли с ним разберется, − присоветовал Гуно. Сегодня он поразительно деятелен. Обстановка располагает.
  − Смеетесь?
  − Ничего смешного. Оставим старого пса при должности, на определенных условиях. Думаю, клетка для Флёрша в подвале найдется.
  − Клетка клеткой, а повод?
  − Убийство Гиозо аф Бакара, − надоумил Гуно. - Кстати, ландграф в столице.
  − Вот-вот.
  − Сатеник может отказаться с нами вести дела и полностью заменить состав Совета, − нашлось место и такому предостережению горячим головам.
  − Либо она окажется умной, либо положить рядом с батюшкой, − предложил Кинриг членам Совета, решение от всех волнений связанных с непростой ситуацией.
  − Желательно под одну крышку, − дополнил его Гелст.
  − Не плохо бы. Но возникнет вопрос, кого усадить взамен. Мужских наследников королевской фамилии нет ни второй, ни даже третьей линии.
  − Зачем нам королевская фамилия, где одно бабье?
  − Предложите кого?
  − Предложу.
  − Что вы такое говорите! Немыслимо! Есть закон! Там все прекрасно прописано. Не надо ничего выдумывать! - страшно Тердису оказаться в заговорщиках. Неспособный действовать самостоятельно, он пугался самостоятельности других.
  − Закон есть, но есть и здравомыслие, − спокоен Кинриг разъяснить вертюру. - А оно подсказывает, в случае неудачи в переговорах с грандой, либо мы окажемся под шнепфером унгрийца, а мы окажемся, можете не сомневаться. Либо сами должны прибегнуть к кардинальным и упреждающим мерам.
  − Не вижу никакого здравомыслия. Не вижу! Ваши слова попахивают мятежом! Вы готовите смуту! - разошелся Тердис. Он сильно переживал, что явился на совет.
  − Смуте так и так быть. Примем мы надлежащие меры, будем ли дожидаться рождения внука Моффета, изберем ли нового короля. Можем только смягчить её последствия.
  − Наши действия? - громко спросил Шамси, перекрыть гундеж и прекратить склоки. Канцлер и не только он, желали конкретики и ясности.
  − То, что должно, − ответил ему Гуно. Он не против пересмотреть круг допущенных к кормилу управления государством. Ужать его.
  − Мы посягаем на власть, данную самим Небом! − возвал Тердис хорошенько подумать, прежде чем действовать. Сам бы он не делал ничего.
  − Небо дало, а мы отберем. У выродившейся династии, − закомментировал Гуно боязливого вертюра. Ему удивлялись все. Что на человека нашло? Огонь, а не человек!
  − Мы Совет и нам решать, как поступать наилучшим для страны образом, − напомнил собранию Гелст об их предназначении. - Не мы, отыщутся другие? Само не решиться.
  − Сомневаюсь, что сейчас, на скорую руку, о чем-либо договоримся, − поглядел Уццо на Кингрига. Солер хорошо того понял. Верховенство за ним признали, но теперь желают ответно получить гарантии правильности признания.
  − У вас тоже подобные сомнения? - обратился Гуно к беспокойному Тердису, желавшего много говорить.
  − Они самые. А у кого их нет? - кратко согласился тот. Утерпел не лить порожнее.
  − У меня! - в залу стремительно и широко шагая, вошел Поллак. Один. Падао неприятно звякнул, зацепившись за косяк. Или унгриец его умышлено тряхнул, сбросить капли замерзшей крови.
  Он подал Шамси сжатую двумя пальцами трубку бумаги.
  − Отсеем часть вопросов на месте. Пока все собрались под одной крышей, − призвал унгриец Совет к сотрудничеству.
  Канцлер подчерк гранды узнал и прочитав бумагу держал её в руке, не зная как поступить. Передать Кинригу? Озвучить присутствующим? Проигнорировать и выбросить?
  − В связи с кончиной законного короля, Королевский Совет распускается, − объявил Колин, облегчив метания Шамси. - Бывшим его членам вменяется организация похорон почившего монарха. На меня возлагается проведение обряда Препоясывания над законной наследницей покойного. После проведения мероприятий, мы или те, кого своей волей назовет эсм Сатеник, вновь соберемся. До того момента, вам саин Шамси надлежит исключить расходование средств из казны, кроме оговоренных случаев. Похорон и обряда.
  − А кто вас уполномочивал разговаривать с нами столь дерзким и неуважительным тоном? - не сдержался вылез вперед Гелст.
  − В рескрипте все предельно ясно сказано. Кто и почему, − Колин забрал у Шамси бумагу и протянул солеру убедиться.
  − Мы не признаем эту писульку, состряпанную под вашу диктовку! - и не думал Гелст брать рескрипт. - Не признаем!
  − Имеются тому основания? Не признавать волю наследницы? - не поддался Колин, влезать в спор. Он в своем праве требовать подчинения, а не выпрашивать уступки.
  − Эсм Сатеник больна и не может выносить суждения. Тем более принимать решения кого-либо назначать или снимать, − поддержал Кинриг старого приятеля.
  − Кто вам сказал что она больна?
  − Эсм никого не принимает, − пожаловался Шамси, не до конца определившийся со стороной, с кем он.
  − А должна? И что вы от нее хотите услышать? Спрашивайте. Для того я и пришел, решить все недоразумения, которые к несчастью имеются. Как вы помните, покойный король поручил мне лично заниматься разногласиями Малого Двора и Золотого Подворья.
  Не сговариваясь, Гелст и Ретов сорвались на Поллака с двух сторон. Кое-кто благоразумно отпрянул не мешать. Некоторые готовы присоединиться, но запаздывают с решением или выжидают. Подао зазвенел кольцами. Гелсту вскрыли пах и брюхо. Он упал, попробовал подняться, но поскользнулся в набежавшей из него крови. Ретов пропустив проникающий удар в ребра, повалился на стол. В момент касания подбородка столешницы, подао разрубил шею. Голова закувыркалась, сбивая чернильницы и перья. Собирая и пачкая разбросанные бумаги. Капли крови пометили остолбеневших членов Совета особой меткой.
  Через минуту, Колин принес голову Гелста и водрузил в вазу с коричной крошкой.
  − Дикарь! - вырвалось у Кинрига. Лицо солера побелело от гнева. Но обнажать оружие он остерегся.
  − Еще соображения имеются? - обратился Колин к Совету не убирая подао. В споре любой аргумент хорош, особенно такой. − Нет? Саин Шамси я желал бы получить королевские печати. От должности не отлучаетесь, но право пользования ими переходит исключительно к эсм Сатеник. Так же жду от вас соображений по погребению короля. Дату Препоясывания вскоре сообщат. Присутствие оставшихся членов Совета, в обоих случаях строго обязательно. Эсм Сатеник не поймет. Я не пойму. Манкирование расценим проявлением неуважения к короне Эгля.
  − А постельщик кто? Уж не сами ли вздумали подвязаться? - отступает, но грызется Кинриг.
  − У эсм Сатеник по этому поводу иное мнение. Своего я ей не навязываю. И никто не посмеет навязывать.
  − И кто он? - неподдельно любопытно Гуно. В признании Флерша нет фальши. К тому же согласиться на постельщика, надо быть дураком. Флёрш не дурак.
  − Узнаете в свое время, − пообещал Колин всем без исключения.
  Городское утро разорвал набат всех столичных церковных звонов. Мощные неторопливые удары возносились к едва посеревшему небу восхода. Не смотря на ранний час и худую погоду − ветер, снег и морозно, на улицах людно. Волновала и пугала, не столько кончина монарха - все смертны! сколь ужасающая подробность смерти.
  ˮИ живые уподобятся мертвым, очервивев плотью!ˮ - передавалась из уст в уста. Народ набивался в храмы, стоял в очереди к пастырям, отпустить грехи и благословить. Молился и молил. Каялся и стенал.
  Ближе к полудню в городе объявились мелкие хорошо вооруженные отряды. Герба не из последних. Кинриги. Гелсты. Ретовы. Уццо. Холгеры. Гусмары. Леджесы. Много кто. Включая мерседариев в зеленых табардах с белыми воротничками и орукавьем с фестонами. Оружные и конные, группками перетекали по площадям, ныряли в переулки, проскальзывали в тупики и подворотни. В большинстве случаев выступали эскортом носителям первых фамилий. От усадьбы к усадьбе. Нигде подолгу не задерживались, час и снова в путь, в непогоду, по улочкам и площадям. Ремесленники закрывали мастерские, разгоняли учеников и подмастерьев. Цеха приостановили работу. Торговцы сворачивали торговлю, закрывали лавки на замки, заколачивали ставни. Продукты подорожали в половину, хлеб вдвое и его не найти.
  
  
  
  7. День Святого Кварра (21ноября)
  
  ,,...Первая армия, которой вы обязаны научиться командовать - вы сами.ˮ
  
  Черный дым медленно расползается по подворью, пачкая снег зольной пылью и хлопьями сажи. Забивает глотки отвратной вонью горелой плоти, паленой шерсти и сладостью спекшейся в огне крови. Ест и слезит глаза, выворачивает легкие натужным кашлем. От самых въездных ворот, по кровяным лужам разбросаны-обездвижены смертельным боем тела убитых. Проткнуты и порублены мечами, помяты моргенштернами, размозжены клевцами, накромсаны борте и поулэксами, утыканы стрелами. Два десятка мужчин и женщин развешаны на старом дубе. В шаге от векового древа тяжко отходит поднятый на пики Перт аф Ретов. Хрипит и пускает изо рта на грудь алую слюну. Плачет пустыми глазницами вырезанных глаз. Рядом с солером навсегда затихли племянники. Отчаявшаяся искать защиты, под мертвыми и умирающим, скорчилась девчушка. Поруганное тельце, в подранной тунике, трясет от холода и ужаса. Девчушка тихонько ноет, уставившись на спеленованное облаком мутное полуденное солнце.
  Суетно. Много дурного крика и хохота. Победители таскают собранные в узлы вещи. Вьючат на лошадей сумы с хабаром. Давятся добытой едой и вином, тут же, не стесняясь, переодеваются, меняя обноски на обновки. Пурпуэны, шоссы, шапероны, сапоги. С чужого плеча, с чужим гербом. Иные при деле, увязывают мертвяков, цепляют к седлам и стаскивают вглубь конюшни. Освобождаются, толсто закидывают тела соломой. Готовят погребальное огневище.
  Из разоренного штурмом домуса, скрутив крепко руки, гонят на расправу последних защитников. Ставят на колени, бабам под затылок коротят косы. Здоровенный детина, в одной рубашке, потный и замызганный, с высокого замаха, опускает на жертв арит. Отточенное лезвие легко справляется с костью и мякоть шей. Тела несчастных сбрасывают к замерзшему бассейну, дают стечь крови и утаскивают к костру. Головы укладывают в гур. Хмельной чулочник, подобрав женскую, целует в раскрытый рот.
  − Не! Не Исси! - и ржет под одобряющие выкрики приятелей.
  Не податливую молодицу, отбивавшуюся до последнего и не желавшую смириться, забросили в окно, в пекло бушующего огня. Нечеловеческий вопль разнесся далеко от усадьбы. Прыткого подростка, настроенного бежать, уронили подножкой, разбили ребра сапожищами, сломали спину, да так и бросили помирать в муках, не упокоив в милосердии.
  − С малыми чего? - швырнули двух пацанов прямо под ноги Суггову. Марешаль глянул на пленников. Совсем сопливые. Испуганные, растерянные, жалкие. Гербы Ретовых на пурпуэнах выдраны. Веснушчатый, с первым пушком над губой, бос - башмаки сменили хозяина. Второй, верно брат веснушчатого - похожи, сронил обувь с ног, и чулки волочились намокшими тряпками.
  − К родове определи, − просипел Шейлих, ковыряя ногтем иззубренный меч. Сифилис сожрал голос - один сип и согнал кудри с головы. Не голова - болотная кочка. Но чулочник крепок на удар и бег. Три часа боя и не в мыле, улыбается.
  − Чести много, − не прельщает стража возиться с юнцами. Ему бы поближе к шмоткам и жратве.
  − Скажи веревки жалко, − хохочет Шейлих над страдальцем.
  − Вот еще, добром тратиться.
  − Тогда во флигель загони, − советует сифилитик проседающим голосом.
  − Так сгорят, − лыбится чулочник, стаскивая братьев плотней, управиться одной рукой.
  − А ты с молитвой да любовь. Зла и не свершится. Оборонит Всевышний, − ржет Шейлих, целуя расшитый символами ворот плаща.
  Не добившись от марешаля - кто ему Шейлих? вразумительного ответа, чулочник перехватился удобней и поволок мальчишек в глубь двора, к летней постройке. Крыша занялась. Огонь спускался по резным столбцам и плетению рам. Сухой плющ дымидся, пуская языки беглых огней.
  Шейлих свистнул вдогонку.
  − Малую забыл. Не видишь, замерзла.
  Чулочник помахал рукой, поманил девочку.
  − Пошли, согреешься, − и закатился, смеяться дыхания не хватало.
  Девчушка сперва на четвереньках, а потом, встав на ноги, последовала за чулочником.
  − Были бы девки..., − Шейлих оставил клинок в покое. − Говорят, девственная кровь излечивает от дурных болезней. Сколько ни пробовал, не помогает. Не дюжину же оприходовать.
  Суггову безразлична жалоба. И жалобщик ему безразличен. И дурацким советам он не верил и не верит.
  − Мы с ними вроде родичи, − проронил марешаль, зрительствуя. Братьев и девочку затолкали во флигель. Подперли дверь.
  − Тебе веревку подыскать? - не оценил Шейлих душевного смятения. Суггова он недолюбливал, но терпел. Всякому свой час.
  Марешаль непроизвольно наложил троеперстие. Своей судьбе оборона или чужой усовестился, этим ли Шейлиху голову забивать. Другое на уме.
  − Сейчас куда? Слыхивал Гелстов прижмут?
  − Там Флёрш разбирается.
  − Посмотреть бы, − Шейлих высморкал в кулак и сбросил под ноги черные от копоти сопли. Растер сапогом. - Сказывают больно лют в драке.
  С Гелстами Колин обошелся, не так как представлялось Суггову или ретивому чулочнику. По обезлюдившей улице, с полусотней мерседариев и личной охраной, унгриец открыто подъехал к усадьбе солера. Не слезая с лошади, пнул створину калитки, громыхнув крепким запором.
  − Старшего зови, − объявил он оружному вифферу, отправленному выяснить кого принесло. - Скажи, маркграф Флёрш прибыл.
  Вокруг дома и сам дом в готовности к осаде. На крыши таились лучники. В окнах тоже стрелки. По двору натянуты цепи, мешать конным и пешим. Траверс* прикрыть въезд, сложен из мешков, бочек, корзин, не скоро перебраться. Рассыпаны трибулы*, нарыты огневые ямы, ночь осветить. Дорожки тщательно пролиты, и вода застыла зеркальным льдом. Аллею в сад перекрыли, свалив ель. Сверху накидано яблоневых коряжин и лохматых кедровых лап. За завалом копейщики и метатели топорков.
  − Саину Конраду не о чем с вами разговаривать.
  − Ты Гелст?
  − Я служу им! - гордиться виффер не выказывая страха. А страх, вот он, под сердцем, свился змеёй. Дашь слабину и пропал. Знамо с кем ратиться предстоит.
  − Вот и служи. А мне необходимо с ним поговорить. Я не сторонник худого мира. Скорее придерживаюсь обратного, за добрую войну. Но не все наши желания учитываются. Пять минут жду, − предупредил Колин и швырнул переговорщику окровавленную рванину. - От вашего гонца осталось.
  Из развернутой тряпки , на снег, высыпались рубленные пальцы и отрезанные уши и нос.
  Виффер исчез, оставив Колина осматривать плоды трудов обороняющих усадьбу. Ни чего не скажешь, руки приложили, а ума пожалели.
  Не доброй волей, но Конрад аф Гелст вышел к калитке. Ему за шестьдесят, он трус, но не глуп умереть. Сегодня.
  ˮХоть с этим повезло,ˮ − прикинул унгриец успех от предстоящих переговоров. Несмотря на все преимущество, воевать сейчас крайне нежелательно.
  − Вы всегда неосторожны в выражениях? Бумага, конечно, стерпит, но вот стерпит ли та, в чей адрес столько незаслуженно дурного, − Колин протянул изъятое у гонца послание. - Самого не верну. Здесь у вас женщины и дети. К чему им видеть.
  − Вы же не о гонце поговорить заявились? - демонстрировал Гелст осторожное нежелание вести диалог.
  − Нет, конечно. Не осталось о чем говорить. А вы вижу решительно настроены не подчиниться.
  − Не считаем себя обязанными.
  − А что изменилось? Не считать?
  − Вам лучше знать.
  − Вне зависимости от причин, мятежа никто не потерпит. В любой его форме.
  − Так не терпите! - рыкнул Гелст. Но рык не из глуби души, не от кипения чувств, не от желания боя. Показать готовность не отступать.
  − Не от меня зависит. В отличие от вас и вашей родни, я строго придерживаюсь границ очерченных мне короной и верен слову данному эсм Сатеник. А то бы спалил всех и все, до последней щепки, вместе с живыми и мертвыми.
  Колин не усердствует давить на солера. У трусов реакция предсказуемая, но в угол загонять не следует.
  − Даю время одуматься. Немного, но даю. А что бы продуктивней думалось, мне от вас нужен заложник. Любой представитель фамилии Гелстов, мужчина, не младше пятнадцати лет. Прямо сейчас. А это вам..., − Колин протянул Конраду заранее заготовленный рескрипт от имени гранды. Много обещаний в обмен на преданность короне.
  Гелст никудышный физиономист. Мировая Поллаку не нужна и её не будет вне зависимости от принятого им решения.
  Бумагу забрали. Заложника, посовещавшись выдали.
  Урфус аф Гелст, некрупный тридцатисемилетний мужчина, с легкой сединой в редких волосах. От предков уналедовал хрящеватый нос, умный взгляд и рассудительный эгоизм. Один за всех это на правежке, все за одного исключительно за столом.
  − Не женаты? - справился Колин у заложника отъехав от усадьбы. Тон разговора самый миролюбивый, не сказать дружественный.
  − Вдова и дети вас не проклянут, а угроза моей жизни не заставит родню сидеть смирно.
  − Все мы отчего-то отказываемся. Вынуждено или в согласии с разумением.
  − С той лишь разницей, отказались от меня, − признал Урфус без особого надрыва. Обиды тоже не испытывал.
  − То есть сами вы не вызывались?
  − Не тот случай, − признался Урфус унгрийцу.
  − Но что-то обещали? Светлую память не рассматриваем. Денег? Вы не должны им дорого обойтись.
  − Феод. В Беркампфе. Баннероль не собрать, но опцию прокормит. Но говорить о том, все равно, что представлять вкус не попробованного блюда, − иронизирует Урфус над своей участью. Благополучного исхода своему заложничеству он не видел.
  − То есть вернуться вы не рассчитываете? - спросил Колин и посмеялся. - Или они не рассчитывают на ваше возвращение? Все-таки Беркампф обещали.
  − В совокупности. Вассальную клятву они не принесут. Тому нет видимых причин.
  − Никто не повешен и кровь не пролита. Конрад ведь не боец.
  − От него этого и не ждут.
  − Он такой же заложник, но у собственной фамилии?
  − Лишних прополют.
  − А счет выставят гранде? Не перестараются? С прополкой?
  − Мы родня не только королю. Найдется кому замолвить словечко в нужный час.
  − Позволю омрачить их оптимизм. В такие как нынче времена, слово котируется очень невысоко.
  − Да, нужно что-то весомей словес.
  − Поэтому ничто не мешает посмотреть на сложившуюся ситуацию по-другому, - пригласил Колин пленника подумать.
  − Очень походит на предложение, - не потратил Урфус минуты на раздумья.
  − Не было бы счастья, да несчастье помогло. То, что ваша родня не усидит никакой ни секрет. Начнут, их прихлопнут. Не исключено, еще задолго до того как дозреют начать. В чем тонкость? Или на усмирение отрядят меня, и я вырежу Гелстов под корень, включая и вас. Или воевать передоверят вам, позволив, оставить в живых кого пожелаете. Под гарантии, обновленной от предателей и мятежников фамилии служить короне.
  − Звучит, прямо скажу....
  − Заманчиво?
  − Весьма, − согласился Урфус.
  − Заметьте, не Беркампф получите. Весь феод Гелстов! Еще послужите короне.
  − Ко-ро-нЕ?
  − Ей самой.
  Ближе к вечеру Колин объявился у гранды. Встретиться, каждый оторваться от важных дел. Он, без сна и отдыха, мотался по столице. Она обживала Золотое Подворье на правах теперь уже единоличной хозяйки. Их отношения уподобились перетянутой струне. Оборвать легко, а сыграть не сыграешь. Вот такая намечалась музыка.
  Сошлись в одной из комнат покойного Моффета. Светлой, хорошо протопленной, со вкусом обставленной ореховой мебелью и несколько легкомысленной. Стену напротив окна украшала картина ,,Леда и лебедьˮ фривольной кисти Буше.
  − Вот это все..., − Сатеник плюхнула на стол охапку бумаг, - жалобы. На тебя. − Желая усилить впечатление, наугад вытащила свиток и прочла. - Повинен во многих смертях и бедах..., − следующий свиток. − Из сегодняшних... Верша не правосудие, но беззаконную казнь, извел род Ретовых. Пресек линии наследования, не оставив из славной фамилии никого. - Выбрала с трехцветной тесьмой. - Саин Бакар испрашивает встречу. Его волнует пропажа сына. Вот здесь, − тычет гранда в конец свитка, − упоминается распря Гиозо с тобой. − Передала свиток унгрийцу, убедиться. - Его заслуги велики, отказать встретиться и рассмотреть претензии.
  И этот и другие бумаги Колин ссыпал в потухший камин.
  - Присаживайтесь эсм, − пригласил он Сатеник. − Нам предстоит более насущное занятие, нежели разбор моих проступков.
  − Все что обещано, выполню, − как и все венценосные особы, гранда не любила признавать за собой долги. Само их наличие, подразумевало ущербность и зависимость от кого-то. Возвращать их - соглашаться с собственной несостоятельностью обходится без посторонней помощи.
  − Не сомневаюсь. Но об этом не сейчас и не сегодня.
  Колин услужил гранде занять кресло, сам остался на ногах. Бумаг с собой унгриец принес не меньше, чем сжег в камине. Он постарался быть доходчив и краток, толкуя с Сатеник о важном.
  − Любое начинание требует логического завершения. Сколько бы законов не объявляло вас единственной наследницей, на поверку этого окажется недостаточно. Доказать свои права и утвердиться, необходимо обладать некими ресурсами. Сильной партией сторонников, готовых за вас в огонь и в воду, и денежными средствами, оплатить рвение служить вам. На сегодняшний день и час в достаточном количестве ни того, ни другого. И если ничего не предпринимать, то наметившиеся центробежные силы лишат нас заслуженной победы. Поскольку в свое время король назначил меня канцлером Малого Двора, для решения подобных вопросов, предлагаю следующие...
  Гранда приготовилась слушать. Можно ненавидеть унгрийца, считать выскочкой или кем угодно, но пустых речей он не вел.
  - Картулярий о закреплении за бастардами равного с законными детьми права наследования имущества и фамилии отца. Только родитель своей волей определит приоритетность и наполняемость имущественных отчуждений. Данным вопросом занимался ваш отец, но отложил принятие до весны. О нем спорили на одном из советов. Нам он нужен сейчас. С оговоренным правом отзыва в месячный срок. Саин Шамси любезно предоставил список заинтересованных в принятие закона лиц. Люди очень достойные и весьма состоятельные. Один из них Холгер. Картулярий позволит заручиться поддержкой доставочного количества людей, разной степени влияния в столице и за её пределами.
  − Месячный срок отзыва припугнуть неблагодарных?
  − Подать мысль, в них нуждаются, но смогут и обойтись. Но обойтись без них мы сможем, лишь в одном случае, заполучив в свое распоряжение крупные суммы денег. Иначе, приняв закон, при всем желании не отменим. Других-то не будет взамен.
  − И где возьмем крупную сумму? - желала послушать гранда. У самой идеи отсутствовали. Не считать же за оную, препоручить неподъемное дело Поллаку или Шамси.
  − Один из способов введение в регламент именного титула ,,банˮ. Им наделять представителей неблагородного сословия за особые заслуги перед короной и только перед короной. Заслуги могут быть различными. Участие в государственных делах, сбор средств в пользу короны, поставки товаров армии, торговля, защита интересов Эгля или иное. Конечно же, обязателен имущественный ценз. Нищих хватает и с гербами. Их даже слишком много, кичащихся намалеванной коронкой на щите, но не имеющих лишнего штивера, платить налоги и содержать себя. Не слишком накалять страсти, ограничить число возможных титуляров количеством тридцать или сорок, а награждать не более пяти в год. Троих волеизъявлением короны, двоих на усмотрение Совета. Откажутся, слово за канцлером. А он в прямом подчинение у вас, − Колин выложил бумаги для прочтения и утверждения. - Положение о новом титуле. Сам закон. Вступление в силу сразу после прохождением вами обряда Препоясывания. Первый кому даруется титул − Койт Ренфрю. Бумаги можно выслать загодя. Нам нужны средства. Прямо сейчас.
  − С бастардами я еще согласна, − раздумывал Сатеник. − Но с титулом.... Не повременить ли?
  − Бастарды это приглашение к сотрудничеству, а бан уже обязательства. То, что титул не ввели раньше, не говорит о том, не думали вводить. Каждому достается свое тягло и кто-то должен оказаться решительней своих предков. Монарха славят деяния, а не языки. А повременить мы не можем. Деньги! Не представляю, где сразу раздобыть нужное количество серебра. Поэтому будем побираться...
  Гранда недовольно сверкнула на унгрийца глазами. Она не забыла нищету Серебряного Двора.
  − Да, да, − нисколько не смущен Колин непривлекательностью своих решений. − Не на паперти стоять, но вроде того. В соборе, при проведении обряда, должны присутствовать верные люди. Верные по слову чести, либо за деньги. Последний раз, когда я столкнулся с Советом, они живо обсуждали смену династии. И речь не шла даже о вашей родне. Будет обидно получить корону и потерять её в месте с головою.
  Сатеник глубоко макнула перо в чернила и жирно с сильным нажимом подписала.
  − Последний доклад Акли. Он мне не понравился. В нем упоминалась фамилия ростовщика.
  − Там действительно нечему нравиться, − Колин говорил и подкладывал подготовленные очередные документы на утверждение. - Неустановленные лица свершили налет на дом Виона Ренфрю. Одна из продажных девок втерлась в доверие к его охране. При пособничестве мерзавки злоумышленники сумели проникнуть на территорию усадьбы. Кто-то из слуг заметил посторонних и поднял тревогу. Началась схватка, погибли люди, вспыхнул пожар. Усадьба ростовщика сильно пострадала от огня. И не только усадьба, погорели строения соседей. Скрипторий монастыря Святых Хрисса и Фрины, розарий баронов Уальд, еще несколько владений. Пострадало и хранилище. Когда упавшую крышу разобрали, наткнулись на разбитые сундуки, а в них камни. Вскрыли нетронутые, тоже самое - щебень с тонким слоем прикрытия серебряными монетами. Вион оговаривает налетчиков. Для чего тем возня с огнем, если и без того понято зачем лезли? Скрыть преступление? Замаскировать подмену? А когда успели? Во время боя? Ерунда! Если бы тайно, тогда допустимо. Задумка отменная. Сейчас бейлиф занимается, всеми обстоятельствами, но предполагает, младший Ренфрю разорился. Либо надумал не обеспечивать обязательства по векселям и утаить деньги. Для того и организовал налет. Причастность к происшествию Койта Ренфрю не прослеживается. Улики, а их не много, не указует на старшего из братьев. Но десять тысяч достаточная цена за возможность почувствовать себя ровней благородным. Хороший примером другим. Служите верно, и вам воздастся. Полученные деньги я употреблю набрать дополнительный отряд охраны. Что вас смущает?
  − Смущает уравнять неблагородного с благородным. Создать прецедент.
  − Поставить вровень кошель и меч?
  − Деньги и кровь, − сама себе Сатеник казалась убедительной. Осталось убедить в том унгрийца.
  − Те, кто служит кровью, корыстны за нее получить землю, привилегии, титул. Ничего не соизмеримого с деньгами. Десяти штиверов символизируют нобль. Десять тысяч штиверов ведро крови. В конце концов, награждать можно реже и меньше. А отпадет надобность, свести награждение на нет. Но сейчас....
  − Нам нужны деньги, − простонала гранда, осознавая и принимая - правда за унгрийцем.
  − Я пояснил, за титулом ничего значительного. Иметь в гильдиях два слова вместо одного. Какая разница, что они обсуждают и делят между собой. Нам нужны с них налоги. Не смогут отходить бана кнутом в случае провинности. У ката достаточен арсенал спустить шкуру с любого. Заимеет возможность раз в полгода получить у вас аудиенцию. Быть выслушанным, не обязательно быть услышанным. Выдать дочерей за благородных или пристроит сыновей в фамилии с короной. Сам-то он её иметь не будет. Ему доступны только цвета Эгля. Он станет вашим прямым вассалом. Фактически вы продадите таким как Ренфрю их тщеславие за десять тысяч сейчас и правом содрать еще столько же немного позже.
  − Откуда в вас это? Торгашество? Послушать, вы занимаетесь сделками всю жизнь. Изыскиваете способы обложить поборами любого. Деньгами, кровью, связями, службой.... Чем угодно и кого угодно!
  − Отчасти вы справедливы.
  − А мне кажется полностью.
  − Отчасти.
  − Поллак вы со мной ни разу не согласились, не сделав оговорки или не ввернув слова.
  − Отлучите меня от должности, − преисполнен Колин фальшивого раскаяния и обиды.
  Очень соблазнительно высказать согласие. Но где она возьмет равного унгрийцу.
  ˮЗахочешь жрать - из котла в ладоши черпнешь!ˮ − предложил не так давно унгриец на очередной её закидон. Тогда она разозлилась. А как сейчас?
  − Нет! - еще одна капля к её отнюдь не теплым чувствам к Колину. Набралось ли их достаточно, одолеть все сомнения и принять желанное решение? Оно у нее давно вызрело, но по поводу сомнений все не так однозначно.
  ˮТот, кто сделает тебя женщиной, вряд ли тот же, кто сделает тебя счастливой,ˮ − откровенничал с ней Латгард, о тяжкой доле дочери короля. Он был бы еще мудрее, исключи из списка кандидатов осчастливливать унгрийца. Вот уж кто не принесет счастья ни в постели, ни в жизни. Разве что сдохнет, не затягивая на несколько лет, а то и десятилетий.
  − Благодарю за доверие, − качнулся в поклоне Колин. − Десять тысяч нам очень пригодятся. Увы, эсм, вам досталось не самое богатое наследство. И вопрос финансов, будет еще долго первенствовать. Ваш день начнется с головной боли, где взять денег и закончится ею и передоверять я бы не рекомендовал.
  − Достаточность средств, определяет устойчивость власти, − присвоила Сатеник одно из выражений наставника.
  − Я бы сказал иначе, умение удовлетворять финансовые потребности залог долголетия власти. А достаточность? Такого понятия не существует. Их всегда недостаточно.
  − Вы упомянули отряд.... Надеюсь не головорезов, подобных разорителям усадьбы Ретовых?
  − Эсм, корона может быть нищей, но не трусливой и сговорчивой. Её могут ненавидеть, но не презирать и помышлять, не считаться с нею. И все что для короны свято, это она сама. Ни закон, ни высокое положение, ни связи, не могут выступать гарантом безнаказанного противления. А тем более открытого противостояния. Усадьбу жалко, но феод Ретовых отошел вам. У нас полно безземельных. Людей надо привязывать накрепко. Тогда и спрос с них больше и отдача значительней.
  − А что же Гелсты? - попыталась уязвить гранда поборника короны.
  − Они пока для нас крепки, − припугнул унгриец гранду.
  − Но заложника сумели вытребовать.
  − Заложник таков, прирежем, Гелсты едва ли поворчат в ответ. Видимость подчинения. Видимость наказания. Нам потянуть время, накопить силенок, разорить гадючье гнездо. Подданные должны предано гнуть шею, а не шипеть за спиной.
  Разговаривая с Колином, гранда перечитала бумаги, прометая кончиком пера каждую строку. Вникая в каждое слово. Ознакомившись крупно, красиво и размашисто подписала, придавливала печати. Позже гриффьеры прошьют тесьмой и навешают свинцовых балаболок.
  − Как только в казне заведется мелочь насыпать нашим сторонникам, не искать другого сюзерена, мы можем решить многие проблемы и одна из них лояльность солеров. С ними предстоит много хлопот. Это обременительно, но необходимо.
  Сатеник вернула подписанные бумаги. Колин выложил новые.
  − Земельный спор Цафтов и Норенов из Швица. Оба достаточно состоятельны.
  − Достаточно для чего?
  − Быть полезными. Я поднял некоторые документы и пришел к выводу, спор решить в пользу Цафтов, но Норенам разрешить ранее отклоненное. Разведение лошадей породы сиглав. Обе стороны остануться довольны.
  − Когда ты успеваешь? Влезть во все.
  − Я не настолько хорош, как кажусь.
  Ненависть святое чувство, но святое подвержено сомнениям. Укрепиться или отказаться. Сатеник досадно колебаться. Латгард призывал оставаться преданной самой себе. Она старается. Но отчего сомнений не становится меньше? Из-за Поллака? Он словно искушает её, поочередно толкая к краю и от края отводя. Обостряя осознание, последний выбор за ней, заставляя разрываться между слепым желанием и осознанной необходимостью.
  − Прошение о слиянии цехов кузнецов. С аналогичной просьбой выступают и кожевники. Советую первым не отказывать, а вторых игнорировать до поры. Первые готовы платить за принятие положительного решения по их ходатайству. Со вторых можно получить чуть позже чуть больше. Соберут. Столица серьезный рынок. Они намереваются вытеснить иногородних.
  Новые документы.
  − Ходатайства о пожаловании привилегий ряду фамилий. Не из первых, но в голодный год пригодятся. Этим и этим, − Колин выбрал счастливчиков - утвердить. Остальным объявить о рассмотрении после обряда. Вопрос в сущности пустейший, но оставлять без внимания нельзя.
  − Посмотреть, как себя проявят?
  − За кем встанут и кто их приведет. Вторые Гелсты нам не нужны.
  − Что еще? - не верилось Сатеник в окончание дел на сегодня.
  − Арлем аф Нокс. Вы знаете, какие слухи циркулируют по столицы по поводу происхождения вашей исповедницы?
  − Полнейшая чушь! - отбросила гранда перо. Кляксы украсили светлую поверхность полированного дерева.
  − Чушь или нет, но подобные слухи вредны. Смущают и вводят в соблазн склонных изыскивать причины досадить вам и объединиться в союз или лигу. Фронда безопасна только когда дураки не вооружены. А сейчас куда без оружия?
  Латгард подсказал бы, унгриец говорит правильные вещи. Но их надо уметь слышать, не пропустить значимого, не перепутать и правильно расставить акценты, не следовать слепо. Сатеник была плохой ученицей, доставлявшей наставнику немало горьких минут и мгновений отчаяния. Умела разочаровывать. Колин разочарований не страшился. Наверное, потому что в гранду нисколько особо не верил.
  − Рудники Крайда закрепленные за короной до замужества эсм Арлем, переуступить ордену Святого Милосердия. Получив отступные выплаты в сто тысяч, а в последующие года размер отчислений составит шестьдесят пять процентов от дохода. Есть неплохой шанс благополучно пережить неурядье. Остальное, двадцать пять процентов оставляем ордену, на покрытие затрат по содержанию рудника. Десять процентов выплачиваются эсм Нокс. Дополнительно орден предоставит ей аббатство Гиссар, назначив настоятельницей. Мы получаем необходимые деньги в течение двух-трех декад, заручаемся поддержкой ордена, он уже её оказывает, и удаляем из столицы фрей.
  Возражения от гранды последовали сразу.
  − Я не очень сведуща в финансах короны, но рудник слишком значим, − отодвинула Сатеник документы.
  − Корона привыкла считать рудники своими, забирая с них весь доход. Ваш отец умел не подпускать других к лакомому куску. Но теперь ситуация поменялась. Вопрос замужества эсм Нокс встанет остро и скоро. Речь идет не о конкретных лица, а о родах, союзах фамилий. Гусмары, Кинриг. Кто угодно. Даже на временное перемирие пойдут. Зачем самим вкладывать орудие во вражеские руки? Приняв сан, Арлем откажется от брака и не сможет владеть имуществом, которое будет приносить доход вам, мерседарием и немного фрей.
  − Все равно скандала не избежать.
  − А повод? Трехсторонний договор и все довольны. Впрочем, у всякой ситуации есть несколько решений. И самое простое основано на положении, чем меньше фигур, тем легче играть.
  − Думать не смей! − возмутилась гранда намеком своего канцлера на устранение исповедницы.
  − Тогда думайте вы, − Колин хотел забрать бумагу.
  − Не тронь, − гранда куснула кончик пера, готовая выслушать очередной совете от унгрийца. Сегодня их много.
  Колин мог бы поделиться с Сатеник перепиской с Лёшенном. На второй день после смерти короля от приора доставили послание с изъявлениями к сотрудничеству. Унгриец ответил цифрами − 65-25-10. Лёшенн не стал более испытывать судьбу и согласился.
  Пока гранда колебалась и размышляла, унгриец подсунул картулярий о привилегиях цехов свечников. Бумаги остались в наследство от Моффета. Следом она пересмотрела помилование, поверх росчерка отца повелела ,,отказать.ˮ Столь же решительна и с обитателями Ямы. Прощение долгов грозило узникам выселение в зиму на улицу.
  − Эсм, вы вправе назначить любые другие меры, укрепить корону и свое положение, − осторожно вернулся Колин к затянувшемуся разговору. - Но бездействовать вы не можете. Примите во внимание, ваши подданные отслужили положенных сорок дней. Привлечь кого-то на службу сверх срока придется платить. Нанимать других, по сути одно и тоже. У Гелста и Кинрига навербованы наемники. Их могут поманить в столицу. Пятнадцать тысяч прилично. Почти армия. А у нас не наберется и худой батальи.
  Ни одного внятного аргумента возразить у гранды не имеется. Собственные ощущения за таковые не выдашь. Её приперли и нужно что-то решать. Она ужасно утомилась и ей хочется быстрее отделаться от неугомонного унгрийца.
  − А Арлем? Она согласится?
  − Эсм, согласны ли вы? С фрей обещаю устроить наилучшим образом. Вы знаете, если обещаю, делаю, − купил Колин все сомнения Сатеник.
  Не уверенной рукой водила злость. Перо ставило кляксы и растягивала буквы. Имя едва влезло на страницу. И печать продавливала бумагу, оставляя четкий оттиск.
  − Остается последний вопрос.....
  − Постельщик, - угадала гранда довольно легко. Это единственное о чем она постоянно думала в последние дни.
  − В этом случае, вы вольны, − объявил Колин, вовсе так не считая. − Но следует помнить, не обдуманным решение быть не может. От вас ждут рождения ребенка мужского пола, дабы передать корону Эгля ему. Постарайтесь ради него и себя.
  − Тебя не выберу, − произнесено именно с той интонацией, которую Колин и желал от гранды слышать. Нельзя позволить противнику даже малых триумфов. Он должен к тому стремиться, но быть в шаге от них.
  − Я бы вас не поддержал и всячески отговаривал, по ряду причин. По выполнению своей части уговора, а я уже фактически его выполнил, дождусь обряда, получу причитающее и покину столицу. Так что, жду услышать более достойного кандидата, нежели ваш покорный слуга, − насмешка умело спрятана, но не настолько не понять её. − Всецело полагаюсь на вашу рассудительность.
  − Так уж и всецело? - ей уже не терпелось сказать что-нибудь эдакое, лишить канцлера его невозмутимости.
  − Надеюсь в куклы вы уже наигрались, − все так же вежлив унгриец.
  − Ты обещал не вмешиваться.
  − Обсуждать, не значит навязывать. Но помочь увидеть доброе и злое....
  − Кассис, − заявила Сатеник исключительно проверить намерения Колина её поучать.
  − Вы не справитесь с его отцом. Ведь сам по себе наш друг забавная симпатичная обезьянка. Которую хорошо наряжать и хвалится перед другими. Наличие у бастарда необходимых сложившейся ситуации достоинств, не проглядывается. Либо они настолько мизерны, упоминать их. А вот Холгер личность весьма волевая и сильная. Обязательно полезет распоряжаться не только сыном, но и вами. При вашей стесненности в людях и средствах, его не одолеть. Выбрав Дугга, вы усилите его отца, но не усилитесь сами. Избавиться от Гелстов, призвать Холгера? Выбор не очень хорош.
  − Элай аф Коббес.
  − За него отказалась хлопотать Назия Котур. Не просто так, думаю.
  − Арни аф Туск. С его сестрой вы очень дружны.
  − Из всех Тусков самая достойная Жежа. Но она, увы, женщина.
  − Сэм аф Иар.
  − Эсм, возможно вам необходимо время подумать лучше? Своим гаданием вы вряд ли слишком досадите мне. Но вполне возможно сильно осложните жизнь собственную.
  − Назовите сами, понимать, кого вы видите в blans-ах.
  − Лайош аф Туоз.
  − Чем он лучше Холгера? Тоже полезет через мою голову всем распоряжаться.
  − Еще как полезет, − полностью согласен Колин с замечанием гранды.
  − И в чем тогда выигрыш?
  − Холгер и Туоз. На одного врага больше, но и больше на одного сторонника. А Кассис маленькое перышко способное нарушить равновесие. Надо только подгадать, куда его поместить.
  − Он почти старик.
  − Дважды хорошо. Даже трижды. Он самодостаточен. Значит не потребует ничего сверх того что уже имеет. Ни земель, ни больших денег. Второе − стар. Проживет не так долго. Чаще пускайте его в свою постель. Тем более этого не избежать. Умеючи и зло обращают во благо. И третье. У него много врагов, а станет еще больше. Он поднимет вашу корону над остальными. Первая среди равных устарело. Первая среди всех. Это уже проверено.
  − Хорошо только из ваших слов. А на самом деле?
  − На самом деле он чеканит монеты. Этого вполне достаточно, − резко и быстро проговорил Колин смутить гранду. Не знала такой мелочи? Или не принимала во внимание. Опальный солер чеканил штиверы и его не подвинули и не отобрали привилегию?
  − Я подумаю, − смутилась Сатеник.
  − Конечно. Но ответ нужен завтра-послезавтра. Через неделю обряд. Две это предельно.
  − Так скоро?
  − Безвластие − худшее из состояний в стране. Хуже мятежа или бунта. Тогда есть с кого спросить. А при безвластии вроде и не с кого. Отсутствие виноватых и наказанных поважает подданных к свободомыслию и неподчинению.
  Сатеник подписала последние поданные ей бумаги и позволила их забрать.
  ˮНеужели это все?ˮ − сдерживает она вздох облегчения. Ни один разговор с унгрийцем не дался ей так тяжело. Может потому что перестает быть просительницей?
  − Эсм, я сегодня беседовал с саином Шамси по поводу погребения вашего отца.
  Хорошая, просто отличная возможность отыграться на Поллаке за все уступки.
  − Рамерси, это тебя не касается. Кажется, ты поручил организовать похороны другим? Вот и занимайся своими делами и не лезь, куда тебя не просят.
  ˮПорадовала,ˮ − одобрил унгриец эпатажность гранды. Он уже опасался, подопечная окажется вовсе ни на что не способной. Ненависть мало взрастить, осуществится ей надо приложить старания.
  − Как скажите эсм, − выказал согласие Колин.
  После кончины на второй день тело Моффета снесли в дворцовую церковь. С опаской подняли с постели за края простыни. Ткань не выдержала грузного короля и расползлась. Покойник вывалился. Вырезав из ковра кусок, оттащили в церковь, где оно и находится вот уже пятый день. В загоне потухших свечей, под доглядом печальных икон. Живые одиноки перед ликом Небес, что уж говорить о мертвецах?
  ˮХорошо не лето,ˮ − представил Колин вонищу разложения.
  Немногим раньше по времени и далеко от Золотого Подворья состоялся не менее трудный разговор. Изыскивая сотни причин ехать медленней, Лисэль в тайне надеялась, унгриец скоро нагонит, и они отправятся дальше вместе. Жизнь вернется в прежнее русло, наступят жаркие ночи и безумные дни. Теперь он будет безраздельно принадлежать ей и только ей. Но унгриец запаздывал и характер у Лисэль портился час от часу. Обстановка в их небольшом караване делалась невыносимой. Бывшая камер-юнгфер ругалась, кричала, грозила и плакала. В любом порядке и без перерыва. Более всех доставалось Ализ. Девушка то исполняла роль подушки для слез, то служила объектом буйной ревности, то мишенью для колкого языка Лисэль. Марек помалкивал и если выражал недовольство, то себе под нос. Охрана держалась в хвосте или далеко впереди. На все приставания Боссуэлл отвечал коротко.
  − Эсм, наша задача охранять и сопровождать. Более нам ничего не поручено.
  − А если я прикажу возвращаться? - злилась Лисэль на непробиваемого виффера.
  − Мы едем в Рамерси эсм. Таков приказ саина Поллака. И мы его выполним.
  − Пешком! Одна вернусь! - грозила Лисэль, не двигаясь с насиженного места.
  − На этот счет у нас особое распоряжение.
  − Какое? Какое у тебя распоряжение? Связать? Отстегать плетью? Заковать в кандалы?
  − Вы же не возвращаетесь.
  Случалось остановки вызывали иные причины. Лисэль хватая ртом холодный воздух, боролось с подступающей тошнотой. Рвоты не было. Нечем. Камер-юнгфер изводила себя добровольным постом.
  Первой не выдержала Векка. На одной из ночевок, в откупленной для постоя избе, Лисэль в очередной раз отказалась есть.
  − Я не ем творожной запеканки! Я не ем творога. Сегодня что? Пасха? Почему я должна давиться этой дрянью! И молоко убери! И это! - на пол полетела тарелка с нарезанным свежим духмяным хлебом. Опрокинулась кружка, выплеснув содержимое.
  − Творога она не ест! Не ешь! Не выносишь дите саину Полаку, что тогда скажешь? А? - напустилась Векка на Лисэль. Встала посреди комнаты, руки в боки и орать, за околицей слышно. - Виниться будешь, да поздно. По холодному полу босой ходишь, не бережешься. Простынешь, верно, потеряешь. Вот уж я посмотрю, вот полюбуюсь, какие фортели будешь перед саином Поллаком выкручивать. А спросит, скажу, нарочно дите стравила! Потому как скуряга неблагодарная! Её саин из неволи выкупил. Почитай две недели не спал, − приврала Векка нагнать страху, − Денег сколько извел, гадалку приглашал, поил-кормил всяких, лишь бы тебя выручить. А ты!
  Ошеломленная Лисэль жалобно всхлипнула, обращая услышанное на себя, накладывая на свои ощущения последних дней. Рука непроизвольно легла на низ живота. Порой очевидное превзойдет любую небылицу.
  − Аль не знала? - чуть не хохотала Векка. Вовсю разошлась, за все отоспалась. - Вот уж секрет. А дни бабьи? Давно были? Не остарела поди, коль такому мужику глянулась.
  − Я думала..., − что думала Лисэль, жену Марека не интересовало. Она уже вжилась в роль и ну тыкать носом.
  − А груди припухли и рубаха мокнет у сосцов? А лицо орябело. Не иначе двойню носишь. У моей свояченицы тако же было, когда двоих нагуляла в Севску.
  Лисэль опасливо поджала ноги, не касаться холодного пола. Виновато потянулась за ложкой, ковырнула остывшее бесхитростное блюдо. В голове буран горячих мыслей. Еще горячее под сердцем.
  ,,Дите. Его дите!ˮ
  − Поснедай, поснедай. Сил вона сколько понадобится. Зря, что ли столько народу и охрана. Видать хозяйство большое, в порядок придется приводить, а ты брюхатая. Просто, что ли будет?
  С утра жизнь поменялась. Лисэль плотно поела простецкой каши. Выхлебала молока с пирогом. Тепло оделась. В поддеву повязала шаль. Форсистые сапожки оставила, обулась в унтайки Марека.
  − Ничего, он привычный, − успокоила Векка, присмиревшую Лисэль. - Не замерзнет.
  Марек последнюю рубаху отдал бы, не слышать бабьего визгу.
  Перед выездом Лисэль позвала Ализ. Девушка пришла, готовая выслушать очередной разнос.
  − Эсм, возьмите половину охраны, вам выделят, и отправляйтесь вперед. Я хочу приехать в обжитой дом. Желательно с садом и в спокойном месте.
  Поговорила и с Боссуэллом.
  − Саин, прошу вас выделить людей для сопровождения контесс Муё. Пусть окажут ей возможную поддержку. Понадобится, кого вздернуть - за ради бога! действуйте, − говорила прежняя Лисэль. - Мне нужен порядок и спокойствие.
  Вторая половина путешествия протекала хорошим ходом, и прибытие в Рамерси ожидалось к концу недели. ˮМерзавец,ˮ − приятно дремалось Лисэль. Мягкая шерсть воротника щекотала щеки и нос, напоминая о чувственных поцелуях.
  ˮМерзавец,ˮ − улыбалась женщина, прижимая руку к животу. Где-то там, внутри её, потихоньку росла маленькая жизнь. А то и две, если верить Векке. Ей хотелось верить. Очень-очень.
  ˮМерзавец,ˮ − молилась бывшая камер-юнгфер. Унгриец сделал для нее невозможное. Разве что бог сделал для нее больше. Но Лисэль безоговорочно отдавала лавры Поллаку.
  8. День Святой Элгии (23 ноября.)
  
  "...Людям свойственна одинаковость. В помыслах, чувствах, поступках, пороках. Присущее одному, присуще многим. Пользуйся..."
  
  После слепого снегопада и лютого безумства метели, добираться до Инзельберга в полшага и долгим окружным путем. Через Воловий Фляк, мимо пустующего подворья патрийских торговцев, через мосток безымянного замерзшего ручья, Тополиной Рассохой и за Ошский Ряд. Значительно ближе махнуть Медниковой Стрехой, сквозь тесноту обезлюдевших от чумы бедняцких халуп, краем рыбацких коптилен и сушилен, срезав полверсты старым кладбищем, обсыпанным нарывами свежих могил. Однако выезд парадный, с герольдом и трубачом, потому обязательно вокруг, обогнув пять кварталов. И непременно с сопровождением, в коем у Поллака восемнадцать человек, обремененных ратным железом, но не совестью. Сказали бы сам-то каков, совестливых набрать. Но не скажут. Пеший народ, пуганый и битый, проваливаясь в снег, предупредительно сходит прочь с дороги. Встречные розвальни съезжают в сугробы, освободить проезд. Попутные прибавляют ходу, оторваться и свернуть на первом развилке. Даже драбы, при службе и исполнении, держатся сторонкой.
  ‒ Кудыть собрался, ‒ щурит десятник близорукий глаз, отслеживая главного всадника, выряженного по столичным меркам вызывающе дорого.
  ‒ Кудыть-кудыть... Резать кого, ‒ не сомневается его подчиненный. Ни он один не сомневается, но помалкивают. Время такое помалкивать. Глотать обиды, терпеть притеснения, гнуться под несправедливость.
  За подтверждением далеко не бежать. За перекрестком усадьба Гракхов, намедни выпотрошенная мерседариями. Которые, как сказывают люди сведущие, под унгрийцем ходят, его указкой живут, а монашеские плащи у них для вида - обманка.
  Богатая двухэтажная постройка основательно выгорела, забросав углем и сажей свою и соседнюю улицы. К наспех, криво вкопанному столбу, приколочен перевернутый герб, указать - мятежники! Тела нескольких старших детей, женщин и многих мужчин болтаются в обрешетке крытой аллеи. Потехи ли ради, со зла ли, в компанию людям пара швицких борзых и осел. Оборванные высохшие плети декоративного хмеля, свисают и змеятся до земли, скрадывают новые жертвы. Тронь, совьются в петли, принять груз бренных человеческих, и не только, тел. У повешенных, всех без исключения, в надрезанные гортани продернуты языки. В виски вбиты осиновые колышки. Не говори и не умышляй дурного. Припомниться. Припомнили. Все думают на самоуправство нового канцлера, маркграфа Флёрша. Вот уж у кого память длинная, за сто лет не окоротает, не истончится.
  Брынькая серебряным бубенцом, пегая крепенькая лошаденка тащит крытый возок архимандрита. Обихоженная, кормленая молочным овсом коняга, фыркает парком, играет стриженой гривкой, балует шагом, то припуская, то сбавляя ход. По морозцу бежится легко и прытко, вознице и кнут не надобен, без дела лежит под козлами. Проезд святого старца люди благочестивые сопровождали низкими поясными поклонами. Особо верующие и грешные, стягивали с голов шапки, валились на колени, горбили спину, тыкались лбами в снег. Остальные, в вере умеренные, уважить чин и годы дорогу уступали, частя троеперстия.
  Колин не уважил. Не уступил. Настроение с утра такое, прихватить кого-нибудь за горло. Сегодняшний визит один из многих в кажущимся бесконечным списке. Из той непомерно великой половины, именуемой необходимой, чья необходимость обусловлена лишь волей составителя и ничьей более. К упомянутым в проскрипции не прибегнешь к грубой силе, не нагнешь норовом, не оглушишь мошной, не обведешь вокруг пальца, а при встрече выкажешь любезность и выслушаешь много чего, да бы впоследствии быть выслушанным самому. Коротко говоря, Колин ехал торговаться. Торгашество ныне его удел и стезя. Выступать где стороной заинтересованной, где обкрадываемой, где сводящей враждующие стороны за стол переговоров. Не бескорыстно. И корысть та, редко явная, чаще скрытая, когда деньгами, когда словами, когда услугой взыскана или взыщется. Харди, Стрейжесы, Кауфы.... Сегодня очередь Гусмаров. Унгрийца снедало любопытство, чем рассчитается солер за его покладистость у Бюккюс. Соображения, конечно, имелись, но вряд ли они хоть сколько-то совпадали с намерениями Гусмара. Ну вот нисколько не совпадают. Понимая это, унгриец не против просто разжиться презренным серебром. Беспорядки в городе и укрощение оных обходились с каждым днем все дороже. Люди к ним привлеченные, не на посулы отзывчивы, а на блага земные. А блага, как известно, выражаются исключительно в звонкой монете. Вот за ней в основном и ехал, а там как получится. Остальное держал в уме, понимая бесполезность что-либо загадывать с такими людьми как Гусмар-старший. И пусть морально солер должен чувствовать себя обязанным Колину, по убежденности последнего, не все подвержены заводить железное правило принятые добровольно обязательства добровольно выполнять. Применительно к собственной персоне - похвальная терпимость партнерства с грандой.
  Воспоминания о Сатеник отозвались в теле ощущениями минувшей ночи.
  "Лучше бы на льду повалялся," - оценено Колином телесное единение с любовницей. О духовном говорить не приходилось. Его безысходно терпели стиснув зубы.
   - Повылазило! - не стесняясь разинули на унгрийца пасть. Известная беда, язык завсегда первей ума в дело вхож.
  Выезд грубо остановили, окружили, тычком копьеца сбили возницу с козел. Поучить горластого наехали конем. Камчой в лохмотья иссекли праздничную одежонку. Досталось и спине и гузну. Рубец на рубец лег. Возок загнали на обочину, в канаву, вывалили святого отца в придорожную высокую наметь. Нарядно одетый архимандрит, тонул в снегу что в прибойной пене. Барахтался, задыхался забитым ртом. Вскидывал руку за помощью. Шарил найти утерянную клюку, опереться и встать.
  Сопровождение унгрийца вольно гоготало.
  - Сказывают святых и угодных за волосья выручают? Не свят что ли? Али плешивостью не угодил?
  - Здрав будь, отче! А буде здрав к девкам сходи, пузо согнать! Да огрызь свой освяти. Чтобы значит без греха!
  - И от триппера сбережешься.
  - Тогда макнуть придется!
  - Или кадильницу подвесить!
  - Пиз...у окуривать!
  - Мандавошек травить! Га-га-га!!!
  Покуражились вои и отстали. Народец злобился во след охальникам, гневно шептался.
  - Архимандриту дорогу заступил! В кровь затоптал!.. А ему что? Крови на нем, в канале воды меньше!.. Так старец святой!?.. Видать у него свои святые. Святше энтого.... Стыд-то какой! Стыдобушка!.. Стыд не дым, слезы не выжмет.
  На Трехсоборной всадники без заминки разорвали вереницу крестного хода. Некогда пережидать им. У Нижнего рынка крепким строем протаранили толпу, внимающую кликуше.
  - А есче ниспослано.... Снег кровавый и зверь лютый... И падет дождь стальной....
  О дожде унгриец запомнил. Неплохая мысль.
  У ,,Белой Выпи" дружно, без команды, ощерились словом и булатом на отряд под гербом Домпье. До боя едва не дошло. Умнее иль в характере слабше оказались, но Домпье отступили. От шинка, на втором перекрестке, свернули и ходко, на рысях, свистом и криком разгоняя зевак, добралась до подворья Гусмаров.
  Крепкий высокий забор без кованных вставок, сплошь крупный привозной камень. Искусные накладки стянули толстые дубовые плахи воротин. Над ними солнце гербового щита. В охране молодцы, сечь прошедшие, норову не робкого, на оружие не бедные, но поскромней нагрянувших погостевщиков. Поскромней.
  Трубач расстарался, выдул из ярой меди столь же ярый звук.
  ‒ Доложи, маркграф Флёрш прибыли, ‒ обратился герольд к старшему охраны.
  Виффер плотен, но не толст. Лицо бабье, не скопец ли часом? глаза злые. Одет в шапку с беличьей опушкой, плащ с гербовой вышивкой, карминовый пурпуэн и шерстяные шоссы. В руках архаичный протазан - для представительности.
  Никто с места не сорвался и докладывать не побежал. У стражи свои права гостей встречать. Не зван - подождешь, а зван так тоже, не облезешь, за порогом ждавши.
  Старший без боязни прогулялся за ворота, рассмотреть всадников. Не по нраву чужаки пришлись. Должного вежества дому не оказали. Ему смачно, с душой, сплюнули под ноги. Дальше ни шагу. Сопли переступать, потерять уважение. На чужое уважение вифферу хер забить и не вспоминать никогда, но выходило людишки марка не одну зиму в Кухэстане куковали и не только по хабар ходили и не столько за ним. За ,,мясом"* браживали.
  - Доложим, - не отказал старший донести до владетеля известие о прибытии важного гостя. Насколько гость важен, пусть владетель сам разбирается. Будь свои бойцы покрепче по иному бы разговаривал. А коли нет... Добро пожаловать... Виффер подал знак впустить чужих во двор.
  Семейство Гусмаров, полным составом, заканчивало утреннюю скудную трапезу. На длинном столе не велико постных блюд. Совсем нет самых простых лакомств: пастилы, халвы, медовых сот. И вина нет. В корчажках фермон - теплая водица с тмином и анисом. Глава фамилии не поощрял излишества и чревоугодия.
  Слуга, склонившись близко к хозяйскому уху, шепотом доложил.
  - Маркграф Флёрш с визитом.
  Шепчи не шепчи, домашние расслышали. За столом оживление, тут же сошедшее на нет под строгим взглядом владетеля. Сам солер раздумывал отдавать распоряжения. Непроизвольно глянул в недопитый кубок. Полон еще. Не к удаче встреча. К худу. По примете, чем полнее, тем больше крови прольется. И кто в них верит? В приметы? Гусмар медленно, не ощущая вкуса, сквозь зубы, оборов обострившуюся неохоту, допил-дотянул питье. Фермон оставил во рту неприятную, откуда и взялась, солинку. Оглядел семью. В порядке возможной направленности предстоящего разговора с марком.
  На лице Саскии проступил румянец смятения и обеспокоенности.
  ˮНевеста!ˮ - выскажись солер вслух, подумали бы выразил крайнее неудовольствие. Дала повод выскочке явиться незваным в отчий дом.
  Габор отложил ложку и уставился в недоеденную овсяную размазню.
  Последние перемены в сыне вызывали у Гусмара настороженность. Причина перемен.... Лучше бы быть ей другой. Более материальной что ли. Но она увы! из области слабо поддающейся анализу и расчету. Любимцу прощалось многое, однако, многое не означает все. Потребность поговорить назревала, но разговор откладывался и откладывался. На час, на день, на неделю. Жалел. Хороший повод оставаться в стороне, разобраться, что к жалости примешано. Ведь именно примесь заставляла тянуть и тянуть время.
  ˮБестолочь!ˮ - досталось среднему, Гектору. О ком доброе слово сказать - придумать! Ни ума, ни характера, ни осознания чего хочет. Ни от других, ни от себя. Никакая наука не впрок. Шинки да бабы, весь интерес и досуг.
  Старшему ни похвалы, ни упрека. Не заслужил. Правильный он. Осторожный. За дело возьмется не испортит, но и лучше не сделает. Личного не вложит. Чужим умом жив и сыт.
  На жену и свояченицу даже не глянул. Чего на них глядеть? Феранж пропустил, не пожелать дурного. Сестра все-таки. На Ифан остановился. Бедная родственница сделалась ни жива, ни мертва.
  "Сука," - не ругательство и не оскорбление. Видимые им в молодой женщине достоинства и отчасти достоинствам одобрение. Других бабе и не требуется. Лишними будут.
  - В гостевую проводи. В малую, - определился Гусмар принимать ли ему гостя.
  - Вина подавать?
  Солер ответил не очень ласково, глянув на дочь.
  ‒ Посмотрим с чем прибыл, вином поить.
  Саския смутилась еще больше. Как-то все сложится? Не придется ли воли отца перечить? Но где-то в подсознании уже крутилась и вертелась прижиться хитренькая мыслишка. Саския аф Поллак, жена скандального маркграфа Флерша, всесильного канцлера Золотого Подворья. В том ей и деготь и медовая патока, тягло и брашно.
  Гусмар поднялся выйти из-за стола. Завтрак окончен. Осенился троеперстием. Проследил за домочадцами повторят ли. Ничего не упустил, но и не вмешался ни словом ни взглядом, ни отцовской строгостью.
  Приемный холл встретил унгрийца влажным теплом - от жары таяла наледь на стеклах, запахами лиственничного смолья и тусклым светом единственного светильника.
  ‒ От бедности темно? ‒ спросил Колин, сбрасывая слуге плащ с дорогим собольим подбоем. - Или скромность заповеданная заела?
  ‒ Не читальня, пожар устраивать, ‒ ответили унгрийцу, вызвав у того одобрительный согласный кивок. Поведение слуг, отражает отношение хозяина к гостю. Гусмары высоко стояли, лебезить пред ним. Канцлер ли, маркграф ли, а то и все сразу, им он и близко не ровня.
  Убранство покоя скромно и невероятно патриархально. На стене батальный гобелен каких не сыщешь и в запасниках Серебряного дворца. В углу затаился огромный бомбе черного дерева с ажурными накладными петлями. На полу вылезшая от времени кабанья шкура. Стол собран на месте. Ни в одну дверь не пройдет. Тяжел и объёмен. На нем масляная плошка в соседстве с трехрогим подсвечником под большие фризские свечи. Деревянное стило пряталось в пучке гусиных перьев. Здесь не привечают избранных, но тех, кому не отказывают уделить малое время в великой милости. Обычно разовую.
  Гусмар вошел за Колином через минуту, отпустил слугу, отодвинул из-под ног незажженную жаровню, сел в жесткое кресло с высокими подлокотниками и спинкой, предложил расположиться напротив. Но не настаивал. Может и постоять.
  Первого впечатления Колину достаточно. Рассчитывать на признательность солера следует исключительно гипотетически. Гусмары из тех, кто никогда не кланяется. Даже палачу. Одними подается, а другими считается, подобное в характере не исправить. Невозможно. Но ведь именно невозможным он и занимается последнее время, смущая столичных обывателей. А Гусмар? А что Гусмар. Человек слаб не потому что слаб, а потому что человек. И вопрос лишь в чем себя ограничить или же всякими границами пренебречь, переступая безоглядно.
  Разговор начали опустив словесные перестроения и маневры о целях встречи и надобности её проводить.
  − Заикнешься о Саскии полусловом ‒ сразу распрощаемся, - предупрежден унгриец не заниматься ерундой.
  С характером все понятно, но и на внешность солер человек неприятный. Собранный, склепанный, слепленный, склеенный из одних углов. С какой стороны не подступись, наткнешься и прибольно.
  − О Саскии? - Колин развел руками, передать неуместность предупреждения. - И в уме не держал. - И тут же сделал отсылку к известной услуге. Напомнить, так сказать. Но ни в коем случае не разубеждать солера в первых впечатлениях (или заблуждениях) о нем. - Ни до, ни после знакомства с эсм Ифан.
  Тому кто не терпит быть обязанным, а Гусмар из таковых и есть, вполне достаточно.
  - Тогда ты поспешил заявиться, - солер конечно не запамятовал негласную договоренность, но не находил уважительной поспешность настаивать на ответном одолжении. Тем более находясь под его кровом. Он привык видеть просителей. Кто бы не появлялся в его доме, в какой час, при каких обстоятельствах, все они в той или иной степени являлись открытыми или завуалированными просителями. Денег, помощи, протекции, службы, но он сам определял кому и когда, и не нуждался и не терпел малейшего давления или торопления. Безусловно, рано или поздно, встретиться пришлось бы, отступные за разумность проявленную в доме Бюккюс обещаны. Поздно - разумная отсрочка, но этому пригорело сейчас.
  ‒ Давайте вынесем прекрасных эсм за скобки сегодняшнего дня, - предложил Колин, сбивая поднимающуюся волну недовольства. Солер собирался с прощальной речевой эскападой к заносчивому и зарвавшемуся юнцу.
  Слова возымели благоприятное воздействие и Гусмар согласился с прощанием подождать.
  "Габор?" - предположил солер. Но и здесь нет перспектив унгрийцу поживиться от фамилии. Аранко дохловатый повод шантажировать. Мала, бесприданница и дворняжка. У его охотничьих терьеров родословная чище, чем у большинства унгрийской знати.
  - Предлагаю сразу перейти к сути, - Колин оглядел стол, словно пред ним выставили множество изысканных блюд и ему предоставлена редкая возможность выбрать самое изысканное. Десерт не рассматривался. Только обжигающе острое.
  - В преамбуле нашей встречи.... Вы ввозите в столицу золото, - выбрал унгриец ,,яство". - Не удивлены сказанному, уже хорошо. Как оно волшебно обращается в серебро мы опустим, но если интересно..... Нет? Тогда продолжу. Все нетоварное золото принадлежит казне изначально. А не вам, Кинригу, Ренфрю или Туозу. Что ухудшает ситуацию незаконного оборота, металл не добывают, а следовательно и серебра за него никому не полагается. Ни монетки.... Параграф одна тысяча триста восемь.... Кажется.... Предметы, сокрытые, но сделавшиеся открытыми случаем или умыслом, принадлежат короне и сдаются в казну установленным порядком, с описанием места, времени и причастных лиц к нахождению, для проведения дознания, дабы нисколько не было утаено и злоумыслено. Вы же злоумыслили, вступив в посредничество между одним предприимчивым человеком и монетным двором. А где берет золото сей ловкий и таинственный предприниматель? Разворовывает скудельницы за хребтом от рудника Кинрига, в котором упомянутого золота и чайной ложки не наберется. Ко всему, могилокопатель как-то договорился с горными дикарями, не чинить ему в преступном промысле помех. Не иначе в обход королевского ордонанса, снабжает их оружием. Отягощающая статья. Семьсот пятьдесят шестая. Но о ней отдельно и не с вами. С вами говорим исключительно о золоте. Назвать вам фамилию ловкача, дискутировать более предметно?
  Гусмар слушал худшие из возможных для него новости. Действительно, какая уж тут Саския или Ифан? Какие обязательства? У солера не хватило воображения представить, во что станет для фамилии судебное расследование, пока упомянутое походя и вскользь. Сохранить самообладание потребовалось не малых усилий. А сколько их еще ему потребуется, не потерять лица перед юным выскочкой? Ведь он еще не закончил.
  - С фамилией повременим, - пожелал Гусмар от унгрийца сдержанности в речах. - Чего вы хотите? Или чего добиваетесь?
  Хотеть это сразу. Добиваться - позже и частями. Тонкость в другом. Обращение на вы не форма вежливости. Для солера Колин всего лишь парламентер, переговорщик, отряженный прозондировать почву, навести мосты, получить представление о возможных преференциях, а получиться, извернуться их стребовать тот час.
  - Вы это кто? О ком речь? О Поллаке из Унгрии?
  С частным лицом (или лицами) договориться легче, рассуждал Гусмар по обыкновению. С государственным выходило много дороже. Но не безнадежно. Придется покрутиться. Он выбрал унгрийца.
  - О нем самом.
  − О Саскии вы говорить запретили, - тут же напомнил Колин начальный уговор. - Габора не трогаем. Гектора пока не трогаем. С Якопом у меня все хорошо.
  - Марк Флерш, - поднял статус вымогателя Гусмар.
  "С самого начала следовало," - признал солер обидный и непростительный промах. Унгриец не сам по себе. Сами по себе не становятся канцлерами за три месяца.
  - Пятьдесят процентов. Расходы на транспортировку, охрана и прочее остается за вами, - озвучил Колин размер мзды за осведомленность в махинациях с золотом.
  Ни жестом, ни словом условия не приняты, но и не отклонены. В ожидании продолжения и подробностей. Нельзя просто так забрать половину прибыли, не пошевелив мизинцем.
  "Или можно?" - поколебался в собственных убеждениях Гусмар. Похоже их хотели выжать досуха, а не войти к ним в долю.
  - Тогда оглашу позицию канцлера Золотого Подворья, - заговорил унгриец официально. - Призывать вас в сторонники гранды, напрасно. Но и видеть в стане её противников крайне не желательно. Остановимся на нейтралитете, который высоко оценят. А когда страсти улягутся, обговорим под чьей рукой добытому из скудельниц быть и в каких частях и с чьим участием.
  ‒ Пугаете? - демонстрировал спокойствие солер, но спокойно ему не было фактически с начала встречи.
  ‒ Даже не предупреждаю. Принимаете и все. Других вариантов нет. Для вас нет и не предвидится, - подавлять эмоции у Колина получилось лучше, немало тем уязвляя Гусмара. Молодежь должна соответствовать представлениям старшего поколения. Этот почему-то выпадал за рамки всех представлений о безмозглых сосунках.
  Собственную горячность солер попридержал, проявив немалую волю не разругаться. После кар и угроз, заговорят о милостях и уступках. Он готов послушать. И послушал бы с большим удовольствием будь на месте унгрийца кто другой. Не важно кто, но другой. Тот же Шамси. У солера не мало причин подозревать бывшего канцлера в интригах против него лично. Старый враг почти родня. И это родня сама в опале.
  ‒ Как представляется, мой нейтралитет, - ровнял голос солер не выказать гнева.
  ‒ Будете избегать мероприятия с моим непосредственным участием и отсутствовать в компаниях, в кои мне доступ ограничен и затруднителен.
  ‒ Превратиться в отшельника?
  - Отшельники живут дольше. Но обещаю, вас обязательно пригласят на обряд Препоясывания. Будете представлять сторону жениха.
  - Выбрали?
  Ужимка унгрийца означала - так и есть.
  ‒ И кто он?
  − А какая вам разница? За вами нейтралитет, - ничего не пояснил Колин, но не забыл напомнить о не менее важном. - И деньги. Пятьдесят (сумма выбрана неспроста) тысяч, разово.
  Упоминание о добровольных пожертвованиях Гусмара не проняли. Взнос значителен, но для семьи не запределен. Обиралово, привычное занятие к нему предрасположенных и собственной волей и подвернувшимися возможностями. Из-за подобных непомерных, частых и неоправданных поборов он в свое время дистанцировался от Моффета. Король умер, но в отношениях с Золотым Подворьем ничего не изменилось и не могло измениться, когда в казне дыра на дыре. Невольный каламбур понравился бы унгрийцу. Жаль не высказан в слух Дыра (о гранде) на дыре (о казне)! Это надо же. В яблочко!
  "О казне ли хлопочет?" - вполне уместное подозрение у солера, не склонного веселиться и веселить других.
  Если оно верно, унгриец говорит с ним о деньгах вовсе не от имени канцлера, и не из интереса короны. Допущение подобного еще больше настроило Гусмара против своего вымогателя. Он только что не чесался как от крапивницы и комариных укусов.
  - Корона, рассчитывает на вашу взаимность, - убеждал унгриец солера, тут же предупредив. - Отсутствие взаимности повлечет скорое и обязательное судебное разбирательство. Стоит вмешаться бейлифу и последует моментальное поражение в правах. Ваши вассалы с удовольствием узнают, их с Гусмарами более ничего не связывает. Служить не обязаны, долги возвращать не обязаны, землю полученную от фамилии могут без ущерба чести оставить за собой. И покатится, что ком с горы. Каждый из ваших врагов и друзей, охотно бросит горсть земли в могилу вашего семейства. Образно говоря. А не образно, все обернется для вас сущим кошмаром. Но короне, тут вам несказанно повезло, нужны Гусмары. В отличии от некоторых прочих. Нужны Гусмары нейтральные. Почему? Объясняю. Они в любой момент могут примкнуть к трону и откажут в союзе его злопыхателям. Иногда угроза действенней и эффективней самого действия.
  - Остальные?
  - Что остальные?
  - Названые фамилии.
  - Опять вы суетесь в дела короны. Она же в ваши пока не суется. А лишь предполагает. Но может вполне обойтись.
  - Без вмешательства? - не верилось Гусмару в добрую волю венца и скипетра.
  - Без названных фамилий.
  − По силенкам ли ноша. Далеко ли унесете? - не сдержался Гусмар терпеть неприкрытый шантаж. Любому понятно, правда вылезает наружу, при условии, её разглашение кому-то выгодно. А выгодно унгрийцу! Все недоброе и возмутительное ассоциировалось у Гусмара именно с Колином. Никого прочего он в расчет не принимал. Зло всегда имеет четкие формы и имя и никогда не бывает безликим и безымянным.
  С обвинениями в шкурничестве Колин не согласился бы. О собственной выгоде еще и не обмолвился. Он вообще в разговоре не касался благодатной темы личного материального благополучия. С чего солеру придумывать?
  − Вам ведь это совсем не интересно. Ни капельки, - рассмеялся унгриец, лучась самоуверенностью человека, за которым не сила многочисленных союзников и строгих законов, а святая рать и длань карающая. - Но и прояви вы интерес, ничего не измениться для вас лично. Так что не беспокойтесь. Справимся. И с ношей и с фамилиями. По возможности не прибегая к услугам палача, - солер слово воспринял болезненно и унгриец попридержал язык излишне не накалять страсти. - Но хочу развеять вашу тревожность. При соблюдении договоренностей, все образуется и обойдется. Даже если кто-то помимо короны вздумает тряхнуть грязным бельем... Когда собака сорвется с привязи и загрызет человека, можно спросить с собаки. Можно с хозяина пса. С продавца подсунувшего негодный товар или с кузнеца, сковавшего негодную цепь. Все зависит от желания разобраться. Или назначить виновного.
  - А разбираться и назначать будешь ты? - все сильнее нервничал Гусмар. Его без стеснений принуждали. Как принуждают лошадь быстрей бежать, пришпоривая в бока. Или шлюху задирать подол, отсчитав мзду за услуги. Но с ним намеривались обойтись много хуже. Не ему, а он приплатит. И виной беспредела, не заигрывания Саскии, не трусость Габора, не глупость Гектора, а он сам. Мудрый и непогрешимый. И его умного и непогрешимого взял в оборот какой-то щенок, спущенный с поводка.
  "И ведь не уступит, упрется, старая короста," - отслеживал Колин внутреннюю рассогласованность солера, в ситуации когда она противопоказана категорически. - "Попробуем иначе."
  - Согласитесь, славное наступило время, - с нескрываемым удовольствием произнес Колин. - Перемены. Перемены во всем. Остается либо участвовать в них, либо противиться им, но в любом случае принимать их неизбежность. Примите и живите дальше.
  - Обязываете? - на этот вопрос следовало отвечать самому, но задали унгрийцу. Символично получилось.
  Колин, как и солер не верил в дурные приметы, но вспомнил повешенного осла в разгромленной усадьбе. Без всяких натяжек аналогия верна.
  "Неудобный старик," - сделал безрадостное и окончательное заключение унгриец, представив насколько удобным будет наследник солера. В Якопа он не очень-то верил. Гектор подходил лучше остальных. Дурачку и играть не надо - спляшет. Достаточно дудочку показать.
  Оказывается разговор все еще не окончен. К немалому удивлению Колина вопросы остались. В качестве послесловия.
  - Не подумали, как мой нейтралитет будет выглядеть со стороны? - не уступает Гусмар. Стоять на своем в этом его вера и суть его. И донести свою позицию до собеседника ему обязательно. И не только донести, оправдать.
  - Не важно как выглядит, ведь в сущности выглядит неважно.
  − Вот именно неважно! На чужом несчастье счастья не построишь, - завуалирован отказ от всякого дальнейшего сотрудничества. Торг отменяется, договоренности не состоялись.
  − Кто вам сказал? - теперь уже у Колина исчерпалось терпение разговаривать с упрямцем.
  Гусмару есть чем возразить, и он хочет возразить. Хочет ли возражений унгриец? Их неприятный разговор всего лишь увязнет во вздорных мелочах и не сдвинет ситуацию с места.
  - Меня интересовал исключительно и только ваш нейтралитет, - четко объявил Колин. - В вашей власти принять любые решения.
  - И я их приму! - прорвалась у солера неприязнь к унгрийцу. Неприязнь мягко сказано. Отторжение. Как отторгает глаз и душа что-то уродливое и мерзкое. - Подумаю и приму, - цедил заверения Гусмар едва не по буквам. От него ждут превращения в ряженого, по приказу проделывать разные непотребные трюки. Кто бы ни был тот мерзавец, убивший ненавистного короля, он окажет ему (или им) больше уважения, чем унгрийцу и его шайке.
  - Все только и обещают думать, размышлять, принять решения. А сами и близко ничего не делают. Искренне надеюсь вы не из таких, - свернул унгриец встречу. Солер ожидаемо неподатлив и вряд ли принесет сколь нибудь ощутимую пользу. Бесполезные люди вредны тем, что сжирают ваше время наравне с полезными. Зачем так тратиться?
  "Тогда на кого?" - мысль унгрийца проскочила Якопа, Гектора и застряла где-то между Габором и Саскией. Никаких сантиментов. До них ли нынче.
  Общепринятые любезности не сказаны. Колин удалился, предоставив хозяина тревогам и одиночеству. Ожидал ли он большего? Пожалуй нет. Разочарован? Тоже нет. Утвердился в правильности подозрений, искать возможности повысить накал событий. Можно ловить рыбку в мутной воде. Но долго. В кипятке она всплывает сама. Готовая.
  Гусмар откинулся в кресле, машинально протянул руку к негреющей жаровней. Совсем скоро в Карлайр прибудет обоз с рудника, с прямыми доказательствами преступного сговора. По закону, к ответу притянут всех. От рудокопов до возниц, от владельца земли, откуда обоз снаряжен и отправлен, до охраны ценного груза. Поступят жестко но справедливо и по всему меру справедливости определит унгриец и иже с ним. В назидание быть сговорчивыми. Но кормушку не прикроют! Если только на время, никто в здравом уме от легких денег не откажется. Тем более от золота. Тем более когда все организовано и отлажено.
  "Недоноски!" - задышал гневом солер, опускаясь в пучину тщательного разбора разоблачения. Как и благодаря кому тайное оказалось явным? Что возможно предпринять, не избежать, но смягчить наказание? Кого подключить и в какую сумму замять скандал обойдется? Составляя план спасения, Гусмар словно бусины в четках, перебирал фамилии хороших знакомых и близких друзей. Продумывал их и свои действия на текущее и ближайшее время. Склонялся заключать мировые со старыми недругами и разрывать добрые отношения с давними компаньонами. Он спасает фамилию и готов пойти на многое, но не откликнуться на предложение унгрийца. В этом его ничто не поколеблет.
  Побегав, подобно белке в колесе, по кругу собственных размышлений и несколько остыв, солер для себя кое-что уяснил. Мальчику-попрыгунчику (Колин выступал обобщенным образом вымогателя) явно не по зубам облюбованный кусок и он (они) активно изыскивает способы и союзников заполучить злополучный рудник и в том несколько преуспел. Кинриг в опале и дела его весьма плохи. Холгер обласкан, а его бастард пристроен ко двору. Гранда готова подписать закон о уравнении в правах выблядков и законных наследников, чего добивались от покойного короля, и теперь добились. Надо плохо знать Холгера, повернуться к нему спиной. Своего не отдаст. А если предположить, Кассис всего лишь неявный заложник? Пожалуй могли и прищучить. Та же рука чувствуется и в делах Ренфрю-старшего. Странная история разорения его младшего брата и не менее странное возведение ростовщика в благородное сословие. Инициатива ввода нового титула целиком за унгрийцем. Торгашу предложили то чего другие не дадут. Как тут не посетовать на Габора не сумевшего совладать с грандой.
  - С собой не совладал, а не с бабами, - тяжко вспоминать солеру об очередном ,,задвиге" сына, баронессе Янамари Аранко.
  Последним в списке солера - Туоз. Лайош сильно интересовался Поллака. Заглядывал чуть ли не под кровать и в ночной горшок, собирая любую информацию. Готовил контрмеры или обеспечивал страховку, остаться в стороне? Подумать, любого из компаньонов, кроме Кинрига, можно утопить, а можно и спасти. Вопрос кого будут спасать, тоже за унгрийцем. Солер только сейчас сообразил, насколько не своевременно закончил разговор с Флёршем.
  "Он обмолвился о постельщике?" - нырнул в память Гусмар, в несчетной попытке прояснить запутанность положения и обрести малую уверенность в правильности своих размышлений. Бастарда Холгера отверг. Бастард он и есть бастард, при всем нынешнем влиянии его папаши, так далеко сынка не продвинут. Кто-то из Тусков? А может Якоп? На такую жертву он не готов пойти. Ведь принесет её не он, а за него. Получалось, фокус прилюдно покажут, но торчащих ушей, никто не увидеть.
  "Значит фокусник хорош," - крамольное подозрение, на эту роль отменно подходил покойный монарх, пришло сразу же. Но Моффет мертв, а власть при дворе за унгрийцем. Преемственность не крови, но духа! Рука сама наложила охранное троеперстие. От таких как покойный король, не защита, но хотя бы успокоиться.
  Гусмар продолжал беспомощно пурхаться в тенетах безысходности, когда в комнату тихой тенью скользнула дочь. Зная крутой нрав отца, осталась у двери.
  - Чего тебе?
  - Саин, - официальность придавало ей сил говорить немыслимое. - Я не приму вашей воли.
  - О чем ты? - спросил Гусмар, без особой надобности спрашивать. Он знал своих детей. Саскию надлежит уговаривать и убеждать. Называть умными словесами, разливаться соловьем и обещать, обещать, обещать.... Это подход неумных мамок и сердобольных нянек, никак не отца.
  - О браке. С Поллаком.
  - А кто сказал, что он просит тебя в жены? - мрачно зарычал солер. Капризов дочери он не потерпит. ‒ Не было такого уговора. Но понадобится, отведу к нему в спальню, хоть завтра. Понятно!
  Швырнуть в закрывшуюся за Саскией дверь ничем. Стол пуст. Вина не подавали по его распоряжению. Но сбросить пар следовало. Быть бы пожару, но в опрокинутой пинком жаровне ни единого живого уголька заняться огню.
  Никогда еще Саския, так горько не плакала. Её унизили. Её оскорбили. С ней грозились обойтись как с продажной женщиной. Надо знать отца, он слово держит. И что возмутительно, Флёршу она не потребна! Сверкающий мираж Золотого Подворья растворился в потоках девичьих слез.
  Разговор солера с дочерью и спуск Колина по лестнице события параллельные. Унгрийца робко окликнули. Ласси. Её взволнованный серебряный голос. Памятный из немногого.
  Не притворился глухим, вернулся на несколько ступеней вверх. Женщина сошла вниз. Как это знакомо...
  Она немного нервничала. Их маленький секрет... Ласси им дорожила.
  - Эсм, рад вас встретить, - приветствовал Колин нечаянную любовницу. - Выглядите великолепно.
  Сор слов. Приятных. Она не осуждает. Сказка закончилась, где и началась. Оставив послевкусие счастья. Милостыня, которую она бережет.
  ‒ Я тоже, рада видеть вас в здравии, саин.
  Женщина неподдельно рада мимолетной негаданной встрече.
  ‒ Мне определенно повезло. Сыскалась душа, не держит на меня камень за пазухой, ‒ посмеялся Колин, раскланиваясь. Подгляни за ним Гусмар, не признал бы. Добропорядочность, чистосердечность, открытость и обходительность.
  Ласси заговорила быстро, успеть сказать важное без помехи от домашних или слуг.
  ‒ Гектор, уехал из дома сразу как вас приняли. С ним сатуры. Они не охрана. Наемники из Орийака. Уехал поспешно. Совершенно точно, он никуда сегодня не собирался. Боюсь, у него не самые добрые намерения по отношению к вам.
  ‒ Габор с ним? - наперво уточнил Колин. Ситуация решительно и бесповоротно менялась в лучшую сторону. Барыня Удача иной раз благоволит, подкинуть козырей. Почему бы не сейчас?
  "Со старшим не задалось, посмотрим как с младшими," - намерен унгриец продолжить разговор с участием других лиц семейства солера, в другой обстановке. Изощренный и извращенный ум усмотрел новые перспективы нажиться на ситуации, которая складывалась или сложиться в скором времени. Буквально час-два.
  ‒ Уехал следом. Наверное догонять. Последнее время он немного не в себе, - деликатно открыли глаза Колину на симпатии альбиноса к баронессе Аранко.
  ‒ Благодарю, эсм. Вы оказали мне неоценимую услугу. Вы беспокоились. Мне это очень дорого.
  Он потянулся коснуться её руки. Она не удержалась, позволила подарить желанное прикосновение.
   Колину подали плащ, помогли накинуть и сопроводили до ворот. Когда дела складываются хорошо, ничто не мешает обстряпать их еще лучше. Применительно к дню сегодняшнему, требовалось вернуться, но вернуться вовремя.
  ‒ В Хирлоф! ‒ скомандовал он своим людям.
  ....Задвижку свернули ударом чекана, рассыпав искры. В распах калитки втекли сатуры. Первого, в высоком треухе, Эсхаг снял, едва тот заступил границу двора. Стрела озорно свистнула на морозце, макнулась в солнечный свет рыжим оперением и ударила в лицо. В надбровье. Скользнула ниже, проткнув глаз, взбугрила кожу на затылке. Сатур сложился вперед, зарылся в сугроб, изгвоздав холодное и белое дымящимся алым. Набегающие, кто ловчей, черпают вновик окровавленный снег, мазнуть по щекам. В Орийаке, размалёвывать лица пред боем в чести и обычаи.
  ‒ Девку мне оставьте! ‒ выкрикнул Гектор, придержать прытких воев. В ответ ему недовольно и невнятно рыкнули.
  Мстительная мысль совершить налет пришла среднему Гусмару внезапно. Неразумная, бестолковая от начала до конца, она сладко манила, без последствий поквитаться с обидчиком. Поллак явился просить руки сестры, а значит заинтересован в союзе с фамилией. Отец Саскию не отдаст. Не сразу, но откажет. Отличный шанс немного унгрийскую сволочь проучить. И за беспокойство, и за белобрысого братика, и за себя расстараться. Простит. Поскрипит зубами и простит. Аранко кто? Приживалка, а ему Саскию подавай. А не простит? За фамилию встанут Гойты, Храмны, Лорагги, многие. Пискнуть не успеет управятся.
  Следующую стрелу словил сатур, опережавший Гектора на полшага. Раненый кувыркнулся подранком, захрипел нутром, выбросив кровавый пар последнего выдоха в морозный воздух. Ватага максимально ускорила бег, миновать простреливаемое перед домом пространство. Гудели стрелы, срываясь с упругих луков. Падали люди, упокоенные быстрой летучей смертью.
  Парно ударили плечами в дверь. Торопко отступили и еще раз, с пол шага, в полную силу. Крякнул засов, пискнули вывернутые петли, посыпались выдернутые гвозди. Не успели створки раздаться, один тут же словил флайт*.
  - Курва! - увидел сатур обидчицу. - Ошкурю, мокродырая...
  Прошив губу, искрошив верхние зубы, тяжелая шир* заткнула ругателю рот. Догоняющая барбайон* юркнула за ворот, вошла в ключицу и добралась до сердца.
  Живым не до мертвых. Подхватили широкие лавки, что подвернулись на пути, вскинули, сдвинули, подобно щиту. Твердое дерево содрогалось, принимая частые жалящие удары.
  - Пошли-пошли! - подгоняли сатуры, ровняя фронт не подставляться понапрасну.
  Застонали ступени, завибрировала лестница под топаньем десятков тяжелых ног.
  Чибас, его Гусмар выделял за ловкость и смекалку, из-за спин кинул топорок. Смертоносный снаряд крутанулся, блеснул острым лезвием, но попал неудачно - обушком в плечо степняку. Рука Техеша сбилась и верный выстрел смазался. Шир ушла в сторону, впилась в стену, пустила белую пыль известки, сронила кусок штукатурки.
  Прием Чибаса повторили, метая булат на опережение, отвлечь, сбить лучников, выгадать время, сойтись с ними в клинки. Задавить что волки беспомощных овец.
  Дирк расщепил планку косяка. Тяжелый барток глухо ударил в шкаф, осыпал стекло и полки с посудой. Еж - металлический шипастый шар - оружие редкое и специфическое, ширкнул по бедру, кровеня Техешу штанину.
  ‒ Бей еще! ‒ призвал Гектор мешать стрелкам. Его баллок пропал в глубине зала никого не задев.
  За луки тоджи держались до последнего. Эсхаг всадил стрелу навстречу сатуру, прошив того буквально насквозь. Остановить и уронить полумертвого врага, на отмахе залепил одужьем по черепу. Сам замешкался сменить оружие и подставился под удар. Рана на предплечье тоджа не смертельна, но глубока. Эсхаг зло рубанул ромфеем, ссаживая голову противника с плеч. До второго дотянулся, нанеся пустяковый порез. Раскрылся и остался не защищенным перед быстрым тычком. Пропороли брюшину, попортили кровеносные жилы, перебили хребет.
  Обидчика Эсхага тоджка по-кошачьи мяконько чиркнула под подбородок. Легкий вспорх клинка и горло вскрылось до шейных позвонков.
  - Ак..ха.., - отплюнул кровью сатур, крыжа ножницами двух катарэ*. До девушки не дотянулся. Самую-самую малость.
  Йор сместилась в сторону, не рискнув поставить жесткий блок. Пнула в выставленную голень, сорвала атаку. Ошпаренной змеей вывернулась из-под второй, угодить под третью и уцелеть. Рядом отбивался Техеш. Парень старался, но каждое движение выплескивало из полученной раны пригоршню крови.
  Двое против семи. Сколько можно продержаться? Три минуты? Пять? Йор окатило горячей завистью. Она не умеет драться, как унгриец. Расчетливо, холодно и неподражаемо зло.
  - Загрызу паскуду! - рвался в драку сатур, пробитый стрелой на сквозь. В чем только душа держалась, за что? Но держалась.
  Рудый (а был он рыж - исконный арийак!) не хотел умирать, тянулся до обидчиков. Отставал, запаздывал, обильно харкал кровью, вытирал рукавом губы и лез... лез...лез... в бой, в самую гущу свары. Успеть хоть что-то еще в своей недолгой жизни, подохнуть не зазря, не вот так позорно, прострелянный бабьей рукой в начале осады.
  - Загрызууууу, - бухнулся на колени сатур и оперся кулаком об пол. На ,,трех лапах" и поковылял. Затем вскинулся последней волей, перехватил меч в две руки, двинул плечом товарища, проторить себе путь.
  Отступив разорвать дистанцию, Йор отмахом, на скорость и везение, выбросила в схватку ножи. Вороненная сталь в полумраке не видна. С посеченной рожей добит. Тот что за ним не может свободно вздохнуть. Трохея перекрыта клинком. Досталось и Рудыму. Нет ему сегодня удачи.
  - Загрызуууу! - завалился сатур умирая.
  Техеш пропустил удар, болезненно хыкнул и оставив всякую защиту, отчаянно полез вперед. Достал противника, угодив гардой в глаз. Цвиркнуло соплистой жижей.
  - Аааааа! - взвыл калечный, ловя тоджа за кисть. Задержал, не позволил освободиться и Гектор разрубил полумертвому Техешу плечо. Хрустнули кости ключицы и ребер, распадаясь на острые осколки. Второй удар уже целенаправленно в шею. Степняк отлетел, упал набок. Голова отвисла, разверзнув рану. Кровяной выброс в пядь высоты иссяк быстро.
  Чистый бой. Мечный. Без подстав и уверток. Но от того короткий, как высверк топора над плахой.
  Работа кистью - вниз и во вне. Работа локтем - вверх и внутрь. Полшага назад. Еще один. С боку, из-за границы зрения, сатур наработанным виахе* вогнал валлет в хрупкое тело девушки и тут же отмахом нанес позорный хабек*.
  - Сдохни! - плюнула ему в лицо кровью Йор и падая вперед, протолкнула клинок, разрезая своему убийце горло и заушье.
  - Сама сдохни! - рубанул Гектор наискось по спине, разбивая позвоночник на горбушке. Последняя точка. Схватка окончена.
  Гремели двери, метались по комнатам сатуры, в поисках потребной жертвы. Попутно приловили служанку, плохо спрятавшуюся за шкафом. Повалили на лавку, задрали подол, сорвали панти, развели ноги. Безоружная, визжа и царапаясь, укусила насильника за подбородок. Удар в висок избавил страдалицу чувствовать и терпеть надругательство.
  - И что теперь с неё? - не доволен тот, чья очередь вторым.
  - Не че, теплая еще, - возился с гульфиком сатур, получить с жертвы желанное. Кровь из прокуса накапала на лицо служанки и насильник с вожделением её слизнул. Не утерпел опростался семенем.
  - Потом-потом! - разогнал Гектор бойцов на поиски. - Девчонку мне ищите!
  От буйства, от дури, швырнул масляный светильник к окну, под штору. Пролитое масло метнулось огоньками. До ткани не дотянулись и опали, угасая.
  - Огонь не берет! - громил Гектор обстановку. Унять злой азарт, рубил мечом полки, сбивал добротную посуду. Кромсал обивку. Пинком разбил дверцы серванта. Кулаком высадил слюдяные вставки.
  ‒ Здесь, она! ‒ позвал сатур и получил удар в спину. Нумия не тоджка, но ножом совладала.
  Напарник убитого не цацкаясь резанул высокую горизонталь. Попал не в шею, но в висок, раскроил кожу, разбил череп. Упавшую экономку добил ударом сверху. Острие прокололо плоть до половиц.
  Напуганная до смерти, Янамари сжалась в углу, наставив ботардо защититься.
  - Далеко забралась! ‒ обрадован Гектор, опасавшийся не отыскать девчонку. Без нее затея теряла всякий смысл.
  - Я вам ничего не сделала! - хныкала перепуганная Яни, разжалобить чужаков. Владеть оружием её учили, а применить это уже сама. С этим полная беда.
  - Предоставлю такую возможность, эсм, - Гектор незаметно для себя перешел на дурашливую игривость. У него все получилось!
  - Уходите! Уходите немедленно! Это не ваш дом! Не ваш! - не скрываясь паниковала Яни и говорила все что придет в голову.
  - Теперь мой! - объявил Гектор и для образности развел руки. - И все что в нем - мое! Включая тебя, Лисенок. Ведь так тебя зовет мой, братец? Лисенок? Не слышу?
  ‒ Нет! ‒ голос Яни сорвался. Страх пульсировал в висках, путал мысли, лишал сил.
  - Разве? - Гектор прошелся, оглядеть комнату. Когда пролита кровь трудно остановиться. Всегда желается большего, не победы но триумфа. Как говорят в Орийаке ,,держать врага за сердце". Это уже близко к богу. Миловать или карать.
  Спальня. Хорошее место прятаться. Удобное. Наблюдая за девочкой, сбрасывал вещи докуда дотягивался. Одну за одной уронил чашки со стола. Стянул из вазы пряник. Не съел, с хрустом раскрошил в кулаке, а крошки рассыпал. Оторвал портьеру. Чужой страх горячил кровь и узнаваемо сластил во рту.
  Гектор попробовал мягкость постели.
  - Мне определенно нравится.
  Подсыпал щепок в жаровню. Погрел руки, перепачканные кровью и пряничной крошкой.
  - Люблю когда тепло. Можно снять лишнюю одежду.
  Нарочито расстегнул несколько пуговок на пурпуэне, Шумно бросил меч на пустой стол. Снял поясной ремень, швырнул сверху. Увидел спрятанную куклу, загоготал.
  - Тебе еще сняться единороги, Лисенок? ‒ Ах, какая рожа сделается у унгрийца по возвращению. А у несчастного братца? Гектор буквально закатился смехом. ‒ Такие знаешь белые.... Белоснежные.... Благородные.... С васильковыми глазами. Жизнь, такова Лисенок, все время приходится с чем-то расставаться. С единорогами та же история. Безвозвратно и навсегда, - и ржал до слез над собственной гривуазной остротой.
  По разоренному дому торопливые шаги, догоняли бегучее короткое эхо.
  - Габор! - вскрикнула девочка и спасла тому жизнь. Сатур у двери не встретил опасность незрячим упреждающим ударом.
  - Оставь её! - ворвался в комнату раскрасневшийся от спешки альбинос. Он готов противостоять кому угодно. Но с противостоянием не задалось.
  - Ты очень не вовремя. Мы тут толковали об единорогах. Пора взрослеть, - Гектор неожиданно сильно ударил альбиноса в лицо. ‒ Не кажется? - и тут же ударил вторично, сдирая с козонок кожу и сбивая Габора с ног.
  - Не бейте его! - крикнула Яни из своего угла остановить насилие.
  Гектор приложил поднимающегося брата сапогом в лицо, уронил на четвереньки. Тот мотал головой прийти в себя.
  - Теперь выглядишь не хуже её любовничка. Думаешь, для чего он держал шлюху при себе? Сад Благоуханный* читать? А ты решил подобрать? Унгрийскую подстилку? А? Братец? Не противно? Помниться из чужой кружки не пил, а тут что? Вкусно? Вкусно? - хлестко отбивали удары по ребрам Габора.
  - Не смейте! Не смейте! - порывалась Яни вмешаться, но из-за страха оставалась на месте.
  - А кто мне запретит? - говорил Гектор и бил, не позволяя альбиносу встать.
  Слово - удар. Слово - удар. Ему нравилась такая беседа.
  - Колин!
  - Колин? И почему же?
  - Колин меня спас! Он мне как брат! Это его дом! Тут так нельзя! - весьма сумбурно объяснила Яни, с трудом продираясь сквозь шторм страха.
  - А зачем спас? Никого не спасал, а тебя спас? А? Совсем как добрый рыцарь из старой сказки. Нет, мне правда любопытно! - нагонял себе злости Гектор. Она сейчас подобна песку в песочных часах, пересыпалась от Габора к девчонке и обратно. Кому больше достанется. - Или это семейная тайна?
  - Не бейте его! Не бейте! - визжала в ответ Яни, отчаиваясь докричаться до истязателя.
  - Жалко? Жалко нашего белобрысенького крысеныша? - Гектор пнул самым мыском сапога, стараясь попасть больней. Услышать хруст, услышать крик, скулеж, мольбы.
  Не подставь Габор вовремя руку, удар пришелся бы в горло, но встретив преграду смазался. Все равно досталось прилично. Альбинос слабо охнул. Янамари разрыдалась, не в силах помешать избиению.
  ‒ Перестаньте! Он ничего не сделал! Ничего вам не сделал.
  ‒ Сделал-сделал, ‒ распалялся Гектор и без того белый от ярости. - Он родился! А родившись не сидел тихо-тихо как положено всем крысятам. Высовывался. И почему-то не сдох. Ни от ветрянки, ни от чумы, не захлебнулся мамашиным молоком, не подавился куском с семейного стола. Вот теперь мучайся с ним! Мучайся! С ним!
  От очередного удара Габор почти отключился. Залитый кровью из многочисленных ссадин и разбитой губы, он со стоном беспомощно перевернулся на спину. Закрыть от жестких ударов, девочка в отчаянии упала на беззащитного альбиноса сверху.
  - Не надо! Прошу вас! - ревела она белугой.
  Истязатель зацепил Яни взъемом сапога и словно тряпку откинул обратно в угол. Она больно ударилась затылком и лопатками. Из носа закапала кровяная юшка.
  ‒ Не бейте, его, ‒ всхлипывала Яни. Кровь пузырилась при дыхании, разлеталась брызгами, пачкала платье. Она вытиралась, размазывая по лицу бардовые полосы.
  ‒ Раз просишь, не буду. Но только скажи почему? Он ведь плохой. Очень плохой! ‒ Гектор пнул альбиноса. Удар не получился из-за торопливости. ‒ Скажи что он тебе противен! Мерзостен! Скажи, что ненавидишь его! Скажи! Не слышу, тварь! Не слышу! Не слышу! - довел себя до края истязатель, не соображая чего хочет, чего добивается. От кого и зачем.
  За её молчание ответили многострадальные ребра Габора. Альбинос бессознательно перевернулся на бок, свернулся калачиком, закрылся руками. Защита не выдержала бешеного натиска. От очередного удара Гусмар-младший сблевал кровью и желчью. Затем протяжно выдохнул и затих.
  Яни видела мертвецов. Одни раз. Близко. И навсегда запомнила неживого человека.
  - Габор! Габор! - немо звала она в полном ужасе от увиденного.
  Гектор схватил альбиноса за ногу и поволок в сторону, собирая на одежду блевотину, грязь и кровь.
  - Покарауль, - приказал он сатуру.
  Тот поискал связать, не нашел, и просто уселся сверху, придавив пленника.
  - Мешаешь, - в очередной раз с наслаждением двинули белобрысого по ребрам. - Всегда и везде. Ме - ша - ешь! - слоги разбиты ударами.
  - Пожалуйста! Не надо, - девочка спряталась в ладони. Она достаточно взрослая, понимать, ни глухота, ни слепота не остановят происходящий кошмар. Колин наставлял не прятаться от собственных страхов. Но ей нужна передышка. Совсем коротенькая.
  - И где твой братец? Запаздывает что-то. А мне скоро уходить. Но ничего, я ему оставлю своего братца. Свидеться. Может прикончит. Как обещал! Он если не я! - голос Гектора сделался визглив.
  - Колин хороший. Он хотел помирится с Габором. Он думал с ним дружить!
  - Да что ты? Вот так-так! Неожиданно! Наверное решил поменять тебя на нашу сестричку. Не семейство, а сборище уродов и шлюх! Лучшие из лучших. Отборные. И как мне быть? Что подскажешь? - не оставляли в покое альбиноса, нанося удары. От последнего, особенно болезненного, Габор очнулся, фыркнув рвоту в воздух.
  - Не бейте! Пожалуйста, не бейте, - трясло девочку от ничем не оправданного изуверства.
  - Ему на пользу. Привык за отцовской жопой прятаться. А здесь за кого спрячешься? - Гектор загоготал. - Разве за тебя. За твой подол! Отдай ему свои панти!
  ‒ Вы гадкий! Вы дурной!
  ‒ Я?! - двинулся Гектор к Яни. Если она и видела опасность, то не могла сообразить укрыться. Под стол не прошмыгнуть. В шкаф? Закрыт на ключ, а ключ на поясе мертвой Нумии.
  - Колин! - в отчаянии позвала она. - Колин!
  Слабый крик заставил альбиноса очнуться. Забыть о боли, отрешиться от нее.
  - Не тронь! - елозил Габор под сатуром освободиться.
  - А то что? - подивился Гектор живучести альбиноса. Ведь он всегда ломался, когда у него отбирали что-нибудь стоящее. Или думает все закончится разговорами и пинками? Ничего не закончится! Он еще не видел главного. Главное впереди! Не всем понравиться, но кому-то точно придется по вкусу.
  - Колин! - подвывала Яни, не придумав ничего лучшего для спасения себя и Габора.
  Голос девочки резал по живому. Габор вывернулся из-под сатура, одновременно угадав ткнуть в шею припрятанным в сапоге шабером. Острая сталь со шлепком вошла за ухо. Сатур со всхлипом отвалился. Гектор запоздало отреагировал, метя пнуть брату в висок. Наверняка. Чтобы больше не мешал. Не мешался. Никогда.
  - Нет! - успела Яни броситься под удар и вцепиться в ногу клещом.
  Габор перекатился, сбрасывая мертвую ношу, подсечкой уронил Гектора. Тот и глазом не моргнул, оказался на полу. Окровавленный трехгранник уперся в шею, в яростно пульсирующую жилу.
  Ситуация неожиданно переменилась на в пользу Гектора. К тому же он оказался абсолютно безоружен. Клинок и пояс с кинжалом, остались на столе. Не достать, не дотянуться. Да и не позволят.
  - Вот так-так, - покривился Гектор. Подыхать от братской руки его не вдохновляло. Живым он чувствовал себя много лучше. - И что дальше? - глупейший вопрос из возможных.
  С минуту никто ничего не говорил. Тяжело дышал Габор, всхлипывала Яни, дурацки лыбился Гектор. Затем альбинос поднялся, перекрывая брату доступ к столу, подал руку девочке. Она вцепилась в его скользкую от крови ладонь.
  - Уходи, - прошептал альбинос. - Оставь нас и уходи. Сейчас.
  Глядя на брата, Гектор нисколько не сомневался - оружие пустит вход. На смерть. Из-за дрянной девчонки. И ничего не станет слушать. Союзы выросшие из сора ненависти, не подвластны сиюминутным слабостям и уговорам.
  - Настаиваешь? - вымучил улыбку Гектор и протянул руку. Подняться не помогли, пришлось самому. Выглядел он отчаянным и бесшабашным, но ярость и неистовство замещались досадой. Ответственности за содеянное в Хирлофе он не страшился.
  "Покойникам легко быть храбрецами," - сказал бы к случаю унгриец и был бы совершеннейше прав. Про покойников.
  - Уходи, - настаивал альбинос.
  Гектор скосился на мертвого сатура. Выдернуть меч из-под того не успеет.
  "Пат" - объявил Гусмар-средний. Уйти лучший выход. На мечах он альбиносу не соперник. Зря ли тот столько времени проводил в учебных поединках.
  - Заберу? - спросил Гектор о разбросанном по столу оружии.
  - Я привезу, - не позволил альбинос.
  - Верю, - согласились с ним.
  Гектор уходил, оглядываясь и озираясь, не оставлять без догляда направленный на него шабер. Он бы ударил. Но Габор не он.
  Альбинос опустился на пол, рядом с Янамари. Побыть в тишине и покое. Собраться с силами двигаться. Ни голова, ни тело должно не работали.
  - Тебе больно? - коснулись дрожащие пальцы девочки ссадин на его лице.
  - Нет, - соврал Габор. Ему больно. Еще как больно. Но это не та боль от которой отказываются. Особенно сейчас, когда каждое прикосновение для него драгоценно.
  - Ты плачешь? - спросила он, всхлипнувшую девчонку и приобнял за вздрагивающие плечи.
  Габор не мешал Яни плакать. Впитывал её всхлипы, шмыганье и тяжелые вздохи волшебной музыкой. Одуряюще сладко осознавать плачут из-за него. И не чувствовать, как в умиротворительной расслабленности политой слезами, проклевывается росток грядущего гнева.
  - Кажется все заинтересованные в сборе, - произнес унгриец входя в комнату. Переступил тело сатура, глянул на Нумию, схватил альбиноса за ворот пурпуэна и рывком поднял на ноги.
  - Колин! - встревожилась Яни. Не странно ли, названого брата она боялась больше Гектора.
  - Ты передала наш разговор? ‒ обратился унгриец к девочке.
  - Передала.
  - Тогда чего ты трясешься?
  - Колин.... Пожалуйста....
  - Мы перестали друг друга понимать?
  - Нет-нет! - энергично замотала головой Яни и в знак подтверждения полного понимания, и прогнать нарождающийся еще больший страх.
  - Побудь здесь, а мы с саином Гусмаром немного потолкуем. Вот только столкуемся ли?
  - Колин! - Яни перестала всхлипывать, но слез не уменьшилось.
  - За нами не ходи, - желал унгриец полного подчинения. ‒ Не ходи.
  Девочка не отважилась спорить и перечить. Её мужество, оно не исчерпалось. Но с Колином.... Сопротивляться Гектору было сто крат легче.
  - Ты обещал, - напомнили унгрийцу, пересилив всепоглощающий парализующий страх.
  - Обещал, но тебе незачем встревать в мужские дела. Разве Нумия этому не учила?
  - Нумия умерла, - прибавилось слез, не оказавших на унгрийца ровно никакого воздействия.
  - Это ничего не меняет. Побудь здесь. Мы недолго, - и обратился к Габору. - А ты со мной, - и подтолкнул к выходу. - Желаю послушать внятные объяснения твоему нахождению в моем доме.
  ‒ Я приехал вслед за Гектором.
  ‒ Зачем?
  ‒ Он мог поступить дурно.
  ‒ Тебе-то что?
  Габор приостановился, но получил сильный тычок в спину.
  ‒ Шагай-шагай.
  Альбинос послушно двинулся вперед.
  - Так что за надобность находиться в Хирлофе? - не просто спрашивал Колин, а готовился выяснить, насколько реально сыграть на чувствах Габора. И если понадобиться, а скорее всего придется, разжечь, распалить и направить. Возвышенное послужит заправкой, розжигом для низменного. Местью и ненавистью надо уметь управлять. Своей и чужой.
  ‒ Он...., - не решался открыться альбинос.
  ‒ Про себя говори. С ним все ясно. Мне во всяком случае.
  ‒ Помешать Гектору.
  ‒ С чего вдруг?
  Колин втолкнул Габора в одну из комнат, но дверь за собой не закрыл. Их голоса далеко слышны в коридоре заваленном мертвецами, где пахнет кровью и отчаянием, а убогий светильник бросает беспокойный свет.
  ‒ Не слышу вразумительного ответа, - грозно требовал Колин разъяснений от альбиноса.
  ‒ Она.... Я...., - мешкал Габор назвать подлинную причину заступничества.
  ‒ Внятней. Что ты здесь забыл? Или что искал? И что хотел обрести или не потерять?
  ‒ Только защитить! Эсм Аранко, - говорить альбиносу трудно. Для него Яни всегда Яни. Даже не Янамари.
  ‒ У тебя не очень получилось.
  Возразить нечего. Позорно и стыдно признавать, без её вмешательства с Гектором не справился.
  ‒ И лучше скажи правду, - выставил непременное условие унгриец.
  Знать бы что в действительности лучше? Габор мог твердо определить, за кого больше боится, за себя или за девочку. Его просто и без затей прикончат. Её.... Её продадут в бордель... Он в праве. Он бляжий выродок в своем бляжьем праве! После того, что в Хирлофе произошло.
  "Не безнадежен, " - засвидетельствовал Колин колебания альбиноса.
  С минимальным преимуществом победа сердца над разумом. Люди отчаянно боятся собственных слов, поскольку не понимали и не понимают себя. Зеркало не поможет. За него не заглянуть, разобраться, кто прячется там, внутри отражения.
  - Я испытываю приязнь к эсм Аранко.
  Ответ Колина устроил в качестве указующей вехи верно взятого направления в разговоре.
  - Я тоже. И к ней. И к её служанке. И к своей лошади. Про тебя не скажу.
  - Она мне не безразлична, - сделал вторую попытку альбинос. Далась она тяжелее первой. Что ценно унгрийцу.
  - Представь и мне. Так что? - сохранял Колин накаленность диалога. Должно же альбиноса прорвать. Зря ли ребра отбивали. По-братски крепко и бездарно неумело. До сих пор жив!
  - Я.... Я...., - отрывисто дышал Габор, отсекая звук нервным глотанием.
  Колин терпел метания альбиноса перевернуть ситуацию. Из плохой сделать кристально отвратительной.
  - Я её люблю! - наконец прохрипел Габор. Лебединая песня прозвучала не очень возвышенно и убедительно. Но унгрийцу сказанного недостаточно.
  - Саму по себе? Или потому что живет в моем доме? - пробный зондаж крепости тылов. Ненависть она обоюдоострая, как добрый клинок. Не хотелось бы пораниться в неподходящий момент.
  - Её, - прозвучало не так шершаво как любовное признание.
  - И это оправдывает нарушение заперта и твое появление в Хирлофе? - отслеживал Колин реакцию альбиноса на свои слова.
  - Я хотел её защитить. Помешать Гектору.
  "Защитить или помешать?" - две абсолютно разных мотивации. Хотя выглядят одинаково. - "Сделаем ставку на защитить," - выбрал унгриец.
  - Тогда послушай, - Колин жестко встряхнул Габора и зло бросил слова в лицо. - Думаешь, зачем я приволокся к вам в дом? Поговорить с твоим отцом. Не по поводу твоей сестрицы. Оставьте её себе. По поводу тебя, - встряс повторился. Альбиносу только на пользу. - И баронессы Янамари аф Аранко. - Тут уж Габора тряхнули как следует. - Я ей обещал. Ты это слышал. И говорить собирался о хитбат. Ей мало лет и ни один нормальный поп не разрешит ваш брак еще очень долго, а всего остального не позволю я. В столице полно шлюх решить насущные мужские проблемы, если уж приспичило и по другому никак. Но коль волей Проведения вы снюхались, единственный выход хитбат. Сговор по вашему. Когда родители жениха вносят выкуп за будущую невестку и забирают к себе в дом, под опеку. Не состоится брак, передумают, деньги останутся девушке. Состоится, с её стороны вкладывается равнозначная сумма. Вот за этим я отправился. Договориться. Знаешь, не очень люблю проигрывать. Никто не любит. Но до других мне нет дела. Я не люблю, - в ярости хрипел Колин. - Гусмару-старшему глубоко плевать на какую-то там баронессу из Унгрии. Его интересы лежат в иной плоскости. И они никак.... слышишь?! Никак не связаны с этой унгрийской блядью.
  Габор вскинулся как от удара. В путанных мыслях довольно ясная догадка. Не с отцовского ли голоса повторял Гектор?
  - Мне сказали, так и передаю, - продолжал Колин давить на альбиноса. - И древностью мы не вышли. И в кошеле не густо. И землицы не сказать что много. Её и нет вовсе, - унгриец скрипнул зубами, передать внутреннее напряжение. - На том бы и закончили. Но вижу просто отказ одну из сторон не устроил. А момент подвернулся лучше и не подгадаешь. Считаешь твой братец посмел бы сюда заявиться не надоумь старшая родня? А следом приперся ты. Еще бы тебе не припереться! Нет, я просто восхищен твоим отцом! Восхищен!
  - Я поговорю с ним!
  - Ты ничего не понял? Он глава рода. У него своя шкала предпочтений! И по ней ни Колин аф Поллак, ни Янамари аф Аранко, ни Габор аф Гусмар ценности не представляют. Удивлен? О, ты мало общался со своим отцом! - Колин в восторге хлопнул в ладоши. - Нет, ну как все здорово организовал! И ведь получилось бы крайним остался я. Девчонка на потребу, я тебя на куски. Вроде как и квиты. Им с тобой не мучиться, а до меня и Яни им дела нет. Спасибо Ифан подсказала, куда поехал твой братец, пока я пытался устроить судьбу баронессы. Нет, ну молодец!
  ‒ Я никому не позволю сделать ей плохого! - с вызовом глядел Габор. Он сам этому хотел верить.
  ‒ Позволишь. Иначе бы ей не досталось сегодня, - Колин сорвал с пурпуэна альбиноса несколько пуговиц и швырнул в угол. - Себя-то не защитил, а уж её и подавно.
  - Теперь будет по другому! - горячился и злился альбинос на справедливость упрека. Разобраться не он её, а Яни спасла его. Это правда и ей не возразить.
  - И все разом переменится! С чего? Каким расчудесным образом? Сбежите, а через какое-то время венчаетесь и будете жить долго и счастливо? Не будете? Ни долго, ни счастливо. Не дадут. Не позволят! Не я - твоя семейка! Она не уступит мне первенство прикончить вас обоих. Ну и меня, если вступлюсь за вас. Сумеешь отбиться самостоятельно? Допустим сумеешь. Отбился. Прекрасно.... Меня считают выродком. Тебя считают выродком. Присоединишь её к нашей теплой компании? Обречешь на изоляцию? Беглецов нигде не принимают. Ни при каких дворах, ни при каких домах. Нигде. А на что собираешься жить? На милостыню? У тебе не будет дохода и вы будете ютиться где-нибудь в еще большем захолустье, чем наша благословенная Унгрия. Конечно, невзгоды можно перетерпеть, было бы за ради чего. А что она скажет твоим сыновьям? Их отец не придумал ничего лучше побега из-под родительского крова, поскольку там его не ставили и в грош. Как думаешь, будут они гордиться таким папашей? А дочери? Кто их возьмёт без приданного. Не считать же за приданное фамилию отца. Это скорее позорное клеймо. Или сдашь скопом в монастырь? В Божьи невесты? Или все-таки надеешься на скорое прощение? Поругают, пожурят и примут!? Выродок, но свой. В таком случае покрути в голове сегодняшний день. Подвигай фигуры, оцени каждый ход. Выродки никому ненужны. Потому мы с Аранко здесь, в Эгле, а не в Унгрии, у теплых семейных очагов, окруженные любящей родней. Но мы это мы, а где твое место. Именно твое! И с кем? - вдох-выдох дать альбиносу немного прийти в себя и продолжить. - Принимаю твое желание мужчины получить невозможное. Хорошая попытка. Но право владеть надо вытребовать, вырвать из чужих зубов вместе с погаными языками и кишками, застолбить за собой навсегда. Сможешь? Это сможешь?
  - Смогу! - проорал доведенный до ярости Габор.
  Ответ Колина нисколько не убедил. Не дошел еще альбинос до точки необратимости.
  "А должен," - таково условие унгрийца спустить с цепи гнев альбиноса.
  - Проверим. И ничего личного.
  Колин распахнул окно, почти выбил створку. Холодный ветер ворвался в комнату снежной пылью и удивительной тишиной.
  ‒ Вставай! ‒ приказал унгриец и буквально затолкал Габора на подоконник. ‒ Справишься, она твоя и между нами мир. Ну? Рискнешь? Если не ты, то кто?
  - Колин! Не надо! - в комнату прокралась Яни. - Саин Поллак! - девочка бессильно опустилась на колени, уповая на милость человека, которому бесконечно доверяла. Раньше. Не сейчас.
  Уничижение Янамари подтолкнула альбиноса. Габор до этого упиравшийся, вцепился в раму и соскальзывая, неуклюже взобрался на подоконник. Глаза закрыты, дыхание тяжелое, с хриплым свистом.
  ‒ Не покойник, глаза открой! Открой, сказал! - требовал Колин от Габора.
  Альбинос не сразу, но послушался. Его затрясло, бледность приобрела синюшный оттенок. Кадык дергался сбивая спазмы тошноты. Мир плыл и качался, норовя вывернуться из-под ног. Из уголка рта потянулась слюна. Он едва слышно завыл, как воет собака над мертвой плотью. С каждой нотой вой повышался, будто оттуда, из потаенного и непознанного эго, освобождался из плена неведомый зверь. Хищный и опасный. Человек освобождался.
  - Колин! - плакал голос за спиной унгрийца.
  - Не лезь!
  Мутный взгляд альбиноса скосился на плачущую девочку. Он отпустил от рамы одну руку, указав куда-то в бок. Но и этого довольно, понять на кого.
  - Она моя...., - прогыркало сдавленное горло. Он не спрашивал, Он утверждал свое право владеть.
  Губы альбиноса растянулись в чудовищном оскале, обнажили расходящиеся в зеве ряды белых зубов с кровавой слизью в межзубье. Еще немного и округу пронзит дикий торжествующий хохот.
  "Сумасшедших мне не хватало," - сдернул унгриец альбиноса с подоконника. Прийти в себя не позволил. Их разговор не окончен. Мало пробудить зверя, его необходимо заставить не забыть кто он есть. Влезши в шкуру, остаться в ней навсегда. Вот кто был нужен Колину. Зверь. Не ручной, но помнящий хозяйскую руку.
  - Твоя? Такая? На коленях? - насмехался унгриец, дергая за грудки альбиноса. - Перед кем? За кого?
  Габор попробовал вырваться. Колин схватил его за глотку и придавил к стене, почти придушил. Пусть еще послушает, собственник херов.
  − Вы, в Эгле, рукоплещете не тем историям и не тем героям каким следовало бы. В Унгрии иначе. Мы другие. Когда Лекош аф Касан пришел просить руки Кьярры Монбар, её отец поставил единственное и непременное условие, у зятя должно быть не меньше девяти тысяч ар пахотной земли. И это в Шеххете, где её горсть на всех!? И срок дал - пять лет. И Лекош день за днем собирал феод по пядям и саженям, когда покупая, когда выменивая, когда беря на меч. Лишил своих братьев ленов. Небольших, но все же. Сестер, не давать приданного загнал в монастырь. Разорил несколько селений, освободить пригодную для сева землю. Но и этим не ограничился. Не вызывать споров при расчете с отцом Кьярры, снес церковь и срыл родовую скудельницу, запахать освободившуюся площадь. Так он добился желаемого. Сам. И жил счастливым человеком. А знаешь почему? Он не побоялся им стать, - нужен был наглядный пример и Колин его привел, переключившись на себя. - Всего-то дел не побояться чужих мнений, не побояться грозных Гусмаров и инфанта, не побояться обнажить меч против виласов и Исси, Гелстов и Ретовых. Стать хозяином собственной судьбы.
  Альбинос услышал его.
  - Она моя...
  - Твоя, - Колин отпустил Габора из захвата. - Но запомни, нельзя считать своим то, что у тебя отнимут. Научись не отдавать, научись не страшиться владеть. Не важно чем. Мечом, лошадью или женщиной.
  - Я понял!
  - Понял? Хорошо. Лекош собирал земли пять лет, доказать свою состоятельность, как мужчины. У тебя нет этих пяти лет.
  Слушая, Габор не спускал глаз с Яни. Она продолжала стоять на коленях и плакать. Тихо, тихо. Не всхлипывала и не причитала, лишь по щекам катились и катились слезы. Горькие слезы. Их обжигающую соль он чувствовал у себя на губах. Он ненавидел весь мир за эти слезы. Весь мир и все в миру, что послужило их причиной!
  - Мне столько не понадобится, - уверен альбинос.
  Очень походило на клятву.
  - Кому говоришь? Мне? Ей? Себе? - подталкивал Колин альбиноса. - Или только обещаешь?
  - Себе!
  И вот это уже была чистая клятва!
  "Хищников ловят на живца. Посмотрим что ты за хищник," - удовлетворен Колин состоянием Гусмара-младшего. И все же подстраховаться придется. Разве можно хоть в малом положиться на человека? Упаси Господи! Только не на него!
  Унгриец высунулся в окно и свистнул. Через минуту туда подошел один из его сопровождения.
  − Проводишь нашего гостя домой. Его могут дурно принять. Убедись что он заслуживает назваться мужчиной.
  Рослый Моденна службу понял с полуслова.
  - А если нет?
  - Привезешь его голову мне. Выставлю взамен разбитой посуды. В паре с головой девчонки, - уже вдогонку Габору произнес последние фразы. - Для благородной унгрийки добровольно встать на колени отдаться в рабство. Без права выкупа. Я не приму её жертвы. Но и не отпущу с кем попало.
  Альбинос, унгриец порадовался, на слова не обернулся.
  Известна лишь малая толика подробностей разорения дома Гусмаров, ставших достоянием благодаря уцелевшим слугам...
  - Я жду объяснений, - потребовал солер у сына, представшего перед ним в растерзанном виде. Вместо них ударом шабера в шею. В угасающим недоумение - что с тобой? лишь начало запоздалой отгадки.
  Гектора застали в мыльне, затащили на кухню и уложили на горячую печь. Габор с бесстрастным видом слушал душераздирающие крики брата и наблюдал как пузырилась и лопалась обожженная кожа. На мольбы о прощении, подложил самое большое полено. Березовое. От него жар крепче. Позже, почерневшее тело вывесили на уличный столб. Очередное столичное поветрие, украшать подъезды к дому висельниками.
  Ни мать, ни сестру, ни теток на потеху солдатне не отдал. Милосердно собственноручно прирезал. Тела сволокли в конюшню, вечером, по темноте, вывезти в канал. Сбежавшего Якопа укрыли Гойты, но вскоре выдали, совершив простой обмен. Отмена вассальной присяги на жизнь старшего наследника. И кому печаль, что его тут же зарубили?
  Из всех обитателей дома, Габор отпустил лишь Ифан. По настоятельному напоминанию Моденны.
  - Не тяни лапы, не твое, - предупредил чулочник распаленного кровью альбиноса.
  - Убирайся на все четыре стороны! - предложил Габор вдове с величайшей неохотой.
  На пол пути в Ош, женщину нагнали и передали вексель на пять тысяч штиверов.
  - Не часто увидишь таких дорогих шлюх, - оглядел её посыльный, наглый молодчик, с первым пушком на губе и прыщами на щеках.
  - Тогда смотри, - гордо выпрямила спину и вскинула голову Ласси.
  Ни Храмны, ни Лорагги в распрю Гусмаров не полезли. Выражая недовольство, бездействовали и выжидали поблажек и послаблений. Их предоставили. Стравив между собой. Храмны легли под клинками Лораггов. Последние получив земли бывших соседей, нового сюзерена охотно признали, подав пример остальным.
  На удивление промолчали церковники, хотя от них ожидали весьма негативной и бурной реакции. Отце и братоубийство проступок серьезный, оставить его без последствий. Закладка нового монастыря состоялась едва ли не на следующий день. Одетый в рубище Габор положил в основании фундамента серебряный кирпич и преподнес в дар семейную реликвию - мощи Святой Элгии и некоторую сумму.
  Двор и столица не торопились осуждать последнего из Гусмаров, безошибочно угадав за альбиносом фигуру унгрийца. Первые дома королевства памятуя о Кинригах, Гелстах, Ретовых, альбиносу в чести не отказали. Кое-кто осторожно поглядывал в сторону гранд, но Сатеник, не иначе с подачи все того же канцлера Флёрша, значения происшествию не придала, в разговоре с подданными вопросов не задавала, в приватных беседах не касалась даже вскользь.
  Бейлиф разбирательства с Габором аф Гусмаром затянул. Вернее ему посоветовали проявить сдержаность. Дело в общем-то семейное. Акли совету внял. Последнее время он к Сеньи прислушивался.
  
  9. День Святой Стефании (25 ноября)
  ,,...Не спрашивай, за что тебя любят. Спроси на кого променяют."
  
  Арлем терпеливо возилась с Цией, с переменной успешностью повторяя перенятые от унгрийца приемы. Старательно проминала крепнувшие мышцы детских плечиков, грудки и ножек. Девочка кряхтела, норовила перевернуться на живот и ужом уползти за край стола. Её ловили, укладывали на место и продолжали мять, растирать и вытягивать. Когда пальцы фрей добрались до розовых ступней, кроха счастливо брыкнула и начала икать, удивленно тараща кругленькие глазки. Рядом с дочерью, не стражем, но внимательным родителем выстаивал Сеньи. Он заботливо поправлял сбитую простынь, подкладывал подушечки, коротко отвлекался пошуровать угли в жаровне, не иссякнуть мягкому оранжевому теплу. Сыскарь быстро свыкся с нечаянным чудом исцеления дочери и принимал его с расчетливостью вечного должника. Сеньи мало волновало или не волновало вовсе, как и чем кроху лечат, пусть даже запрещенным чернокнижием и еретическими ритуалами с закланием безгрешных невинных младенцев. Понадобится, сам не моргнув, принесет любую жертву. Главное Ция избавится от проклятой хвори.
  Колин наблюдал за фрей, отмечая старание и возросшее умение. Страх и скованность начальных потуг повторить за ним, отступали перед наработанным в последние дни опытом, постижением скрытых связей, производимых действий над отзывчивым детским тельцем.
  - Сеньи, оставьте нас с эсм на несколько минут, - попросил Колин ближе к окончанию лечения.
  Покидать комнату сыскарю ни малейшего охоты. С дочерью он желал находиться всякую свободную минуту. Но просил Поллак. Ему не откажешь, даже изыскав тысячу причин отказать. Он свято помнил и дорожил, чем и кому обязан. И нисколько не обманывался на этот счет. Тем не менее теплых чувств к унгрийцу не питал, а какие питал, далеки от предписываемых Заветом. Однако, нелюбовь свою загнобил, забыв о её существовании. Самая страшная темнота и темница - душа человеческая. Сколько в ней сгинуло и сгинет, включая искру Его, не дано и представить. Но единожды расставив приоритеты, пересматривать их сыскарь не собирался. А что до марка? Задумает спалить храм божий, он, Сеньи, факел за ним понесет.
  Девочка потеряв из вида отца, забеспокоилась, обиженно захныкала.
  - Тихо, маленькая, - умилилась Арлем смышленой девчушке.
  Разговора с Колином фрей давно ждала, оставляя инициативу за ним. В её наставнике явно переизбыток секретов, доступа к которым она не получила, и по-всему не получит. Будучи воспитанницей Святой Церкви, всякие недоговоренности и тайны порицала, а как исповедница относила их к тяжким грехам. Честному перед людьми и Богом, скрывать нечего.
  - Вас одолевают сомнения? - постаралась Арлем угадать задумчивость Колина. Говорить о нерешительности, не приходилось. Нерешительности Поллак никогда не проявлял. Она такого не помнит. И о нем такое не говорено. О чем ином сколько угодно, нерешительность - оставьте для других.
  - Сомнения как раз отсутствуют.
  Сказано обнадеживающе и в некоторой степени настораживающе. Почему сейчас?
  - Тогда не медлите.
  - Дети очень чувствительны. Особенно тактильно. Это им ближе и понятней. Тепло-холодно. Приятно-неприятно. Вольно или невольно ваша реакция на мною сказанное отразится на крохе. Я подожду.
  Замечание заставило Арлем собраться и довести лечение до конца. Завершив, похлопала девочку по округлой попке, вызвав радостное кряхтение. После чего одела кроху в нарядную одежку: расшитую сорочицу, чулки с крепким двойным следком, платьице. Завязала вязки, застегнула пуговки, расправила складочки.
  Маленькой шемеле не лежалось ни в какую. Колин перехватил малышку, поставить на ножки. Девочка держалась уверено, вертелась и озорно притоптывала, а вот шагать...., шагать ей предстояло научиться, наверстывая упущенное.
  - Вы уезжаете. Заберете Цию, Эйш, Даана с матерью и в путь.
  - Уезжаю? Куда? - очень удивилась фрей. Во-первых, ничего подобного она не ожидала. Во-вторых, ей не предлагали. Вовсе нет. За нее решили. Окончательно и бесповоротно.
  - Аббатство Гиссар.
  - В Швиц? Что мне там делать? Зимой тем более?
  Колин придерживая Цию, подал бумаги с гирляндой больших печатей. Девчушка потянулась ухватить висюльки. Ей не позволили. Она сердито дрыгнула ножкой.
  Арлем несколько растерялась, не сразу решилась бумагу взять. Свойство всяких приманок выглядеть солидно и притягательно, но она представляла себе ,,вес" документа обремененного таким количеством оттисков.
  - Берите, - поторопил Колин не справляясь одной рукой с верткой сикухой.
  Что оставалось? Фрей взяла и, не дожидаясь понуканий, размотала тесьмы.
  - Настоятельницей? Причем тут мерседарии? - текст лаконичен и прост, но ей потребовался пояснительный довесок.
  - Я попросил, - чистосердечно признались Арлем. - Мне не отказали.
  Так просто от фрей не отделаться. Не настолько наивна не понимать, кого следует попрость и как, чтобы не отказали просителю удовлетворить такую просьбу.
  - Вас что-то смущает? Пустое. Я нахожу предложение своевременным и открывающим перед вами неограниченный простор для познаний. Основы в вас заложены. Остальное, как младенцу ходить научиться. Три-четыре шажка вместе и дальше пойдете самостоятельно. Сможете пойти, - убеждая фрей унгриец, наклонил девочку вперед и та волей не волей выставила ножку. Одну, а не две как обычно, повиснув на руках поводыря. Задел шагать, крохой сделан. - Вы бесспорно талантливая ученица. Будучи настоятельницей, спокойно посвятите время развитию таланта врачевателя. Сначала хворей телесных, а со временем и духовных. Абелла, Тротула Солернская, Ребекка де Гуарно, Констанс Каледа* и я в вас верим.
  В голове фрей водоворот сорных и дельных мыслей. Он знал чем поманить! Он угадал!
  Глядя на растерянную исповедницу, унгриец её ободрил.
  - Немногим дано заниматься любимым делом. Еще меньшим в этом не препятствуют и не отвлекают.
  - Но я ничего толком не умею! - вырвалось у Арлем, в общем-то справедливое признание.
  - Учитесь, - припасена Колином несложная рекомендация. - Возьмите у меня в сумке.
  С Поллаком не знаешь что произойдет в следующий момент. Арлем, под его ободрение, извлекла рукописную книгу. Заглянула под обложку. Первое на что обратила внимание, подчерк. Дарственная рукой Поллака.
  "Дневники?" - в недоумении она, листать или довольствоваться подсмотренным.
  Её догадка явно отразилась на лице, повеселила Колина.
  - Не мучайтесь, подглядите дальше титула.
  Открыла наугад. Цветные рисунки. Проекции человеческого тела, покрытые точками введения игл. С выносками и подробными пояснениями.
  - Мой скромный дар на легкую дорогу и легкое сердце.
  Фрей заворожено перелистывала страницу за страницей. Разум робел перед бездной открывшихся ей великих знаний, сладко манившей не медлить ни минутки.
  Колин возился с Цией, резко наклоняя вперед, провоцируя отставлять ножку. Не с первой попытки, не со второй, но у девочки получилось, с опорой, но шагнуть.
  - Очень смышленая малышка, - похвалил унгриец, неуемную вертлю.
  - Вы отдаете рукопись? - фрей едва смогла оторваться от страниц. - Почему мне?
  - Всякий спасенный за всякого утраченного, - отшутился Колин. Взволнованная фрей не использовала редкую возможность услышать унгрийца. Тот не обиделся. Все как обычно. Глухота свойственна даже самым настроенным слышать.
  - Это не объясняет необходимости МОЕГО отъезда в Гиссар, - вот что сейчас донимало фрей, а не завуалированное признание. В чем смысл отъезда? От нее хотят отделаться?
  Арлем, с пугающей прямотой признала, не может придумать отказать Колину. Взвешенно обосновать противление подчиниться. В столице ничего не держало. С приходом в её жизнь унгрийца, из неё как-то незаметно исчезли все остальные. Разбежались немногочисленные поклонники, докучавшие ухаживанием, вниманием и милыми глупостями. Пропали подруги со своими нежностями и переживаниями. Потерялись приятельницы и знакомые, щедро делившиеся столичными сплетнями и слухами. Сошло на нет общение с грандой. При последний встрече, исполнить исповедальный обряд, они просидели молча, погруженные в какие-то свои сторонние мысли. На сегодня, на сейчас, все что у нее есть.... осталось.... острейшее желание мастерства избавления от хворей и Колин аф Поллак. Теперь выясняется и этого много. Ей предстоит сделать окончательный и непростой выбор. Унгриейц настойчиво предлагал отказаться от него и сосредоточиться на медицине. Но приемлем ли для нее разрыв. Или же в ней томиться ожидание чего-то другого?
  "Не можешь любить - возненавидь." Сама ли она придумала совет или всплыли отголоски услышанного от Поллака, не допытаться. Ненавидеть она не умела. Любить по всей видимости тоже. Иначе никакого выбора перед ней не стояло. Сделала бы его самостоятельно и осознанно, без подталкивания. Исходя из понимания, Бытие не прибывает в равновесии, но лишь в извечном шатании, обретать и утрачивать. И утрат несравнимо больше обретений. Быть выше остальных, не означает быть счастливее.
  - Вы захотите уехать, - снизошел объяснить унгриец. - Я лишь опережаю, формирующееся желание. А оно обязательно сформируется. И ждать не столь долго. Но лучше все-таки не ждать.
  "Он опять окажется прав," - сердилась фрей в большей степени на себя. Не всякому дано понять, в чем тебя обманут, но почувствовать обман вполне возможно. Именно это её сейчас беспокоило, предчувствие обмана.
  - Уверены в том?
  - Я верую в вас. Ваше предназначение лечить людей, - весьма убедителен Колин. - Не молитвой и не вошедшей в моду волшбой.... Носите желчь косули или оленихи, чтобы завоевать расположение. Не грешить в ночи, смешай мёд с мукой и намажь кхм... его. От червей в животе положи в вино пятнадцать гвоздей. Восемь вшей на хлебной горбушке излечат желтуху!.. Прикладывание навоза к ране её скоро заживит?!.. По мне не лучший способ оздоровления. Отвести беду от новорожденного, надобно рожать в рубашке мужа. Я желаю вашим талантам опираться на нечто большее, чем невежественные домыслы. И моя рукопись одна из многих, помочь обрести себя истинную.
  - Я могу отказаться?
  - От чего? - нет необходимости, но Колин уточнил. Рукопись у фрей не отнять. Постижение лекарского искусства для нее смысл и цель жизни.
  - Уехать.
  - Не можете.
  - Почему?
  - Потому что не можете. Будь иначе, не завел бы разговора, который возможно сделает нас врагами. Но я все-таки надеюсь расстаться преисполненным добрых чувств к вам, а вам ко мне.
  - Уходить от прямых ответов вам нет равных.
  Ция поддерживаемая Колином, неуклюже шагала по столу, потешно высоко задирая коленки и сердилась, когда подол платьица цеплялся и мешал.
  - Когда я уходил?
  - Всегда. Позавчера, вчера и сегодня тоже самое, - обвинила Арлем.
  Откуда ветер дует понять не сложно. И чего от него добиваются тоже.
  "Идеи фикс наблюдается не только у меня" - представил он заранее грядущую пытку, выдернуть из него бесполезные для нее сведения.
  - Эсм, если вы о моем прошлом, то в нем нечего делать мне, значит нечего делать другим, - заверил Колин, впрочем не особо надеясь быстро отделаться от фрей. Так оно и вышло.
  - В нем настолько плохо?
  - Оглядываясь назад, далеко не уйдешь.
  - Но сбежишь ли?
  - Что?
  - Мне сдается, вы бежите, - жалели унгрийца.
  Его ненавидели, боялись, случалось любили. И вдруг жалость?! С чего так-то? Или он лишь зеркало, отразить свое на себя? В некоторые зеркала чрезвычайно опасно глядеться.
  "Чем у нее забита голова?" - унгрийцу сделалось неинтересно. Не могут быть интересны терзания и мямли перезрелой девицы, с которой его не свяжут ни обязательства, ни постель, ни разговоры, забраться ему в душу. Из благих или еще каких высоких намерений. С теми кто жаждет его препарировать, он не особенно склонен дружить, но и воевать со всеми не навоюешься. Вот и приходится налегать на красноречие.
  Унгриец развернул малышку от края стола. Говорил фрей, вставляя красноречивые паузы.
  - Вы богатая наследница и пристроить достояние Ноксов в надежные руки, выдадут замуж, не мало не заботясь о вас самих. Политика. И вы еще хорошо отделаетесь. Обычно в таких случаях, тех кто мешает, особо не раздумывая, не перегружать мозг поиском вариантов, устраняют. Не искушайте судьбу. Я обменял ваше право заниматься любимым делом на девяносто процентов дохода от Крайда. Десять по прежнему за вами и вы все еще лакомый кусочек для многих. Да, вы будете в монастыре, но не послушницей. Да у вас будут какие-то обязанности, но они не создадут помех учиться лечить и применять обретенные знания на практике. Поэтому уезжайте. Не ради кого-то, а ради себя. Оставив в прошлом, все что в состоянии мешать. Столицу, чрезмерный достаток, статус исповедницы. Всех знакомых, включая гранду, меня и бог весть еще кого необязательного.
  Он говорил разумно, но кто внемлет голосу разума? Чужого особенно.
  - Вы не умеете уговаривать, - не уступчива фрей. И ей и ему понятно почему. Но кто признается первым?
  - А я уговаривал?
  - Нет, вы не уговаривали.
  Сегодня до взаимопонимания им как никогда далеко.
  Часом позже Колин и Арлем прогуливались от собора Святого Иеронима к каналу. Старый храм выделялся на белом чернотой и остростью высоченных шпилей.
  - Все-таки я не могу вас понять. Пытаюсь....
  "Боюсь представить," - невнимательно слушает Колин спутницу.
  - ... и не могу.
  - Меня или мои поступки? - терпелив унгриец к душеизлияниям Арлем.
  - Разве это не одно и тоже? - цепляется фрей разговорить неподатливого на откровенность собеседника.
  - Более чем. Ничего общего.
  - И вас и ваших поступков, - неуклюжая (какая уж по счету?) провокация, подвигнуть унгрийца рассказывать.
  - А нужно ли? - сомневается Колин, в который раз отказав фрей в секретах и исповедальных воспоминаниях.
  - Мне да. Потому что слушая других и то что вижу и знаю я.... Речь о разных людях. Совершенно разных.
  - Оставьте того, кто вам к душе и сердцу.
  Предостерегающая примета. Куст рябины раздербанили птицы. Сугроб под голыми стволом выглядел забрызганным кровью плодов. Знак фрей сменить разговор. Она вняла.
  - И все же хочу, хорошо обдумать ваше предложение, - призналась она в своих сомнениях.
  "Лучше бы уж пытала," - понимает унгриец куда заведет их обоих выжидать и откладывать.
  - Вы не будете думать, вы поедите, - нет иных вариантов у Колина, что и констатировано. Сказано уверено. Резать так по-живому.
  Резкость слов вызвала резкость ответную.
  - Вы не вправе устанавливать, как мне поступать и когда!
  - Эсм, миражи не приводят к воде и волшебным городам, - смягчил Колин тон. - Они лишь создают иллюзию верного выбора пути.
  - Вы слишком мудры для своих лет.
  "Невозможная женщина!" - оценил Колин бзики фрей. И ведь меньше их не станет.
  Дома расступились, соборная ограда вильнула в сторону, открывая взору ужасающее зрелище. Замерзшее поле канала, в вешках гуров не утопленных чумных. Между застывших прорубей два отряда. Мелькают плащи мерседариев и полосатые хуки Камбров, вассалов Гелстов. Идет бой, при стечении огромного количества зевак, державшихся на достаточном расстоянии, не пострадать. Звон оружия и людской ор далеко катился по ровному месту.
  Мерседарии брали дурью и нахрапом. Ломили прямым строем, не щадя ни себя, ни противника. Будь Камбров больше, они бы переварили атакующих как удав незадачливого кролика. Но их меньше и они отступают под бешеным натиском. Шаг за шагом, ложась под перначи, клевцы и мечи. Позади их караулит хрупкий лед, истонченный холодными ключами. Сквозь голубое стекло хорошо видна черная бездна и прибитые кверху восходящим потоком мертвяки.
  - Поэтому я настаиваю, уезжаете, - воспользовался Колин возможностью наглядно убедить фрей. - Эсм, Карлайру не нужны лекари. А когда понадобятся, вас позовут.
  Один из мерседариев сделал небольшой круг, разогнать коня. Перемахнул через растопыренные оглобли брошенной тележки с облитыми известью телами чумных. Лихо проскочил дистанцию и тараном смял участок обороны. Вся куча-мала из людей и лошадей подалась назад и под вой и ржание провалилась. Спасения не искали, продолжая безумную схватку. Топили противника, тонули сами, намертво вцепившись в одежду врага.
  От полыньи с барахтающимися людьми, крадущимися зигзагами и прострелами извилистых молнии расползались трещины. То тут, то там лед расходился, забирая в черные зевы и живых и мертвых. Наклонил повозку, ссыпал мертвых, затянул чумной гур тел, догнал раненого и просев, смыл волной, тут же закрыв окно крошевом льда.
  - Их удел лишать жизни, иного они не умеют и к иному не приспособлены, - комментировал унгриец картину боя. - Вам дано спасать. И вы прекрасно с этим справитесь.
  Потрясенная Арлем отвернулась, спряталась за Колина от творящегося ужаса. В Гиссере его не будет. Не бу-дет!
  - Я ведь могла бы помочь. Оказаться полезной. Тем другим...
  - Вы ходите под разными небесами, - безапелляционно объявил унгриец. - И с ними, и со мной. Вопрос, оставаться ли верующему в чумном городе, столь блистательно обмусоленный Лютером, не имеет практической ценности. Не стоит уповать на одну лишь веру, касайся она людей или дел людских.
  - Вы рассуждаете как обычный еретик.
  - Я рассуждаю как человек ни разу не встречавший путешествующих по воде аки посуху. Подвиг Святого Петра никто не повторил, хотя спроси любого они крепки в вере. Отсюда вывод, либо хождение по воде не возможно, либо вера не то что потребуется пересечь водное пространство. Лодка подойдет лучше.
  - Мудренее епископа Альрина, а на поверку просто нагло обманываете.
  - В чем же?
  - Подменяете понятие награды за труды и воздаяние за веру.
  - Да вы еще большая еретичка, чем я. И отмечу, не в первый раз. Воздаяние за веру? Новое слово в теологии!
  - А вы не верите в бога!
  - У каждого с ним свои взаимоотношения.
  - И каковы ваши?
  - Я его не отрицаю.
  От разговора устали оба. Ей надоело стучать в закрытую дверь в надежде ей откроют. Ему... Ему собственно все равно. К ,,себе" он никого не впускал. Зачем же изменять принципам, без малой тому необходимости.
  Унгриец проводил присмиревшую фрей. Не на Золотое Подворье, последнее время Арлем не считала нужным там появляться, а к её дому. В тихий уголок Каменного Холма. Он здесь никогда не гостил, даже не был приглашен, но знал досконально каждую из занимаемых исповедницей комнат.
  - Зайдете? - приглашение прозвучало несколько неожиданно. Признаться к нему Колин был вовсе не готов.
  "Все печальней и печальней!" - начинал злиться унгриец. Он то думал фрей отступилась, а она решила сменить тактику. Причем кардинально. Добиваться своего надо уметь. Но жертвы все-таки необходимо соизмерять.
  - Вынужден отказаться.
  - Почему? - ей совсем-совсем не хочется быть одной. Внутри сосущая пустота и потребность общества. Арлем не понятно, отчего Поллак единственный человек знавший её как никто другой, с маниакальной последовательностью сторонился и гнал от себя, придумывая всякие увертки.
  - Всякое приглашение подразумевает остаться.
  - Наверное, - соглашается Арлем в последней надежде заполучить унгрийца. Предубежденность против недомолвок и недосказанностей мешала ей. Исповедница это навсегда. Касайся это тайн или чувств.
  - Так оно и есть.
  - И ты отказываешься.
  ,,Ты" это слишком серьезно оставлять без внимания.
  - Вы стремитесь замараться?
  Молчание бывает красноречивей слов. Когда необходимо сказать многое. Оно еще красноречивей, когда говорить не о чем. Одному из собеседников.
  - Когда ехать? - попросила фрей назначить дату. Сама она не уверена, соберется ли в путь и через неделю. Страх первого полета птенца и страх покинуть родное гнездовье разняться как белое и черное. Но будь он сто раз контрастнее, выбор как таковой отсутствует. Лететь страшно и не лететь нельзя. Оставив все и всех. От чего еще тяжелей.
  - Завтра, - поймав её просящий взгляд, Колин сжалился. - Или послезавтра. И больше никаких или.
  - Вы просили взять Цию. Отец не будет возражать?
  - Не будет. Кроме вас лечить девочку некому. А вы уезжаете. Послезавтра.
  - А остальные?
  - Остальным нечего делать в Карлайре. Они покинут столицу из соображения личной безопасности.
  - Мы еще увидимся? - спросила фрей унгрийца. Он понял её.
  - Лучше воздержаться придумывать, то о чем пожалеете.
  - А я пожалею?
  - Да.
  - Откуда вы все знаете? Откуда вы всегда про все и за всех знаете? - прорвалась обида в её речи. На него, на себя, на отдаленность и разобщенность, на не возможность ничего изменить. Предопределенность пугает слабых, Арлем слабой быть не хотела.
  Самое мудрое пожать плечами, это и было проделано унгрийцем. Но мудрость это скучно.
  "Что же всякому свое утешение утешиться" - решился Колин.
  - Если позволите. Вряд ли сойдет за подарок...
  "Этих глаз не любил ты и лжешь,
  Что любишь теперь и что снова
  Ты в разлете бровей узнаешь
  Все восторги и муки былого!
  Ты и голоса не любил,
  Что ж пугают тебя эти звуки?
  Разве ты до конца не убил
  Чар его в роковой разлуке?
  Не любил ты и этих волос,
  Хоть сердце твое забывало
  Стыд и долг и в бессилье рвалось
  Из-под черного их покрывала!"
  "Знаю все! Потому-то мое
  Сердце бьется так глухо и странно!"
  "Но зачем же притворство твое?"
  "Счастлив я - ноет старая рана".*
  Подарком это не оказалось. И ответов Арлем, контесс Нокс, будущая настоятельница, получила больше желаемого.
  - Прощайте, - резко брошено унгрийцу понятливой женщиной.
  "С умными легко. Обязательно поймут извращенно," - не прав и прав Колин. Всему свое время. Любить и воевать. Встречаться и расставаться. Выбирать он умел и выбрал.
  С Каменного Холма унгриец прямиком отправился на Трехгорку, к Шамси. Одна из немногих намеченных встреч к которой унгриец довольно долго и весьма тщательно готовился.
  "Из любви к искусству" - лукавил он. Применительно к его затее, кощунственно упоминать любовь, а уж искусство, к которому он якобы испытывал высшее чувство и вовсе повсеместно порицалось. Но спросом пользовалось нешуточным. Кому его осуждать? Жертвам? Участникам? Получателям выгод? В том-то и тонкость, все останутся довольны. Жертвы не узнают что они жертвы. Участники порадуются - жертвы не они. А получатели выгод не странно ли? выгод и не чаяли.
  В Хирлоф, Колину по пути, но не заехал. Усадьбу усиленно и скоро приводили в порядок. Скоблили, красили, перекладывали камень, строгали дерево и вбивали гвозди, меняли обивку и обновляли порченый интерьер. Развернулись широко. Габор сполна возмещал дурость покойного брата.
  Словно нарочно, сопроводить унгрийца, в спокойный полдень ворвалась метель. Мела улицу, поднимая сугробы вровень заборам. У стен растила намети под самые ставни, а кое-где к козырькам крыш. Загнала по домам прохожих и ребятню. К концу поездки, на узкой кривой улочке остались лишь четверо всадников и снежная река в спину.
  В Кипарисовый Хвиль запросто не попадешь. Охрана, секреты, посты держали проезд под неусыпным доглядом и радением за порядком и спокойствием. Кто? Что? Зачем? Не поленятся в возок заглянуть и в котомке порыться, бока обхлопать. Не глянешься - не пропустят.
  Унгриец им не глянулся. Не глянулся и знаменитый подао. Не глянулись и люди сопровождения. Но кто же не знает в Карлайре молодчика с резаной харей? Хай себе езжает и открыли Колину доступ за освещенный тусклыми фонарями перекресток, перегороженный "журавлем".
  Шамси прятался от всех и от себя в ,,Золотой Серьге", шинке где гуляли во всю широту бессмертной души. Ни война, ни чума гуленам не в укор. Светло, тепло, музыка, денежный люд, не затасканные шлюхи, столы для игры, расторопная и угодливая обслуга. А кухня? Где еще в столице отведаешь унгрийского угря в остром соусе, тоджского тминного супа и бубенчиков - тушеных бычьих яиц по-фриульски. Словом, дорого и прилично.
  Ни компания, ни продажные девки бывшему канцлеру непотребны. Он, признав за собеседника и исповедника кувшин с вином, который день отмечал собственную отставку. Свое подвешенное состояние при новом дворе - не при деле и не у дел - воспринимал отлучением от должности. Под негласное одобрение гранды от кормила и кормления оттерли.
  Гость не в радость, но не всех гостей гонят, некоторых вынуждено терпят.
  - Если позволите? - напросился Колин скрасить канцлеру послеобеденное винопитие.
  ‒ Прошу, ‒ согласился Шамси выносить общество человека, которому обязан своей опалой.
  Унгриец уселся на скамью. Гостевое место не из лучших, но какое предложили. Сам канцлер оплыл в креслице с гнутой спинкой и высокими подлокотниками-лапами.
  Бойко потрескивают полешки в камине. От прогретого камня ровный ласковый жар. Приятно тянет дымком. В избытке свет. Свечей не жалели. На столе грязь, куски и объедки вразброс, кувшины вразброд, початые и пустые.
  ‒ Вином угостите? ‒ спросил Колин, втянуть экс-канцлера в разговор. Сам хозяин к разного рода беседам не предрасположен. С ним особенно.
  ‒ Вином? Угощу, ‒ не отступил Шамси от традиций привечать полной чарой, но и схитрил куснуть. - Если кружку с собой прихватил.
  ‒ Обиду держите? - не пропустил унгриец занозу старика.
  - Отчего же мне её не держать? ‒ не стал скрывать Шамси личной неприязни. Смерть короля, роспуск Совета, новые назначения, новые лица. В лиховерти перемен должность канцлера незаметно и незаконно, как он считал, уплыла к другому. И теперь по факту канцлером безусый сопляк и чужеземец, а в стране бардак и беззаконие.
  "Полный крах", - грустил Шамси и о себе и о державе, после двух кувшинов чудесного альанико.
  Колокольчиком вызвал слугу и наказал подать вина и пару ,,кобыл" по такому случаю пить. Колин лишь отметил, о закуски речи не велось. Преломить хлебов дружбы с ним не собирались. Да и к дружбе как таковой не склонялись.
  ‒ Что привело? - Шамси справедливо полагал, унгриец здесь не в поисках собутыльника. Но с чем бы не прибыл вести с ним дела? Увольте-увольте-увольте. Пусть сам барахтается.
  ‒ В юдоль печали? Желание пообщаться.
  ‒ Терпите до Рождества, - хмельно невесел канцлер. - Обязательно исполнится, - он хлебнул из горлышка во исполнения хотелок унгрийца, - раз загадали.
  - А раньше нельзя?
  Как оказалось можно.
  - За каким хером приперся? - быканул сердитый Шамси. Настроение от выпитого глотка резко ухудшилось.
  ‒ И вправду обижены? - ,,удивлен" Колин, но почин бодаться не поддержал. - С обидами разбирается эсм Сатеник. Лично. В моей ответственности все остальное.
  ‒ О! Решился вопрос с похоронами короля? - Шамси сгрыз недоеденный ломтик сыра. - Пригласите почтить память?
  - За последние дни о том не сказано ни слова и не отдано ни единого распоряжения, - отказали канцлеру в способностях предугадывать.
  ‒ Вернемся назад.... За каким хером пожаловал? - сардоник из старца так себе. Ниже среднего.
  С ответом сразу не получилось. Слуга принес изрядно вина и кружки едва ли не в полкувшина мерой, именуемые в обиходе заправских выпивох кобылами.
  - Ступай, я сам, - взялся управляться канцлер с выпивкой.
  ‒ За ваш опыт, ‒ провозгласил Колин посыл к мировой. ‒ Его трудно переоценить.
  Они выпили. За себя люди пьют с большой охотой, чем по всем прочим поводам.
  ‒ Хорошее вино, - похвалил Колин. - Годельо? - промазал он подмаслить хозяина.
  ‒ Вердехо, ‒ снисходителен к горе-знатоку Шамси.
  ‒ Я плохо в этом разбираюсь. В Унгрии нет столь богатой лозы, радовать смертных разнообразием вкусов.
  ‒ Если бы только в вине...., - отсутствие в собеседники талантов кравчего для Шамси елей на раны.
  - В людях?
  - В них вообще ни хера не смыслишь! - с удовольствием выговорил бывший канцлер и его чуточку попустило.
  - Не откажите в совете? - напросился Колин в подмастерья к отставному придворному.
  ‒ Откажу, ‒ заупрямился Шамси, оттопыренная губа придавала ему сходство с бульдогом перед схваткой.
  ‒ За это и выпьем! ‒ посмеялся унгриец над детской скаредностью характерного канцлера. - Или пожалеете? - и пододвинул кружку.
  - Нисколько, - лил Шамси до края.
  Опрастали. Без салютования и здравиц. Последний глоток канцлер, прикрывая глаза, подержал во рту.
  ˮНе соврали," ‒ отметил Колин особенность. По сведеньям, полученным от хорошего знакомого Шамси, и подтвержденными несколькими приятелями, канцлер хмелея, получаемое удовольствие растягивал.
  - Терпкое, - поделился унгриец вкусовыми ощущениями. Дескать, он от вина не в восторге.
  Шамси лишь уничижительно хмыкнул. Дилетант вы, молодой человек.
  - Хоть что-нибудь почувствовал? Пьешь ни вкуса, ни тепла не понимая.
  - Тогда попробую еще, - провоцировал Колин продолжить возлияния.
  - Попробуй, - Шамси щедрой и нетвердой рукой налил вердехо. Тон его украсился покровительственными нотками. - Не надо спешить. Ты же не спешишь с любовницей? Вот и с вином та же история. Вдохни аромат, он подскажет насколько оно выспело. Прикоснись легонько, сделай первый маленький глоточек. Не торопись получить все сразу. Говорю же как с любовницей. Самое вкусное в конце. - Они снова выпили. Причем Шамси не старался следовать своим советам. Но последний глок придержал, покатав от щеки к щеке, растяжно сглотнул.
  "Диалог со Спэрэ, мог бы быть гораздо содержательней," - припомнил Колину недавнюю встречу с представителем приора мерседариев.
  ‒ Дак с чем п.жал.вал? - начал заплетаться язык у Шамси. - Сомневаюсь, предложить вернуться к должности.
  ‒ Почему так думаете?
  ‒ В политике, а ты занялся политикой, влез в нее что медведь в борть, места не уступают, ‒ Шамси потянулся налить еще вина. О собеседнике забыл, а может надумал отомстил. Мелко, но хоть так.
  ˮБыстро его понесло,ˮ ‒ подивился Колин, предпочтя на угощение не налегать. Такими темпами самого свалит, а ему голова ясная нужна.
  ‒ От каждого по способностям. Связи, сила, ум, - открыл унгриец секрет своего успеха.
  ‒ Ум? Ум нет. А вот длинный хер, да! - Шамси, сбиваясь глотками, выхлебал вино, куснул от ломтика сыра мышиным грызом, и выражая удовольствие, крякнул. Понимай, как пожелаешь. Вино ли хорошо, питух ли мастер, закуска ли ли к месту, или заеда удалась.
  ‒ Чем богаты, - выбрал Колин последнее. Про хер уели, не поспоришь.
  ‒ Лучше бы наоборот. Пользы больше. Или вреда меньше, - канцлер хмелел на глазах. Наполнил вином только в одну кружку - свою, сделался не так ловок, как прежде. Перелил через верх, шапку шумно отхлебнул.
  - Вы о том инциденте? - догадывается Колин.
  - Лишить жизни двух членов Совета, для тебя всего лишь инцидент? - покачал Шамси головой. - Возможно так и есть. Возможно ты и прав. Так сейчас принято. Железом махать. Но на всех не намашешься. А главное тут, - постучал по лбу подвыпивший старик, - не прибавится.
  Канцлер глотнул вина. Вкус его больше не интересовал. Количество и хмель.
  - Имеешь что сказать, скажи, - призвал Шамси. - Нет? Выметайся! - и одолел очередную кружку.
  ‒ Где-то я вас понимаю.
  - Не понимаешь, - вздохнул Шамси над пустой ,,кобылой". Тянуло выговориться. Не пред унгрийцем. Не поймет! Не прочувствует! Молод! И дурак! Хотя наверное нет. Новый вздох, тяжелее первого.
  - А вы меня? - не отставал Колин от выпивохи.
  Хмельной глаз Шамси обследовал лицо и руки Колина. Понимать сопляка нисколько не хотелось.
  - Без моего понимания обойдешься.
  Колин перехватил обязанности виночерпия, поухаживать за обидчивым канцлером. На этот раз пить Шамси повременил.
  ‒ Так чего хотел?
  ‒ Лично?
  ‒ Лично от меня ничего не можешь хотеть и ничего лично от Нойса аф Шамси не получишь. Предположу обо мне вспомнила гранда. Надеюсь шнурок не передала?
  - Шнурок? - не выдал унгриец понимания намека канцлера.
  - Шнурок. Удавиться. Обычай такой был в старину.
  ‒ Обычай не закон.
  Крепенько поддавший Шамси загоготал. О законе и законности он не высокого мнения, еще со времен своей молодости.
  - Добро пожаловать на Виселичную площадь! - пригласил канцлер себя и остальных.
  - Будь так, привел бы сопровождение не из трех человек, а больше, - поддержал Колин глупый разговор, выждать своего часа. Пусть себе мелет. - Все-таки вы канцлер. И не под вечер, а до полудня. Со всем уважением.
  - А откуда мне известно сколько с тобой людей. Может шинок окружен. А то и весь квартал, - хитро щурился Шамси. Его не проведешь! - Давайте!
  - Что давать?
  - Почитаю, за что меня того.... под топор.
  - В вас заложена нездоровая жажда мученичества на публику. Триумфальное восшествие на эшафот городу запомниться. Но в последнее время подобное не практикуют. Превалируют варианты попроще. Прокрасться ночью в дом. Либо ворваться и все сжечь. Только так. Чувствуешь грешки, кайся. Боишься воздаяния, поторопись. К бейлифу пока очереди нет.
  - Это вы можете. Ночью. На это вы способны, - погрустнел Шамси, примеряя сказанное. - Да и днем не стесняетесь. Гусмары ваша работа? Ваша-ваша!
  Он не рохля, но как боец весьма посредственен. Как всякий, добывший славу в общем строю, за чужими спинами первых. Моффет держал его под собой, уверенный, тот все сделает исходя из потребности короны. Ни на кого не оглядываясь, не приставая с советами. Он так и поступал. Но Моффета не стало и жизнь расползлась по швам, что старый пурпуэн после стирки.
  - И на это и многое другое, - соглашается Колин, - но целей таких не ставили и не ставим.
  ‒ Так чего ты все-таки хочешь? - в который раз спросили унгрийца. Еще не капитуляция, но близко к ней.
  Тот вытащил и подал канцлеру свитки и взялся разливать. Ему за ненадобностью, а бывшему канцлеру не повредит.
  Реакция Шамси не замедлила последовать по ознакомлению с первым абзацем.
  ‒ Это что?
  ‒ Обсуждения и споры по прочтению, ‒ Колин пододвинул Шамси ,,кобылу". Тот вернулся к чтению, выпивку проигнорировав.
  "Не все так просто," - не ожидал унгриец отказа канцлера, слывшего человеком в питие неумеренным. Ни то чтобы конченным любителем бражничать, но коль капля попадала на язык, все! Несколько дней не мог остановиться. Очевидно, осознавая свою слабость, всячески себя сдерживал и ограничивал, лишь изредка, по особо важным поводам, ослабляя контроль. Обдумывая встречу, Колин поначалу склонялся, будет упрямиться, сломать Шамси пальцы руки. Правой. Канцлер подписывал бумаги левой. Тоже своего рода необычная черта. Однако, идею пересмотрел, решив сделать ставку на запойность Шамси. Именно от количества поглощенного собеседником вина зависела успешность достижения поставленных целей.
  - Это обо мне...., - пуще прежнего возмущался канцлер едва ли не каждой строчкой. Середину содержания воспринял остро негативно. ‒ Вы соображаете? Откуда взяли?
  ‒ Дочитайте, ‒ отложил дискуссию Колин. Столь бурное выражение эмоций унгрийца не напрягало. На то и расчет, встряхнуть старика.
  - У меня слов нет! - Шамси с жадностью влил в себя содержимое ,,кобылы".
  - Они пока и не нужны. Дочитывайте.
  Канцлер бросал и читал. Швырял и читал. Стучал кулаком по столу и читал. Ругался и читал.
  ‒ Поясните! - сверкал глазами и брызгал слюной негодовавший Шамси. - Что это такое?
  - А разве непонятно?
  - Непонятно. Мне не понятно! Любому честному человеку непонятно!
  - Непонятно, поскольку принимали в этом участие? Но отчего-то видите ситуацию по-другому? С благоприятной к вам стороны.
  - Отчего-то вижу! Очень отличительно от изложенного здесь!
  - Один так, другие эдак. Вот поэтому эсм Сатеник желает разобраться. С доказательствами не причастности и свидетельствами невиновности, - намекнули канцлеру. Шамси не услышал и трындел о своем.
  - И для того вы сгребли в кучу все говно что подвернулось. Мазать так всех! Меня? Остальных!
  - Слова сути не поменяют.
  - Меняют! Еще как меняют! Вы за кого меня принимаете, - удар в грудь. - Нойса аф Шамси!
  - За участника событий изложенных на бумаге. От вас ожидают подтверждения. Письменного, а не словесного.
  - Не дождетесь? Ждите хоть тысячу дней! - отбивался Шамси. Но угадив в паутину следует вести себя осмотрительно и тихо. Не выпутаешься, но глядишь не заметят сожрать.
  - Не мне объяснять последовательность событий, переломной точкой, которым послужит пребывание в подвалах бейлифа. Куда помниться хотели сунуть и меня.
  ‒ Я не хотел! - огрызнулся канцлер, заглянув в кружку. Он немного успокоился, а хмель спал.
  - Тогда поговорим о хотевших, - Колин налил собеседнику вина. В знак душевного к нему расположения.
  - Ничего не стану говорить! - отказался Шамси и от выпивки и от душевности. - И читать более ничего не стану.
  ‒ Упрямство слабо способствуют установлению взаимопонимания. А эмоции перегружают разговор ненужными оборотами и не продвигают к достижению истины столь необходимой для правосудия, - прибег Колин к черствому официозу. Ломать язык непривычно, но ведь для блага дела.
  - Рассуждать о правосудии опираясь на грубый пасквиль? Какое же это правосудие? - сдерживался Шамси опять не сорваться на сопляка, вздумавшего его судить.
  - О правосудии не рассуждают, его вершат. Согласитесь разница есть и огромная. С вами или без вас истину установят и беспристрастный суд свершиться.
  ‒ Нельзя отыскать истину, в дерьме. А это сплошное дерьмо! - канцлер потряс измятыми бумагами.
  - То есть по вашему ничего подобного из изложенного не происходило? Отважитесь лжесвидетельствовать?
  Шамси понадобился глоток и не один, справиться с негодованием и волнением.
  - У вас самое малое мятеж. Прикажите подписываться?
  - Там десять фамилий упомянуто! Десять. И моя в том числе. И с каждого потребуют подобную бумагу. С описанием произошедшего.
  - Однако вы притащили мне уже состряпанную писульку. Отчего же мне не изложить виденье событий здесь и сейчас?
  - Об этом претензии к эсм Сатеник.
  - Не вхож с недавнего времени.
  ‒ И на основании личных обид о якобы вашей отставки, никем не утвержденной, вы готовы отрицать случившееся. Что же и тогда за вами наблюдалось двурушничество. Тому я лично свидетель.
  ‒ Когда и чему ты свидетель?
  ‒ Последний Совет. Саины Кинриг и Гелст всячески противились признанию гранды законной наследницей и высказывали мысли о её физическом устранении.
  - Они не я, отвечать за них.
  - И так каждый, с кем не толкуй, - ввернул Колин упрек. Вполне себе убедительный.
  Шамси примолк на время, додумывая услышанное от унгрийца. Кто-то из Совета подобные бумаги видимо подписал. Принцип не нов и прост. На ком окажется больше грязи, тот и виноват.
  - Бездействие в ущерб короне преступление, - прямо обвинил Колин бывшего канцлера. - Судья не раздумывая притянет вас и любого другого к ответу. Лю-бо-го! За одно лишь бездействие.
  ‒ Я канцлер, а не заговорщик! И хранитель печатей! И глава Совета! И голос у меня один! - почти орал Шамси. Крик разгонял кровь, на время прояснял голову.
  - От чего же его никто не слышал? Или вы его передали? Переуступили? Продали? Не Гелсту с Кинригом? Тогда понятно почему не вы там верховодили? С вашего попустительства другие принимали решения, - давил обвинениями Колин. - Ведь так получается?
  - Обстановка изменилась, ‒ сделался мрачным Шамси. От унгрийца, сучьего выблядка, он просто не отделается. И не отбрешется. Из них двоих сопляк оказался лучше подготовлен. И от того подпишет он процессуальный акт или откажется, зависит, где его усадят в зале заседаний Королевского Трибунала. Со свидетелями или с обвиняемыми. Кажется, чего проще, подпиши и жди суда, скорого и праведного. Но в тексте упомянуты другие фамилии. И на основании его подписи (только ли его?) их привлекут к ответу. Он накинет удавку себе и остальным.
  "Так он этого и добивается! Одной удавкой всех!" - приходит к Шамси пугающая своей простотой и совершенством мысль.
  ‒ Обстановка да, - согласился унгриец лишь для выдвижения новых обвинений. - Но я не слышал чтобы отменяли или переписали закон. Или вы слышали? Или кто другой? Нет? Чем вызвана ваша лояльность к подстрекателям? ‒ открыто наехал Колин на канцлера, чем вызвал у того подлинную озадаченность.
  ‒ С чего взяли?
  - С того, что уже битых полчаса юлите и выкручиваетесь.
  - Выкручиваются виновные.
  - А вы нет. Вас там не было.
  - Был! И только поэтому занесен в числе смутьянов? ‒ канцлер откинул свиток.
  - О смутьянах там не сказано. Лишь изложены порядок и последовательность событий, слов и действий.
  - Так изложено, что кроме как к смуте события, действия и слова не отнести! И вы предлагаете мне это подписать!
  Унгриец не увидел перспектив убеждению и потому сместил акцент разговора.
  ‒ Да. И знаете почему? Иметь повод лишить вас заслуженных регалий, - Колин подал следующие бумаги. Их не мало. Выставил чернильницу, вбросил в нее перо.
  "Запасливый гад," - скрежетнул зубами Шамси, признавая принадлежности из собственного кабинета.
  - Но не лишить головы, - вроде бы обнадежили канцлера.
  - И на том спасибо!
  - Тогда... прошу.
  ‒ Я не верю ни единому сказанному слову, - отказался Шамси. Он еще не выжил из ума подписывать такое.
  - По поводу головы? Дать расписку?
  - Иди ты....
  - Могу. Следом не побежите?
  - Нет!
  - Не побежите?
  - Не! По! Бе! Гу!
  - Точно? Тогда напомню. За виновного отвечает фамилия. Виновный перед короной отвечает фамилией. Как думаете сколько вашей родни останется в Эгле? - дожать несговорчивого канцлера Колин подал ему сложенный листок.
  Подчерк племянника Шамси признал.
  - Причем тут мальчишка?
  - Вы куда-то запропастились, нам пришлось принять меры.
  - Я все время тут!
  - Это выяснилось позже. Вы, тут, а ваш родственник служит гарантом вашего нахождения в столице.
  - Я никуда и не собирался!
  - Пусть посидит.
  - Это самоуправство!
  - Предвиденье.
  Шамси был прав, арест незаконен. Придать законность пришлось подкараулить Огюста аф Шамси в Королевском Столике и ,,подловить" на мухляже. Вопрос чести грозили предать огласке. Уламывали Огюста недолго. Пообещали реабилитировать, а за записку дяде хорошо заплатили, рассчитавшись с карточным долгом. Сейчас юноша отбывал наказание в одном из номеров ,,Пряжки и броши", под присмотром псарей.
  "Припер," - враз сник Шамси. То что унгриец не убоится лить кровь знатных родов, он не сомневался. Ретовы. Весьма наглядно. - " В конце концов каждый спасается сам и спасает своих."
  - Думаете или пересчитываете? Подскажу. Шестнадцать человек первой и второй линии родства. Двадцать шесть третьей и четвертой. Итожить?
  ‒ Что же, давайте соблюдать формальности, - смирился Шамси.
  - Почему формальности? Процессуальный регламент.
  Канцлер выпил вина и тут же налил еще. Сколько не хлебай, а беды в нем не утопишь.
  ‒ Ваша щепетильность делает вам честь. В иные времена брал бы пример и гордился находиться в вашем обществе. Но к сожалению вынужден заниматься неблагодарной работой.... Кто-то же должен? Вот вы будете?
  Шамси мотнул головой. Такой нет! И тут же пожалел, слушая продолжение. Старый дурень. Ловкое его поймали.
  - Дела короны превалируют над всем остальным, - занялся Колин промыванием мозгов. - Не мне вам объяснять. И вот эти-то дела требуют показательно покарать за нерадение, дабы впредь не повадились повторить. Корона решает кого спровадить на плаху. Но она должна видеть и искреннее раскаянье вам подобных и посильное участие, - Колин заговорил громче. - А не безучастие и затворничество. Затворников и без вас хватит. Подвал у бейлифа пуст. Пока.
  Унгриец налил остатки вина в ,,кобылу". В аккурат всклень вышло.
  ‒ Не из твоих поганых рук! - отказываясь пробубнил Шамси.
  ‒ Хотите умереть красиво? Не выйдет. Вы не Исси, на поединок не вызову. Легко отделаетесь. Мне нужна ваша подпись и я её получу. Не здесь, в другом месте. Стойкость духа и несговорчивость легко устраняются ударами кузнечного молота по коленным суставам. Или по локтевым. Другие сдаются едва им состригут пальцы на ногах. Третьи, увидев нож для оскопления, становятся покладистыми и контактными. Но сами понимаете, добропорядочный подданный не может угодить в пыточную. Так что ваша подпись под бумагами сейчас некая гарантия вашей же чистой совести перед короной.
  - Оставь в покое мою совесть и думай о своей, если она у тебя имеется? ‒ боролся Шамси с отчаянием.
  ˮ Дошел? ˮ - попытался определить Колин важный момент разговора. Ключевой момент.
  ‒ Мы говорим исключительно и только о вас. О вашем осознанном выборе. Хотя по идее у вас его не должно быть. Вы человек короны! Так что потрудитесь соответствовать.
  ‒ Потружусь! ‒ Шамси схватив свиток, в спешке надорвав, поставил свою подпись. Следующий и следующий....
  ‒ С этим уладили, - Колин аккуратно убрал бумаги. - Но не закончили.
  - Что еще? - Шамси потянулся к кувшину, но тот пуст. Не осталось ни глотка. Только в кружке.
  - Все то же. Что и в начале, - извлек Колин новые документы. - Не будете отрицать, солер Кинриг пытался составить заговор свержения правящей династии. Гелст, Ретов и Тердис его поддержали.
  - Тердис не причем! - уверенно заявил Шамси.
  - Причем. И он, и Юдо, и Гуно. И ряд других лиц в Совете и вне его. Их фамилии вам известны...
  "Откуда знает? Его же там не было. Не с самого начала," - нервничал Шамси. Подозрения, не он первый разбрасывается подписью под пасквилями только укрепились. Даже предположил с кого унгриец начал.
   - ...А нападение на меня совершили сокрыть дурной умысел, - выматывали нервы канцлеру. - Воле гранды противились открыто, либо выказывали пренебрежительное бездействие. Вот собственно и все. Свои прегрешения вы признали, поговорим о чужих? Они ждут вашего подтверждения.
  ‒ Это верный эшафот всему Совету, а не только мне, Гелстам и Кинригам.
  ‒ Обращу ваше внимание, - Колин легонько разворошил листы. - Каждое обвинение составлено отдельно.
  Шамси глянул на первый лист. Речь шла о Юдо. Заглянул под него, во второй. О Уццо.
  ‒ Возьмешь со всех? - на вопрос канцлера Колин кивнул. - А сдашь, кого посчитаешь не нужными? - и снова кивок в подтверждение.
  "Даже не скрывает," - изумлен Шамси откровенности унгрийца.
  ‒ В стороне никто не останется, - пообещали канцлеру. - Я сразу объяснил. Кто-то будет свидетельствовать, а кто-то отвечать за деяния.
  ‒ И ты ждешь, я и это подпишу? ‒ просто шалел Шамси. В своей жизни он не мало сделал дурного. За что Всевышний уготовал ему тяжкое воздаяние. Но вот так, сразу, как говорят торговцы, оптом?! Никого и никогда!
  Мыслей унгриец не читал, да и не мог, но хорошо угадывал. В таких случаях вроде бы принято сочувствовать. Так нет же никакого сочувствия. Не испытывал. Ему нужны росчерки пера на нескольких документах и он их несомненно получит. Любыми способами.
  ‒ Хотите добавить своего? - вывернул Колин противление Шамси доносительству.
  - Хочу порвать!
  - И после обозвав меня непотребно, вытурить?
  - Именно так мне следует поступить. Следовало. Сразу. С первым твоим словом. Как только твоя рожа сунулась в мою дверь.
  - Не поступили и не поступите. А то о чем прошу сделаете.
  - Почему бы?
  - А в чем собственно разница между предыдущей подписью и последующими?
  Оба затянули паузу. Но в любом случае не тупик. Шамси требовалось время согласиться на предложение юнца. Действительно, рвать бумагу и выгонять следовало в самом начале. А сейчас?
  - Ни в чем, - согласился Шамси, прикрывая глаза. Хмель не выветрился, а отступив, начал новый штурм, размывал мысли, мешал их и путал.
  Колин с шумом провез по столешнице чернильницу. Поближе к бывшему канцлеру.
  Шамси обреченно взялся за перо. Медли не медли.... Сделалось необычайно противно. Шустрая мелкая мыслишка отказаться, осталось на задворках сознания. Ближе её не пустили. Зачем все усложнять?
  ‒ Во имя чего? - вопрос в никуда, столь любимый слабаками. Вопрос оправдание.
  ‒ Какие-то трудности?
  ‒ Я сам служил короне...., - то ли пожаловался унгрийцу, то ли укорил себя Шамси за мягкотелость.
  ‒ Так служи дальше, старый придурок! ‒ рявкнул Колин, раздвигая обратным веером бумаги перед канцлером. ‒ От тебя только это и требуется. Или спишь и видишь положить в один гроб отца и дочь? Уж не с рудничной ли доли процентом пообещали отблагодарить? Золотишком решил разжиться на старость лет?
  Отменный удар. Остронаправленный. Проникающий и неожиданный. Нанесенный в нужное время. Выверенное до секунды. Шамси был бы никудышным канцлером не вынюхай о проделках с золотом. Вынюхал. Выведал. Намереваясь когда надо и кого надо прижать. Прижали его. И будь он чище родниковой воды за проделки с желтым металлом особый спрос. Но он замаран. Тут уж лучше признаться в подстрекательстве к бунту и мятежу. Гордые и решительные теряют головы, но сохраняют честь. За воровство, причастность к воровству лишают и головы и чести. Пятьдесят поколений предков не простят ему неумности не сберечь истинное достояние фамилии.
  Шамси грохнул кулаком по столу, наставив кругом клякс.
  ‒ Заткнись! ‒ и еще раз! - Заткнись! - сломал перо, схватил другое и вслепую, не видеть творимого, с характерным нажимом раз за разом вывел: В чем свидетельствую, лично. Нойс аф Шамси. На всех подсунутых листах.
  Предосудительную особенность, в изрядном подпитие и душевной неуравновешенности, не читать подписываемых бумаг, Колин выведал у гриффьеров Золотого Подворья. Удосужься Шамси глянуть в текст, а лучше вникнуть в каждое слово и букву, не подписал бы. Впрочем окажись он любопытен к четырем из десяти листов, жизнь бывшего канцлера закончилась бы тут же. Без всякого суда и следствия, эшафота и палача. Унгриец взялся бы исполнять и выполнил не сходя с места. Но Шамси ничего не прочел, жизнь себе спас, но навряд ли надолго продлил.
  ‒ Больше спорили, ‒ забрал Колин лихо подписанное и с какой-то осуждающей облегченность предложил. - Выпейте вина, полегчает.
  ‒ Убирайся! - прохрипел Шамси, играя желваками на скулах. Его гневный взгляд устремлен вниз. Тот кто боится показать силу - слаб. Но как признаться в том?
  ‒ До скорой встречи, саин. И доброй вам ночи.
  Канцлер молчал, застыв сфинксом над кружкой наполненной доверху.
  ˮСдохнет, будет совсем хорошо,ˮ ‒ желал Колин в союзники Высокие Небеса, в чьей власти жизни и судьбы многих. Но слишком своеволен и ветрен союзник, быть ко сроку и к месту.
  После ,,Золотой Серьги" краткий визит в ,,Крапиву", куда унгриец перебрался на житье. Переоделся, отдохнул, просмотрел документы убрать. Легко поужинал яичницей на сале. Выпил крепкого подсоленного чая с молоком, маслом и перцем.
  - Из Хашабара? - расплылся хозяин шинка. Акцент выдавал в нем элатца.
  - Матушка из тех краев. Сам-то как тут оказался?
  - Вольным ветром.
  - Силен ветер в пуште, - ответил Колин присловьем на присловье, окончательно расположив шинкаря к себе.
  - Может ракии? За встречу?
  - А! Давай. По глоточку! - согласился унгриец. С людьми не только воевать, но и ладить необходимо.
  После ужина навестил Яни, уложенную сердобольным мэтром Гриюз в постель.
  - Как ты? - спросил унгриец девочку, рассматривая наклейки и нюхая содержимое пузырьков, оставленных приглашенным лекарем. Порошки сразу высыпал в ночной горшок.
  - Хорошо, - боялась смотреть на унгрийца девочка. От пережитого она отходила трудно. Хотя слабой не казалась вовсе.
  - Не ври.
  - Плохо, - еще тише произнесла она.
  - Скоро все закончится, - пообещал Колин. - Этого не пей, - отставил он несколько снадобий.
  - Не буду.
  - Вот и молодец, - похвалил он Яни и порадовал. - Я разрешил Габору прейти. Завтра.
  - Правда?
  - Что за вопрос? - смутил Колин девочку непониманием сомневаться в нем.
  - Спасибо, - промямлила Яни, но глазки радостно блестели.
  Самое искреннее спасибо не могло решить немаловажную задачу. Кому передать поводок, накинутый на альбиноса. Ей? Не справится. Мала. И неразумна. Как все влюбленные по малолетству дуры. Дергать самому? Не вариант. Ему уезжать.
  "Вот еще морока", - не находил выхода унгриец из кажется простейшей ситуации. Впрячь впряг, а править некому!
  После еды и тепла тащиться в Гнилые Зубы совершенно никакого желания. Но Виллен настоятельно просил. И предлог заманчивый, что мандарины в рождественском чулке - прижать цеховых с Фирмари. Деньги у мастеровых водились, на мелочевку Пес не велся и пустышки не тянул. Но имелись подозрения, идейка не псаря и с сильным душком. И как знать, какие еще идеи имеют место быть или зреют в голове хитрого качира.
  - Вот и узнаем, - настраивался Колин на поездку в ночь. Метель все еще гоняла колючий снег, но уже вполсилы. В небе сквозь оклад туч мутно просвечивался месяц. К утру разъяснить. Мга опадет хрупкой холодной мучкой.
  В Предмостье Гнилыми Зубами назывался старый разрушенный портик. Из завалов битого кирпича и алебастровой крошки торчали остатки некогда величественных толстенных, в два локтя, мраморных колон. Ветра обгрызли-обровняли острые углы, набили пыли и грязи. Солнце зачернило сколы и изломы. Дожди взрастили мхи и лишайники. Зима припудрила коросты и болячки. Издалека резной мрамор как раз и выглядел сгнившими премолярами, резцами и клыками.
  От портика, чуть ли не от истертых ступеней - Живодерни. Жители разводили собак, на шкуры и мясо. Промысел востребован, где меной, где продажей обеспечивал народу скудное прожитье. От Зубов в проулок, и ста шагов не намерять, неказистый пятистенок ,,Свеча Святого". Без названия или рисунка на выцветшей несуразной вывеске. Догадайся, что за святой? Впрочем..... Если подумать, оно и верно. Каждому свое и каждому свой Небесный Заступник, промышлять попрошайничеством, сводничеством, воровством и грабежами. К торговле псиной не малая прибавка.
  ...Всадник закутанный в теплый унгрийский плащ выехал в начало открытого места и не задерживаясь осмотреться, проявить опаску и осторожность, двинулся вперед. До шинка рукой подать. Поглощен он всецело своими думами и веселыми их не назвать. С каждым днем и каждым часом водоворот столичных событий становился стремительней и малопонятней. Ощущения причастности утрачивалось и замещалось страхом потерянности. Хаос внутренний отторгал хаос внешний. Беспокойство не оставляло вчера, не отпустило сегодня, не отстанет завтра.
  "Для чего все?" - долбило и ныло в висках предчувствие близкой беды.
  Уличный фонарь коптел, растворяя дым в сумерках. Желтое пятно света ползало в такт качанию. Ветер тряс ветки кустов, смешивал звуки: шелест, шаг лошади, вой не кормленных собак. Всадник одолеваемый тревогами ничего не видел, даже фонаря, не слышал ветра и скрипа крепежной петли, что вовсе не означает, не слышат и не видят его. Стоило ему достигнуть освещенного пяточка, по правую долю мелькнули подвижные силуэты и ударили стрелами, коротко прошив воздух. Всадник запоздал дать острых шпор в бока жеребцу и получился отличной мишенью, по которой отработали без промахов. Скок коня выбросил многажды пробитое тело из седла на землю. Нападающие выжидали объявляться, таились в руинах.
  Умирающий слабо застонал, шевельнулся, потянулся к эскарселю и затих.
  - Готов, - определил один из ночных стрелков.
  - Погодь.
  - Да чего годить? Готов. А базлали нечистый.
  - Мало ли....
  ‒ И на нечистого управа сыщется. Поискать только получше.
  Разобраться, суждение очень здравое, спорить с ним.
  Виллен коротал вечер в тревожном одиночестве. Вино не лезло, и пяти глотков не осилил. Жареная утка с приправами остыла и покрылась белесым жирком, противно таявшим во рту и вязшим в глотке. Знаменитые пироги с острым козьим сыром, до которых псарь с детства пристрастен, остались не тронутыми.
  Колин возник в полумраке входа, стряхнул с плеч нападавший снежок, топнул ногами сбить с сапог снежную налипь, и под настороженные взгляды - чего ему тут делать? направился к Псу. Виллен унгрийца заметил сразу, но никаких эмоций не выказал. Вина правда глотнул добре. Не с охоты, мандраж унять. Позорно, трясет как мальчишку перед неминуемой отцовской поркой.
  Они не поздоровались и не поприветствовали друг друга, как в прежние времена, заставив зал напрячься. Что за кошка пробежала между бароном и Псом?
  Унгриец сел напротив, положив на стол тяжелый плотный мешок. Содержимое выпирало округлыми формами.
  - Угадаешь? - первое слово к псарю.
  Из-под мешка выползло темное пятно. Через щели столешницы тягучие капли зашлепали на пол. Воздух сделался солким и пряным. Вкусным до сосания под ложечкой.
  - Угадаю.
  - А если нет?
  Пес кисло ухмыльнулся. Много ума не потребуется угадывать.
  - Чего тихо мирно не сиделось? - спросил унгриец подавленного приятеля.
  На лице Виллена ни раскаяния, ни сожаления.
  - Это только нищему хлеба не хватает. Остальным поболе надо. Наесться.
  - Наелся?
  И что ответить? И польза какая от тех ответов? Время потянуть? Оправдываться перед собой?
  Громыхнула дверь. В зале новый человек. Канальщик.
  - Пес, что за терки? - задергались за соседним столом. Не жаловал лихой люд новых союзников. И веры им не давал.
  Колину подали эскарсель Бово. Видно кровь замытую снегом. Напитанные красным комочки и льдинки прилипли и набились в складки плохо выделанной кожи.
  - Оказывается все плохо, Пес, - уведомили псаря, но тот похоже и не загадывал о хорошем себе и своим парням.
  - Бывает.
  Опять хлопают двери. Народу в шинке прибавилось вдвое. Чулочники обряженные мерседариями. Злее их в столице не сыскать. Заволокли пленника. Этого признали.
  - Вывернулся! - орал Пругель, выкручиваясь из цепких рук. - Говорил тебе стрига он, а ты не верил.
  Старика бросили на колени, наступили на пятки, руки вывернули назад, потянули кверху. Пругель покраснел не кричать. Слышно хрустят выворачиваясь суставы.
  - Прости Пес! - простонал старик. - Подвел тебя! Стрига проклятаяяяяяя!!!!!
  Крикуна заткнули, вскрыв горло до позвонков. Много ли в старике крови. Посипел и отошел.
  Вновь хлопнули двери и уже канальщики втащили мертвяков. Набросали горкой в притихший зал.
  - Ты спятил, старый осел! - сообразил хозяин шинка, чем обернется для него и собравшихся проступок качира. - Ты что утварил?!
  Его прибили одним ударом, вогнав в череп острый шип клевца.
  Псари потянулись к железу, но с оглядкой. Цапаться с унгрийцем никто не желал. Надеялись до последнего миром разойтись. Виру потребует, дать не споря.
  - Твои? - вопрос псарю о мертвых.
  - Мои, - признает Виллен.
  - И крикливый?
  - И он, - согласился Пес. Ни тогда, ни теперь, он так и не определил для себя, зачем связался с Пругелем. Зачем послушался? Может действительно не наелся?
  "Сейчас накормят," - предугадал псарь с некоторой отстраненность, будто происходящее касалось не его а кого-то другого. Другого Виллена, других псарей и только сожаление, за его глупость достанется невиновным, убеждала в обратном.
  - Чего скажешь? - спросили Виллена.
  - Да вроде неча, - признался Пес в отсутствии надобности говорить. Тем нет. Закончились, как только стрелы нашпиговали фаталиста. Впрочем одна сыскалась. - В мешке-то что?
  - Посмотри, раз любопытно, - разрешил Колин.
  Что поражало, смущало и коробило псаря в его юном знакомце, полная непробиваемость. Коснись дело смерти.... Чего другое может и взволнует, а смерть... Сколько лиха надо хлебнуть, сколько крови пролить, через сколькие судьбы перешагнуть, не чувствовать ничего. Ни радости, ни злости. Вообще ничего. Будто и неживой.
  "Родился таким выблядком," - обвинили унгрийца, не найдя толкования его бесчувственности.
  Пока Пес развязывал узел, унгриец достал нобль и поднес к свече. Копотью замарал золотой бок монеты. Нагрел не удержать. Потерявший былой блеск кругляш бросил вверх и назад, в стайку скучковавшихся канальщиков. Один из них первым, сгреб монету слету. Запахло припаленной кожей. Инициация состоялась.
  Справившись с тугим узлом, Виллен сдернул мешок за уголок. Из горловины вывалились и разлетелись собачьи головы. Матерых псин, что держат охранять усадьбы и травить беглых.
  - Приберитесь, - поднялся унгриец с места и подал чулочникам нереализованный Бово вексель.
  К утру от ,,Свечи Святого" мало что осталось.
  К прибытию коронера Мэтлза пожарище все еще нещадно дымило, обваливалось рыхлым черным деревом и смердело горелой плотью. Долго искали добровольцев разгрести завалы, учинить месту надлежащий досмотр. Когда Метлзу надоело грозить и пугать, а деньги не прельстили ни бедных ни голодных, плюнул и оставил все как есть.
  - Что с ними такое? - не мог взять в толк коронер несговорчивость людей. Ему не подсказали, а он не заметил, небольшой гур из собачьих тел, сваленных в конце улицы. Не местный, не поймет.
  К пепелищу не подступиться и Метлз покрутившись, отъехал в сторону.
  - Сколько их там? - спросил бледный коронер, пересилив очередной позыв к рвоте.
  - Пятнадцать черепов насчитал, - объявил Сеньи. Вот кого ни вонь, ни грязь, ни жар не остановили. - Под завалами сколько то. С десяток. Больше здесь никогда и не собиралось.
  - Может уцелел кто?
  - Это вряд ли..., - Сеньи присмотрелся к следу волочения. Особо прытких отловили, не позволив удрать.
  - Чего соседи говорят? На кого обида? И за что? - применил Мэтлз местный жаргон. Давно служит, нахватался всякого.
  - Помалкивают.
  - А поспрошать?
  - Поспрошали уже.
  - Ну и?
  - Рекут сирые, Пес хвост на унгрийца задрал.
  - Пес? На Поллака? - от слова к слову возрастало удивление Метлза.
  - Он самый. Упокой Господи душу грешную, - Сеньи с ухмылкой отмахнул троеперстие на ближайшую церковную маковицу. - На Поллака, - тут уж ничего не оборонит в какую сторону не повернись кланяться.
  - Нам легче, - выказал довольство коронер, прикидывая с кем на Золотом Подворье потолковать, поделиться результатами расследования, опередив Акли. Были люди при власти, коих заинтересует подробности случившегося. И не столько о Виллене Псе, сколько о маркграфе Флёрше с отребьем якшающимся.
  - А унгриец здесь каким боком замаран?
  - Мы в политику не лезем, - отказался Сеньи обсуждать вопрос причастности нового канцлера к ночной резне. - И другим не рекомендуем.
  - А между нами.
  - Псарь в хлеботорговлю рыло сунул. На него пожаловались. Вот и получил укрот.
  Метлз перебрал в уме сказанное, все-таки не окончательно оглупел на сытой службе. Пожалуй с визитом во дворец спешить не следует. Подождать. Присмотреться. Хлебушек это да. Там такие деньги....
  "Всех коронеров в королевстве хватит извести," - подсчитал Мэтлз. - "И еще останется. На бейлифа."
  - Хорошенько тут...., - прибег к недосказанности коронер, отдать распоряжение сыскарю.
  - А как же, саин, - согласен с начальством Сеньи. С чем не согласен, легче с гибелью Пса не станет. Виллен сволочь редкостная и вредная, но хоть какие-то правила соблюдал. Его поменяли. И не на Стейнбека. На Бригли.
  "У этого правил нет. С этим не договориться. Никто не договориться," - сокрушался сыскарь, с малой толикой надежды. Унгриец-то договорился. Впрочем у того талант искать и находить в грязи белый жемчуг и в куче отборного жемчуга смрадную грязь. По потребности, соответственно.
  
  10 День Святой Латифии ( 27 ноября.)
  
  ,,...Слишком много живых врагов ‒ плохо. Оставь с кем справишься."
  
  В предрассветное, еще звездное небо, невидимыми поднимались и таяли жиденькие и робкие дымки от немногочисленных монастырских пекарен и домашних печей. Едва ли голодный нос учует в утреннем холоде примесь свежеиспеченного хлеба, столь её мало. Не оттого ли делаются тоскливы церковные звоны, большинству начинать день на пустое брюхо?
  Ругалась сонная стража, натыкаясь на тела замерзших в смерть бродяжек. Кто еще шевелился обходили, переступали и шли дальше. Пустое возиться. Обмерзли, застыли, не помрут сразу, догниют застуженным нутром. Гремели засовы, хлопали ставни, скрипели ворота, выпускали в дорогу розвальни с людьми и товаром. На перекрестках, отгорев срок, гасли редкие фонари. Уступая грядущему дню пропадали с подворотен, перекрестков и пустырей те, чье ремесло - ночь и кистень.... Город просыпался. Неохотно, несытно, неспокойно.
  По первым колоколам заутрени, разместив на трех возках пожитки и спутников, фрей Арлем покидала Карлайр. Охрана выезд не сопровождала. Не след будущему духовному лицу полагаться на ратное железо и людскую помощь, а только на молитву и волю Господню. Добрые лошади шли ходко, взбивая с дороги не слежавшийся не укатанный снежок. Возница укутанный в овечий тулуп любовно поторапливал резвую животину.
  - Но, голуба моя! Но, пошла!
  Быстро пронеслись по сонным улочкам. У ворот остановились предъявить подорожную и внести подать. Монета в утренней тиши звонко упала в пустую жестяную кружку, заставив вздрогнуть задумчивую Арлем.
  - Рань-то какая, - спросонья зябко и ленно шевелясь, ворчит страж, зевая во весь гнилой рот. Машет рукой пропустить и исчезает в караулке досыпать.
  Затрещала цепь в барабанах, заклацала герса, втягиваясь в арку. Плавно, словно нехотя, распахнулись воротины. По мосту, над забитым снегом под самый настил рвом, съехали вправо, прижимаясь к краю чистого поля. Слева от дороги, обугленные остовы домов разоренного предместья. Черные руины стерегло вечно голодное воронье. Прибрёдшая из далекой степи шакалья стая шныряла, вынюхивая падалину, устраивала грызню и свары. Неприятный запах гари и мертвечины не выбил ветер, не выхолостила стужа. Отчего в горле встает сладкий першащий ком. Путь ложиться в великие по поре снега прямой чертой. Далеко, за полем, торчит часовенка. Немой страж и охранитель покинувших кров искать мир в себе и себя в неспокойном миру.
  Немногим позже обоза фрей, покинул столицу ничем не примечательный возок. Без всякого сопровождения.
  - Неладно там, - сердобольно вздохнул стражник, пропуская за ворота симпатичную грустную женщину.
  Саман оставляла Карлайр и свое непутевое нелегкое прошлое, и устремлялась в дни новые. Впрочем они наступили еще вчера. Новая родовая привязка - аф Ретов. Новая путаная история жизни скорбящей вдовы, украшенная гербовой бумагой. Прибавилось и денег - тысяча в серебряной монете, четыре и пять тысяч в двух векселях. Довеском два тюка нарядов, ларь с посудой и погребец с дорогим вином. Завелась и недвижимость, о чем свидетельствовала откупная. Кусок земли с городком Севеж, где-то во Фриуле. Не богатство, но несомненно хороший достаток.
  И новое имя, и деньги, и землю Саман не радовали. Ей заткнули уши, замазали глаза, закрыли рот.
  - Проще утопить в канале, - выговорила она Поллаку за столь неожиданную заботу. Прибарахлиться она не возражала, но он потребовал убраться из Карлайра. Именно так. Потребовал и убраться.
  - Проще я не привык. Не интересно.
  - Получается на этом все?
  - А ты чего хотела?
  - Саин, забыл еще кое о чем, - не постеснялась она напомнить.
  Он не постеснялся обещанное выполнить. Во всем остальном недвусмысленно отказано. И вот теперь она уезжала, кутаясь в лисий упелянд и слушала глупую попевку возницы. Тоскливый мотивчик не успокаивал, а ершил душевную неустроенность.
  "Чего тебе еще?" - пыталась Саман вразумить саму себя. Но не вразумлялось. Ни в какую. Мнилась иная новизна, иное счастье.
  Бегут лошадки и тянут возок, возница ноет песню и где-то там, за снежным простором, новая жизнь. Обновленная.
  Совпадение или игра капризного случая, но Арлем (бывшая аф Нокс) и Саман (нынешняя Ретов) встретились за одним столом в Огре, в ,,Луковом Пере", шинке выбранном для ночлега. И той и другой хотелось уединения, но все на что сподобился хозяин, больше никого к ним не подсаживать.
  - Похоже мы болеем одни и тем же, - заговорила Саман с фрей после взаимных поглядываний и подглядываний. Они и без слов хорошо поняли друг друга. Но без разговора не обошлись. Обеих подмывало скулить и ластиться.
  - Он дал мне слишком многое, - призналась Арлем чистосердечно.
  - Кроме себя.
  - Кроме себя, - не скрыла фрей.
  - Со мной та же история, - открылась Саман.
  - И спровадил, едва представилась возможность, - пожаловалась Арлем, сдержав вздох обиды. - Обставил так, не откажешься.
  - Такое ощущение говорим об одном и том же человеке, - готовы поддержать её рассказ.
  Но рассказать, значит поделиться. Поделиться сокровенным не получилось.
  - Скорее всего нет, - поскупилась фрей.
  - Скорее всего...., - пожадничала Саман.
  От Огра пути будущей настоятельницы Гиссара и бывшей шлюхи из Большой Лодки разошлись. Наверное к лучшему, не искушать к откровенностям. На иконах не бывает грязи и паутины. От них тепло и свет. Каждая из молодых женщин увозила с собой свое. Пройдет полгода.... Арлем не простит Колину своей уступчивости, а благодарность перерастет в долг, который старательно забудут. Подаренную книгу перепишет набело. Оригинал сожжет. Саман постарается выбросить унгрийца из головы. Ей удастся. Она выйдет замуж, родит сына. Назовет его Николин. В честь святого.
  Столица отстояла заутреню. Епископ Алабрий оборов хворь нашел силы обратиться с церковного амвона с обжигающим словом. Не речь, но клич заряженный истиной. Милосердствуйте и кайтесь! Вытравите из сердец лютость зверя. Отриньте гордыню. Склоните головы. Примите смирение. Он возносил веру в людей, он одарял надеждой и увещевал любить. И чем больше говорил, тем яснее и горше понимал, нет в его пастве прежней веры, а свет надежды до того робок и тускл, не различишь. Она ли или факел мортуса*. Любви же вовсе нет. Ни к ближнему, ни к себе. И все помыслы его немногочисленных слушателей, а храм не полон, устремлены к бесконечным хлебным очередям. И мало кого волнует падение дома Гусмаров и разорение фамилии Гелстов. А убиенные в кровавой сече на льду канала столь же безразличны, что и Лорагги распятые прошлым днем на столбах ограды Святой Афры. Много, много слов сказано, правильных и горячих. Много в слово вложено от ума и сердца. Но пастве его необходимо, не пастырское наставление, а хлеб и оружие.
  "Или им надобно другое слово?" - вглядывался он в смурные лица прихожан.
  Алабрий любил говорить в толпу. Чувствовать, видеть как подается она, отзывается ему. Как склоняют повинные головы, ломаются в коленях, упираются лбы в холодный пол. Как в тишине все громче и ясней шепот молитвы. Из душ, из самых недр, из самой человеческой черноты прорывается ввысь.
  - Помилуй мя, Господи!
  Но милостью ли прививают почтение, гнут выю, ломят волю? Страхом! А вот страха то как раз и нет. Избоялся народ, обтерпелся к невзгодам, очерствел до последней крайности. Нельзя дальше. Некуда.
  - И не откажите в куске просящему, - обратился епископ ко всем и каждому.
  - Да где ж его взять-то ныне?
  - И краюху малую поделить можно...
  - Свою подели. А то вона ряса на пузе натянулась. Чисто кожа на бубне.
  Кто-то сжамкал восковую свечу и швырнул в Алабрия. Мало не попал.
  Закончив службу, остался епископ рассержен и растерян. Не услышали его.
  - Куда катимся? - спросил он служку помогавшего на службе, но смотрел на святые иконы и искал в ликах верного ответа. Об этом и многом другом. Алабрий собирался говорить с патриархом Гилпином, не откладывая. Слишком все остро, откладывать.
  Часть ответов епископ получил где и не чаял и гораздо раньше патриаршей аудиенции.
  - Тута что ли? - затевали бедовые артельное дело.
  - Верно тут! Три воза с зерном разгружали. Вона след тянется. И глянь, просыпано трохи.
  - Откель столько взял?
  - Откель не взял, наше будет.
  Мужички пригибаясь пробежали вдоль забора. Покрепче и в плечах пошире, уперся руками в плотные занозистые доски.
  - Наддай, парни.
  Скоро, следуя друг за другом, мужики взбирались на спину и переваливались во двор.
  - А коли не отдаст?
  - Так и не спросим за то, - закоперщик разбоя скинул рукавицы в снег и вытянул из-за пояса топор. На темном металле хорошо выделялась остро заточенная кромка. - А ну, поспешаем, друже!
  Темная вереница потянулась к клетям, где уже квохтали обеспокоенные куры.
  - Куда сучьи дети! - вылетел из дома растрепанный мужик на бегу хватая вилы. За ним следом двое сынов столь же решительные выгнать татей с подворья. Отстоять нажитое добро.
  Завыли за причитали бабы, захныкали огольцы, заплакало малое детё. Снег принял первую кровь и смертный выдох....
  Развалив забор зерно таскали к дороге. Кто-то побежал за лошадью. Торопились, уйти до прибытия драбов.
  Нежданно вмешались люди сопровождения епископа. Молодые иноки заступили разбоям путь.
  - Бога не боитесь! - выскочил из возка Алабрий, вразумлять грешных.
  - Так то бога! - ответили ему.
  Бросок топора поставил точку в недавних размышлениях епископа о неисповедимости путей Господних. Исповедимы они. Все к одному для человека сходятся.
  Ближе к полудню, с наблюдательного поста Южной надвратной башни, подали знак трещоткой и внизу предупредительно, задребезжал колокол. Из караулки, толкаясь и матерясь, повалила пригретая у печки ,,служба". Поднялись все. Не тот случай отсиживаться в протопленном и провонявшем перегаром, чесноком и сопревшими обмотками, небольшом общем помещении. Оживление охраны не осталось без последствий. Суета и переполох ими поднятый, словно круги по воде, разбежались от башни во все укромные уголки предвратной площади и дальше в улицы и улочки, вплоть до безымянных тупиков. Ответно, на дребезг, потянулся народишко. Откладывались дела, завсегдатаи шинков покидали столы, очухивались отчаянные выпивохи, барыги закрывали торговлю, отвлекались от заказов мастеровщина и ремесло. Владельцы возков, саней, розвальней, фургонов и повозок освобождали проезжую часть, не помешать.
  Порознь и группами, праздный люд сходился на Солевую и Карнавую ждать, пританцовывая на морозе. Ловкие лотошники таскали нехитрую снедь и привозной мутный шарз*. Гадость редкостная, но согреться средство верное. Слышались смешки, беззлобная перебранка. Бабы лузгали семечки, соря под ноги шелухой.
  Истек показавшийся вечностью час, когда отбухав в мост, могучие фриульские жеребцы, в плотном окружении вооруженных всадников, втащили в ворота четыре крытых возка. Городская стража на опережение метнулась по проезду, без заминки спровадить рудничный обоз через площадь.
  Старший в караване, Чезаро Бёрш, по жизни человек улыбчивый, легкий и невредный, сейчас хмур и бледен. Плотно укутан в плащ из медвежьей шкуры. Ему нездоровилось и оттого он торопился довести груз по назначению, сдать с рук на руки. Регламентированные дозоры на пятьдесят саженей вперед не выслал. Боковых смотрящих не пустил. Перестроение из походного в боевое не сделал. Всем внимание! команды не отдал.
  Свою хворь Чезаро определенно связывал с посиделками вчерашнего вечера. Он собирался ужинать, когда в шинок ругаясь и матерясь, ввалился медвежеподобный детинушка.
  - Идите на хер! Я хочу его видеть! Не откажет Длинный Бёрш выпить со старым приятелем. Уж поверьте, знаю сукина сына, как облупленного! Вместях не одно корыто выхлебали. И не глеры кисленькой. Граппы! Пробовали? Виноградную водку! Да отвалите, сказано! - и стряхнув помеху с могучих плеч вместе с плащом, проорал. - Чезаро, жеребиный цуй! Прикажи отстать твоим ублюдкам! - Жамкая и тиская старого друга, детинушка радостно рыготал. - Ну, откормился! Видать должностенка не пыльная, какие мясы нажрал! А был-то, былина былиной! Криво глянь, переломишься!
  С Лемом аф Ваазом Бёрш не видел давно. С той поры как сослуживец отбыл в полученную по наследству вотчину, казнить и миловать холопов. Все поголовно веровали, и Чезаро среди прочих, не пройдет и полгода, выпивоха и гулена спустит фамильное достояние до медного гроша. Но ошиблись. Лем проявил хозяйственную жилку, правдами-неправдами прикроил землицы, завел швальню и мережню, на паях с родней поставил сыроварню, занялся виноделием, выгодно женился и задел детишек, сплошь девок, чему немало не огорчался. И вот теперь этот бугай, преодолев двойное кольцо охраны, ввалился в шинок, выпить с Чезаро по старой дружбе.
  Ужин затянулся, а поспать не пришлось вовсе. Мужские разговоры они долгие. О прошлом. О тех кто в прошлом остался навечно. О настоящем. О тех кто рядом, под боком, в одной постели, за одним столом, в одном строю. О будущем. Где под светлыми небесами надежд только солнце и счастье. И ничего кроме.
  На выпивку особо не налегали.
  - Я же с понятием! - бухал в кружки Лем, принесенную с собой в полуведерной баклаге гарганегу.
  Не быть в должниках, Чезаро ответил четвертушкой, но вердехо.
  Лем от чистого сердца звал в гости, обещал охоту, рыбалку, девок и пойла сколько влезет. Бёрш приглашение принял, не обещая скорого визита. И не скорого тоже. Честно признать, завидовал товарищу. И вроде бы нечему особо завидовать, а завидовал. Феоду? Семье? Достатку? Может поразительной легкости жизни? Счастливой везучести? Бросовой удачливости? Воздаянию не по заслугам? Бёрш и пить-то не отказался, залить едучую зависть. Ибо ощущал себя безнадежным неудачником. Поскольку сам не имел ни феода, ни семьи, ни достатка, а в люди выбился позорно ублажая старика Бюккюса.
  Оставшееся до побудки часы, Чезаро ворочался от бессоницы. Несколько раз подымался сходить по нужде, проверить караулы. От собственной лени ходил полураздетым, накинув подаренный медвежий плащ. Распек за нерадение, двинул по шее за небрежение.
  - Проспишь себя и других! - уронил он кемарившего служивого в сугроб.
  Утром Бёрша потряхивало и ломало. Два раза сблевал желчью. Кого в том винить? Уступчивость свою. Сговорчивость. Не пил бы и не хворал бы. А коли слабину дал, терпи да мучайся.
  Чезаро плотней завернулся в подаренный другом плащ. Терпеть оставалось недолго. Минуют площадь, свернут к монастырю Святой Клариссы и дальше по накатанной. От канала путь короче. Но и этот не на много длинней.
  Пацан забравшийся на дерево махал шапкой и неразборчиво кричал. Бёрш лишь глубже утонул в меха и прикрыл глаза. Сам когда-то был таким ,,шилом в жопе".
  - Погреться возьмешь? - крикнула Бёршу бойкая бабенка. Плечиком повела, глазками стрельнула, вздохом грудь колыхнула и залилась смехом.
  "Зараза," - ругнулся Бёрш на нахалку.
  - Эй, родимцы! Дайте хоть за шлею подержаться, - подвыпивший шкаляр, непрочь позубоскалить. - Может разбогатею?
  - За меня подержись! - предложили горе-студенту.
  - То же мне интерес!
  - Смотря где возьмешься!
  - Одной рукой аль двумя?
  - Двумя, нассыт с горкой! - перекликались шутники веселя народец.
  Сквозь туман дурноты Чезаро виделись другие лица. Взгляд исподлобья, сжатые губы, кривые рты. Этим не весело. Их большинство и пришли они непонятно зачем. Когда-нибудь бросятся. Но не сегодня.
  "Не сегодня," - убеждал себя Бёрш. И ведь убедил.
  Под всеобщее оживление, змея обоза лениво вошла в поворот и вползла на Карнавую. Пахнуло свежими опилками и хвоей. Мысли Чезаро убегают к дому, к теплой печке, кружке густого ароматного травяного взвара, с жженым сахаром и медом.
  Ни плохое самочувствие, ни потеря бдительности, ни нарушение уложений на предопределенность дальнейших событий повлиять не могли. Поскольку на то и предопределены произойти при любом раскладе сил, погодных стихиях и непредвиденных неожиданностях. Ибо оплачены загодя и щедро. Редко какая иная работа столь прибыльна в исполнении.
  Высокий, плотно сколоченный забор шумно, с ускорением, упал. Из глубины засады, опережая разворот охраны, ударили стрелами. С высоты, с роста, с колен. Рассерженный рой дважды прогудел, сбивая верховых, роняя возниц, не жалея лошадей и уличных зевак.
  Бёрш рванул вязки, избавиться от тяжелого плаща. Ловчее двигаться.
  - Атака по флангу! - проорал он, выхватывая меч и разворачивая коня. Черное оперенное древко скользнуло под скулу и пробило шею насквозь. Бёрш попробовал выругаться, но подбородок уперся в стрелу, рта не открыть. Догоняя первую, охотничий мужицкий срезень, широко пронизав щеку разодрал нёбо, пробил нёбный свод и вышел в затылок. Рука выпустила клинок, обмякшее тело мешком выпало из седла. Бой для Бёрша закончился, толком не начавшись. По упавшему телу, несколько раз прошлись копытами, переехали полозьями.
  Контратака сходу, с развороту не получилась. Левую сторону успели знатно проредить. Всадники падали в снег, на дорогу, опрокидывались в возки. Уберечься один из возниц нырнул под тент. Его достали и там. Хорошему стрелку не задача. Второго добили в прыжке. Кульнулся под ноги зевакам, выгнул спину с торчащей стрелой и застыл.
  Плотность стрельбы нарастала, смерть дочиста вылизывала пространство, ничего не пропуская, никого не минуя. Свалился малец, махавший охране шапкой. Откинулась на спину непраздная баба, выставив круглое пузо. В нем шариком выпирал и перекатывался еще живой приплод. Упала на сугроб её товарка, вытянулась кошкой и застыла, ослезив безумием и отчаянием большие красивые глаза. Смело двух мужиков, споривших о достоинствах фриульских битюгов. Прошли Всполье, устояли против тоджей, а здесь разом легли. Инока-варнавита, остановившегося на минуту, достало в бочину. Перепуганный юнец, обронив книги и свитки, тянул из себя стрелу мокрыми от крови руками. Стрела не подавалась, накатывала острая боль, а он тянул и тянул, раздирая кишки и мышцы. Шальная залетка впилась в холку понурому лончаку, привязанному у посудной лавки, дожидаться возвращения хозяина. Получив рану, животина взбрыкнула и понесла по улице хлипенькие санки с товаром. Завалив на ухабе тягло, упрямое существо тащило и тащило обузу, распугивая прохожих. Отбежав квартал, издохло с кровавой пеной на губах и языке.
  На смену стрелкам на обоз кинулась дружная мечная атака. Вой, звень, кровь на снег, на одежду, на лица. Били людей, не щадили лошадок. Орали мужики, метались и визжали бабы, верещала ребятня, разбегаясь кто куда, ища спасения. Охрану ворот, сунувшуюся пособить супротив татей, положили на предвратной площади. Опцион долго ворохался, подминая пробитой грудью грязный снег.
  Обозникам по уму отступить бы с улицы, откатиться, бросив возки, но в тыл к ним заходили отряды и отрядики из проулков, подворотен, гостевых подворий. Податься назад, на площадь, выбьют как охрану. Пробиться вперед? И десяти саженей не осилить.
  Перекрыть дорогу вытолкнули несколько саней, посчитав недостаточным подожгли. Лапник горел жарко и быстро. Еще жарче и быстрей бой. Во главе атаки двое, братья не братья, сродственники не сродственники. Их здоровенные секиры не остановить ни щитом, ни доспехом. Рубили, вложив дурную мощь крепких мышц в удары. Отлетали головы, обрубались руки, половинились тулова, являя в разрез кости и мякоть. Димахеру* раскромсали бедро и спластали мясо до голени вместе с кольчужным чулком и полосатыми шоссами. Повредили колено. В разрезе виден белый мосол в ореоле красного мяса.
  Слева от близнят заходят голодным прайдом мечники. Справа досаждает ловкий малый с моргенштерном. Шипастая дубина разбрасывала людей подобно городошной бите выставленные чурбаки.
  Ачим Криф пять лет оттрубил в Пограничье. В бедовой рубке не новичок. Лиха хлебнул на пятерых разделить - останется. Однако так паршиво не влипал ни разу. Кто-то бы возможно сказал без шансов. Не согласился бы. Шанс имеется всегда. Сумей его выцарапать. Вот и метался затравленным волком меж загонщиков. Стрелой не выцеленный, клинком не полосованный, билом не мятый.
  "Давно шкура зажила!" - лихорадочно выискивал Ачим возможность спастись. И не находил. Нет, не плохо искал или страх глаза застил, грамотно в оборот взяли. Вон сколько искальщиков отладили. Никого не пропустили.
  Тарум Жидок старый приятель, переманивший в столицу на легкую деньгу и сытую жизнь, синими не мигающими глазами смотрит в небо. Больше ничего на лице в целости не осталось. Лоб срезан ударом бастарда. Нос и челюсть разбила балда моргенштерна. Рядом с Тарумом, дружок его, Лёско. На мягкой подстилке из собственных внутренностей, исходящих легким парком и запахом дерьма и желчи.
  Ачим по наитию дернулся и стрела прогудела рядом со скулой, прошила тент и нашла свою жертву по другую сторону возка.
  "Твою мать!" - ругнулся Криф и на себя - не зевай! и на стрелка - пристал курва. По спине сползла волна холода. Он резко сменил направление движения. Успел и вторую не словить лопатками.
  Сунулся за Хоржем, вдвоем пробиваться. Того зацепили багром, придержали и посекли дюсаками что в мясном ряду свиную тушу. Кровища, ребра и ошметки во все стороны. Отступил к возкам, увязался за двоими в подворотню сигануть, повернул впятки. Прытких беглецов словили на пики, словно жуков нанизали. Подрыгались бегунки да сдохли, кровью из ран и кишками из пропоротых брюх изошли.
  "К лошадям!" - решил рискнуть Ачим. И вроде бы должно получится. Мертвец, вывалившись из седла, повод не выпустил. Каурка тревожился и фыркал в лицо убитому хозяину, щепал губами за щеку.
  И верхами не получилось. Крепкий бородач, наотмашь хряснул лошадиную шею швертом*. Снес начисто. Второй ноги по лытки отсек. Визг, ржание. Следующим лиходею попался перепуганный меренок. На дыбы вскинулся - бородач ему от горла до паха брюшину вскрыл. Так и унесся, волоча за собой требуху. Насели и на Ачима. Уворачиваясь от смертоносного клинка, отпрянул, откинулся на возок, перекувыркнулся через голову назад. На освобожденное им место лег шверт.
  - Куда? Назад сука! - орал мечник вдогонку шустрому вою.
  Еще кувырок. Тяжеленное било пламмеи с хрустом размочалило бортик, отстрелив острых щепок и заноз. Вторым заходом превратило козлы в прах.
  Ачиму обороняться нечем. Обронил бастард, теперь вертись юлой. Попытался поддеть чужой меч со снега, так сапогом двинули, голова едва не оторвалась. Дернулся за клинком, торчащим из мертвеца, сбили шлем и сковырнули наплечник. Рука онемела от плеча до кончиков пальцев.
  - Что б вас сук!... - нырнул Ачим под острый ромфей и двинул плечом, освободить проход. Еле увернулся от брошенного бортка. Не увернулся от глефы.
  - П..х..х.., - выдохнули сбоку, вкладываясь в удар. Острый шип вошел в грудину Ачима по самый обух.
  Боль полыхнула в груди и погасла вместе с дневным светом....
  Добивали охрану, лезли к добыче. Раскидывали тела, драли и резали тенты, сбивали с сундуков намотку цепей. Добраться до нутра, крушили боевыми молотами боковины. Прочному мореному дубу не поспорить с каленым железом. Под тяжестью ударов дерево трещало, щепилось и кололось. Содержимое, под натужный крик и мат, выворачивали наружу. На свет. На снег. На дорогу. На досмотр. Самая обыкновенная колотая галька. В каждом из восьми.
  Дело сделано, завыл рожок, отзывая ватагу. Сигнала слушались. Никакого самоуправства. Отступили. Мертвяков и раненых забрали, как стемнеет, притопить в канале, забросать снегом на пустырях. Получаса не прошло, началось и закончилось.
  Мир перевернулся. Не небо оказалось под ногами попирать гордые звезды, а выгребные ямы зависли над головой. Кровь и смерть людей меркла перед открывшейся правдой. В обозе ни крупинки серебра. Только камни. Каждый горожанин почувствовал себя обделенным и обманутым. И где гарантии не обманывали и не дурили раньше! Что если речные голыши всегда были в сундуках? От первой доставки до последней. Не с воровства ли хлеб вздорожал, взыскать упущенное с честного люда? А недовольных черной не хворью ли изводили? Не о том ли юродивые упреждали? Много вопросов. Много разных и неудобных вопросов. Кому их задать, получить внятные разъяснения?
  На Золотом Подворье известие о разорении рудничного обоза восприняли весьма остро. Все столичные неурядицы: волнение черни, чума, набирающая силу междоусобица фамилий, в какой раз отложенные похороны короля, и скорый обряд Препоясывания наследницы меркли перед невиданным скандалом. Двор возбужденно шептался. Шепотки порождали слухи одни других неправдоподобней, но вполне уместные на фоне столичной жизни последних недель. Гранда прибывала в гордом ожидании подробного доклада. И по поводу разбоя, учиненного среди бела дня, и особенно по поводу отсутствия серебра в доставленных сундуках. Виновных не найдут, так назначат на роли штрафников. Загадывали многих. Перешедших дорогу канцлеру более, чем достаточно.
  Саин Флёрш не стесняясь воспользовался неразберихой, вывернул ситуацию к своей пользе. Бейлифу досталось первому. ,,Наглый сопляк" открыто предложить Акли оставить пост.
  - Не задумывались об отставке? Пока о ней не задумались другие.
  - Я работаю, - стерпел бейлиф бестактность унгрийца.
  - Над чем? Не поделитесь? Подвижек к результатам не наблюдаю.
  - Кинриг никуда не денется.
  - А разве он еще не у вас? - до крайности возмущен Колин медлительностью слуги закона. - С того самого часа, когда вскрылась недостача металла для монетного двора?
  - Будет! И мерзавцев учинивших разбой сыщу!
  Посулы унгрийца не устраивали. Посыпались новые обвинения.
  - Вы, как всегда, неправильно трактуете свои обязанности. Предупреждать, а не исправлять, - добивался Колин зубного скрежета у Акли. - Вам одолжить перо и бумагу?
  - Своя имеется!
  - Хоть на этом сэкономим.
  То что с налетом все отнюдь не просто, бейлиф понял сразу. После Гусмаров - на нем этот грех, Флёрш явно копал под Кинрига и не только и не столько под него, сколько под всю его многочисленную родню. Копал целенаправленно и последовательно. А это едва ли не десяток фамилий. И предлог у него имеется. К другим участникам аферы с металлом унгрийский выскочка подозрительно лоялен. Продавил Ренфрю-старшему титул бана. Туоза не замечает. А они все рудничники.
  "Запустить бы в этот улей Сеньи," - помечтал Акли, разобраться в тонкостях унгрийцской интриги.
  Остаток дня Колин провел в разъездах по столице. Побывал на месте засады, поговорил с очевидцами. Ближе к вечеру отъехал, сославшись на неотложные дела. Неотложность их была весьма неоднозначна. Но кто мог о том судить кроме унгрийца? В свои помыслы он никого не посвящал, будь то заботой государственной или радением о собственном благополучии.
  В последнюю неделю, в закатные часы проехать по столичным улицам и не попасть в переделку надо очень и очень постараться. Тех кому не повезло путешествовать в вечерней темени по разному решали вопрос личной неприкосновенности. Набирали охрану, нанимали сопровождение, объединялись группками. На случай и авось никто не полагался, потому как полагавшихся находили утром обобранными до последней нитки и остывшими, или не находили вовсе. Проруби на канале принимали мертвяков в любых количествах из любых рук.
  Всякий раз, ступив на неприветливое пространство улиц, унгриец испытывал огромное искушение ,,взяться за старое." Звяканье колец подао всячески на подобную выходку настраивало. Не противилось и внутренне мудрое ,,я". Но к лицу ли, к чину ли государственному мужу шататься по подворотням и размахивать шальным булатом? Не урон ли имиджу и без того неприглядному? Приходилось себя сдерживать. Положение обязывало. Полководцы в атаку не ходят.
  Человек обустроил собственную жизнь с небывалым размахом. Ничего коллекционного, просто быть, но каждая мелочь приносить удобства и радовать прихотливый взор. Способствовать наслаждаться жизнью, а не проживать череду длинных безликих дней в периметре высокой ограды , в узилище опостылевших стен.
  Туоз отыскался прогуливающимся по аллее можжевельника и елей. Под зажженными цветного стекла фонарями светло и сказочно тихо.
  - Ступай, - отправил солер в дом свою спутницу не мешать разговору с унгрийцем. Хрупкое создание, очевидно одна из любовниц, с трудом таскала огромный живот.
  - Доброго вечера, саин, - попрощалась она с Лайошем, не уделив внимания Колину. На заднем крыльце её поджидала служанка. Железное правило хозяина, блядей в парадные двери не впускать, распространялось и на домашних и на пришлых.
  ‒ Знаете, я согласен.
  Подано так, что вроде бы и говорить больше не о чем. Но очевидно больная или общая тема найдена и Туоз предложил унгрийцу пройтись. Стоять холодно и скучно. В дом Колина приглашать явно не собирались. Даже с черного хода.
  - Еще бы понять с чем согласны, - Колин глубоко и с удовольствием вдохнул крепкий морозный воздух с хвойной снежной ноткой. Полюбовался причудливой игрой огня, убранного в кружево стекла и металла. Разноцветные тени шмыгали по снегу шустрыми белками. Нарочито возвышено продекламировал. - Бог есть огонь и дух и свет и существо. И ни один не есть из этого всего.
  - К чему вы приплели Ангела Силезского? - Туоз предпочел бы прямой разговор. Без уверток. Но видно без них не обойтись.
  - Умеет быть лаконичным. Сказать о главном мало, но полно.
  - Это на вас разграбление рудничного обоза подействовало? - солеру лакомо поддеть унгрийца. Возможность редкая, а тут еще и к месту.
  - Сюрприз не из приятных, - хитро глянул Колин на Туоза. Получиться ли выдать себя за потерпевшую сторону? - На колотую гальку хлеба не купишь.
  "А то тебя это хоть сколько волнует," - подозрительно солеру слушать охи канцлера.
  История с какого боку не подойди, паскудная. Свои ли постарались, унгриец ли затеял подставу, сразу не разобраться, не нащупать к кому ниточки тянуться. Одно ясно, кормушка накрылась. И возобновится ли и в каком виде и на скольких, зависит от многого и многих, и от сегодняшней встречи тоже.
  "Деньги нужны всем,"- некий промежуточный итог, позволяющий солеру чувствовать себя уверенней.
  - Судя по ценам его скоро и на серебро не купить, - не менее хитро выглядел Туоз. Заведет ли унгриец с ним речь о золоте?
  Расспросов о чеканке монет не ожидал. Из всех участников авантюры у него самая крепкая позиция. Какой металл поставляли, из такого и чеканил. Присвоение Ренфрю титула бана, какой бы ни было причина торгашу взлететь, вряд ли повлияет на что-то. Он бы уже знал, затевайся против него демарш.
  ‒ Вернемся к высказанному вами согласию, - откатился унгриец к самому началу разговора. К первой фразе. - Позвольте вопрос, на что согласны?
  Два умника, старый и молодой, собирались соревноваться в плетении паутин диалога. Когда за каждое слово упрятано столько... Сколько не найти самих слов.
  ‒ Быть постельщиком, - объявлено торжественно и с торжественностью. Насмешливость в качестве перчинки не обжечь, но её обозначить.
  - Из чего следует вам предложат им стать? - демонстрируется унгрийцем непонимание подобным выводам солера.
  - У вас другой вариант? Неужто уступите должность канцлера? - горазд подшутить Туоз. Сказывалось превосходство над юнцом. Его осознание. И некая толика злорадства. Флёршу не смотря на его изворотливость не позавидуешь.
  - Канцлеры в отставку не уходят.
  - Их смещают, судят и вешают, - можно сказать пообещали унгрийцу.
  Колин обещание проигнорировал.
  ‒ Бейлифом? Согласитесь? - последовало контрпредложение солеру, заранее отнесенное к неприемлемым для того.
  - Исключительно постельщиком, - непоколебим Туоз. ‒ Все равно ничего другого, стоящего, не предложите. Ибо ничего другого стоящего у вас нет или не додумались.
  - А пофантазировать?
  - Сколько угодно. И про молочные реки, и кисельные берега, и все в том же духе. Но по итогу - постельщик. И я согласен.
  ‒ Любопытно почему? Служба не ахти.
  Солеру понравился вопрос. Люди любят вопросы, которые иногда задают сами себе. На них всегда заготовлен и отрепетирован хороший ответ.
  ‒ Бывал на тараканьих бегах?
  - Однажды довелось, - Колин весь скривился, продемонстрировать брезгливость к низкопробной забаве.
  - Впечатления?
  - Организовывать их гораздо прибыльней участия, - теперь уже брезгливостью и не пахло. - Но выглядит откровенно говоря убогонько.
   ‒ У вас светлая голова. Берегите её, - не советовал, по-отечески настаивал солер. Притворялся. Причем плохо. Отсутствие головы у Колина во всех смыслах её отсутствия, Туоза устраивало гораздо больше, чем её наличие. Из опасения за собственную.
  ‒ Стараюсь по мере возможностей, - заверил унгриец, но не убежден, его правильно услышат.
  Оказывается услышали.
  ‒ Плохо стараешься, раз заявился ко мне, - заерепенился Туоз брошенному вызову.
  - Плохо что пришел или плохо что именно к вам? - понадобилось уточнить Колину. Ни он сам, ни солер, добрыми намерениями по отношению друг к другу не фонили. Но у обоих личное подчинено делу. В Туозе нуждались, за Колином слава шойхета* и какая никакая власть.
  - В совокупности, - пояснил солер. - Но отдам должное, действуешь практически безукоризненно. Гусмары, Гелсты, Ренфрю, - последнюю фамилию Туоз произнес с выделением, но не загоняя себя в рамки открытой враждебности. Пока позиции не обозначены, место и время для маневра много больше. - Будь ты мне добрый друг, пожал бы руку. Впрочем, кем бы ты ни был, пожму её и так. Особенно за Гусмара. Попахивает аферой, но проделано не придраться.
  Они обменялись рукопожатием. Без глупого подвоха. Силу хвата не испытывали.
  - Саскию изначально не рассматривал? - уточнил Туоз. Сделалось любопытно, были ли у унгрийца иные варианты прибрать фамилию.
  - Вы пожали мне руку.
  - Ах, да-да. Но Саскию бы тебе отдали. Покуражились и отдали. А вот Крайд не уступят, - Туоз не упомянул фрей, не назвал фамилию Нокс, верно подчеркнув основную ,,добродетель" девушки. Подобный союз на поверхности. Но то что легко проглатывается не всегда вкусно и всегда неполезно. Все-таки политика отличается от поварского искусства не в лучшую сторону. Больше остроты, жгучести, солкости. Ну и яда. Куда без отравы.
  - С вас никудышная сваха. Крайд отошел казне, - поделился Колин небольшим секретом. Туоз возрился на унгрийца с величайшим недоверием. Получить рудник корона могла лишь в одном случае, с кончиной правообладателя. Контесс Нокс мертва? Но в чем интерес унгрийца. Отдать Крайд казне. Или он что-то упустил важное. Или недопонимает хитрожопого юнца?
  У Колина собственые наблюдения за Туозом. Не все, не все доложили проныры своему нанимателю. Разбой не упустили, а Крайд проворонили. Ужо им будет!
  - Частично, - последовала поправка успокоить солера.
  - Частично, значит не все, - ни чуть не спокоен Туоз.
  - Все заполучить не удалось.
  - А сколько?
  - Много. Но недостаточно, - сообщил Колин.
  Признание неудачи позволило солеру взглянуть на происходящее в столице с иного угла.
  - И ты зацепил альбиноса. В качестве дойной коровы.
  - Серебро актуально как никогда, - не стал разубеждать Колин.
  - А вдруг взбрыкнет? - почувствовал себя уверенней Туоз. - Чуточку повзрослеет, подумает и откажется от Аранко. Ведь на нее купили, дурня?
  - Не откажется.
  - Уже подложили баронессу или уповаете справиться с бейлифом? - видел Туоз лишь две возможности управлять альбиносом. - На долго ли затишье?
  - На счет подложить мысль хорошая, но вульгарная.
  - Постеснялись?
  - Какое может быть стеснение в таком деле. А по поводу бейлифа, саин Акли с недавнего времени ограничен в возможностях вмешиваться куда не просят и лишен права задавать вопросы о мотивах альбиноса рубить головы родне и румянить бока брата. Так что волноваться за Габора не стоит.
  - Но я слышал ты собираешься выгнать старика. Вдруг осмелится?
  - Он не самоубийца.
  - Смотрите. Если Акли закусит удила.... Его никто не остановит.
  - Вы будто этого желаете. Все-таки хотите на его место?
  - Мой отказ ты уже слышал.
  - Заделаетесь постельщиком?
  - Назовем это так.
  - А что умолчим? - раззадоривали солера распустить язык. После стольких щелчков по самолюбию, самое время вскрыть не битые козыри.
  ‒ До утрешнего скандала с рудничным обозом, королевская власть стоила скажем весьма недорого. А после совсем ничего. Подданные простят и стерпят многое, но не пустой карман. Моффет может бы и выкрутился, но не ваша любовница. Галька из сундуков вызовет такую волну всеобщего негодования, захлестнет любую лодку, кто бы не стоял у кормила. А кормщики я погляжу еще те!
  - Этого ждали?
  - Обижаете. Отчего же ждал? Ждут неудачники и нищие. Умом нищие.
  - И теперь корону подберете?
  - Даже наклоняться не стану. Сами вручат и корону, и скипетр, и место в Совете нагреют.
  - А вас ничего не смущает?
  - Вы о законе? Законы пишут люди. И переписывают тоже они.
  - Перепишите? - восхитился унгриец способностью Туоза не заморачиваться условностями. Традиции, законопорядок для него пустой звук. Если только и то и другое не к его выгоде.
  ‒ Бардак очень скоро надоест. Всем, - охотно рассуждал Туоз перед внимательным слушателем. - Люди захотят порядка. И достатка. У вас не получится. Не получилось же до сих пор? Крайд вас не спасет. А значит ваши, - подчеркнул солер личную ответственность унгрийца, - позиции шатки. Нищая гранда никому не нужна и поэтому ты здесь. Прикрыть голый зад твоей протеже и свой заодно, перьями моих аистов, ‒ солер захохотал удачной шутке и показал на фамильный герб украшавший фасад. Аист на нем присутствовал.
  Слушая рассуждения Туоза, Колин допускал, случившееся с обозом солер предпочитает относить к своевременной инициативе Кинрига, скрыть махинации. Это ему близко, легче для понимания, зачем он, марк Флёрш, здесь. Из-за денег. Все успехи унгрийца нивелировались отсутствием в казне металла нужного качества и количества. И взяться ему там неоткуда. В долгосрочной перспективе, да, появиться. Но он нужен и важен сегодня. Разубеждать собеседника не стоило. Зачем же портить человеку праздник. То что они рано или поздно проходят, второстепенно. Соблазнителен текущий момент, а не расплывчатое потом.
  ‒ Тем не менее вам понадобится помощь, - заявил Колин.
  ‒ Рассчитываешь, как говорят в политике, придерживать меня за локоть? - освоился солер в роли благодетеля и спасителя.
  ‒ В Унгрии - водить чужим пером, - поскромничал Колин открыто признаваться командовать из тени.
  - Не понадобится. Деньги у меня имеются, - не скрывался солер. Сказанное им истинная правда.
  ‒ Люди? - навязывался унгриец.
  ‒ Есть деньги, люди найдутся и особо искать не придется, - окончательно отверг Туоз всякое компанейство с молодым канцлером.
  "Лучше него не найти," - мог бы сказать Колин в заключение беседы, но не сказал. Лучше или хуже категория оценок. Количества труда и качества исполнения задуманного. Ему нужен Туоз и только. И он его получил.
  ‒ С вашего позволения, передам эсм Сатеник ваше принципиальное согласие на брачный союз.
  ‒ Надеешься тебя похвалят? Добиться чего-то от самого Лайоша аф Туоза! Гордись! - чувствовал себя победителем солер. Имел на то полное право. Ибо для него оно единственный критерий в войне, спорах и дружбе. Заслужено побеждать.
  ‒ Должно же и мне перепасть от щедрот, - играл отступление Колин.
  ‒ В этом Сати не замечена. Разве что...., - грубо намекнул Туоз на любовную связь унгрийца с грандой. Солера она не смущала. Не являлась препятствием для брака.
  Неожиданно оказалось Туозу не достаточно просто победа. Ему понадобился полный триумф.
  - Я долго ломал голову, что же ты такое, Поллак.
  - Не вы один, - нашел нужным подтвердить Колин повышенное внимание к своей особе. Пялясь на него не вертят головой по сторонам. А ведь там происходит самое интересное.
  - За других не отвечу. И признать когда понял, неприятно удивился.
  "Интересно это когда? Минутой назад?" - доискивался Колин истоков вдохновения, но решил не гадать попусту.
  - Поделитесь?
  - Для того и говорю. Ты временщик. Удачливый, наглый, расчетливый вре-мен-щик. Ты высоко взобрался, но сколько в том твоей заслуги? У меня есть кузен Айкроф. Самый бездарный стрелок из всех живущих. Но однажды, на охоте, в сильный ветер и дождь попал медведю в глаз, уложив матерого зверюгу одной стрелой. Хотя рядом с ним находились стрелки гораздо лучше и опытней. К чему упомянул кузена? Ты как он. Свой удачный выстрел сделал. Попал. А вот шкуру снять не в состоянии. Так что со мной тебе не повезло. Я не умею делится. А с тобой и не буду.
  Стоило показать зубы, поддержать противостояние. Придать ему остроты ввязаться в драку.
  ‒ Тогда вопрос, повезло ли кому-то другому, если как вы выражаетесь, не повезло мне? - отпустил Колин шпильку своему разгоряченному собеседнику.
  Война объявлена, но не начата. Туоз считал её обязательной и договариваться не собирался. Не о чем ему договариваться с выскочкой. Принимая неизбежность конфликта и собираясь действовать решительно и бескомпромиссно, он упускал из внимания - самая опасная змея, не самая крупная.
  Ни разлад солера с унгрийцем, ни кровь убитых защитников рудничного обоза, а с ними десятков мирных горожан, ни разгоревшиеся беспорядки на улицах Карлайра не коснулись Лема аф Вааза. Очнувшись с дурной головой после вчерашней пьянки с Бёршем, он провалялся в постели до конца дня. И лишь когда к нему пришли, изволил подняться.
  - Может еще кого опоить? - отравление вытяжкой белладонны, подмешанной в гарганегу все еще негативно сказывалось на состоянии здоровья Вааза.
  Сундучок с ноблями стукнул ножками о столешницу.
  - М-может,- допустили продолжение взаимовыгодного сотрудничества.
  
  
  
  11. День Святого Саввы Полесского (29 ноября)
  
  ,,...Правда - однообразна. Ложь - многогранна."
  
  Морозно и ослепительно солнечно. Искристый снежок в разводьях света и теней от строгих елей. Поразительно безветренно и тихо. Думается о горячем глинтвейне, камине и теплом лохматом пледе. Одетая несколько легкомысленно для зимней прогулки, Людвика терпеливо сносит неудобства. Инициатива негаданного променада принадлежит унгрийцу. Одно из ново введенных правил Золотого Подворья, маркграфу Флёршу не отказывают. Ни в чем. Она и не собиралась. Ни отказываться, ни отказывать. Это привносило в планы, а они у нее несомненно имелись, некоторый неприятный момент. Или приятный. За унгрийцем утвердилась слава первого кобеля и отличного любовника. Проведенное маленькое частное расследование, Людвика заплатила нобль за подробности визитов Поллака в спальню к гранде, слухи подтвердило.
  - Она в полном восторге от его хера, но не от саина Флёрша, - выболтала подкупленная служанка. В остальных подробностях боязливо отказали, намекнув обратиться к камер-юнгфер. Снейт она расспрашивать остереглась.
  И вот теперь эта неожиданная прогулка по залитому солнцем, заснеженному парку, под прицелом сотен любопытных и завистливых глаз. Для чего, зачем и что после? Последовательности ближайших событий напрашивались сами собой. Обход аллей, разговор, приглашение согреться, вино растворить запреты и размыть границы дозволенного. Что же, она совсем не против продолжения общения в спальне.
  "Если уж продавать невинность, то дорого," - решительно настроена Людвика подправить карьеру при дворе, до сей поры неудачную. В свите тесно, а в миру заправляют не те, кто при должности и власти, а прилипалы и приживалки. Те, кто рядом, за спиной, на одном ложе. - "Как Поллак."
  Солнце слепит глаза и заставляет щуриться. Делается легко. Воздушно. И сердце переполняет уверенность - все у нее нынче получится.
  "Куда он меня тащит?" - игрива мысль не ведает стыда. - "Не в сугроб же завалит. Или утянет под елку? Во ту!"- За ранее хочется и колется.
  - Мне не знакома это тропинка, саин Волк? - обратилась Людвика к Колину. Истории унгрийца пользовались не менее скандальной популярностью, чем бывший новик.
  - За то вы знакомы со мной, - успокаивают её. Но разве успокоишься. И зачем? Запретный плод сладок, но всякому достается своя особенная сладость.
  Сколько возможно за Флёршем и контесс Абли наблюдали. Если всесильный канцлер прогуливается под ручку с одной из замарашек (какую по счету?), жди перемен. Кому начинать тревожиться и доказывать превосходство сторожила двора, задействовать старые связи и быть готовыми завести новые?
  - Он вам не надоел? - вопрос шеветену* Сейо. Дугг следил за унгрийцем в отогретый кружек затянутого морозным узором стекла.
  - Мягко сказано, - ответил бывший зелатор, не считая нужным скрывать неприязнь к своему нанимателю. При одном лишь упоминании Поллака у него начинались фантомные боли в отсеченном пальце, в боку и ребрах.
  - А как сказать не мягко?
  Вызов на откровенность? Сейо предвидел, рано или поздно договариваться с ним начнут. Не бастард, так кто-нибудь другой. Но начал Кассис. Однако зелатор не торопился в союзники, терзало беспокойство. Не предвидел ли подобного унгриец, нарочно равнодушно относящийся к назревавшему конфликту в свите Сатеник. И не показная ли это безалаберность и равнодушие, выманить дураков?
  "Слишком ядовит, " - остерегался Сейо от поспешности действовать и заключать унии. Он помнил, второго шанса ему не выпадет, если не использует первый. Как всякий движимый великой идеей, он надеялся, возможность ,,карать врагов во славу божью" ему все-таки предоставиться и готов был ждать, терпеть и готовиться.
  - А зачем? Говорить? - встречный вопрос к бастарду. Кассис видел себя вождем и вершителем. Для шеветена он обычный пустомеля. Даже с оглядкой на его могущественного родителя. Чужими талантами проживешь недолго. Это несложно понять, много сложнее с этим согласиться. Бастард не понимал и не соглашался.
  "И никогда не согласится," - верен вывод Сейо о твердолобости Дугга.
  - Обозначить себя и обрести союзников, - топорно намекнули зелатору.
  - Вы поставили меня перед трудным выбором, саин Холгер, - немного лести не повредит. Совсем не повредит.
  - Не определились нуждаетесь ли в дружбе и с кем?
  - Не злоупотреблять поспешным соглашательством.
  - Вы в поиске? Что же, никакой выбор не бывает легким.
  - В данном случае, вы молодой человек, правы.
  - Я стараюсь мыслить трезво.
  "Кто мыслит трезво, к унгрийцу не лезут," - абсолютно уверен Сейо. Впрочем, выбор как таковой отсутствует. Исчез по упоминанию имени Иосифа Аримофея*. Святой Сподвижник по сути разделил прошлую жизнь зелатора, поменял в ней ориентиры, усложнил задачи, обозначил цели достойные самых высоких наград. Но для этого..... для этого одолеть унгрийца мало, надо занять его место.
  - Так что по поводу союзников? - не отставал Дугг добиться ответа от шеветена. - Вы ведь тоже не в восторге от нашего канцлера.
  - На свете мало приятных людей.
  - Я о наименее приятных. Из самых-самых.
  Сейо глянул в окно. Две фигуры мельчали, удаляясь дальше по аллеи. Мужская двигалась по затененной стороне, женская по солнечной. Неуверенность ищет опоры в символах и приметах. Смятение - готовит оправдание поступков и в скором нынче и в тревожном завтра.
  "Все в руках Господних," - желается зелатору спрятаться за чужую широкую спину. Ему не стыдно за свою трусость.
  Шеветен по-свойски хлопнул бастарда по плечу.
  - Если вам есть чем поделиться кроме старых обид на Поллака, с удовольствие выслушаю.
  Тропинка вьется меж расступившихся к обочинам снежных волн. Сколь долго они продержаться не сойтись, не сомкнуться, захлестнув беспечную парочку холодом и светом. Стоит потоп представить и стараешься идти тесней, ближе друг к другу, соприкасаясь одеждой.
  Вначале Людвика думал, идут к одной из уединенных беседок. Вариант вполне себе безобидный, но немного разочаровывающий. Потом сообразила, движутся к конюшне. Пасторальному местечку дворцовым пастухам и пастушкам вволю поваляться на соломе.
  - Так это свидание? - разоблачила Людвика унгрийца. Её захватила кошачья игривость. Коготки и мурлыканье безотказный рецепт заполучить мужчину. Дурачкам нравиться кто ластиться и царапает.
  - Неверное предположение, - не согласился Колин. - На свидание обычно приглашаю в Маленького Мула. Сумрак, тамбурины, фимиам и листья ката, освежить восприятие.
  - Боюсь загадывать, чем свидание заканчивалось.
  - Десертом, - признается унгриец. В уголках его глаз насмешка, дразнилка и искушение.
  Само слово вызывает у Людвики медовый привкус и накопление влаг.
  - Хочу! - потребовала она от унгрийца своей доли сладкого.
  - Чего именно?
  - В Маленького Мула!
  - Не боишься сплетен?
  - Я хочу их попробовать. Все! - сладости во рту становится еще больше.
  Ах, как тонко и мастерски она его подцепила. Эта сучка Снейт никого не подпускает к нему. Но сегодня она не помеха и большая вероятность уже не будет помехой завтра.
  - Вопрос доверия, - названы ей условия.
  - Значит ты мне не доверяешь?
  - Ни на мизинец.
  Происходящее напомнило Людвике игру. Своеобразную форму ухаживания и соблазнения. Обязательный ритуал осады и капитуляции на милость победителя. Или побежденного.
  - А я тебе доверяю.
  - Серьезно?
  Глупости всегда получаются и происходят легко, непринужденно, сами собой. Они кажутся вполне естественными, к месту и не умаляющими достоинства, но придающие значимость и новые оттенки.
  - Все хотят под золотой дождь. Я не исключение, - призналась девушка, не расположить к себе, но объясниться, во что обойдется унгрийцу право первой ночи. Наглядный пример, Ализ, контесс Гундо, получившая тепленькое местечко не за светлую голову, а за податливую менжу. Слишком скор взлет для честной девушки.
  - Я не повелитель погоды и туч, - не согласился Колин раздавать обещания.
  - Достаточно ухода хорошего садовника за хрупким цветком.
  Людвика нисколько не лукавила, столь метафорично выражая надежду подняться. За истекшее время, со дня прибытия к Серебряному Двору в её бытие не произошло значимых перемен к лучшему. Имелись какие-то незначительные подвижки, но ими не похвастаешься. В свите гранды она в задних (даже не в передних!) рядах неудачников. В Лиге Лилий окончательно и бесповоротно изгой. С финансами полный крах. В личной жизни полная неустроенность. Не считать же достижением знакомство с восьмидесяти летним Албром аф Соросом. Надо отдать должное, человеком столь же честным сколь и бесстыжим.
  - Тебя дорого оденут, дадут достаточно денег, введут в круг приличных людей. Не на самый верх, но рядом, куда таким как ты самостоятельно не допрыгнуть. Тебе помогут. Я помогу. Но взыщу послушанием. То, что между ног и сзади достанется мужу неприкосновенным. Задействуем твой чудесный ротик и язычок.
  Вываляйся она на Пасху в грязи и перьях, ощущала бы себе чище. Но обещалась подумать.
  - Думай, - снисходительны к её колебаниям. - И соглашайся.
  Мухе из паутины не выбраться. Без посторонней помощи. Унгриец её шанс. Помог же урод толстухе Ализ! Чем она хуже!?
  Людвика резко зашла вперед и повернулась. Колин остановился не свалить девушку в сугроб. Её спасут и отогреют. Не очень тонко, но весьма практично.
  - А я хороший? - спрашивает унгриец соблазнительницу.
  Девушка привстала, сделаться выше, как говориться сойтись нос к носу. Сравняться.
  - Бесподобный! - и взмах ресниц.... И поволока глаз.... И сучья хитринка в глубине зрачков.
  Поцелуй бы бы уместен. Заложить основы, означить первый виток судьбоносного подъема.
  Жест унгрийца продолжить путь, благо оставалось полусотни шагов.
  "Потерплю," - обещает себе Людвика.
  После короткого громыхания, воротину открыли. Саину канцлеру нижайший поклон, его спутнице оценивающий взгляд.
  Как обычно, боятся не поступков, а их свидетелей. Себя оправдают в любом случае и при любом исходе. Оправдают ли другие? Правильно ли поймут?
  Унгрийцу передали фонарь в обмен на золотую монету.
  - Вас не побеспокоят, - заверил конюх, обращаясь исключительно к Колину и вышел, закрыв за собой.
  "Нас будут покрывать," - ждала Людвика натиска нетерпения. К ней полезут с поцелуями, полезут за пазуху, полезут под юбки. Она уже присмотрела ворох травы, куда откинется на спину. Ей-то мыслились тепло, вино, постель, настойчивые и невежливые нежности, а по факту солома и свернутая попона под задницу. Девственная кровь прольется не на белые шелка, а на погрызенную мышами тряпку, пропахшую едким конским потом.
  - У вас отменная фантазия, - верно понял Колин фривольные мысли Людвики, освещая дорогу тусклым фонарем, проследовать дальше.
  "Может у него там спальня? Приют для забредших на огонек?" - укоряет себя Людвика за спешку и вглядывается во мрак.
  Бегучий свет таранил темноту. Фыркают и толкутся в стойлах побеспокоенные лошади. По-детски хнычет жеребенок. Пищат и шебуршат мышиная братия. Под крышей возятся голуби и воробьи. Пахнет нечистотами и сыростью.
  "Видимо здесь, " - выбрала Людвика и угадала.
  Унгриец подвесил лампу повыше, лучше осветить пространство загона. В огороженном закутке приплясывал жеребец. Под ним непонятное сооружение из наклонных досок.
  - Я не отличаюсь доверчивостью к людям и особенно к их словам, - признался Колин. - Хотя меня изо всех сил пытаются убедить в обратном. Причин недоверия предостаточно. Люди сорят словами, не связывая себя обязательствами сказанному следовать. И как к ним относиться после этого?
  - Вы и меня хотите обвинить? - смутилась Людвика. Очевидно, их старая распря ни коем образом не улажена. Тогда зачем они сюда забрели? Не для разговора по душам? Предположение верное. Вовсе не для душевных излияний выбрана унгрийцем конюшня.
  - Помниться, вы заверяли, скорее ляжете со свиньей, чем со мной. Свинью в городе не так просто раздобыть. Жеребца устроить легко.
  Людвика попеременно смотрела на Колина, красавца аргаша и чудовищную конструкцию. Флёр романтичности улетучился, осталась горькая проза человеческого злосердечия. И разочарования в самой себе. Она забыла с кем связалась. Унгриец. Если время и меняет ублюдков, только в худшую сторону.
  "Куда уж хуже!" - это о нем и о происходящем с ней.
  - Ты в своем уме? - голос писклив что у пойманной мыши.
  - Не мой ум придумал, а язык говорил.
  - Я ухожу. Немедленно, - решительно настроена Людвика прекратить всякие отношения.
  Уйти ей не позволили.
  - Позавчера сказано одно, вчера другое, сегодня отказываешься от своих слов, а на завтра готова наговорить новых. Поди разберись. А разбираться мне некогда. Так что давай внесем ясность, кто и чего добивается.
  Колин не шутил и не издевался. Он действительно настаивал на выполнении ею же сказанного. И как бы для нее чудовищно не выглядела ситуация, для него она вполне обыденна.
  "Свихнулся!" - мысль не столько напугала Людвику, сколько заставила лихорадочно соображать что делать? Действительно, что? Они здесь вдвоем. За ним сила и слава убийцы, за ней.... За ней... ничего и никого. Скудный багаж рассчитывать на победу.
  - Ты сошел с ума! - она готова ударить унгрийца. Не из отчаяния, отчаяние здесь не причем. За рухнувшие мечты. И плевать что произойдет дальше. Впрочем это тоже отчаяние. Ей вовсе не плевать.
  - Меня недавно сравнили с садовником. Он без жалости вырезает больные и сорные побеги, оставляя здоровые. В этом его предназначение, не позволять прижиться дурному.
  - Смотря что разводить в саду! - она говорит ерунду. Она готова говорить все что угодно, отсрочить развязку, а страшному финалу быть непременно!
  - Всякий выращивает свои цветы Черные розы по-своему прекрасны.
  Вторая попытка побега пресечена столь же бесцеремонно, как и первая.
  - Я сказала тогда со зла, - попробовала Людвика объясниться и разойтись миром. Она осознавала, угодила в ловушку. Выход из ловушки легкомысленно прост. Но простое всегда дается сложно и трудно. Ей же не дается вовсе. Не сейчас. Но потребуется ли он после? Обидно, понимать, находишься в шаге от спасения и спасения не видишь!
  - Но ведь сказала, - не желал Колин мировой. - Теперь жду их подтверждения. Человек верный своим словам, достоин уважения, наград и дружбы. И доверия. Моего.
  Удрать проще, нежели состязаться с унгрийцем в хитроумии. Людвика огляделась в поисках спасительной лазейки удрать. Путь бегства выглядел не безопасным. Через десяток шагов её караулила темнота. Света фонаря далеко не хватало. Она представила, её настигают, сбивают, волокут за ноги к ужасному загону. А дальше? А дальше ей отказывала хваленая фантазия. Или же на дальше не хватает смелости.
  - Разочарован, - не солгал Колин.
  - А мне плевать, разочарован ты или нет! Плевать!
  - Еще более разочарован.
  - Замолчи!
  Она попробовала напасть, ударить его по лицу, но угодила в жесткий захват. Слишком не расторопна. Удар коленом направленный в пах, цели не достиг. Помешала тяжелая пола плаща. Побрыкавшись и не освободившись, потребовала.
  - Оставь меня! Оставь!
  Колин отказал, покачав головой.
  - А так славно все начиналось. Выглядело многообещающе.
  - Этому обещаний не было! Не было! - колотило Людвику в истерике.
  Унгриец освободил её руки и достал батардо.
  - Предложу в качестве альтернативы.
  Она хотела схватить оружие. Ей не позволили. Сделалось по настоящему страшно. У всеобъемлющего чувства нет оттенков. Холодная бездна из которой не выбраться никакими судьбами.
  - Все знают с кем я пошла. Из окон видели.... И на выходе.... скары.
  - Кто скажет об этом вслух? К тому же на рукояти герб Гелстов. Подумают захотели отомстить. Я так и скажу. И мне поверят.
  "Поверят! Поверят!" - сверлила темя ужасная мысль. - "Ему поверят!" - но еще страшнее, если она откажется от его предложения.
  Колин наставил клинок и надавливал. Острая сталь прошла одежду и натянула кожу. Пока обошлись без крови.
  - Принимаешь?
  - Принимаю! - побелели и дрожали её губы, в ожидании последнего вдоха. Или выдоха.
  Острая сталь вошла глубже. В зрачках Людвики отразилась нарастающая боль. Под нажимом скоро мок шелк нижнего платья.
  - Не передумала?
  - Нет....
  - Что? Не расслышал?
  - Нет! - стоит она на своем, победить собственный ужас. Но ужас похоже только-только начинался.
  - У тебя замечательные волосы.... Гречневый мед...., - пугающий шепот унгрийца заставлял вибрировать каждый нерв, каждую клеточку, сдавливал вены, останавливал дыхание и кровоток. - И пахнут так же... Замечательно.
  - Нет! - не получалось у ней кричать. Она забыла, не смогла вдохнуть.
  - Оставлю себе. Хоть что-то, на память....
  - Нет..., - её неясный сип. Лоскуты кожи со слипшимися от крови волосами, которые унгриец таскал во дворец, всплыли пред глазами чудовищным миражем.
  - Не передумаешь? Как с соитием?
  - Нет, - отказ нем, но он унгрицем услышан.
  Последнюю минуту Людвика только и жила коротким отрицанием, удерживаясь впасть в забытье.
  - Обычно я не позволяю себе щедрости к людям. Но мне хочется сделать тебе приятное. Небольшой подарок, - он подождал её вопроса.
  - Какой? - едва справилось горло со спазмами страха.
  - Для начала ответь, могу ли тебе доверять?
  Людвика сглотнула подступивший комок. Слезы обильно навернулись на глаза и потекли по щекам. Унгриец отер их рукой. Касание не было грубым. Нежным.
  - Да.
  - После всего что произошло?
  - Да.
  - Уверена?
  - Да.
  - ???
  - Уверена, - осилила Людвика еще одно длинное слово.
  - Я могу сомневаться, ты не можешь, - диктовал условия Колин, закончить кошмар.
  - Я не сомневаюсь.
  - Мой подарок, - Колин убрал батардо, приблизил свое лицо к лицу девушки. В этом нет необходимости, глядеть в глаза. Обычный дешевый трюк, к которым прибегают манипуляторы. Но трюк не сложен и действенен. Особенно с теми у кого бурная фантазия.
  Она догадалась чего от неё хотят. Губы Людвики ткнулись в унгрийца.
  - Надеюсь это не поцелуй любимого ученика.
  Унгриец толкнул девушку в сено. Она с каким-то облегченным полувсхлипом-полустоном упала на душистое шелестящее ложе. В миру редко что меняется. Победитель всегда сверху. Но и здесь она обманулась. Колин протянул руку помочь подняться. Людвика с задержкой, с недоверием воспользовалась помощью. С нее заботливо отряхнули прилипшую траву. Не всю. Затем притянули и крепко поцеловали, прокусив губу до крови. Девушка болезненно охнула. Колин протянул свой платок.
  - Лучше сказаться больной и некоторое время полежать, принимая посетителей в спальне. Надеюсь ты умеешь хранить секреты.
  - Умею, - отозвалась она. Был ли у нее выбор не хранить их.
  Колин вернулся во дворец забрать сопровождение. Последнее время он находил его полезным. Шутка ли? Со вчерашнего дня тридцать шесть человек. У покойного короля в будний и непарадный день выездная свита насчитывала тридцать семь.
  На сегодня встреч намечено чуть меньше чем вчера, но тоже спокойно в кресле не подремлешь. Не только волка ноги кормят, но и представителей рода людского, взвалившим заботу устраивать чужие судьбы.
  Выдвинулись компактным отрядом. Пииты и менестрели унгрйицу не служили. Он благоволил людям дисциплинированным и лишенным душевной мягкотелости. Рефлексирующие правдолюбы и слезливые гуманисты искали службы в других местах и у других гербов. Бейлиф мог бы порассказать о служивых много познавательного, но он не очень ладил с Колином и всячески ограничил с ним контакты. Впрочем это нисколько не мешало Акли посещать двор и вести приватные беседы с шеветеном Сейо. Бейлиф знал где рыть, бывший зелатор, знал сколько следует молчать.
  Исходя из сложившейся критической, явно не в пользу унгрийца, поляризации Золотого Подворья, тому надлежало не оставлять Сейо без внимания ни на миг. Так же как игнорировать Дугга аф Кассиса, развившего необычайную активность, интриговать, собирая под свои знамена единомышленников. Кто-то угадывал за бастардом грозную фигуру его отца и охотно принимал дружбу и лез в союз. Кому-то мерещился бывший королевский Совет и они сторонились всяких союзов из опасений повторения репрессий со стороны Колина. Многие выжидали, когда гранда поменяет умничку унгрийца на смазливую мордашку бастарда. Другие полагали, надо быть не очень умной провернуть подобный размен. Поллак сочетал редкую способность быть полезным и в спальне и на Совете, и в делах. Эти уже были сторонниками Колина.
  Об опасности заговора унгрийца настоятельно предупредила Снейт. Он воспользовался предупреждением своеобразно. Оттащил в сторонку потискать и помять фигуристую камер-юнгфер. После столь тесного общения, бедняжке пришлось приводить юбки, лиф и прическу в порядок, прикладывать лед к опухшим губкам, а шею прикрыть кружевами.
  - Мне не о чем волноваться, - отмахнулся Колин от опасности. Ей бы тут же спросить, почему он говорит только о себе. Но не поинтересовалась. Провинция все еще портила её кровь. Очевидно не все изжилось за столь короткий срок, пусть и обставленной чередой крутых перемен.
  Первая остановка в ,,Капустнице". Некоторые встречи назначались только здесь.
  - Получили? - потребовал унгриец от Шейлиха отчет. Чулочник одетый во все новое, выглядел столичным франтом.. Даром что носил плащ мерседария. Служение богу скромность не навязывала, а наличие шальных денег и не способствовало. Святым делом замаранные, могут позволить себе некоторые радости жизни. Список этих радостей значительно превосходил регламент выдачи индульгенций.
  - Саин.... Ваша щедрость не знает границ, - не нашелся какими словами и жестами выразить благодарность сифилитик. Он не сколько похорошел, принимая по совету унгрийца дорогущую настойку вьюнка.
  - Как там Суггов?
  - Деньги развращают. Ему перестала нравиться грязная работа, - полон мерседарий неподдельного осуждения к перерождению товарища.
  - Справитесь?
  Это о Суггове, а не о предстоящем деле. Ответ о нем же.
  - Справимся.
  - Хорошо, - согласен Колин с заверением Шейлиха. - Придавите Кинрига.
  Чулочник готов внимательно слушать. Просто придавить или еще какие неочевидные пожелания?
  -...Хочу знать куда и к кому побежит.
  - Играем за орден?
  - Разбавьте цветами Холгеров.
  - Выступать немедленно?
  - Тянуть не стоит. И запаситесь табардами Кинрига. Или Уолбуров. Они нам вскоре пригодятся.
  - Саин, еще раз примите нашу признательность, - высказался Шейлих от лица подчиненных и себя лично.
  В отличии от Суггова, ревновавшего унгрийца к достатку и положению, бывший чулочник ничем подобным не морочился. У него появились деньги и появилась интересная работа, до остального ему нет дела. До возраста и состоятельности нанимателя тем более. Надо признать, не самого худшего нанимателя.
  По уходу Шейлиха Колин переговаривал с тургунцем. Барон не выглядел столь роскошно как мерседарий, но на нем новые шоссы, новый о ста пуговиц пурпуэн и отличные сапоги с косыми каблучками. Прежнего оборванца тургунец ничем не напоминал.
  "Тоже любит смотреть на огонь?" - предположил Колин когда барон сел за стол не напротив него, спиной к жаркому очагу, а рядом, локоть в локоть. Всякие знания о человеке, с которым так или иначе поддерживаешь отношения, крайне полезны. Лишь бы сам человек оказался полезным, не бросовым и сорным.
  - За помощь спасибо, - проворчал Сакёр.
  Представлены они не были, но унгриец имя узнал. Сакёр аф Пёч.
  - А за что не спасибо? - понял Колин невеселое настроение барона.
  - За будущую жену. К этому..., - тургунец сделал жест, очертив воздух вокруг собственного лица, - не привыкнуть.
  В словах Пёча большая доля правды. Наследница Ренфрю-старшего без преувеличения безобразна.
  - Человек способен на многое. Привыкнешь, - выказали страдальцу понимание, но не сочувствие.
  - Это вряд ли..., - не согласен барон.
  Не согласен и Колин.
  - Послушай, если сделать все правильно, а не как хочется, будешь обладателем лучшей жены в мире. Такие не предают, не продают, и не бросают. А поступишь по бараньи, она за свои деньги найдет в столице столько ху...в, твоим рогам обзавидуются лоси в унгрийской тайге. И понятно тебе не перепадет ни ломанного гроша. С её то умом, раз плюнуть.
  Пёч с величайшем сомнением покачал головой. Не смогу.
  - Когда не знаешь на что смотреть, смотри в глаза, - порекомендовал унгриец.
  - И что я там увижу?
  - Как минимум себя. Будет с чем сравнить. И поверь большее из увиденного будет не в твою пользу.
  Тургунец в задумчивости смотрел на огонь. Примеряя судьбу и примиряясь с ней. Унгриец не так уж и неправ. По поводу сравнения.
  - Тебя воспитали на ложных истинах. Все пытаются убить дракона, и никто не хочет жить с ним в мире. Или браке, - ироничен Колин. Но веселье в его голосе мнимое. - Иногда из дерьма можно выбраться только сообща. Не хочешь сам, помоги ей.
  "Иначе папаша уморит её в девках," - шло рефреном к сказанному. О том, что сам Пёч, скорее всего закончит свои дни в долговой яме, можно не рассусоливать.
  Несчастный жених похмыкал, похныкал и выложил перед Колином шато*.
  - Моя скромная благодарность. У нас так принято.
  Колину подношение понравилось. Хорошее оружие. Рабочее. Честное.
  - Семейная реликвия? - распознал унгриец старую и редкую работу.
  - Вроде того.
  - Сыну есть что оставить?
  - Так сына нет.
  - Будет. Если будущий отец проявит себя настоящим мужиком, - Колин выдернул из рукава набор с метательными ножами, некогда приобретенными в Стальном Лбе. Пододвинул Пёчу. - Начинай запасать игрушки.
  Покончив в ,,Капустнице" унгриец отправился на Каменный Холм. Ныне уголок благоденствия и спокойствия, подрастерял свою патриархальную основательность. Сюда дотянулся, дополз, прокрался хаос со столичных улиц. Разбитая тележка, рассыпанные ребра бочек, окровавленный кожух, труп чумного бродяги. Еще один. И чего отродясь не встречалось бродячие шавки. И лишние фигуры, легко узнаваемые в сумраке арок и тенях укутанных в снег деревьев. Завидев всадников, ночные добытчики кто прятался, кто выжидал и наблюдал. Кто сторонкой сопровождал, поживиться с чужой удачи.
  На одном из перекрестков их насторожено спросили, рассмешив Моденну до слез.
  - Не к Годри-ювелиру, отчаянные?
  - Нас уже путают, - не скоро просмеялся мечник.
  - Разберись, - не оценил веселья Колин. Унгриец прибавил в копилку срочных встреч толковище с Бригли.
  Всадники смерчем прошлись по ближайшим улицам, выковыривали из подворотен и выгоняли из-под арок обнаглевшую голытьбу. Досталось и драбам и местной охране, неосмотрительно сунувшихся на шум разбираться.
  Застройка квартальчика Бронзовых Стелл, одна из старейших на Каменном Холме, поразительно бестолкова, но унгрийцу удалось разыскал нужный ему дом, не ломясь ко всем подряд. Небольшой верк, почти без прилегающей территории. Не существовало три века назад моды прикраивать городской землицы под цветники, сады и виноградники. А позже заводить подобные удовольствие только на толстый карман, не сказать бездонный.
  Колин отправил сопровождение в ближайший шинок, а сам постучался в узкую калитку. Затявкала собака, вспыхнул свет в окне сторожки. Скрип снега выдал приближение человека.
  - Кто? - спросили вглядываясь в гостя, сквозь частые толстые прутья.
  - Мне повидать эсм Надду, - назвал Колин причину позднего визита, но не свое имя.
  - Эсм не принимает в такое время.
  - Колин аф Поллак желает с ней разговаривать.
  - Саин, зайдите завтра с утра, - не предали значения важности визитера.
  Как не вспомнить сопровождение. Имея за спиной почти сорок человек, двери открываются легче, потому как все равно откроются. Без дозволения и дополнительных переговоров дозволение от хозяев получить.
  - Могу ведь не спрашиваться, - постращал Колин служанку.
  - Собаку спущу! - тут же пригрозили ему самым строгим тоном.
  - Прирежу. И пса, и тебя, - смешно унгрийцу, но не смешно напуганной служанке.
  - Стражу кликну!
  - А дозовешься? Хочешь, в два голоса покличем?
  Лезть в кошель за монеткой и купить благосклонность трусоватого цербера, Колин посчитал неверным. Прознает хозяйка, обидеться. Продажность слуг, говорит о недостаточной разборчивости в окружающих людях. Любезничать тоже особо не тянуло. Вот еще старую ведьму комплементами задабривать.
  После недолгих - мороз все-таки на улице, торчать в легкой шали, и тяжких раздумий - а вдруг исполнит все как есть? оборону дома сняли.
  - Признаться удивлена, - не солгала Надда, увидев унгрийца у себя в гостях.
  На второй день от смерти Моффета она съехала с Золотого Подворья. Кому нужна немолодая женщина? Пусть и в статусе polo - королевской содержанки.
  - Визитом? Или тем, что визит нанес я?
  - Всем сразу. Не скажу нового, но бывшие фаворитки не в особой чести. Им легко припоминают обиды и легко забывают благодеяния.
  - А такие найдутся? Припомнить? - мирился Колин с незыблемым правилом говорить о важном, преодолев океан бесполезного.
  - Куда же без них.
  - То есть заповедью не множить врагов, вы пренебрегали?
  - Как и большинство из живущих.
  Унгрийца Надда откровенно побаивалась. Та сцена, у постели мертвого Моффета, открыла ей многое. Золотое Подворье всегда считалось гадючьим кублом, но всем ли ведомо какой гад у них завелся? Гад из гадов! Им можно было бы восхищаться, не снедай страх привлечь не нужное внимание.
  - Хорошо выглядите.
  - Смотря для чего.
  Очевидно осторожность не возымела положительных последствий, отвечать унгрийцу подобным образом.
  - Уютно, тепло, свечи, хмель вина и слов.
  - Для этого я уже не очень годна. Юнцам, - намек явно на унгрийца, - любви не нужно, тело найдут помоложе, дырку поуже, а то и нетронутую. Больших денег содержать любовника и должного влияния составить ему протекцию у меня нет. Да собственно никогда и не было, - прибеднялась Надда впрок. Не за разговором же к ней пришли на ночь глядя. Просить. О чем? О чем бы не просил, лучше разойтись без взаимных обязательств.
  - Но чем-то же угостите, - строить хитрые рожи Колин поднаторел и демонстрировал мастерство непринужденно и легко. - Обидно уйти не солоно хлебавши.
  - Вином, - выбрала Надда. - Не думаю что послужу объектом плотского вожделения.
  - Вы совершенно не знаете мужчин.
  - Но немного знаю вас.
  Пока хозяйка хлопотала накрыть поздний стол, Колин прошелся по гостевой. В ней все скучно. От стен до потолка, от серебряного блюда на поставце до хилых цветочков на подоконнике. Осуществить мечту иной раз много хуже смерти. Пропадает вкус к жизни, желания движения, вверх, выше, успеть до того, как отстанешь окончательно. Она осуществила и что? Жизнь закончилась?
  Принесли вино и легкой закуски. Служанка притащила поленьев, оживить прогоревший камин. Сделалось светлей и наверное теплей. Надда куталась в вязанную шерстяную накидку.
  - Не обессудьте за скромность, - пригласили унгрийца к столу, налили вина.
  - Значит не прогоните, - заглянул Колин в кружку. - Примета такая. Налито неполно, значит рассчитывают задержать подольше. А когда через край, пей и убирайся.
  У хозяйки свое, более прозаичное виденье неполноты посуды.
  - Не допускаете, у меня не так много хорошего вина.
  - Допускаю. Но вы слишком легко в том признались, принять признание за правду.
  - И не принимайте, - Надда сделала глоток. Из приличий. Поддержать гостя и потянуть время. Ни единой завалящей догадки, зачем он заявился, голову не озарило. Возможно ей мешает страх. Она долго жила на Золотом Подворье, в курсе многих тайн и секретов, которые сами по себе не всплывут. Если только надобность извлечь их из-под спуда забвения, не возникнет.
  "Очевидно возникла", - заподозрила Надда собственную причастность к интересующим Колина событиям. С Моффетом у него ничего не получится. Это был исключительно её секрет.
  - Вы сбежали или спрятались? - угадал Колин с размышлениями хозяйки.
  - Хитрый вопрос.
  - Хитрый.
  - Если сбежала то почему, если спряталась то от кого?
  - С удовольствием бы послушал.
  Колин попивал вино не спеша. Сказали бы смаковал, содержи кружка ниббиолу или гарганегу. Обычное фино, которым надираются в любом столичном шинке. Даже принимают ванны для омоложения и привлекательности.
  "Надеюсь она этим не мается?" - сделал Колин глоток и расщедрился на милую улыбку. Милый мальчик совсем не мил хозяйке.
  То, что унгриец присматривается к ней, женщину не на шутку тревожило.
  - Кому интересна жизнь старухи?
  - Мне.
  - Неожиданно слышать.
  - Другие бы сказали приятно.
  - Я так не скажу, - короткая фраза выдала все страхи Надды.
  Колин не спешил с дальнейшими расспросами. Спешка не нужна и пожалуй вредна. Спешка это не внимательность. А невнимательности женщины не прощают и помнят долго.
  "Не в данном случае," - не согласилась бы с ним Надда. На что ей бы справедливо возразили. Не сейчас, так потом, не раз икнется. Но подобный спор вне нынешнего разговора. И комментарии к нему соответственно то же.
  - Сейчас редко кто посвящает себя вышиванию, - похвалил Колин заброшенное рукоделие. Рама с холстиной и набором цветных нитей забыта на комоде.
  - Желаете оценить?
  - Мужчинам трудно это сделать объективно. Как и женщине понять тонкости мечного боя.
  - Нас создали разными, смотреть на мир иначе, - ничуть не чувствует себя ущемленной Надда. Редкое благоразумие не стремиться уравняться. Кому предписаны юбки, не достойно примерять штаны. Всякий бесподобен в своем.
  - Но нашли, чем объединить.
  - Вы о постели?
  - Приятно с вами говорить, - подталкивал унгриец выказать женщине большую инициативность, а не зажиматься улиткой.
  - Положим мы еще не говорили, а только подбираемся к разговору. И чем дольше подбираемся, тем больше у меня сомнений, стоит ли вообще разговаривать с вами о чем либо, - не совсем то чего он ожидал услышать, но все ли ожидания сбываются в той мере в которой их ждешь. Чаще нет, чем да. Если не вообще нет.
  - Это смотря о чем, - Колин допил вино, полез в эскарсель и протянул свиток.
  - Обещанное приглашение на Рождественский бал? - взяла Надда документ.
  - Много лучше, - пообещал Колин.
  Прочитала. Своих эмоций не пыталась скрыть и не смогла. Положила свиток на стол и откинулась на спинку стула. Большая дистанция позволяла лучше видеть и понимать собеседника. И следить за ним тоже лучше.
  - Вы с этим серьезно?
  - Шутки на ночь, дурной тон. Особенно по отношению к женщине.
  Слов не подобрать. Приличные на ум не шли. А неприличное.... Кто его знает этого унгрийца. Тревог не стало меньше, но они приобрели направленность. Насколько утешительно осознавать? Да ни насколько!
  - И зачем показали? - она сообразила зачем, но ей нужно было увериться.
  - Такие бумаги заверяют три свидетеля. Как видите не хватает двух подписей.
  - Рассчитываете на меня?
  - Не вижу оснований отказываться.
  - Меня сожгут вместе с вами! - потряхивало Надду от возбуждения.
  - Вас есть за что сжечь и помимо этого. Я не прав?
  - Вы...., - Надда завертела головой, запустила пальцы в волосы. Она хотела продолжения. Никаких недомолвок быть не должно, если он знает. Откуда? Как? Ей надо быть уверенной. И опять знакомое чувство. Покойный папаша, затянув её в спальню и разложив на грязной, кишащей вшами, постели, похохатывал.
  - Не можешь убежать - раздвигай ноги. Не хочешь - тоже самое. Желаешь проехаться, - шлепнул себя по загривку. - Ходи с раздвинутыми коленями постоянно.
  Беспомощность. Вот что она вспомнила. Вот чего она боялась.
  - Что вас смущает? - поинтересовался Колин с самым непринужденным видом.
  - Сейчас я испытываю все что угодно, но не смущение. Не смущение! - она говорила правду. Память наслаивала одно на другое. Опять знакомое, давнее вспомнилось ей. Тот момент, когда удавила своего потерявшего человеческий облик отца. Остроту принимать решения и осуществлять их.
  - Ничего такого, быть вами отвергнутым. Уподобьтесь художнику, нарисовавшему великолепную картину. Труд окончен, мастер доволен, но талант таков, всегда может добавить несколько мазков. Небольшое дополнение к сделанной хорошо работе. В том суть творчества, совершенствовать совершенное. Я о вашей мести.
  Надда сдерживала себя не вскочить, не накричать, не выплюнуть из себя поднявшуюся бурю.
  - Не понимаю вас, - справилась она с желанием безумствовать.
  Унгриец.... Она все поняла. Не важно как, её секрет таковым для него не являлся.
  - Не от большой же любви или благодарности за все хорошее льют воск на уд и припаливают яйца. Месть. Месть эсм Надда. Вы многим пожертвовали, присутствовать на кончине виновника ваших бед. Не удивлюсь, готовили её скорое наступление. Но вмешалось проведение.... И лавры победителя у вас нагло увели. Я увел.
  У нее жар в руках, выцарапать ему глаза! Каков мерзавец! Смеет ей такое говорить! Да, он... Он... Выблядок ползучий!
  - ....Признайте, идея хороша. И отлично вписывается в концепцию мести. Вы внесете значительную лепту в наше общее дело. Вам будет что вспомнить на старость лет и о чем умалчивать на исповеди. Месть блюдо, которое не приедается. Ни холодным, ни горячим. И не тухнет за давностью сроков.
  "Змей!" - едва не вырвалось у женщины обозвать Колина.
  Он не торопил, оставаясь немым свидетелем грандиозной борьбы. На челе женщины сменялись печати добра и зла, передавая всю шаткость человеческой души устоять перед разверзшейся пропастью. Согласится значит признать правильность его выводов - месть! Отказать? Только не это! Как отказаться ,,пнуть труп". Мертвые сраму не имут. Может и так. Но живым хочется радости. Сплясать на костях мертвых врагов.
  Битва закончилась. Слабость посрамлена.
  - Как ты получил подпись Шамси? Или это подделка?
  - Неумеренное питие еще никого до добра не доводило.
  Сказалось нервное перенапряжение. Надда расхохоталась. От души. Не стесняясь. О пороке бывшего канцлера, в подпитие не читать документов под своей резолюцию, она знала хорошо.
  - Когда ты умрешь, тебя канонизируют.
  - Я настолько плох?
  - Вовсе наоборот. Слишком хорош. Для святого в самый раз! - не могла успокоиться Надда.
  Она сама сходила принести чернила и перо. Тут же расписалась во всех четырех экземплярах. Согласие помогать, не означает безоглядно следовать за ним. Она.... Она способна привнести свое.
  - Немного легковесно, - подержала Надда в руке уже подписанные листы.
  - Я над этим думаю. Вопрос кого привлечь. Трудностей как, я не вижу.
  Женщина покинула комнату, вернуться через несколько минут и подать Колину перетянутые цветными нитками бумаги.
  - Переписка Моффета с Гилпином. В одном из посланий патриарх рассыпается в благодарностях за своевременную помощь и клятвенно обещает ответную услугу. Все что в моих силах, - процитировала Надда. - Чем уж Гилпин обязан, не ведаю.
  Колин благодарно письма принял.
  - Нашей ли мерой соваться к великим?
  - Но ты пойдешь? К патриарху?
  - С этим? Пойду. Как только пойму, чем вызваны ответные обязательства перед Моффетом.
  - Боишься неудачи?
  - Боюсь при жизни не попасть в святые. Ты говорила.
  - А ты переврал.
  - Я не во всем хорош.
  Весело ему. Весело ей.
  Выпили вина. Оно показалось Надде вкуснейшим из всех существующих. Унгриец.... Трудно отыскать в нем хоть одну черту ей нынче не импонирующую. Потому дальнейшие договоренности дались легко.
  - Не откажитесь присмотреть за юной баронессой Аранко? Ей необходим опытный наставник.
  - Или преданный глаз, доглядывать за Гусмаром?
  - Одно не противоречит второму.
  - Чему еще не противоречит?
  - Возвращению на Подворье. Не завтра. Но непременно вернуться.
  - Я всего лишь бывшая и нищая.... Там такие не интересны.
  Колин протянул ей свиток.
  - Переуступка прав на Хирлоф.
  "Он и это продумал," - восхитилась и возмутилась Надда. Её купили. Второй раз. Она продалась. К своему удовольствию. - "Очень занятный юноша," - готова женщина предложить унгрийцу остаться.
  
  
  12 День Святой Манефы (1 декабря)
  
  ,,...Герои приходят в мир и уходят из мира. Мир остается и не делается лучше... Или хуже...."
  
  С заутренни над столицей малиновые перезвоны, черное воронье и размытый ветром по чистому небу дым руин и пожарищ окраин города. На мостах стража. Вдоль канала дозоры. На улицах полно оружных всадников. С десяток раз устроенны прогоны одним и тем же путем. Часть проездов перегорожено, иные заткнуты постами. В некоторых, таких не много, организованны кружало: выкатили бочку, развели костры. Все должно быть тихо, спокойно и размерено, и соответствовать моменту.
  Свадебный выезд отправился по полудни. Разноцветной нарядной змеей выполз с Золотого Подворья. Первыми, ныне у них во всем главенство, мерседарии в богатых одеждах, плащах и при добром оружии. За ними скары шеветена Сейо. Эти скромней и их меньше. Следом герольды, трубачи, бандафоры. Все выряжены в нарядные, королевских цветов бомбакионы - стеганые куртки с капюшонами и короткими по локоть руковами.
  Шестерка белоснежных лончаков тянет крытый невестин возок. За возком, без разрыва, старинные рода Эгля и доблестные вертюры. За ними пристроилась группка удостоенных нового титула бан. От них, шлейфом, представители магистрата, приглашенные гости столицы из купечества и одиннадцати пфальцев. Унгрийцы и анхальтцы приглашение проигнорировали. В самом хвосте плетется дополнительная охрана и многочисленные слуги.
  Круг большой.... Круг малый.... Под колокольный звон объехать столичные улицы и площади. Очертить незримую крепь от напастей и лиха. Гарант защиты и порядка столь же ненадежна, сколь призрачна символическая куртина. Рассчитывать на них обоих чрезмерная наивность.
  После круга большого и круга малого - в начало Святых Дев Сорийских. Праздник он для всех, не только для приближенных покойного короля и его родни.
  Сказано мудрым: Суньте голодным кусок и они забудут о своем скудном вчера и тощем завтра... Сунули.
  Бывший рынок На Вязах уставлен рядами наспех сколоченных столов из не оструганного дерева. На открытом огне жарят бычьи туши, в огромных котлах варят густое хлебово, из бочек черпают полуведерным ковшом вино, разлить по кружкам, плошкам, мисам. Не обносят подставленные шапки и треухи, плеснут в сапоги, башмаки, сложенные лодочкой ладони, свернутые кульки кожи. Пейте! Щедро раздают хлеб. Не черный, пополам с мякиной и лебедой, а белый, пшеничный, с корочкой смазанной духмяным конопляным маслом, обсыпанный толченым чесноком. За раздачей надзирают драбы, не позволить растащить или припрятать угощение. Ешь до колик, пей до блева, но с собой унести куска не моги. Потому-то люд званный на дармовщинку налегал. Впрок насытиться. Обожравшись с голодухи маялись животами, рыгали, некоторых били корчи. Упившиеся до беспамятства главы семейств валились в снег, замерзнуть. Осиротить, обездолить деток и близких. Истаявшие заботами матери, торопливо кормили чумазую хилую от бескормицы ребятню. Грудничкам жевали хлеб и совали в капризные рты. Давали сосать макнутые в жир корки. Удальцы да ухари, хлебнув хмелю, драли глотки, вспоминали обиды, бились петухами до крови. Задирали драбов, ругались в бога и святых, лезли за выпивкой без очереди, быть в них первыми. Молодухи пропив ум и честь, таскались с ухажерами. Кто по разу, кого уж и по пятому покрыли. На морозце-то оно выходило скоро да споро.
  С еды ли сытной, с выпитого ли зелена вина, с усталости ли жизнью серой, запросила душа-душенька гульбы, бесшабашного веселья. Бросили клич, крикнули в высь, ударили музыканты плясовуху. Визжат довольные бабьи высокие голоса, отзываются им мужские пропитые глотки. Вот уж расползлись в стороны две людские стены, стать супротив друг друга. Лица красные, шубейки и тулупы расстегнуты, разжарились с выпивки и сытости.
  - Заходи куманек, да ко мне на огонек, - брошен бабами вызов. Крутят долгогривые подолами. Коленки, лядвицы кажут, глядят павами не целованными, не тронутыми.
  Частит бубен отбивая ритм. Не музыки - жизни. Гудят рожки и дудки. Волны сходятся на шаг.
  - Я к куме похаживал
  По разному уваживал.
  То бывало в поддувало
  А то в испод засаживал!
  Смех взахлеб, ор до небес, свист и пляска....
  
  Перепившая молодуха опустилась на снег. Приперло рожать. Раздвинув ноги тужиться, закусывая губу до крови, подвывает от накатывающей боли. Пузо ходит волнами, выталкивая плод в сугробчик.
  
  Проход барыней, плат расправлен что крылья. Но не улетит. Куда же ей лететь.
  Второй обоюдный шаг к встрече, продолжить веселую песенную перебранку.
  - Мы с сестрицею вдвоем
  Подержаться лишь даем.
  У нас батька строгий
  За блядство вырвет ноги!
  
  И плечиком дернула, и бровь углем черненную выгнула, губки вытянула. Вот я цаца какая!
  Бородатый возчик веселым гусем делает круг. Геть! Геть! Геть! Подбадривают плясуна, отхлопывая в ладоши, оттаптывая ногами.
  - Нечего что сам с вершок,
  Да не лезет хер в горшок.
  Вокруг жопы обернулся
  И обулся в сапожок!
  
  Забытый родителями пацаненок с перекорма клюет носом. Ему тоже поднесли на радостях угощения и он сомлел. Прихилившись к досчатому боку стола тихо засыпает. Во сне весна и жарко.
  
  Вперед лезут две бедовые подружки. Есть за что подержать! И запазухой тесно и сзади интересно! На два голоса распевают:
  - Всем миленок мой пригож
  Молодой, удаленький.
  За хер только не возьмешься,
  До чего же маленький.
  
  ...Крепкий скорняк непонимающе пялиться на распластанную женщину. Лицо её разбито, на опухших губах кровавая пена. Поучил шалаву.
  - Что сука? Нагулялась?
  Женщина не отвечает. Мертва. Малая слезинка о пропащей жизни все еще не замерзла на ресничках. Мужнина ласка и любовь, она такая....
  
  На вызов подружек, петушиным ходом - грудь вперед, руки на хват, ноги на взляг, выступает молодой школяр.
  - Ой, подруга подивись
  Ятра соком налились!
  Уд стоит уже неделю
  Тянется макушкой ввысь!
  
  Песня громче, пляска жарче. Стенка к стенке ближе.
  
  Петуху в ответку, взбивая каблуками снежок, вышла сладкая шеша*.
  
  - Не брани меня милой
  Что гулящей стала.
  Видит бог, я не грешу
  А чтоб не зарастала!
  
  Под гогот выпихнули вперед штукаря*. Искупай вину, варначина!
  - В женки взял собе зазнобу
  Думал что богатая!
  А прибытку на хозяйстве
  Лишь пи...да мохнатая!
  
  ...Женщина прячет хлеб под тощую одежку мальца. Тот от сытости вяло брыкается и почти спит. Драб подсмотревший воровство отвернулся в сторону. Своих трое и тоже не всякий день сыты....
  
  Легче медведя побороть, нежели с бабьей породой совладать. А уж с такой, мацной да норовистой... Толстуха, вздернула подол чуть ли не до носа. Под подолом хоть бы тряпица какая прикрыть.
  
  - У тебя борода, у меня борода
  Только волос тоньше.
  Давай примеряем с тобой
  Чья же будет больше!
  
  Что же это? Посрамление мужскому полу? А ну, сикилявые!
  
  - Эко невидаль у нас
  Всем давала много раз!
  А как так оказалася,
  Целкою осталася?
  
  ...Тем кто не в стенке, свое веселье. Хмельно опившись, ноженьки не удержали, мужик упал в кострище. Спалил волосы, выжег глаза, обуглил лицо до кости. Сердобольные люди вытащили, вызволили, не басурмане в беде бросать. Чтобы не выл, не портил веселья, придавили. Людям праздник, а он воет и воет....
  
  Стенка в стенку - ах! и пошло гуляние! С посвистом и визгами, с прихлопами и притопами, никаких ног не жалко.
  
  - Я для мужа берегла
  Всяким не давалась.
  Согрешила один раз
  Да пи...да сломалась!
  
  ...Перепившие дружки, в шутку, в баловство, опрокинули приятеля в полную бочку с вином. Пока тянули братину, подрыгал ногами, попускал пузыри и затих.
  
  Свадебный поезд проехал и не заметили.
  Одарите нищих завоевать их сердца....
  На Старых Росстанях столы, угощение, вино. Какой-никакой порядок, потому как за бардак спрос жесткий и скорый. С парнями Акли не шутят, а их тут без малого полста.
  Герольды выехав вперед, не покидая седел, швыряют монеты. Медь с малой долей серебра, летит в толпу, вызывая жуткий вой, крик и столпотворение. И руки жадны и мысли просты, и граница преступить дозволенное тоньше шелковины.
  Взгляд со стороны самый верный.
  - Месяц назад я был бы счастлив с ними орать, за каждую монету, - скользит внимательный глаз всадника по беснующейся толпе.
  - А сейчас на тебе плащ мерседария, а над тобой длань приора, - верно понимает Альбет чувства товарища. Насчет приора хватил, а плащ.... Добрый плащ.
  - Сейчас мне платят серебром. За то что бы молчал и не толпился, - видится дружку по иному. - Впрочем и плащ тоже много значит.
  Упорядочить, организовать ор, придать ему осмысленность, лают высокой нотой трубачи, бандафоры расправляют знамена, полощут по ветру.
  - Здравия эсм Сатеник!
  - Здравия! - взрывается площадь и подставляют руки под благодатный снежок монеток.
  - Благословенна будь!
  - Буууудььь! - завывает народ осчастливленный медью.
  Вспыхивают ссоры, зачинаются драки, в ход идут ножи. Драбы хлещут забияк плетьми, растаскивают драчунов, вяжут задир. Ретивым не щадят ни шкуры, ни плоти, ни костей. Побитых и мертвяков оттаскивают, передать монахом. Всякий порядок медленно и верно прекращается, уступая место хаосу. Нет угомону взалкавшим серебра. Как не сыскать серебра утолить алчущих. Ни здравниц, ни благословения. Ор и ругань. Сошедшись грудь в грудь, один на один и против всего света.
  Выезд провожало тоскливое пение:
  - Ты не вейся ворон надо мной!
  Над моею поникшей головой!
  Я еще для смерти молодой!
  Отпусти меня домооооой!
  
  Отпусти меня ты к батюшке,
  Отпусти к родимой матушке,
  Отпусти меня к зазнобе-женушке
  Во далекой во сторонушкееееее!
  
  Короткой нарядной улицей выскочили к Трем Тополям.
  Поставьте тщеславных в первые ряды и они ваши!..
  На присоборной площади собралась не рвань и не голь, а мастеровые и цеховые, купцы и лавочники. Кого за сладкий кусок и скупую медь не купишь. Они не толпой. Группами и кучками. В цветах ремесла и умения. Черная кожа фартуков кузнецов. Разноцветный атлас ткачей. Меха галантерейщиков. Ленты белошвеек. Вторым этажом гвидоны смоловаров. Вровень им длиннохвостые фламулы черепичников и строителей. Сродни языческим тотемам знаки лекарей, аптекарей и цирюльников.
  За спинами первых тянут шеи: скорняки, свечники, пекари. За ними - плотники, каменотесы, бочары. На отшибе те кто бедней: веревочники, лодочники, дубильщики. В щели словно мыши: золотари, шлюхи, могильщики. Появление возка площадный люд приветствует движением знамен и вымпелов, долгим приветствующим гулом.
  Верховой отвернувшись от толпы, через голову бросает жетоны. Кому посчастливится получит налоговое послабление на полгода. Народ за подачкой сломя голову не бросается. Выпадет так выпадет. На все воля божья.
  В возке сумрак. Свет едва пробивается сквозь затянутое тонким шелком оконце. Тесно и душно, и неуютно. Не от тесноты.
  - О чем вы думаете? - наскучило Колину молчать и он обратился к гранде, сидевшей по диагонали от него. Сатеник откровенно празднеством тяготилась.
  Лицо в лицо с унгрийцем Кэйталин. Личный рыцарь гранды. Поразительно никчемный. Из рыцаря последнее время слова не вытянешь. Старательно молчит. Молчание конечно золото, но не признак ума.
  "Ну да, ну да," - вспомнилась Колину подноготная истории с обретением девицей меча и пояса.
  Ответа гранды не последовало. Лишь пальчик в красной перчатке оттянул ткань, глянуть на улицу.
  - О чем-то же вы думаете? - не отставал Колин скрасить собственное заточение.
  - Когда все это закончится.
  Прозвучало и пожеланием и обещанием. Выбор оставляли за слушателем. Как хочешь так и понимай. Гё, сидевшая рядом с унгрийцем поняла. Но не вмешалась.
  - И что тогда? Мне интересны ваши планы.
  - А мне ваши, - предпочитает недомолвки Сатеник. Дурная привычка заговорщика инициативы лишенного от всякой инициативы отрешенного.
  - О моих мы говорили и не раз.
  - Мои помочь вам их осуществить.
  Колин только подивился. Эдак его.
  "Гё или Кэйталин? Пожалуй Гё ," - сделал вывод унгриец.
  В возке Колину быть не полагалось. Он занял место Снейт. Почему камер-юнгфер? Она полезла с настойчивыми расспросами и обидами, не удовольствовавшись короткого: Так надо. Провинциалку снедала зависть и неудовлетворенное тщеславие.
  - Выглядеть лучше, чем невеста - искушать многих. Меня искушать! - выговаривал Колин своей обидчивой пассии. Но выговором не ограничивался. Снейт поваляли по столу, задрав юбки до горла, погладив и пощупав, где можно и нельзя. Она уже согласилась продвинуть отношения дальше обниманий и тисканья, обязать его кровью, но ей отказали.
  - Это надо заслужить, лежать подо мной.
  Камер-юнгфер его возненавидела. Но выставилась обиженной влюбленной дурехой. Ему понравилось. Унгриец признавал ценность талантов и по возможности коллекционировал. Снейт не была жемчужиной собрания, но и пустышкой не являлась.
  Разговор в возке не развивался ни в перебранку, ни в пустой треп. Оставалось лишь слушать ор охраны на зевак, скрип полозьев и щелчки кнута возницы.
  "Жаль Йор нет," - улыбнулся Колин, представив какой фурор произвел бы выезд на лед и гонку вдоль канала. Не говоря уже о последующем.
  "Бесстрашие иных способно искупить все прочие недостатки и неудобства," - таково мнение унгрийца.
  Косой взгляд на Гё. Требовательный к Кэйталин. Не удержался, рассмеялся собственной скабрезности.
  - Чему веселитесь? - обратилась камер-медхин к Поллаку.
  - Мы похожи на провинциалов, чьи ожидания вот-вот обмануться.
  - И в чем именно?
  - Каждого угораздит по разному. Вы знаете все наперед и вас ничем не удивить. Эсм Сатеник не удивить, ей надо сохранить лицо. Эсм Кэйталин не может себе позволить слабости удивиться. Она не в центре внимания.
  - А вы?
  - Что я? Я слишком много выпил, теперь терплю.
  Его поняла только Гё. Кэйталин не захотела понимать, а гранда устала следить за всяким его словом и действием.
  Движение возка выравнивается. От головы к хвосту колонны передался приказ: Встать в стремя! Что-то вроде готовности к схватке.
  Выезд на Богоявленскую, забитую народом. На площади все вперемешку. Никакого деления. Перед владетельным оком все равны.
  - Гаа! - выдыхает площадь. В воздух летят шапки, скомканные платки, скрученные ленты, тут же рассыпаться цветными хвостами серпантинов.
  - Гааа! - приветствуют остановку возка.
  На расстеленную красную ткань Колин вышел первым. Он в черном, но это никого не смущает. Обошел поддержать Сатеник, остальные выбрались сами.
  - Гаааа!
  Невеста в красном. Длиннющий шлейф её платья подобен кровавому следу. Черный канцлера против красного явно не в цене.
  Живой коридор людей, сдерживает охрана, не схлопнуться. В воздух и под ноги густо сыплют пшеницу. Среди полных жмень мелькают нобли и златки-обманки. Девичьи голоса тянут обрядовую попевку.
  - На зоре было, на зориньке,
  На зоре было на утренней,
  На восходе красного солнышка,
  На закате светлого месяца...
  Не в уме-то было, не в разуме,
  В помышленьице того не было,
  Душе-девице сговоренной быть,
  Раскрасавице запорученой...
  Сговорил её родной батюшка,
  Запоручила родна матушка...*
  
  Все ждут слез невесты. Глаза Сатеник сухи. Не будет счастья в замужестве.
  - Гааааа!- то ли ликует, то ли осуждает, то ли печалиться народ о незавидной участи сироты-девицы. Он такой. Злопамятный и отходчивый.
  Поддерживая гранду под локоть унгриец повел её к ступеням собора. Наверху лестницы Туоз и многочисленная свита жениха.
  "Что к богу, что на эшафот," - начинает Колин подъем. Первая.... Вторая.... Третья.... Шум голосов нарастает, музыка делается громче. Кудесник звонарь рассыпает трели мелких звонов, подготовиться ударить басовитой медовой медью. Колыхнуть толпу, дома, город, само небо!
  Рука Сатеник начинает мелко подрагивать. Ей хочется думать от холода. Ничего более.
  - Эсм, это всего лишь представление, - успокаивает Колин чужую невесту.
  - Да, но не вы в нем главный участник, - сдавлен сердитый голос гранды.
  - Я его автор. И я еще не разу вас не подвел.
  - У меня ноги не идут, - пожаловалась Сатеник.
  - Я верю в ваше мужество. Вы справитесь. Справлялись же до этого.
  - На вас смотрят! - вмешались из-за спины. Ни мало не секрет для столицы, унгриец спит с грандой. О чем они сейчас воркуют? Прощаются? Или сговариваются?
  На двенадцатом шаге остановились. Сатеник подали расшитый широкогорлый мешок. Она сует руку и разбрасывает монеты, поверх голов, в ряды зрителей. Она плохой сеятель. Нобли падают где густо, где пусто, а то и не долетают. И что хорошо заметно и памятно, мало их. Как не помянуть разоренный обоз.
  - Гаааааа!
  Шум и гудеж нарастает штормовым прибоем. Злыми ветрами воют рожки, режет слух пронзительный разбойный свист.
  - Хуже чем на базаре, на ярмарку, - обвиняет гранда унгрийца, прежде чем подъем закончился.
  Колин обменялся поклонами с Туозом, потом они троекратно прижались щеками в родственных поцелуях.
  - Надеюсь ты её не обрюхател? - шепнул солер при последнем касании.
  - Забыл спросить. Но вам незачем беспокоиться. Шрамы не наследуются.
  В финале диалога, самые.... Так улыбаются голодные волки, перед трапезой.
  Дальше гранда ровнялась на Туоза, поспевая за широким шагом жениха, стараясь не наступить на подол платья и не упасть.
  - Эдак приспичило! - вылетело из площадной толпы. - Сколько не беги, не догонишь! - уже хохотали над торопыгами.
  Гранда зло оглянулась на унгрийца. Ославят. Из-за него!
  Моденна, вынырнув с боку, пристроился накинуть на плечи Колину песцовый тяжелый плащ с капюшоном.
  - Люди на местах, - уведомили унгрийца.
  Тот кивнул в ответ не растрачиваясь на какие-либо уточнения.
  Прислужники в цветах гранды и солера распахнули врата храма. Черный зев входа втянул процессию в сумрак глухого эха, зрачков свечей и липких запахов ладана и воска.
  Другое пение. Неживые высокие голоса заунывно тянули псалом.
  - Лишь на Тебя я уповал все дни,
  Не дай мне дел моих стыдиться ныне....
  За короткое время в соборе стало не протолкнуться. Стража вдоль стен, монахи, монашки, приглашенные и участники разделенные цветами сторон. Красной - гранды, синей - Туоза.
  В коем веке унгрийцу интересны не люди. Люди что? Они пришли не к богу. Ни за светом, ни за словом, не с покаянием. Каждый пришел со своими и за своим. Колину привлекателен сам собор. Зодчий явно понимал в человеческой сущности гораздо больше, служителей Божьего Дома. Мастер создал чудо. Все на контрасте. Пространство и стены.... Тяжесть свода и нити колон.... Крупно, мощно и где-то здесь, среди камня и света брошен на произвол судьбы человек-песчинка. Искать и обрести.
  "Если понимает зачем сюда забрел," - сомневается Колин. Падающий свет не касается икон. Святые лики выглядят чужими и отстраненными. - "Даже если понимает, обретет ли?"
  - Во славим имя Его...., - встречал диакон гранду и солера перед алтарем.
  За Сатеник - камер-медхин Гё и Колин, в роли матери и отца. Весь в черном, унгриец вызывал неприятные ассоциации со строгим судьей. Место ли ему? Время ли ему здесь?
  За Лайошем аф Туозом - Нойс аф Шамси и Лиджи Кассар, а дальше выводок Лейгорнов, старший и младший Троты, Пиисы, Крембери, Цорны.... Не очень тонкий намек, Поллаку и остальным, за солером сила.
  "Впечатляет," - признал Колин превосходство гербов жениха, над куцей очередью невесты. Гербов в ней достаточно, но все не убедительные.
  От голосов хора дергается свет свечей.
  - Я говорю Тебе: "Ты есть мой Бог!"
  В Твоей руке и дни мои, и слава,
  Избавь меня от тех, кто столь жесток,
  От всех моих гонителей неправых!
  Мне, Твоему рабу, Свой лик яви,
  Прощение в Твоем пусть будет взгляде,
  Спаси мя именем Твоей любви...,
  
  Иерей сопровождаемый служками выплыл из пономарии. Двинулся к установленным двум шандалам с незажженными свечами.
  ‒ Во Святые Небеси ....., ‒ перестроился хор на речитатив.
  Поочередно, Сатеник и Туоз запалив лучину от неугасимой лампады в руках иерея, зажгли свечи на шандале. Каждый со своей стороны, по семь штук. И только после шагнули за символический порожец, испросить благословения и возжечь сложенный на небольшом блюде очаг. Обильно политые маслом деревяшки тут же вспыхнули, под облегченный вздох наблюдателей. Добрый знак обретения семейного счастья и согласия.
  Иерей, растяжно распевая, кадил крестово молодых.
  - Миром Господу помолимся о свышнем мире и спасении душ наших и о благе нашем и детей наших и седьмого колена от нас!
  Устаревшая речь звучала несколько малопонятно, но шла от сердца, от желания не казаться, но быть лучше, честней, перед собой и небесами. Перед ликами на иконах, в Его Доме.
  - О святем храме сем и вошедших в него и ищущих и праведных, Господу помолимся! - тянул иерей.
  - Помолимся! - вторил хор. Все до единого склонили головы, осенялись троеперстиями, шептали молитвы.
  - И стране сей и о граде сем, где дом наш и где дом Его, помолимся!
  - Помолимся!
  - О служице Божьей Сатеник и слуге Божьем Лайоше.
  - Помолимся!
  - О еже подати сим чадам в приятие рода, и блага всякие.
  - Помолимся!
  - О ниспослании им любви совершенней, мирней, и помощи людской, а тако же Господа нашего!
  - Помолимся!
  - Сами себе и друг друга, и всю жизнь нашу Отцу Небесному передадим во властию.
  - Тебе, Господи!
  - Боже извечный, твоею властию союз любве и согласия неразрушимый благослови слуг твоих Сатеник и Лайоша, наставляя на всякое дело благое.
  - Ниспослано буде Им!
  И вторыми голосами, еще более пронзительными и сильными.
  - Блаженны волю Господа принявшие!
  - Блаженны! - соглашался народ соборно.
  Лишь теперь иерей приступил к самому таинству, освящая волю чад божьих жить под одной крышей.
  "В любви и согласии. Как заповедано," - непонятно чего больше в мысли унгрийца горечи, надежды или неверия.
  - Имаши ли Сатеник произволение благое и непринужденное, и твердую мысль, пояти себе в мужи сего Лайоша, его же пред тобою зде видиши?
  - Имам, честный отче, - ответствовала Сатеник.
  - Не обещалась ли иному мужу быть верной?
  - Не обещалась, честный отче.
  - Благослови, Владыко, - обращается Колин к иерею, от имени отца невесты.
  Хор тянул псалом.
  - И Ты, о Господи благословенный,
  Меня возвысил милостью Своей
  В тот час, когда подумал я, смятенный,
  Что я отвержен от Твоих очей.
  Так славь же Господа, Господень род,
  Господь лишь верных любит и блюдет,
  Благоволит коленопреклоненным...,
  Сатеник смиренно опустилась долу, молитвенно сложив руки, принять окропленние святой водой.
  Теперь черед солера давать ответы.
  ‒ Имаши ли, Лайош, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию, Сатеник, юже зде пред тобою видиши?
  - Имам, честный отче, - ответ Туоз иерею.
  Колин слушал иерарха, слушал хор, невесту, жениха, шепот за спиной. Люди лгут друг другу, лгут перед святыми ликами, лгут в божьем доме. Когда же срок им говорить правду? Нет такого сроку. И перед кем? Если даже Ему лгут! Накатывает острое ощущение присутствия в грязном месте.
  "И нет среди нас праведных, как нет праведных не среди нас," - видит унгриец и не осуждает.
  - Не обещался ли еси иной невесте? - пытал иерей жениха.
  - Не обещался, честный отче.
  - Благослови отче, - просит иерея Шасми. Бывший канцлер сегодня в той же роли что и канцлер нынешний. Замещает родителя.
  Лайош преклонил колени. После окропления жениха, иерей возложил руки на макушки новобрачных.
  Хоры запели священный текст.
  - Блаженны те, чей грех прощен,
  Те, кто избегнул святотатства,
  Кто Божий соблюдал закон,
  В чьем сердце чистом нет лукавства....
  За благословением, последовало поучительное слово о Таинствох Брака и как богоугодно и достойно следует жить в супружестве. И лишь после этого иерей перешел к заключительной части обряда, разрешив подняться коленопреклоненным.
  - Владыко Пресвятый, приими моление наше за слуг Твоих, яко же тамо, и зде пришед невидимым Твоим предстательством, благослови брак сей, и подаждь рабом Твоим сим, Сатеник и Лайошу, живот мирен, долгоденствие, целомудрие, друг ко другу любовь в союзе мира, семя долгожизненное, о чадех благодать, неувядаемый славы венец. Сподоби я видети чада чадов, ложе ею ненаветно соблюди, и даждь има от росы Небесныя свыше, и от тука земнаго; исполни домы их пшеницы, вина и елеа и всякия благостыни, да преподают и требующим, даруя купно и сущим с нима вся яже ко спасению прошения, ‒ бубнил иерей, размахивая кадилом совершая обход. Новобрачные покорно следовали за ним, выдерживая положенную дистанцию.
  Семь кругов в одну сторону...
  - Мы Бога возблагодарим,
  И каждый праведный спасется,
  Вовек пребудет невредим,
  Хотя, быть может, перед ним
  Потоп вселенский разольется.
  О Господи, Ты - мне покров,
  Ты не воздашь мне карой строгой,
  Но охранишь от скорби многой,...
  
  Семь в другую....
  
  - И Бог изрек мне издалёка:
  "Я стану наблюдать тебя
  И наставлять на путь любя,
  Ибо Мое над всеми око!"
  
  Гранда и Лайош встали пред алтарем на вытканную золотой нитью циновку-орлицу.
  ‒...Ибо сказано и заповедано, жить людям в согласии, любви и единении..., - изрек иерей присутствующим: участникам и зрителям.
  - Несчетно, Боже, благ Твоих великих,
  Которые Ты бережешь любя
  Для тех, кто уповает на Тебя
  И пред людьми, и перед Божьим ликом.
  И под Своею сению счастливой
  Спасаешь Ты ревнителей Своих...
  
  Служки воздели над головами венчающихся короны. Колин и Шамси обменялись приготовленными дарами. Гранде подали ножницы золотого лезвия, состричь прядку у Туоза. Затем невеста протянула руку и по ладошке хлестнули плетью с семью ветвями, оберечь от семи смертных грехов. Удар способствовал избавлению и изгнанию пороков. После чего руку поцеловали. Обмен коронами и повторение ритуала.
  Смешав состриженные волосы и спалив над очагом, иерей окропил молодоженов святой водой, очистить от прошлых грехов и защитить от новых.
  ‒ Объявляю вас мужем и женой!
  ‒ Славься! Славься! Славься! - торжественно пение хора.
  Голоса и движения затихают. Холгер и Гуно внесли большой плоский ларец. Действо приблизилось к кульминации, к заветной развязке, к финалу устроенного спектакля. Ибо все что предшествовало до сей минуты, лишь подготовка к основному событию.
  Резную крышку с осторожностью открыли и Туоз извлек широкий пояс с коротким мечом. Лицо солера заострилось и покрылось бисером пота. Очевидно удар плетью не иссек ни алчности, ни гордыни. Постельщик с большей охотой препоясался бы сам. Так честней. Но кто честен под небом, под крышей собственного дома или дома божьего? Таковых не сыскать.
  Опустившись на колено перед Сатеник, опоясал ей стан. Рубины и сапфиры холодно сверкнул, отразив огни храмовых свечей.
  - Прими власть над нами....
  Неуловимое движение расплывчатых теней. Резкий звон выбитого стекла в купольном барабане над партией Синих....
  Унгриец натянул жесткий капюшон плаща на голову....
   Цветной дождь крупных и мелких осколков. Пласт витража тяжелым топором обрушился на Шамси. Стесал ухо, перерубил ключицу, разрезал сердце, притиснул к полу кучей тряпья и плоти, фонтанирующей кровью. Уже умерший канцлер получил три стрелы, в спину и в загривок.
  Деревянная рама, острым углом, расплескала бурой жижей хрупкое яйцо головы Холгера. Тонкие расщепы черного дуба ранила стоящих рядом. Ходди аф Лейгорн закрыл руками макушку. Осколок стекла срезал ему мизинец, стрела пригвоздила ладони к черепу. Альфер аф Цорн задрал лицо к выси. Высмотреть ничего не высмотрел, получил шир в глазницу. Досталось и диакону. Колкий дождь посек одежду, ранил голову и плечи. Стрела скользнула по спине раскрывая плоть ужасающей раной. Кровь зацвиркала десятками фонтанчиков. Священнослужитель запутался в рясе, упал, пополз к алтарю. Так и умер вытянув руку, ища помощи и высшего заступничества.
  Пение перешло в крик. Громкое эхо поглотило свист стрел. Дьярдь аф Трот, из первых приятелей жениха, получал стрелу за стрелой. Третья, четвертая, пятая. Споткнулся о тело Холгера и принял еще с пяток. Туоз крутанулся на месте, широко подняв плащ над полом, вздував пузырем. Пузырь сбили, оперили плечи и голову десятком древк с гусиным опушьем. Смертоносный дождь в мгновение выбил свиту солера и лишь затем широким ливнем повис над пурпуром гранды.
  Ахнула и осела Кейталин. Досталось и Гё. Женщина сидела на полу, опустив голову и пуская кровь изо рта в подставленные ладони. Кто-то бежавший запутался в её платье, упал, задрав подол, открыв ноги в белых чулках. Аморик аф Джодж, Вейгу аф Ласг, Шимон аф Зошша, Кэмбэлл аф Сит во многих жизнях была поставлена окончательная точка.
  Раненый Раемон аф Карев сбил шандал, опрокинув перегруженную свечами конструкцию. Восковые огарки разлетелись по сторонам. Несколько юркнули под алтарные покрова. Ткань пошла черными пятнами, покрылась прорехами, настырно проедаемые огнем. От него вспыхнули рушницы даров, загорелись фашьи, пролитый елей. Огонь допрыгнул до занавеси. По ней перебрался к деревянным панелям, облизал лики святых, вспузырил краску и очернил оклады, ошелушил фрески и накинулся на лепнину, поглощая с нее позолоту и известковую бель.
  С малым опозданием унгриец затянул Сатеник в кокон плаща. Спрятанное под мехами кольчужное плетение с металлическими вставками, надежно защитило от случайностей. Колин увел гранду в нишу апсиды. Буквально затолкал в безопасное место.
  - Вас можно поздравить? Вы вдова, - прикрывал Колин собой Сатеник.
  В широко раскрытых глазах гранды ужас и восхищение. Побелевшие губы дергались в немом шепоте. Пальцы руки судорожно сжимались на поясе. Она прошипела какое-то слово, явно из неуместных в храме и впилась в губы унгрийца болезненным поцелуем. Он слишком ярок, слишком вкусен, слишком переполнен чувствами. В нем все слишком. С избытком. Через верх, через край, будто он последний, прощальный. Никогда и ничего лучше не будет и не произойдет.
  "Как я Тебя понимаю," - мысль Колина обращена не к ней, но именно поцелуй Сатеник её вызвал.
  Иерей оказавшийся рядом и подсмотревший за ними, истово шептал молитву во спасении заблудших душ. Верил ли он сам в такую возможность - спастись, после всего им увиденного.
  Те, кто вырвался из храма не много выгадали. С крыши осыпали стрелами захлестнувший лестницу поток беглецов, а затем и толпу. Попасть несложно - цель велика. Площадь взорвалась криком, подалась во все стороны, просочится в улочки и переулки, оставляя на освобожденном пространстве убитых, затоптанных, раздавленных. Растерявшаяся стража кинулась округ, подняться на крышу, но нарвалась на засаду Уолбергов. Стрелки садили в законников, будто на тренировочном стрельбище. Били на точность, на смерть. Драбы потеряв людей первыми, отступили сразу. Скары рыпнулись и захлебнулись в атаке, не преодолев и полусотни шагов. Со второго раза дошло и до них. Сейо остудил горячие головы, гневным рыком и зуботычинами. Мерседарии не полезли вовсе. Суггов придержал людей.
  Сеон аф Лизас поставленный в охранение входа не торопился отдавать приказов своим меченосцам. Ему недвусмысленно намекнули выполнять только порученное. Намекнул сам Поллак. Унгрийца он понимать научился. Пришлось. С недавнего времени магистр ордена Мечей Лиги Лилий окончательно осознал, он мало смыслит в затеянной канцлером игре. Но если в ней участвовать, то исключительно на стороне унгрийца.
  - Лизас, последние конечно станут первыми, но лучше переждать, когда перережут друг другу глотки, освободить место. Но и тогда не торопитесь, - завершив иносказание, подкинули вопрос на сообразительность. - Никогда не хотели попробовать себя на стезе брадобрея?
  - Пожалуй что попробую, - разгадал Сеон унгрийца и сам удивился циничности своего выбора.
  
  
  13. Покаянная неделя (3 декабря -10 декабря)
  
  ,,...Можно ошибаться в людях, но нельзя ошибаться в себе...."
  
  Запад столицы густо чернил небо дымами пожарищ. Их бессчетно. Огонь выпущенный человеком, гулял вольно и широко. Под чистую мел дырявые лачуги, кособокие халупы, древние, вросшие в землю по окна домишки, лодочные доки, усадебки шкиперов и лоцманов. Пустил золой и прахом монастыри варнавитов и кларисс, единым дыхом опепелил околоток речных досмотрщиков. Проскочил пустыри и ярясь попутным ветром, играючи переметнулся через Малый Канал к добропорядочным краснодеревщикам и сукновалам. В сутки превратил в угли жилища, мастерские и богатейшие мануфактуры. Подступился к собору Св. Маврия, слупил штукатурку и лепнину, что скорлупу с пасхального яичка. Оплавил позолоту куполов и серебро купольного узорочья. Накалил и искрошил кирпич колокольни. Каменный перст, поднявшийся над собором на добрых пять саженей, вскоре рухнул. Медные махины колоколов, давнего литья и мастерства, выброшенные как из пращи, разворотили купол центрального нефа. Осквернив храм, огонь пробежался по многочисленным складам, пожег богадельню вместе со скорбными и ветхими обитателями, нагрянул к лавкам энтурийских купцов и от них уже пошагал-побежал дальше.
  Не иначе заступничество и покровительство Святой Анны Копорской оберегло квартальчик бондарей от бушующей стихии. От стихии оберегло, не уберегло от лихих людей, коих в столице расплодилось что вшей на падалине. Привела нелегкая....
  Оборона не многочисленна, человек тридцать, да столько же баб на подхвате. Стариков, подрастающую и бестолковую ребятню, от греха подальше, загнали в дом в конце улицы, неподалеку от церкви. Сохранить от стрелы и иной напасти.
  - Чего там деется? - спросил Малех младшего брательника. Младший-то младший, а на полголовы выше и в плечах шире. Здоров поскребыш!
  - Снуют чегой-то, - присматривался родственник поверх навала.
  - А ну! - решил сам глянуть Малех.
  Между двух куч углей, обильно курящихся сизым дымом, бывших еще вчера лавкой и шинком, таясь перебегали черные фигуры.
  - Может отстанут? - с надеждой проговорил Вальгес, свояк братов. Человек не великого мужества, но беспримерной верности. Удрал бы давно, но своих в беде бросить не посмел.
  - Не отстанут. По зубам шаньга. Чего ж рот не раззявить.
  - Это мы-то? Сравнил, етить тя в душу!
  - А кто еще? Шаньга и есть. Черствая только, - не обманывался Харис. Повоевать ему в молодости ой выпало! Повидал всякого, за неделю не перескажешь. Оттого и мнение особое имел.
  - Готовьтесь, мужики! - призвал Кафер, носивший прозвище Большак и за крупную фигуру, и за умную голову, и за непререкаемый авторитет. Таких кадок как он, во всем Эгле не делали. Из уважения и начальствовать доверили. - Эй, на крыше! Заснули?
  - Сами не спите! - безобидно огрызнулись сверху и кинули сосулькой.
  Налетевший ветер придавил дым к низу, а когда рассеялся, с баррикады увидели, двое татей, одурившись вином до полного помутнения, растянули цепку прикрепленную к бочонку, обмотанному тряпьем.
  - Пали! - орала босота, дергая снаряд. - Палииииии!
  Прямо от куч, взворошив угольную чернь и пепел, взяли огня. Обмотки лихо занялись. Жаркое пламя стреляло каплями и жирно чадило.
  - Давай! - пустили в разбег безумную парочку.
  - Давай! - подгоняли смертники друг друга и спотыкаясь бежали вперед, волоча за собой огненный заряд. Их цель завал, перегородивший улицу. Запалить его, согнать оборону, заставить отступить. А потом уже взять в ножи. До единого! Без разбора. Тот край бессмысленной жестокости, когда важна не добыча, а кровь.
  - Шей сучар! - проорал Большак стрелкам. С крыши жиденько пустили стрелы. Ни одной в цель.
  - Мать вашу, косоглазые! - погрозил Малех кулаком вверх.
  Лучники зачастили, не слажено и плохо.
  Один из татей словил стрелу в бок, но не остановился. Отставая, продолжал в горячке и хмелю, свой неуверенный бег. Второй, с упорством дикого вола, тянул и запал и напарника. Раненный пробежав десятка полтара шагов согнулся и упал, выпустив конец цепи. Теперь лучники били в одного. Тот словно заговоренный. Стрелы мимо и мимо. Ни царапины не получил.
  - А, курвы! - радостно орал пьяный поджигатель, хлопая свободной рукой по груди. Амулет - кусок веревки с виселицы, удавкой болтал на шее. - Хера вам! Хера!
  - Зараза! - ругнулся Малех на предусмотрительного татя.
  - Бейте, чурки безглазые! Бейте!! - торопил Большак. Совсем уж жиденько стреляют.
  - Все! Кончились стрелы, - повинились стрелки перед честным людом в неспособности выполнять поставленную перед ними задачу.
  Большак перевалился через гребень навала, встретить врага. Не подпустить к последнему рубежу. Не позволить дотащить запал.
  Поджигатель радостно загоготал, остановился и резким движением выбросил вперед огненную волокушу. Пылающий шар двинул бондаря в грудь, изгвоздав горящим маслом. Минуту и не человек вовсе, а смолянина горючая, так пылает.
  - Аааааа! - завыл Большак, с разбега обхватывая врага.
  - Аааааа! - завыли две глотки, катаясь по снегу и пеленаясь в цепь.
  Замысел не удался и пока двое барахтались в огненной купели, осаждавшие ринулись к баррикаде черным прибоем. Обежали огневика и бондаря, не останавливаясь вскинулись вверх. На пики, на колья, на багры, под клинки и била. На смерть.
  Харис подхватил совну. Он один из немногих с нормальным оружием. Очертив окружность острая сталь смела одного, зацепила и уронила второго. Застряла в третьем. Мертвое тело куском смолы прилипло, не скинуть. Сбил пинком вниз, к подъему, под ноги своим, мешать и путаться.
  Сбоку, от страха и ужаса, верещал Вальгес, рубя дюсаком наседающего неприятеля. Капли крови и плоти алыми дождинками метили ему лицо.
  -Уйди! Уйди! - гнал он татя, полосуя жирное брюхо. Одежка и мышцы расходились длинными ранами, оголяя ребра и сизую изнанку брюшины.
  Вальгеса достали снизу, в пах, прошили от яиц до сердца.
  Братья бились прикрывая друг друга. Их и прикончили одним ударом копья. Бывший наемник не растерявший по кабакам и притонам навыка битв и схваток, высмотрел брешь в защите и нанизал что букашек на спицу.
  Врага больше, он злей и нацелен на успех. Бондарей столкнули с рубежа. Они пятились, оставляя укрепление. Но отступать, не значит убегать. За их спинами, бабы и дети. То, за что сражаются до последнего, ибо это единственно, за что следует умирать мужчине. Не за барахло, ни за храмы и жилища. За живых людей. Плоть от плоти, кровь от крови.
  Никакого разрыва. Фронт прилип к фронт и приумножая потери, втискивался в улицу. Пособили старики. Вынырнули из подворотни, ударили нападавшим в бок. Малая сила, откуда в дряхлых руках ей много взяться, отвлекла атаку, сбила с темпа, развернула. Со старичьем справились быстро, положив до последнего.
  Воспользовавшись замешательством бондари отошли к углу переулка.
  - Рушь! Рушь! - орали условный сигнал. В узком месте улицы, за прошедшую ночь расшатали стену дома. Толкни опадет, калеча и сминая людей.
  Заскрипели выгибаясь лаги рычагов. Застонали от натуги бабьи глотки, не за свое дело взялись, но кроме них выручить мужиков некому. Не малых же посылать?
  Бревенчатая крепь завалилась, глуша грохотом людские крики и вопли. Тати тут же откатились перестроиться, залить страх и ум вином. По добру ли, по худу не отстанут. Закусились характером!
  - Мать их так, - тяжело перевел дых Харис, оглядывая оставшихся защитников.
  - Не выдюжим, - без радости доложил кто-то.
  - Делать то что?
  Извечный вопрос. Лучший ответ, на который так никто и не придумал. А те что придуманы.... Разве они лучшие.
  Бондари всем кагалом укрылись в церкви.
  "Не попусти беды, Заступница."
  Пятьдесят восемь душ приняли очистительный жар огня, вознесший их к высоким хмурым небесам. Спалила босота старую церковь.
  ...Восток воевал иначе. Люди сходились в многочисленные орды, кочевать по столичным площадям и улицам, множа смерть, оставляя за собой мертвых, руины и пепел. Остановить вольницу, бейлиф гнал в драку своих людей. Что могла сделать сотня против тысяч? Лишь увеличить число жертв. Многие отказывались повиноваться и идти на смерть, бросали опасную службу, а то и переходили в стан недавнего врага.
  Вновь назначенный шеветен городской стражи, прежний уехал из столицы никого не предупредив, собрал под свое начало самых боевитых.
  - Трусы нам не нужны, - не постеснялся Абраахам аф Шабо перечить магистрату, советовавшему набрать людей по принципу ,,больше и всех подряд". Ему попеняли, его попугали, но не отстранили. Шабо прекрасно понимал страхи отцов города.
  - Все дырки не заткнешь, - огорчил он нанимателей. На том и прекратили вздорный диспут.
  Вверенный шеветену отряд расположился на отведенном участке набережной. От сгоревшего Крысиного Мола до целехонького Красного Причала. Сменив разложившихся от пьянства и мародерства ополченцев из мастеровщины. От щедрот все того же магистрата в помощь Шабо, пригнали мерседариев. Из новообращенцев. Выторговали у капитула ордена. От старших товарищей их отличали плащи с вышивкой, поверх дырявых пурпуэнов и голодный взгляд, какой бывает у волков-первогодков зимой в бескормицу. Но шеветен не привередничал. Вчерашние чулочники боя не боялись и мечом владели отменно, а это главное. Дополнительно усилить оборону, из запасников магистрата вытащили древний требушет и два политона. Один в приличном состоянии, второй грозился развалился после первого выстрела. Но хоть что-то.
  Установили технику в проходы между складами. Даже пристрелять умудрились, метнув парочку каменных ядер на лед канала. Прицельность низкая, бой паршивый, но уверенности выстоять подчиненным прибавилось.
  - Годны, - вынес вердикт Шабо по результатам проведенных испытаний, в коих участвовал самолично. Никому ничего не передоверил. Давняя привычка. Еще со времен службы на границе Тоджского Всполья. Будь у него людей поболе и понадежней, ерундой бы не занимался. Но резервов нет, людей мизер, а те что имеются далеки от ясного виденья поставленных целей. Разве что мерседарии? Но эти не за общее радеют. За свое.
  Короткий совет провели прямо на набережной, наблюдая шевеление на противоположной стороне.
  - У них численное превосходство и они довольно сносно вооружены, - удручающая, но верная констатация.
  - Растащили арсенал Лейбров. Ну и магистрат поспособствовал.
  Все понимали сказанное. Глупейшая затея упреждающего удара. Как результат потери в живой силе, а с ней оружия и броня.
  - Они усилились. В рядах бандитов наемники из Фриуля и Вьенна. Замечен даже баронский вымпел Анхальта.
  - Легко нам не будет.
  - Не будет. Потому сначала упорная оборона, а потом уже контратака. По возможности, конечно. Что скажете Щепец?
  Густов аф Щепец ничего не возразил. В конце концов мерседарии здесь в помощь и не более. О чем честно предупредил шеветена и остальных.
  - Мы поможем выполнить поставленную ВАМ задачу.
  Уточнение очень не понравилось Шабо. Прямо по сердцу корябнуло. Выходило не все его приказы выполнят беспрекословно и в нужный срок.
  "И надлежащим образом," - сделал шеветен зарубку на память, не особо полагаться на орден.
  - Магистрат обещал денег, - на всякий случай уведомил Шабо. Он соврал. Ни о каких выплатах мерседариям не велось и даже не упоминалось. Обман выясниться, но позже. О боеспособная сотня ему крайне важна и нужна. Сейчас.
  - Нам много чего обещали, - не повелся на заманку Щепец и честно признался.- За вас вашу работу делать никто не собирается.
  - А свою?
  - Свою мы выполним без приказов и напоминаний.
  - Сказал бы большего и не требуется, но не скажу.
  - Ваши слова вряд ли что-то изменят. Мы не мальчики на побегушках, но и не полоротые юнцы.
  Препирательство прекратили. Мятежники, а магистрат именовал взбесившихся горожан именно так, усилено концентрировались на другом берегу канала. Что удручало Шабо, в действиях противника просматривались богатый боевой опыт и железная воля. Жечь и грабить меньше не станут, но более осмыслено подчиняются приказам. По слухам, гарантом дисциплины у бунтовщиков выступал огромный обоз награбленного добра. Делить собирались только между верными соратниками.
  Шабо оглядел склады своего берега. Спалить на хер, не приманивать ворье, и делу конец! Карьере впрочем тоже. А шеветен метил пробиться на Золотое Подворье. Не зря же охаживал товарку младшей Бюккюс.
  - Не осведомлены кто у них командует? - щурился Шабо, вглядываясь в противника. Привычка выделить главного, кем окружен и кто приближен. Принцип стаи усовершенствован войной и доведен до идеала. Успешен в ней, настолько идеален вожак.
  - Бруз аф Крапп, - поделился информацией Щепец. - И он в первых шеренгах не ходит.
  Мерседарий рассматривал мятежников с другой целью. На многих новая одежда, мелькают и блестят дорогие кирасы. По присутствующим гербам, к нынешним хозяевам никакого отношения не имеющие. Подобное расточительство признак переизбытка ценностей в обозе. Выходило слухи не врали, добра захапано немало.
  - Что простите? - переспросил Шабо мерседария, варясь в собственных тревожных мыслях.
  - Верховодит у них Крапп.
  - Из ваших?
  - Из наших, - не скрывает Щепец принадлежность главаря мятежников к многочисленной рати чулочников.
  - А что ж так-то? - не удержался съязвить шеветен. Экс-чулочники вызывали в нем стойкую ассоциацию с вечно голодными крысами. - Породой не вышел?
  - У него и спросите, - оказался мерседарий не меньшей язвой. - Когда встретитесь. - Он верил в Краппа и совершенно не верил в шеветена.
  Неприятности начались незадолго до атаки.
  - Мятежники на Птахах, - срочно доложили шеветену, оторвав от созерцания черной линии противника.
  - Сведенья достоверные?
  - Более чем.
  - Кто?
  - Виффер Арби принес известие. Они только что от Сухих Колодцев. Это рядом.
  Арби верить можно. Не герой, но и не трус, попусту пугаться.
  - Сколько их?
  - За полусотню.
  Выхода нет и Шабо тут же принял решение. Обратился с просьбой к Щепецу. С просьбой, не приказом.
  - Отрядите людей на юг, присмотреть. Мне фокусы этих тварей на фланге ни к чему.
  - Жежень! - вызвал мерседарий молодого парня из своих. Одутловатое лицо, невыразительные глаза и мимика, безобидного душевнобольного. Одет дорого. Пахнет еще дороже - нероли.
  "Покойник какой-то," - оценил Шабо полезность назначенца ордена.
  - Двадцать человек с собой. Пройдешься к Птахам.
  "Он хоть понял сказанное," - очень и очень сомнения шеветен в выборе исполнителя.
  - Внешность обманчива. Он справится, - пообещал Щепец, опережая возражения.
  - Не мало будет? Людей? - пустой вопрос от Шабо, скрыть удивление своей открытости.
  - Достаточно. Или предложите двинутся на юга всем?
  - Не предложу.
  - Вы мудры.
  "Издевается, говнюк!" - зацепили Шабо слова мерседария.
  Два десятка вышли к Птахам тот час. Скользнули двойной змейкой за склады в одну из неприметных улочек.
  Первых два квартала мерседарии миновали быстро. Дальше буром не перли, перемещались с оглядкой, не нарваться на неприятеля. Мятежники, что тараканы лезли во всякую щель и из всяких щелей. Боя можно ожидать в любую минуту с любой стороны света. Да и в небо и на землю посматривать не лишним будет.
  Предательски громко хрупает снег. Улица вымерла. Ветер сдувает с крыш снежный порох, скоргочет не подпертой воротиной. Не затворенная калитка блямкает засовом. Жежень остановил людей, определить опасность. На глаз и слух ничего такого. Но кто же верит глазу и слуху, когда на кону жизнь.
  Виффера не торопили. Авось чего и выглядит. Меньше крови, больше дела.
  - К кожевне, - подметил Жежень легкое печное марево над неказистым домишком.
  Во дворике обмерзшие покойники. Мальчишку залили водой, превратив в ледяную статую. В проеме раскрытого сарая висит ,,виноград" из шести тел.
  - Паскуды! - выругался сквозь зубы мерседарий.
  В ответ на ругательство: Вших! Вших! Вших! Противный звук летящих стрел. Тут же команда Жеженя.
  - Вход! Двое сзади! Крышу смотрите!
  Ударом вышибли деревянную дверь с косяком. Внутрь не полезли. Прянули в стороны.
  Вших! Вших! - встретили их.
  - Заходь, суки! - проорали из сумрака. Сколько там прячется не определить. Опять стрелы - вших! вших!
  С такими разговаривать, время терять. Да и о чем?
  Из соломы и тряпья свернули пал и швырнули в проем. Второй поменьше, через выбитую раму в кухню. Третий на крышу.
  - Хер возьмете! - бодрились обещаясь из дома. - Раньше вас всех положим, тварей поганых!
  - Пусть согреются! - не торопил Жежень обижаться на ругателей.
  Защитники терпели дым и огонь недолго. Бросились спасаться. Не тут то было! Первого пинком отправили обратно в дом. Другого зарубили в окне. Мертвое тело свисло через подоконник, спуская кровь через разодранный рукав. Мелкого, не возрастом, кость тонкая, сбили с крыши, не позволив удрать.
  - Где? - задал короткий вопрос Жежень, втаптывая бандита в снег.
  - Сволочи! Сволочи! Я не с ними! Не с ними! - брыкался и выворачивался из-под ударов пленник.
  - Киньте в хату, - скор приговор упрямцу.
  Пленника подхватили за ноги поволокли к дверям, откуда уже вырывалось гудящее пламя. Мелкий зацепился рукой за забор, но тут же отпустил.
  - Хрык! - запоздал топор устранить помеху.
  - Не с ними я! - вился-извивался пленник. Его никто не слушал. Желтая нашивка на предплечье выдавала обман. Пленник сообразил.
  - Чужая одежка! Не моя! Отобрали! С жмура снял! Аааааа! Ааааа!
  Желтый язык огня вылизывал крыльцо, вытягивался навстречу, обращая снег в лужицы.
  - В церкви. Сигнал подали, - перестал запираться пленник.
  - Откуда подали? Кто?
  - Не знаю я! Истинный бог не знаю!
  - Сколько ваших?
  - Сорок.
  Жежень выслушал, почесал пипку картофельного носа, посмотрел куда-то вверх.
  - Все одно киньте.
  Пленника швырнули в огонь. Крик перешел в визг. Прибавилось вони и копоти.
  - Кто знает что за церковь? - обратился Жежень к своим.
  - Патрика Левеллинна.
  Мерседарий обтоптал круг высматривая сторону куда двигаться.
  - Нам туда, - указал Жежень отличное направление от задуманного в начале. Если он и собирался к церкви, то выбрал не самый короткий путь.
  В них дважды стреляли. Стрелок откровенно плох. Промазал. Самому стрелку повезло меньше. Ошец Пеллин, достал пращу, у них таким с мальства балуются, и верным броском проломил беглецу голову.
  - Научишь потом, - обязал Жежень ошца поделиться мастерством.
  Ниже по улице нарвались на мародеров. Те, выпотрошив торговца одеждой и тканями, собирались уходить. Не тут-то было. Жежень скомандовал бой и ворначье побили без разбора.
  - Добро соберите, - распорядился виффер обходя мертвых и еще живых бандитов. Глотки резал собственноручно. Рука поставлена, учил мастер.
  - Кому его? Хозяин-то вон.
  На разделочной колоде лежал человек. То что от него осталось. Обкусанное топором тулово, поверх собственных конечностей.
  - Себе, - сделано уточнение непонятливым. - Суньте куда надежней. Потом заберем.
  Чем дальше продвигались к Сухим Колодцам, тем чаще попадались следы многочисленных боев и стычек. Мертвые повсюду. Неприбранные и даже не обобранные. Кто-то спешил. Или кому-то драные малахаи, башмаки-плетенки, штопанные шоссы, дубье не представляли интереса. Ни вооружиться, ни приодеться.
  - Охренел народишко, - проходили вои мимо очередного побоища. Кто честно принял смерть. Кто прятался от нее. Покойников что по осени капусты на путном огороде, ступить некуда - запнешься.
  - Охренеешь тут. Не с голоду, так от чумы подохнешь. Живут как в последний день, - ворчал Румбус, бывший бакалавр теологии и философии. Смена жизненных приоритетов происходила с ним не в первый раз. До этого он был галантерейщиком.
  За ворчанием и базлаем проворонили атаку. Разгоряченные вином удальцы кинулись на них в мечи. Выстоять мерседарии выстояли, но четверых потеряли. Да раненных двое.
  - Кто такие? - кромсал Жежень пальцы у еще живого татя.
  - С канала мы.
  - Далеко забрались. Чего надо?
  - Хруп привел.
  - Кто?
  - Хруп-золотарь. Вон тот, горб выше башки.
  Жежень глянул на недалеко лежащее тело. Приметный парень. Горбом кого удивишь. На ногах красного шелка обмотки.
  - Так чего надо было?
  - Про склады дул. Дескать еще не тронуты. Под потолок добра.
  - Откуда узнал?
  - От канальщика. Правую-то оставь! Чем кормиться! - взмолился мародер.
  - Ладно, - согласился Жежень и ударил в горло. Кровь обрызгавшую тыл кисти, попробовал на язык. Сплюнул.
  - Не понравилась? - подначил Румбас своего виффера.
  - Дерьмо. И человек, и кровь.
  Жеженя отвлекли, доложив разведку.
  - Похоже дальше по улице, еще таких десятка три.
  - Эдак мы весь квартал подымем, - недовольны мерседарии потерями.
  - Подымем, - ничего не имел против виффер повоевать.
  Через час улица пылала, пуская густые и множественные дымы в небо. Ветер сыпал сажей и золой, примарать снежные покрова земли.
  - Выдвигаемся.
  - А с этим что? - напомнили вифферу о тяжело раненном товарище. - Бросим?
  Мучившийся не сомневался - бросят. Но подали что меду поднесли.
  - Обратно пойдем заберем, - пообещал Жежень.
  - Ага, - согласен раненный. В милосердие он не очень верил. Как верить, ежели в жизни с таким не сталкивался.
  - В тепло снесите, - побеспокоились о страдальце.
  Оттащили в сараюшку, к блеющим испуганным овцам. Пристроили на солому.
  - Покедова, шож*!
  Короткий переход через огородики и разоренные подворья. Неподалеку воет старуха. Хнычат напуганные детки, чудом уцелевшие. Ворчит псина набивая брюхо, отгрызая с покойника мякоть.
  - Не отвлекаться! - строжит виффер своих. Нашли невидаль. Все твари божьи, все ,,исть" хотят.
  За каплицей целое братское поле. Мертвяки. Вчерашние и раньше, обобранные, с выеденными брюшинами, обглоданными лицами, превратившиеся на морозе в причудливые статуи. Попадались и свежие, утрешние. С этих мародеры поживились, а псы еще не добрались.
  Выше проулка - гостевой двор. Ворота на распашку, мусорно и тихо. Те, кто здесь жили съехали. Но по всему новые жильцы уже вселились.
  - Двоих в обход. Ты, - виффер поискал взглядом куда загнать единственного пращника. - Давай туда, - указал он на невысокий сарайчик. - Окна на тебе.
  - Угу, - согласился тот, закладывая в пращу кругляш.
  Начали... Проскочили в полуоткрытые ворота. Обтекли двор, прячась за поленницей и коновязью. Жежень отмахнул, отправив четверых на красное крыльцо. Остальных ко второму выходу.
  Сапоги забухали в дерево ступенек крыльца. Пращник ловит движение в окне и пускает снаряд. Вскрик подсказывает попал. Попали и в пращника. Одна за другой. В шею и грудь. Уронить в снег.
  - Живей! - торопит Жежень своих.
  Вломились. Схватка сразу от двери, от порога. Жестко в клинки, под отмах колуном. Двоих смело, что посуду с полки. Третьему прямой удар в голову. Провалило лоб, смяло лицо, оторвало челюсть. Дровосеку вскрыли грудь и пах, но он устоял. Показалось вечность продержался, прежде, чем свалился на залитый собственной кровью пол.
  Еще двоих потеряли у лестницы на второй этаж. Одного дальше, на этаже. Добрались до лучника. Стрелы закончились, взялся за дирк. Оборонялся умело. Порезал Румбаса, не до смерти, но вояка после того слабый. С ним совладали. Сшибли с ног и растоптали, что табун ящерицу.
  Скоро пробежали по комнатам. Пусто.
  - Хрена ли сюда полезли? - ворчал Варкут, перетягивая порез на предплечье. - Церква та, вона где. Не заплутал часом?
  - Не заплутал.
  - Тогда чего здесь делаем?
  Раздумывал Жежень недолго. Такое дело вслепую не сыграешь. Не дураки поймут.
  - Церковь нам ни к чему. От нее, через два ряда, дома купцов из Швица. Склады ихние, - пояснил он. - Время такое о себе позаботиться.
  - А ежели выползет? - сомневался Варкут.
  - На тот случай у нас..., вот, - Жежень потрепал край плаща, - индульгенция. Да и не жадные мы, честь по чести поделимся.
  - С кем?
  - С кем надо, с тем и поделимся.
  Ничего непонятного не сказано.
  - Дальше пройти, монастырь ангелинок будет..., - роняют Жеженю про между прочим. К слову.
  - Монастырь тоже не плохо...
  Отправив Жеженя с людьми на юг, Шабо обдумывал основную свою задачу. Удержать мятежников. Не позволить пересечь канал. Ни по мосту, ни по льду. Препятствовать любым возможным способом. На этом настаивал магистрат. Оставалось придумать вывернуться при трехкратно меньшей численности. Деяние сродни подвигу, достойного песни.
  "Отпоют ежели что," - мучился Шабо сомнениями. Будь у него больше времени, возвел бы укреплений, надолбил дыр во льду, приготовил бы ловушек, организовал бы заманить мятежников в подготовленные эти самые ловушки. Отсортировал бы своих людей, знать наверное, не подведут. Все это он бы обязательно сделал. - "А еще лучше, свалил отсюда."
  Своевременная мысль. Противник завершил построение, разделившись на две неравные части. Меньшей собирались атаковать мост, большей переходить канал по льду.
  - Лучникам готовность! - распорядился шеветен. - Требушету и политонам бой!
  Когда устаешь ждать, начинаешь торопить события. Все эти ,,а вдруг", ,,а если" изводит зубной болью. Не утерпеть.
  - Первый, бей!
  Сигнальщик вскинул флажок, продублировал команду.
  Требушет, мотнув ,,кошелкой" швырнул тяжелый камень. Снаряд снес ограждение с моста, сбил одну из химер и упал на лед, продавив небольшую аккуратную полынью.
  - Ааааа! - донеслось со стороны мятежников.
  - С почином! - издевательски поздравил шеветена мерседарий.
  - Спасибо, - не выдал обиды Шабо. Злословить проще простого. Как и ничего не делать.
  - Сколько у вас людей на мосту? - уже серьезно спросил Щепец, оставив неприятный для шеветена тон.
  - Семь десятков из драбов. У них опытный командир. Из бывших виласов. И сами получше остальных...
  - Мы им поможем. Не возражаете?
  - Буду рад, - охотно согласился Шабо, отослать мерседария и занять делом. Странности просьбы не придал значения. Ему сейчас некогда заниматься странностями.
  После переклички горнов, атака неприятеля пошла всем фронтом. Под ритм барабана, вой труб, мятежники вступили на лед.
  - Бей подряд! - скомандовал шеветен и сигнальщик замотал флажками.
  Эд аф Фоскари воевал сколько себя помнил.
  "Плешь натер," - подшучивал он над прожитой походной жизнью.
  Всяко приходилось. И сладко пил, и солоно хлебал. И мягко спал, и похмельно просыпался. Менял хозяев по три разу на день, и столько же бессловесной скотиной продавали самого. Слишком много всего сохранить веру в человека. Он вообще предпочитал не размениваться, верить не верить. Даже в собственный меч. И криво усмехался, когда кто-то облизывал дол и подток древнего, оттертого от крови железа, лил слезы и давал клятвы. Единственная клятва который старый шкуродер признавал коротка. Короче полета стрелы или флорезато*. Не сдохнуть! Вот и вся клятва. Кто-нибудь возмутиться, так жить не возможно. Так не живут. Фоскари прямое подтверждение обратному. Еще как возможно. Он топтал землю пятый десяток и собирался еще протянуть пяток лет.
  - А там уже и на вечную лежку! - соглашался он. В скудельнице Святого Тита Клажского у него откуплено местечко. Рядом с невестой-березкой, где по весне сладкий ковер из желтых одуванчиков.
  Штурмовать мост выпало ему и его парням. Не многим лучше, чем тащиться по льду, преодолевая предательскую скользоту. Камнем долбанет или сам провалишься и утопнешь, захлебываясь ледяной водой, в обнимку с всплывшим чумным мертвяком.
  С лучниками у города беда, потому площадь перед мостом проскочили без потерь. А вот дальше уперлись. Продвижения ни на пядь, а тянуть нельзя. В любой момент требушет начнет закидывать камни. Вся надежда на быстрый прорыв.
  Фоскари, протиснулся за спинами воинов, вспрыгнул на перила моста, проскакал козлом десяток саженей, уворачиваясь от летящих в него франциск и ангонов*. Едва не соскользнул, прыгая на спину гаргулье. Быстро, на скорость, выпустил стрел, выбивая брешь в плотной обороне.
  - Давай, сынки! - позвал он наемников. На них надежда. Городские вояки говенные, справиться.
  Снаряд требушета, брызнув осколками мрамора и алебастра, смел Фоскари вместе с каменной тварью.
  Малосильные политоны долбили в недолет. На морозе устаревшие механизмы работали из рук вон плохо. Камни пролетев пятьдесят шагов, сваливались по дуге, не нанося урона врагу. Одно польза, лед портили изрядно. Хрупкая корка проваливалась, выплевывая в дыры черную воду. Люди отважившиеся идти под мечи и пики, испытывали неконтролируемый страх. Утонуть их пугало больше смерти от железа.
  Медлительность мятежников на руку Шабо. Задолго до прямого контакта с обороной из-за массовых потерь, им станет не до переправы. Угроза перехода канала в другом более подходящем месте, его не очень волновало. За другое месте он ответственности не несет.
  - А ну, сыпани! - команда от шеветена заряжающим.
  Личная придумка Шабо. Требушет надрываясь развернули. ,,Кошелка" под всеобщее ,,пошли родимые", выбросила не камень, а сноп флешетт - маленьких тяжелых стальных стрел. Сноп в воздухе рассыпался и остроконечный дождь обрушился на людские ряды. Разброс большой, результат посредственен. В рядах мятежников вой и крик, но не отступление. Упрямо лезут вперед, рассыпаясь в рыхлую атаку.
  - Лупи! - проорал Шабо обслуге политонов, опережая сигнальщика.
  Фронт опасно приблизился. Два каменных снаряда проделали в мятежниках коридоры, отрывая головы, разбивая грудины, счиркивая руки, отламывая ноги, сминая тела. Над каналом разнесся чудовищный ор боли и ярости.
  Нервная, неровная, барабанная дробь ударила часто. Черный людской поток подернулся пеной вскинутого оружия и понесся вперед.
  Лязгнули цепи, хряснуло дерево, заорали покалеченные люди. Один из политонов развалился.
  - Аа! - раздались крики пораненной и покалеченной обслуги.
  - Ааааааа! - надрывались вражеские глотки, доброму знаку скорой победы.
  - Очень вовремя, - подосадовал Шабо. Противостояние приближалось к началу банальной рубки. Кто кого. У шеветана большие сомнения в успехе его стороны. - Занять мостки! Стоять на шаг!
  И опять время. Необратимое и неосязаемое. Шеветен невольно куснул губы. Паскудный ныне выдался денек. Но прожить хотелось и его.
  Вторым натиском оборону сбили с набережной, приперли к складам, затолкали в проходы, выдавили в проулки лачуг.
  Мерседарии Щепеца, нарубив гору мяса, утекли через мост в тыл мятежникам. Брать на меч знаменитый обоз.
  Север держался крепко. Адепты прибыли и кубышки, всемерно и строго оберегали нажитое годами. На улицах полно баррикад. Нет свободы на вход и выход. Караулы, разъезды, засады. На свои надежи мало, в складчину, где можно, дополнительно наняты оружные. Сумели договориться и с мерседариями. Те запросили много, пришлось богато поклониться. Ныне не грош штивер бережет, а штивер нобль.
  Утром наблюдающий от торговых гильдий визжал и размахивал руками, требуя от Аруса аф Спэрэ активных действий по возврату утраченного.
  - Не говорю с вами за Каменный Холм, - тыкал он пальцем в пространство за спиной. - Пусть за него говорят другие. Я говорю за нас! Чужого не надо, наше верните.
  Объясняться с ним, не объяснишься. Не по плохому. Ни по хорошему.
  "Залупай," - допекли Спэрэ до дрожи в кишках. Но ругайся не ругайся, а торгаш в своем праве. Требовать. Денег ордену заплатили изрядно.
  Деньги аргумент весомый в любом споре, иное в уме вертелось. Вчера, приор Лёшанн, при выезде в город, получил стрелу в брюхо и теперь лежал, испражняясь под себя и сблевывая черной кровью. Лекари прописали лед и молитвы.
  "И того много," - понимал Спэрэ безнадежность усилий медицины. Не сегодня-завтра Лёшенн предстанет перед Всевышним.
  О чем спросит Создатель грешника, командора мерседариев не слишком волновало. Беспокоило кого изберут новым приором. Все зависит от капитула. А капитул ордена и не посмотрит в его сторону, не продемонстрируй он талантов выигрывать. Хоть малую, хоть большую битву.
  "И Флёрш не вступится," - понимает Спэрэ не простые взаимоотношения торгашей, капитула и нового канцлера. Тут все густо на ноблях замешано. Не на штиверах, не тот размах. На золоте.
  Из размышления шубу не сошьешь, скоро полдень. Мятежники в этот раз решили отсидеться. Над ними не каплет и время за них. Вот-вот с канала придет подмога.
  "Придется самим корячиться," - решился Спэрэ и поднял воинов. Ощетинившийся копьями строй дружно двинулся по тесной улице. Наемники Чока не дрогнули и приняли натиск жестко. Ни на пядь не отступили.
  Загалдел люд, пали первые убитыми и раненные. Стиснулись! Копья долой и в мечи! Мерседарии накатывали мелким прибоем, обгрызая неподатливый строй врага.
  - Дави! Дави! Дави! - звал Спэрэ, увязая в схватке.
  Слева мерседарию косарем снесли половину лица вместе с нащечником. Видны кости черепа, зубатый зев, хлещет кровь. Но вчерашний чулочник упрямо лезет продолжить драку, вызверившись на обидчика. Достал, вбил клинок в глазницу, не успокоился и пошел дальше. Под тяжелый закат секиры.
  Спэрэ подсек одного, уронил второго и задавил, наступив на глотку, сбивая цеплючие пальцы отмахами меча.
  - Строй ровняй! Строй! - проорал он, прикрываясь и уворачиваясь от ударов пернача. Лупили как по барабану. Но выстоял.
  Молодой чулочник осел на колено. Надрубленная, болтающаяся на сухожилиях рука мешала биться, но парень не сдавался, сражаясь рядом. Страх великий бич и великий стимул. Юнец боялся умереть как все.
  "Никто не хочет братского погребения, " - понимал Спэрэ его состояние. Он и сам того немало страшился.
  Командора умело взяли в клещи. Блок. Уход с линии. Еще блок. Повторный уход. Тяжелое било выдрало кусок ткани на плече. Боль зажгла отбитую мышцу, обездвижив на время руку.
  "Худо придется!"
  Спэрэ мотался что язык в колоколе и грохот стоял такой же, оглушающий. Сил хватило дождаться помощи. Пособили. Прикрыли, дали вздохнуть. Он, захлебываясь горячими легкими, жадно тянул холодный воздух. Тянул и тянул и все не мог остыть, надышаться. Руки и ноги тряслись от перенапряжения.
  "Приор, мать твою!" - казнился Спэрэ за гордыню. Сейчас малиновый плащ не столь ему заманчив. - "Живу бы останься!"
  Из какой-то дыры вынырнул наемник. Выстрелом из самострела в голову, уложил нерасторопного экс-чулочника. Поднырнул под меч второго, пропорол ронделем брюхо. Добрался до запыхавшегося Спэрэ.
  Сошлись близко. Избежать десхаррезато - удара за спину, командор отступил. Увеличил дистанцию и воспользовался преимуществом своего клинка. Бастард на вершок длиннее броарда, но легче.
  Опять сблизились, колено в колено, обменяться ударами и пинками. Пропустил удар. Второй. Закровил бок. Спэрэ подшагнул и локтем заехал в лицо противнику. Зевнул сам. Под джебом хрустнул хрящ носа. Прострелило болью. Заслезились глаза.
  - Бляяяядь! - не удержался от вскрика Спэрэ, палочными махами отгоняя противника и отступая сам.
  - Погодь! - голос из-за плеча. И длинная стрела прошила наемника насквозь, опушив рану оторванным оперением.
  - Стрелки! Бой! - прохрипел Спэрэ едва не падая от кружения в голове.
  Воздух зачернел быстрыми тенями, прореживая линию Чако. Ответно, не из-за завала, а откуда-то с крыши, ударили по чулочникам и мерседариям. Два густющих смертоносных облака сошлись и разошлись, продолжить свой смертоносный полет. Командор обернулся опасаясь увидеть разгром. Так и есть. Его стрелков уполовинили. Следующим залпом уменьшили их количество еще вдвое. Из тридцати осталось семеро.
  - Укрыться! - спохватился Спэрэ.
  Лучники огрызнулись и попятились, получив третий рой уже вдогонку. Выбило всех до последнего.
  Теперь уже наемники предприняли контратаку, броском всех сил, одолеть врага и выйти к рынку. Оттуда разбежаться во все стороны торгового квартала. Пришлось упереться не пропустить.
  Спэрэ потерял счет сколько раз лез в атаку. И сколько раз ответную атаку удерживал. На короткой улочке всего-то с полсотни шагов росли горы трупов. Выли и стонали раненые и калечные. Милосердия ради своих добивали. Чужим рубили головы, швырнуть в сторону противника. Получали заимообразно.
  К вечеру, к дымке морозного заката, у Спэрэ не осталось и десятой части людей. Улицу и площадь он отбил.
  Божьим проведением центр города и Золотое Подворье война обошла стороной. Но это не значило к ней не готовились. Готовились! И пример тому показывал канцлер Флёрш. Неутомимый и вездесущий, отменив кабинетные посиделки, он лично возглавил работы по укреплению подступов к дворцу. Во всех углах пилили, строгали, стучали молотки, рыли, укладывали и возводили. Особенно ответственно обошлись с Павлиньими Воротами, буквально заткнув специально доставленными бочками и тугими кожаными мешками. Воинский контингент верный гранде, Флёрш распределил по периметру. Дворцовую охрану выгнал из теплых кордегардий, нести круглосуточные дозоры.
  - Коннетабль, обратите внимание на слабые места, - не отставал Колин от престарелого Роуба, поставленного на высокую должность высоким ходатайством. Вертюр рвался в политику. Его пустили. Ловкая рука унгрийца тянула с незадачливого государственного мужа деньги на оборону, оплату расходов. Не забывал и себя. - Во всех осадах, всех известных крепостей, во все времена, слабым местом являлись ворота, - стращали коннетабля.
  - Вы опасаетесь худшего?
  - Но надеюсь на лучшее. И предпочитаю оказаться готовым ко всяким развитиям событий.
  Кого бы успокоил столь скользкий ответ? Но иных последнее время и не давали.
  Слушая, Роуб хмурил чело, тер переносицу и соглашался. В чем его несомненная ценность, кроме денег конечно, умение соглашаться с самым непримиримым видом.
  - Я прослежу! - обещался вертюр.
  Не сладко приходилось и Сейо. Коль уж возведен в шеветены, будь добр соответствовать.
  - Саин, на вас дворец и первый этаж.
  - У меня недостаточно людей, - оправдывался зелатор, не представляя кем заткнуть дыры в обороне. У него конечно, имелось собственное, несколько отличное, соображение об укреплении дворца, но он посчитал уместным его не оглашать. Чем больше шишек набьет унгриец, тем легче с ним вести диалог, а то скоро не подступишься.
  - Здраво распорядитесь наличествующим количеством, - одарили Сейо ядовитой улыбкой. Знаю, мол про дезертиров. - И приглядывайте не разбежаться оставшимся.
  Шеветен незаслуженную обиду снес. Ради великой цели он готов снести многое. Духовный подвиг легким не бывает.
  Нашлась забота и Лиге Лилий.
  - Лизас, следите за коридорами. Последнее время в них излишне людно.
  Такова официальная команда командору Лилий. Было несколько и не официальных.
  С возней во дворце, успевал непоседливый унгриец и отъезжать в город. Договариваться с людьми. С разными. Сколько людей, столько и подходов к ним...
  - Знаете, Бригли, - говорил Колин подвешенному крючьями за ребра к потолку человеку. - Не важно кто и за что высоко вознесет. Как тебя сейчас.
  - Я все понял..., - плохо сдерживал крик канальщик. Гонору и терпения хватило не на долго.
  - Что поняли?
  - В вашей власти.... В вашей....
  - Ничего вы не поняли, - призвал Колин в свидетели смирно сидящую четверку ближников Бригли. - Объясняю. Не важно кто и за что высоко вознесет. Важно кто вас оттуда захочет снять. И как скоро.
  - Да! Да! Важно! - не сдерживаясь орал от боли Бригли.
  - Не все, но поняли.
  Из четверки взгляд Колина выделил Латифа. Он точно понял.
  Туго соображавшую троицу разделали тут же, на ближайшем столе. Крепкий вьенец, с изгрызенным оспой лицом, отработанными движениями мясника, сноровисто рубил кости и мясо. Скоблящим движением сбрасывал куски на пол, стряхивал кровь с дюсака и продолжал пластать.
  От скорготания стали по дереву у Латифа вздрагивание, мурашки по коже и сухость в горле. Даже Бригли, славный непомерной жестокостью, затих под потолком и отвернулся не видеть. Он ведь возможно следующий.
  - Слышали последнюю сплетню обо мне? - унгрийца работа вьенца не смущала и не отвлекала.
  Чудовищный слух канальщик считал полной дуростью. Но ведь неспроста спрашивают. А будешь молчать, не поймут. Или примут за неуважение. Вьенец уже заканчивал порученную работу.
  - Вы завели говорящую собаку, - вытолкнул из себя Латиф.
  - И как? Веришь?
  Тот категорически и отрицательно помотал головой.
  - Нет? - удивились Латифу.
  Чуткое ухо уловило бы издевку, но канальщик подобной способность не обладал.
  - Нет, - подтвердил тот. Кто в здравом рассудке поверит в подобное. Но очевидно рассудок в этой истории остался где-то на задворках понимания человеческих талантов фантазии и прихоти воплощать.
  Унгриец громко свистнул. В помещение впустили.... Латифу сделалось совсем хреново. Хуже чем от работы вьенца. Человека-пес ковылял, опираясь на культи рук и ног.
  - Можешь сожрать что-нибудь из подходящего, - дозволил хозяин своей необычной собаке.
  - Спасибо, саин, - поблагодарил пес и уткнулся в разрез грудины, выкусать печень.
  Унгриец вопрошающе глянул на канальщика. Слышал? Латифу только и осталось кивнуть.
  - Нравится живность?
  - Нет.
  - В этом наши взгляды совпадают. Никогда не задумывался для чего твари меньшие существуют? Зачем созданы? Не оскотиниться, не обмельчать самому? Или беречь превосходство называться человеком?
  Что отвечать? Душа спеклась, сердце ужалось в болезненную точку. Чувство не назвать ни ужасом, ни страхом. Надломом, болезненным подчинением, принятием подчинения и непротивлением ему. Латиф был крепким парнем, не нюней, но и крепкая сталь имеет предел прочность. Канальщик его достиг. Оставалось сломаться или согнуться.
  - Время псов проходит, Латиф, - говорили канальщику. - Некоторые этого не понимают и пытаются им подражать, вовсе не будучи к тому приспособлены. Пусть бы тешились, но свято помнили, отсутствие хозяина никоем образом нельзя истолковывать за дозволенность кусать и брехать на кого вздумается. Хозяин вернется. Рано или поздно. И вот когда вернется....
  Человек-пес повинуясь свисту, добрел до Бригли, вскинулся и придерживаясь культями, вцепился в ногу. Потянул вниз всем весом.
  - Аааааа! - забился от боли и ужаса канальщик.
  Под двойной тяжестью, ребра не выдержали и оторвались с крюка.
  Дальше Колин говорил с Латифом не обращаю внимания на возню. Пес грыз еще живого Бригли.
  - Как мой ратонеро? Я ему и суку уже присмотрел.
  Канальщик вспомнил о боге. Куцая молитва не шла дальше первой строки. Помилуй мя грешного, Всемогущий! только и уповал Латиф. А есть ли за что? К примеру унгриец отпуская грехи, не миловал.
  Новый свист и человек-пес оставил полумертвого Бригли в покое. Унгриец продолжил вправлять канальщику мозги.
  - Как видишь некоторые сплетни соответствуют действительности. Пока Это собирало по подворотням брошенных детишек, увечить и отправлять побираться, до него мало кому было дело. Но однажды Оно додумалось скупать малышей у матерей, а то и отбирать силой. Сам понимаешь, всегда отыщется добрый рыцарь, которому больше всех надо, испортить праздник остальным. Я упомянул суку. Девственницы в борделе пользуются отменным спросом. Его будущая подружка, ничего плохого не желала. Только немного заработать на безбедную старость, подкладывая трехлетних малюток под своих клиентов. Она забыла о добром рыцаре. Да что тебе объяснять... Ты канальщик и ни хрена не смыслишь в разведении и содержании собак. Утверждают, они друзья человеку и очень верны. Посмотрим. Однако хочу поделиться с тобой еще одной сплетней. Судачат, я решил завести говорящую рыбу. И даже место присмотрел на канале, очистить место от льда, запустить говорунью в воду? Как тебе такое? Веришь?
  И здесь Латиф не подвел унгрийца. Он верил.
  
  11. День Святого Маркела (11 декабря)
  
  ,,...Великану океан - лужа. Карлику лужа - океан. Не мелочитесь, но и не захлебнитесь".
  
  В аудиенции у патриарха, Колину отказали самым недвусмысленным образом и в самой нелестной форме. Доказать ошибочность поспешного отказа сложным унгрийцу не показалось. Достаточно прихватить с собой сорок мерседариев. Не в парадных накидках и пурпуэнах, а с улицы, в грязи, крови, пропахших потом и смертью. Там где к просьбам простых смертных глухи, а золото обесценено избыточностью его подносить, все решила острая сталь. И в божьем доме ей противопоставить особо нечего.
  Обошлись малой ссорой. Несколько разбитых лиц мешающим, переломов рук-ног упорствующим чинить препоны, немного полезной грубости вывесить палатника* в лестничный пролет и только то.
  - Он не убоялся, а ты? - спросил Колин неугомонного старца, не внемлющего доброму слову.
  Человек хотел говорить. Много. Страстно. Но молчал, сжав губы в нитку.
  Анфиладу нарядных комнат прошли беспрепятственно, громким топотом лишая недоброжелателей охоты вмешаться. Лишь в самом конце нашелся человек неуступчивый грозному марку. Доместик распростер руки и встал в дверях, не пропустить к первосвященнику.
  - Любезный, не изображайте из себя мишень, - учтиво попросил Колин.
  - Явился беззаконие чинить!? - не услышали унгрийца. - Не гневи Его!
  - А Он-то причем? Я не к Нему пришел, а к патриарху.
  - Не примет тебя Светлейший!
  - Можно я его сам о том спрошу?
  Доместика выдернули из проема и отволокли прочь. И жизнь наша и смерть в руках Божьих, но когда приставили к горлу баллок усомнишься в том. Верно ли толкуют?
  После залов с яркими фресками, после позолоты дерева и белизны мрамора, после неисчислимых икон, создающих обманчивую наполненность пустых палат, после высоченных сводов сравнимых с небесами, малая библиотека выглядела монашеской кельей в скриптории. Узкое окно, стол, стул, иконы и книги, книги, книги.... Немыслимое количество.
  Владелец книжного богатство Гилпин. Рыхлое, угреватое, грубое чертами, лицо. Густые брови и отстраняющий взгляд. Человек никого не любил и прежде всего себя.
  "Трудный случай," - озадачен Колин. Можно сразу начинать с вколоченных под ногти сапожных гвоздей, разбитых молотком коленей, раздавленные тестикулы, выжженного каленым железом ануса. Простые проверенные временем действия с гарантированным результатом договориться. Без всяких уговоров, споров и убеждений. Кого и зачем убеждать, раз в том нет необходимости?
  "Себя," - известен адресат Колину. Неприятие варварства и примитивизма означало не много не мало начало поиска новых путей, о которых и не мыслил. Впрочем, ничто не мешает отказаться усложнять и начать с отвергнутого.
  Патриарх осторожно убрал левую руку в перчатке. Отложил перо и отодвинул лист с пометками, что вовсе не означало готовности взаимодействовать. О унгрийце он наслышан. Никакого особого внимания ему не уделял. Видимо напрасно. Человек слаб не впадать в один из смертных грехов, этот похоже вобрал в себя все семь и не единожды по семь.
  - Зачем слуге Господа хоромы, в которых незазорно жить королю? - задал вопрос Колин, более внимательно, без торопливости рассматривая окружение патриарха.
  "Предатели сыщутся везде,"- не сомневался Колин.
  Рабочий стол из карагача, дерева произрастающего за сотни верст от столицы. На черных грубых плитах пола не обычные камышовые плетенки, а ковер. Цветастый и яркий. Нашлось место и камину, обогревать суровую келью.
  - Вы за этим переполошили людей? Узнать?
  - Не за этим...., - взгляд Колина обратился к книгам.
  ,,Нэйдзин" Хуан-ди. ,,Трактат о болезнях" Бянь Цио. ,,Эпидемии" Гиппократа. ,,De re medica" Цельса. Редчайшая ,,Эмия" Масихи.
   -...Но любопытно, раз уж здесь оказался.
  - Не отнимайте чужого времени и берегите свое. Его отведено не много и с каждым мгновением становится меньше и меньше, посвящать пустому любопытству.
  Колину было трудно представить сколько сил и средств надо потратить собрать такую коллекции. Сколько людей надо организовать на поиски и приобретение таких жемчужин как: Росаяна, Чарака-самхита, Сушрута-самхита. В какие дали отправить и сколько невзгод преодолеть, заполучить сочинения Квинта Серена, ,,Лекарственные растения" Диоскарида, "Синопсис" Орибазия!??
  - Познание на том и держится, - не столько отвечал, сколько размышлял унгриец над увиденным. - На любопытстве. А пустое оно или не пустое, выясниться несколько позже.
  - И в чем твое?
  Гилпин не пригласил его пройти, унгриец не сделал шага приблизится. Осторожность опытных фехтмейстеров. Дистанция не просто расстояние, лишнее мгновение для оценки и принятия верного решения.
  - В этом, - подал Колин письма к королю.
  Орудуя одной рукой, что крайне не удобно, патриарх прочитал послание. Он хорошо помнил по какому поводу оно написано. Случилось это давно, но как видно недостаточно, о нем забыть. Не сам Моффет, так другие напомнили.
  - Явился стребовать долг?
  - Явился, - опустил Колин всякую осторожную дипломатию. Долги не выпрашивают, а спрашивают. Пусть и не свои.
  - Не отказываюсь. Но причем здесь ты?
  На свет извлечен другой свиток.
  Действуя опять же исключительно правой рукой, левая не задействована, Гилпин развернул бумагу.
  Колин напряг память, упоминалось ли когда увечье патриарха? Если упоминалось, то кем, и в связи с чем? Хотя было бы странно подобное откопать. Высший церковный пост не мог занимать человек с физическими изъянами. Любой телесный недостаток, воспринимался наказанием божьим. Даже близорукость. Грешника на престоле первосвященника никогда не потерпят. В очереди достаточно молодых, амбициозных и энергичных покрывать калеку. Или тут опять проделки Моффета? Не зря же ему сулились благодарностью. Удивительно, как один и тот же человек мог быть одновременно и пройдохой и простофилей.
  "Были бы попы сами еще праведниками", - вылезло маленькое дополнение, не придвинувшее Колина в его исканиях ни на пядь.
  Патриарх ознакомился со вторым текстом. Посмотрел на унгрийца. Внимательно, как рассматривают неведомую тварь, определяя её опасность.
  - Ни о чем таком с ним не разговаривали, - взвешено осторожен Гилпин.
  - Он опоздал.
  Колина все больше донимала бездействующая рука патриарха. Увечье? От кого его прятать, сидя в одиночестве. Почему в перчатке? Существует не так много болезней скрывать их.
  "Что-то с кожей," - первый обнадеживающий вывод. Подкрепить его удалось прочитать заголовок книги с которой работал Гилпин. Медика Галена. Ответ в ней?
  - Он опоздал, - не приемлет претензий патриарх.
  - Опоздание не отменяет ваших обязательств, - не согласен Колин с отказом.
  - Смерть отменяет многое, - прорезалось раздражение в голосе Гилпина. - Даже то, что воспринимается вечным.
  - Смерть возможно. Жизнь нет! Вы живы.
  - Вы слишком заинтересованны. С чего бы? - говоря Гилпин непроизвольно пошевелил руку. Колин заметил.
  Пальцы мертвы двигаться. На безымянном и мизинце, судя по сплющенной ткани отсутствуют фаланги. Средний заметно искривлен. Все-таки увечье? Тогда зачем столько книг? Опять глаза скользят по собранию библиотеки.
  "Болезнь," - определяет Колин. Человек не ящерица, отрастить утраченное. Даже при помощи медицины.
  - Не нравлюсь я или выставленный к оплате счет?
  - Ни вы, ни ваши бумаги, - патриарх катанул свиток и сверху бросил письмо. - Вам пора.
  - Я сам сюда пришел и уйду когда мы закончим.
  - Мы закончили.
  Узор головоломки у Колина не складывался. Нить-догадка не выводила из лабиринта вопросов. Сама нить отсутствовала выбраться. Как всегда не доставало малости. Закончить пирамиду не хватало песчинки. Колин на мгновение прикрыл глаза, отрешится от происходящего. Его здесь нет. Сейчас. Он еще за дверью и Гилпин не знает и не подозревает о его приходе. Все изменится с его вхождением. Привнесется шум, тени и чуждые запахи. А ему необходимо, то, что было до него. В то краткое мгновение, предшествующее его вторжению.
  Зацепка нашлась. Запах абрикоса. Невыразительная, размытая. Изнеженность лепестков цветущего дерева. Вряд ли Гилпину нравится, сильные не любят бледные ароматы. Отдают предпочтение резкости, контрастности, броскости. Значит абрикос? Точно он? Сомнения подсказывали иное - чаульмура. Тонкое масло из её плодов.
  Открытие не было манящим светом в конце тоннеля, скорее робкой блеклой вспышкой.
  "Чаульмура?"- Колин открыл глаза в поисках нужных ему подтверждений догадок. В окружении человека, отражается его сущность. Из себя привносится во вне.
  Икона Святого Лазаря. Самая ненарядная, но самая древняя. И свеч перед ней возжжено больше, чем перед другими. Аметист и лазурит - камни в перстнях правой руки.
  "Складываем," - согласился Колин вывести итог наблюдений.
  - Недостаток почтенного возраста, отказывать другим в здравости мысли. Много прожить, не гарантирует единолично приобрести бесценное богатство мудрости. В некоторых случаях, должно признать, совсем наоборот. Чем плоха длинная жизнь?
  Гилпин не желал с унгрийцем разговаривать. Ждал. Терпеливо. Когда тот уберется.
  - Угораздит слишком много наобещать. Себе и другим. И собственно мало и плохо выполнить. Стоит ли пенять Всевышнему и спрашивать за испытания ниспосланные нам.
  - Пенять? - патриарх как и все служители церкви оставлял за собой право говорить и обращаться к Создателю по всем вопросам и любым случаям. А так же рассуждать с высоты присвоенной привилегии, склоняясь к выгодным умозаключениям и уверовавши в собственную непогрешимость.
  - За что мне, Всевышний?! - отыграл Колин и требование, и отчаяние. - И хорошо если не напомнят свои якобы заслуги.
  - Отнимаете мое время!
  - А вы мое, - обвинил Колин.
  - Вы слышали меня? Или сделались глухи, поскольку мой отказ вам неприемлем.
  - Я слышал вас. Но беда в том, я выполняю обещание.
  - Порадуюсь за вас, поскольку не стоит их давать, если их невозможно выполнить!
  - Зачем же тогда вы обещались Моффету должно ответить за помощь?
  - Не в этом, - кивок на отринутые бумаги.
  - Не вам выбирать.
  - Мне!
  - Очевидно ваш выбор не всегда удачен. Раз вас отметил Господь. Наше сегодня - продолжение дня вчерашнего, а завтрашний день, сегодняшнего. Неразрывная череда поступков, завершение которым известно. В петле, на поле брани, в домашней постели. Но постигает и иная участь, живым уложат в домовину, отпоют, отнесут на кладбище, присыпать неосвященной землей. Потом напялят белый колпак с колокольчиком и изгонят из города. Не распространять заразу, среди истинно верующих и достойных божьей милости.
  Патриарх зло и испугано вперился в унгрийца.
  - В Святой Книге не преднамеренно болезнь цараат путают с шхин-ро, - продолжал Колин, ощущая некую гордость за себя. Обошелся без гвоздей и молотков. - Дальше на востоке, ваш недуг у одних называется ли у других куштха. Там его лечат маслом плодов чаульмуры. Запах который трудно перепутать. Но оно дорого и его не встретишь ни у торговца на перекрестке улиц, ни в самой лучшей городской аптеке. Однако именно запах чаульмуры я чувствую здесь. Именно этим маслом вы натираете левую руку. То, что от нее осталось. И поверьте останется еще меньше. Масло помогает, но кардинально ничего не изменит. Может потому что болезнь ниспослана самим Небом? Или Святой Лазарь слабый целитель в лечении проказы, - Колин кивнул на том Галена. - Рецептура его териака сложна. Перегружена составляющими. Десяток эссенций, укрепляющие вещества, лечебные отвары, мясо змеи, легкое лисицы... уже и не упомню чего туда намешано. Надеюсь до совета Парацельса, купаться в крови младенцев вы еще не опустились? Но мне ли вас осуждать? Убийцы, - унгриец сделал виноватое лицо, - удостоятся седьмого круга Ада. А обманувшие доверие девятого, - намекнули патриарху на незавидную участь. - Однако в отличии от вас я не терзаюсь вопросом за что. А вот вы... вы ко всему богохульствуете допуская, Он ошибся и вы страдаете безвинно.
  Галпин унгрийца выслушал, а выслушав, стянул перчатку с левой руки. Посмотрел на изъеденные и изломанные проказой пальцы.
  - Может ты и прав. И грехов на мне гораздо больше, позволять надеяться на Его милость. Но я потребую от тебя клятвы.
  - В чем?
  - Что за тобой правда. Клянись. Именем Его.... Образом.... И если обманешь? - патриарх простер руку к Колину, обещая незавидное повторение своей судьбы.
  - Клянусь! - не колеблясь ответил унгриец.
  Гилпин кивнул принимая его слова, разгладил листы, и макнув перо в чернила расписался. Поставил оттиски печати. Протянул бумаги. Испугается? Колин забрал три листа из четырех.
  - Одна остается у вас. Предъявить по наступлению срока.
  Патриарх согласился и с этим.
  - Вы не испугались.
  - Если Он со мной, чего мне бояться, - тверд Колин как истинно верующий.
  - А если нет? - искушал пастырь сомнениями.
  - Тогда нет причины испытывать страх, - готов ответ унгрийца. С дополнением, конечно. - Или следует бояться чего-то другого. Или кого-то.
  Встреча с Гилпином состоялась вчера по полудни. А сегодня.... Воздастся нам по трудам нашим....
  На утреннем чае, введенным Сатеник в обязательный каждодневный ритуал, Колин во всеуслышание объявил о своем желании оставить службу. При знаковом событии, за столом, присутствовал исключительно ограниченный круг доверенных людей: шеветен Сейо, камер-юнгфер Снейт, вызволенный из небытия Иен аф Лоу, камер-медхин Дорика и прочие. Дугг аф Холгер к их числу не принадлежал. Из-за ограниченности доступа.
  - Эсм, надеюсь мое пожелание не вызовет возражений с вашей стороны?
  - Я не забыла наши договоренности саин Флёрш.
  Из рук в руки, Колину передали некий ключ.
  - Вас проводят, - обратилась Сатеник одновременно и к унгрийцу и к шеветену.
  Сопровождение из скаров остановилось в начале узкого коридора. Дальше с унгрицем шли двое. Спереди и позади. Передний, кажется Грегор, норовил оторваться, шустро переставляя ноги. Задний, Ланше, наоборот отставал. Четыре десятка шагов казались ему четырьмя верстами, ночью, по заброшенной скудельнице, населенной упырями и стригами.
  - Тяжело нести, отдай мне, - пожелал Колин избавить Ланше от фонаря.
  - Все в порядке, саин, - отказался скар, но быстрее шагать не сподобился.
  Хитрый замок низенькой двери вязко сработал после двух оборотов. Скорготнули неухоженные петли. Сырой сквозняк колыхнул паутину. Пискнули потревоженные крысы, блеснули злыми глазками. Огромная мокрица, извиваясь и перебирая лапками, юркнула в щель. Свет ворвался в замкнутое пространство стен и колон непрошенным гостем. Растекся по металлу и стеклу.
  Тридцать крутых узких ступеней вниз. Колин поднял одолженный у Грегора фонарь выше. Самому свет без особой надобности, пусть скары полюбуются на заветное богатство королевства. Будет ли в их жизни событие более волнующее? Не каждый день оказываешься запазухой казны.
  В ближайшем углу сундук с откинутой крышкой. На дне разинутой пасти ничего. Пустота. Наследники собирателей и ревнителей, без зазрения, жадную лапу в мошну предков запускали. Рядом бочонок, закинут сверху тряпкой. Колин толкнул ногой. Тоже пуст.
  Содержимое бомбэ и касапанок, кадок и кадиц унгрийцу постольку поскольку. Имелись в сокровищнице вещи более значимые. По стоимости вообще не с чем не сопоставить. В деньгах и в душах. Развешанные на петлях, разложенные на столах, выставленные на полки, засунутые в витрины, упрятанные под покрова и пыльные стекла, завернутые в бумагу и пергамент, они величайшая ценность древнего Эглер-хошксара.
  Старый доспех. Унгриец потрогал пластины знаменитого ламинара. Лак лупился, прилипал к пальцам рыбьими чешуйками. Вряд ли его носили. Не придется в пору и двоим. Но кто усомниться в легендах и героях легенд?
  На золоченных крючках короткое древко. Легкое, крепкое. В наконечник вкован желтый вензель бога Луга. Колин подковырнул металл. Золото? Вроде того. Если не приглядываться к патине зелени. Кто кого обманывал? Древний бог или его адепты, прикрываясь его именем.
  Прошел мимо гериона с украшениями. Горками насыпаны браслеты, цепочки, торквесы, пикторали, кольца, диадемы и диадемки. Чаша из черепа, наполненная дирхемами. На истлевшем кожаном лоскуте человеческая иссушенная кисть, с перстнями на каждой фаланге. Помятый стамнос, киаф с погнутой ручкой, ларец в оспинах рубинов. Задержался осмотреть хопеш. Чтобы сказал владелец Стального Лба на такую дичайшую редкость?
  Сдул бурую пыль со стекла. В витрину упрятана сложенная плащаница. Из-под золота и каменьев не видать основы. Ткань? Кожа? ВЯзанка? Витрина побольше. С развернутой хоругвью. Виссон обратился в тлен. Золотые и серебряные нити выглядят тонкими костями неведомого хищного членистоногого, с каменьями в сочленении лапок.
  Круглый щит мутной латуни, некогда отполированной до блеска. Что за герой смотрелся в него? Что за чудовища в нем отражались? И кто из них оказался большей тварью?
  Унгриец бродил по комнате, ничего не пропуская. Иногда возвращался. Брал в руки предметы, осматривал, тер рукавом вернуть первозданный блеск, клинки примерял к хвату. В пору ли? Осмотрев, укладывал обратно. За ним следят в четыре глаза. Для того в двери узкая горизонтальная решеточка. О всех его действиях доложат. Честности врагов можно доверять не больше чем собственной. И требовать с них столько же, сколько и с себя.
  Наконец Колин остановился перед очередным поставцем. Приклонил колено, осенился троеперстием.
  - Боже Всеблагий и Праведный, - вознесся горячий шепот молитвы под черные своды.
  Бережно снял рог в простенькой оправе из серебра и меди. Медь позеленела, серебро покрылось чернью времен, но костяная основа уцелела чудесным образом. Сдул со святыни пыль, полюбовался и решительно повернулся возвращаться. Остановился в задумчивости. Вернулся, взял со стала длинный ковчежец. Небрежно вытряхнул скипетр и уложил на его место рог. Ношу закутал в полу плаща.
  Стремительно поднялся по лестнице. Стукнул выпустить. Дверь открыли. Один из сопровождавших пропал, лишь отблеск фонаря мелькнул в конце коридора.
  - Вас ожидают, - уведомили унгрийца. И дабы не вздумал не подчиниться добавили. - Эсм Сатеник.
  В зале Великой Короны почти вся свита. Многоликая, многоглавая, ненасытная. Отдельно ближний круг. Шеветен Сейо, коннетабль Роуб, Иен аф Лоу, камер-юнгфер Снейт, камер-медхин Дорика Вепсо, несколько фигур помельче, вроде Дугга аф Холгера. Сорным репьем - Людвика Инез, Лиадин Рий, Кэлендра Винс, семейка Русудан, другие. На малом троне, большой задрапирован, гранда.
  "Аутодафе назначено," - не сомневается унгриец в настроениях присутствующих. Они как нельзя лучше соответствуют желанию самой гранды. Натерпелась!
  − Ты обрел искомое? - обратилась к нему Сатеник. Сегодня она хороша. Женщина на троне! Не настолько как в спальне, но хороша!
  − Он у меня, − объявил Колин, показывая уголок ковчежца из-под плаща.
  В зале оживление. Скорые короткие перешептывания. Не терпеливые тянут шеи и делаю шажки, приблизиться разглядеть получше. Что же получил унгриец, оставить высокий пост, отдать власть.
  − Позволь взглянуть? - попросила она. Ей невероятно любопытен предмет мены, за который она получила корону Эгля. На досуге пролистав картулярий, примечательного в нем не нашла. На её взгляд ничего такого окупить труды унгрийца. Или плохо смотрела? Но будь любопытство единственное что ей двигало, унгриец не оказался бы в зале под досмотром сотен глаз. Любопытство это так, приправа к основному яству, чувству превосходства и мстительности, сцементированными изрядным количеством ненависти. Впрочем подобное здесь присуще многим.
  Колин с бережением открыл ковчежец, показать рог. Взгляд гранды метнулся к Сейо и обратно. Железный зелатор поменялся в лице, не справляясь с захлестнувшими эмоциями. Желваки напряжены, на лбу испарина. Нервный шаг вперед вынуть святыню, с благоговением показать залу. Святыня, принявшая кровь Спасителя, у него в руках! Аримофей нигде не упоминал о роге. Он вообще не акцентировал, как выглядит и что из себя представляет сосуд, из которого пили на Тайной Вечере, а потом собрали в него истечения из ран. Когда-то он представлял себе чашу из чистого золота, усыпанную драгоценными каменьями, сияющими небесным алым огнем. Но кто способен проникнуть в божий промысел? Ничтожные твари, слепые и неблагодарные, в тщете своей готовые приравнять себя к непостижимому? Отказано им в таковом!
  На глаза Сейо навернулись слезы радости, ощущать себя избранным, удостоенным коснуться божественного...
  Торжественный момент затянулся. Никто ничего не понимал, за исключением разве что унгрийца, шеветена и гранды, но все ожидали продолжения.
  − Мы условились об одной вещи, - Сатеник плохо справлялась с возложенной на нее ролью. Хуже чем могла. Объяснимо. Идея не её, финал примечателен лишь тем, что унгриец окажется в роли побежденного и униженного. Последствия её, как обычно, не интересовали. - Ты взял две.
  − Одну, - несогласен унгриец. - Это всего лишь ничем не примечательный короб из-под скипетра забытого царька.
  - И рог и ковчежец из сокровищницы. Итого два предмета. Один придется оставить, а вторым владей.
  Колин потянулся забрать рог, но Сейо ловко ускользнул за спины скаров. Строй сомкнулся не пропустить унгрийца к шеветену.
  - Все как договорились, - готова торжествовать гранда. Она следит за унгрийцем и залом. То что видит, ей нравится. Победителю, какой бы не была цена победы, момент полного триумфа всегда к душе.
  - Предлагаю обмен...., - протянул Колин ковчежец вернуть ему рог.
  - Ты ничего не можешь предлагать, - отказалась гранда слушать унгрийца, но упивалась взволнованным шушуканьем зала. Они свидетели, она взяла верх!
  - Рог мой по праву!
  - Ваши права более не действительны. Для вас служба короне Эгля окончена, саин Поллак, - объявил Холгер. Бастард желал участвовать в свержении Флёрша и не на вторых ролях.
  - Мы более не нуждается в ваших услугах, - объявлено Колину высочайшее повеление, подтвержденное жестом за его спину. - Ни в вас, ни в людях, собравшихся пред дворцом.
  - Прежде всего это ваши люди, которым вы обещали выказать свое расположение.
  - Мы не привечаем столичный сброд, - прозвучало соответствующе моменту. И просто красиво.
  В двери зала цепочкой вползли воины цветов Холгера. Бастард не дожидаясь вступления в наследство, использовал его по своему разумению. Дворец полон цветов и стали Холгеров. Дуггу мечталось заправлять на Золотом Подворье всем. Место ему освободилось и за чайным столом и в спальне.
  Финал затянулся к удовольствию большинства. Гибель титанов всегда впечатляет.
  - Ты советовал не дарить пустых кошелей? - поднялась с трона Сатеник закончить начатое.
  - Вы не всем советам следуете, эсм.
  - Не в этот раз!
  Штивер звонко упал в раскрытый ковчежец.
  - Поторопитесь с отъездом. Возможно вы богаче, чем прибыли сюда, но по прежнему никто. Надеюсь ваша карьера в другом месте будет более успешной и не столь скоротечной.
  - Покиньте двор, саин, - в голосе Дугга железо и искорки желания схватки. У него почти тридцать мечников, здесь и три сотни во дворе. - И увидите СВОЮ банду из-под окон дворца. Пока я не спустил на них СВОИХ волкодавов.
  Колин пошарил подао.
  "Как не кстати," - прочитали на его лице. Клинок непредусмотрительно оставлен в кабинете.
  Свита заволновалась, отступила к стене. Кто-то встал поближе к выходу. Скары без команды потянули мечи. Но осторожно. Словно боялись спровоцировать схватку. Они помнили кто перед ними. Преимущество в количестве нисколько не обнадеживало. Безоружность унгрийца пугала больше, нежели будь он вооружен своим изуверским клинком.
  Разошлись миром.
  - Мои наилучшие пожелания, эсм, - поклонился унгриец прощаясь. Развернулся, окинуть взглядом присутствующих. Лизас? Командор Лилий уже выходил в задние двери. Снейт? Его больше не обожали и не гордились им. И сожалели о настойчивости проявленной позапрошлой ночью. Людвика? На её лице тысяча сомнений и метаний, желание торжествовать и боязнь поступить немудро. Один раз .... нет два, так и происходило. Ведь там, в конюшне достаточно было ткнуть пальцем в унгрийца и объявить.
  - Выбираю худшее!
  Куда уж хуже! Он бы приняла. Сейчас ей предстоит нечто схожее. Выбор не очевиден.
  Во дворце мало что способно оставаться тайным. Падение всемогущего канцлера из разряда, чему отказано пройти незамеченным. Флёрша тем более.
  Путь унгрийца пуст. И только позади невнятные шаги сопровождения и легкого бряцания оружием.
  Колин не задерживаясь спустился по ступенькам лестницы, прошел аллеей. Его выпустили в калитку Павлиньих Ворот, которую тут же заложили, тяжеленными бочками. На дворцовой площади тумены вольницы. Чулочники, мерседарии, вертюры, ремесленники, цеховые, наемники. Все кому обещаны блага и деньги. От имени гранды.
  − Она примет нашу клятву? - спросил Суггов за всех. Его поддержал неровный гул голосов.
  Победитель часто, сам того не ведая вкладывает оружие в руки побежденного. На вопрос бывшего чулочника, Колин раскрыл ковчежец и вытряхнуть одинокую монету. Серебрушка выпала и потерялась в снегу.
  − Все что она смогла вам предложить за вашу кровь и честь. В вас больше не нуждаются. Попользовались и хорошо, - сыплет и сыплет обидами унгриец. Когда умеешь это делать, легко справиться. Даже с мюнганами*.
  - И что теперь? - растерян Суггов. Он явно не годиться в вожди. В вожаки еще куда ни шло. Маленькая банда, простенькие потребности. Но на площади собралась вольная сталь, с неперебродившим хмелем решать вопросы клинком и дракой. И собралась не выслушивать отказы, а получить свое место под солнцем. Не дадут добром, выгрызть зубами, вырубить ратным железом, встать на чужие могилы, сделаться выше и дотянуться до заветного куска.
   - Либо утереться, либо доказать, вы достойны лучшего, нежели мерзнуть под окошками за подаянием. Его не всегда, но бросают, - преднамеренно подогревает недовольство унгриец. Личной злости в нем нет.
  - Чистое самоубийство! - не готов идти на штурм Суггов. Сам не готов и возглавить не готов. Когда имеется что терять, уже не так решителен лезть в драку.
  - Самые спелые яблоки всегда вверху. Боитесь высоты, подбирайте паданку, - давит на ущемленное самолюбие Колин.
  - Лезть туда? - ярился Суггов, не согласный воевать против власти. Он хотел с ней мира. Хотел быть с нею, в ней и олицетворять её. Пусть и самый край.
  - Вас не заставляют.
  Колин собрался уходить. Конечно, ему не позволят. Конечно, он задержится.
  - Мы так ничего и не предпримем? - вмешался Шейлих. Сифилитик настроен противоположно Суггову. У него не столь блестящее, а главное долгое будущее, цепляться за него. Но оставшееся, должно быть горячо и вкусно. Шейлих так и определил для себя - вкусно.
  - А что мешает? - недоумевал унгриец на вопрос. - Или кто? - опять камешек в огород Суггова.
  - Это безумие! - возмущался бывший чулочник. Ему нужно говорить. Ему необходимо говорить. Не можешь действовать - говори, остаться на острие. Первым достается больше и слаще. Бывший чулочник все еще надеялся решить дело миром. Попасть за стол переговоров. Поторговаться.
  - А вы сами, саин? - открыто спросили Колина.
  - С сего часа я в отставке.
  - Вы серьезно? - обрадовался Шейлих. Если унгриец не за Золотое Подворье, как знать не против ли он него?
  - Серьезней некуда.
  - Но тогда...
  - Договаривайте Шейлих, договаривайте.
  - Вы с нами?
  - Нет, но....
  Унгрийца поняли.
  Моденна ударил Суггова баллоком под левую лопатку. Как бьют свиней. Наработано и выверено.
  - Будем обязаны, саин, - попросил Шейлих унгрийца. Легкий радостный гул прошел по рядам. Люди понимали, решается важное для них.
  - Уж как водится, - принял предложение Колин.
  Сифилитик поднял руку. Ор возбужденной толпы разорвал небо, поднял воронье с крыш, сзывая на скорый пир. Мечники Холгера и скары придвинулись к воротам, защищать их.
  Мало кто обращал внимание на пристроенную неподалеку к стене дома телегу с огромным бревном. Кто-то пенял на хозяина, кто-то вообще проглядел. Некоторым повозка и её груз казались подозрительными. Чего ей здесь делать? Более деятельные прикидывали использовать в качестве тарана, раздолбить Павлиньи Ворота.
  Колин взял у ждущего возницы фонарь, посмотрел вдоль ствола, одобрительно кивнул. Извлек свечу и поднес к запальному отверстию. За ним наблюдало сотни глаз. Эти люди всегда за победителя. Унгриец ни разу не проигрывал. И не проиграет.
  Пустотелая ятоба заправленная смесью серы, угля и селитры, заряженная кульками и глиняными шарами с резаным железом и кремнем, надсадно харкнула, выбросив смертоносную начинку. Огненный плевок ударил в закладку ворот. Куски железа и камни прошивали тонкое дерево и материал, соударялись с взрывоопасным содержимым бочек и мешков. Грохот ятоба перекрыло взрывом баррикады. Извергшейся огонь не только открыл путь. Направленный выброс ударил в столпившихся скаров и мечников, умертвив многих и еще больше покалечив. Взрывной волной повалило и раскидал остатки укреплений. Путь мюнганам свободен.
  Колин не очень рассчитывал, но продолжение состоялось. Осколки дотянулись до закладки под угол здания. Еще один взрыв, не такой громкий, но не менее впечатляющим. Камень дворца содрогнулся. С крыши съехала и посыпалась черепица. Отвалился один из балконов, стекла в окнах полопались и брызнули сверкающими струями. Вывалились кирпичи. Кусок стены медленно накренился и обрушился наружу, обнажив внутренности комнат и лестниц.
  - Добро пожаловать! - пригласил Шейлих и мюнганы, не пережидая пока окончательно осядет пыль и копать, с волчьим воем ринулась на штурм Золотого Подворья. С боковой улицы их поддержали мечники под фламулами Гусмаров и Гелстов.
  Колин понаблюдал некоторое время за действиями атакующих, попрощался с возницей тяжелым кошелем, и затерялся в городе.
  
  
  Эпилог.
  ,,....Некоторые между большим злом и злом малым не приемлют выбора. Но верным будет принимать оба...."
  
  ***
  Не написав от себя ни строчки, унгриец разбил жизнь Лисэль аф Кирх, а бумаги доставленные Сеньи положили конец всем её мечтам. Она ведь хотела совершенно другого. Простого счастья. С ним, рядом. На расстоянии дыхания, вытянутой руки, окрика, взгляда.... Ничему этому не суждено сбыться и в малой доле. Ей понадобилась ночь нареветься и полдня привести себя в порядок. Выглядеть как и положено сюзерену Рамерси и Флёрша.
  - Саин Поллак передал что-нибудь на словах.... Лично для меня.
  - Нет, эсм. Не передавал, - не стал юлить и выдумывать Сеньи. Опытный взгляд сыскаря определил женщина в положении. И путь живот еще не выпирает - срок маленький, но лицо и движения, выдавали будущую мать. - Я долго служу закону и считаю свою службу правильной и полезной. Так вот, как слуга закона я должен был давно схватить саина Поллака и упечь в самую грязную и затхлую нору, где нет ни воздуха, ни света, от всех подальше. Он это заслужил. Нет, правда. Я нисколько не преувеличиваю. Но саин Поллак единственный вылечил мою дочь. И единственный к кому она шла на руки без слез и капризов. Говорят дети не ошибаются в хороших людях. Может это и так и ошибаюсь я, и саин совсем не таков, каким видится мне и другим. Но даже если ошибки нет, ради Ции я не задумываясь пожертвую, и законом и службой, и правилами писанными и придуманными. Когда саин Поллак отправлял меня к вам, он сказал... Отцы сделают для своих детей не меньше, чем матери. Даже если разрушат жизнь всех остальных и свою собственную.
  - Он так сказал? - на глаза маркграфини Флёрша вновь навернулись слезы. Их не сдержать.
  - Слово в слово, эсм, - подтвердил Сеньи.
  "Ты....," - легко вспомнился любимый образ. Лисэль мыслилось унгрийца обругать. За себя. Но он был признан самым лучшим на свете мерзавцем. За их будущих детей.
  - Вы останетесь? Могу предложить вам службу, - женщине захотелось отблагодарить вестника.
  - Прошу прощения, эсм. Но завтра утром я уезжаю в Гиссер, к дочери.
  
  ***
  Королевский Совет не был назначен короной, как то предписано, но выбран родами Эгля и собран в охотничьем флигеле. Почетное и ответственное место канцлера занял Сеон аф Лизас, командор ордена Лилий. Человек отстоявший сокровищницу, несомненно достоин высокого положения, но не достоин прощения гранды. Сатеник разместилась в кресле некогда отведенном её отцу. Оно ей велико. Впрочем как и корона. Аналогия напрашивалась сама собой. Владетельнице противно и обидно. Получалось она поспешила избавиться от Поллака, поддавшись собственным чувствам, глупым и недальновидным, и уговорам Кассиса и Сейо. В результате изгнан единственный человек способный упорядочить хаос и командовать им.
  "И жить в нем," - едва не шипела она. У нее плохо получалось. Шипеть. Отсутствовали надлежащие таланты унгрийца.
  Но проку говорить об ошибках. Сегодня сборище идиотов и дураков, под руководством дурака и идиота, выберет худшего из возможных в постельщики. По истечению трехмесячного траура, она вновь выступит в роли счастливой новобрачной. Увы, теперь с нет человека готового вытянуть её из дерьма, куда она добровольно плюхнулась. И не с кого спросить. Мнивших заменить изгнанного унгрийца призвал Господь! Шеветен Сейо убит во время разорения Золотого Подворья. Бастарда Холгера распяли на ограде, надрезав паховую вену, истечь кровью. На данный час её положение гораздо хуже чем было, когда она прозябала в Серебряном Дворце.
  "Проклятый урод!" - сопела гранда, остро ощущая нехватку крепкой мужской руки, способной все сделает за неё.
  Нелестно упомянутый Поллак пропал. Говорили погиб во время штурма, но его тела не нашли. Высказывались с ним свели счеты канальщики, в это мало кто верил. И бейлиф первый.
  - Не удивлюсь, он с ними заодно. С него станется.
  Шептались унгриец спрятался в городе, выгадать время и вернуться. И это пугало более всего.
  "Проклятый урод!" - ругала и ругала Сатеник бывшего канцлера за перспективу возвращения. Рог из сокровищницы безвозвратно утерян. Растоптан в сумятице боя. В крошку. В пыль! Ей нечего ему предложить! Разве что родить бастарда. Задумка давала хоть какую-то надежду, договориться с Поллаком. Если все-таки объявится.
  "Проклятый урод," - окончательный итог её размышлений, квинтэссенция страхов и отчаяния.
  - Саины, - обратился Сеон к собравшимся, не дожидаясь соизволения гранды открыть заседание. - Сегодня нам необходимо назначить нового постельщика для эсм Сатеник. Прошу высказываться.
  Первым от канцлера сидел Урфус аф Гелст.
  - Арни аф Туск, - краток солер. Его прекрасно понимают, в шакальей стае не выбрать льва. На роль постельшика лучше подходила Жежа Туск, но она к сожалению девица.
  - Туск? Вы сдурели! Человека признавший позорное поражение и из трусости бросивший меч, будет со мной рядом!? - возмутилась Сатеник! - Ни за что! Его!? Ни за что!
  - Эсм, мы называем кандидатов, - одернул Сеон гранду. После событий в храме, он с ней не очень церемонился. Не заслужила. Плюс оказалась неблагодарной сукой. - Когда выскажутся все, вы вольны выбрать наиболее достойного.
  - О каких достойных может идти речь, если изначально предлагают людей для меня неприемлемых. Ни в каком качестве! То, что Поллак водил с его сестрицей шашни, еще не причина соглашаться спать с её братом! - Тесное общение с унгрийцем не прошло для гранды бесследно. Чему-то да научилась. - Жежа не будет здесь всем заправлять. Не будет!
  Сеон жестом призвал говорить следующего, бана Койта Ренфрю. Ростовщик держался напряженно. В благородных он без году неделя, еще не освоился, потому краток.
  - Ахрам аф Дюрсо.
  - Он худороден. Не смейте предлагать бродяг и нищебродов! - не унять своего гнева Сатеник.
  - Он умен, эсм, - прокомментировал себя бан. - И умеет считать деньги.
  - Сквалыга и барышник! Спасибо огромное!
  Далее Крис аф Моденна. Приор мерседариев уверено произнес.
  - Густав аф Щепец.
  Сеон опередил гранду и не позволил возражений.
  - Эсм, мы можем вполне обойтись и без вас! Однако, спросим ваше мнения. Позвольте нам закончить.
  - Тогда предлагайте стоящих!
  - Второго саина Поллака у нас нет! - выразился сожаления Ренфрю. Всеобщим оно не было, но большинство его поддержало. Унгриец бы пригодился.
  Сатеник уже ненавидела бана. Она ненавидел всех, кто сидел за столом. Всех! А из отсутствующих Флёрша.
  - Очень зря! Я бы согласилась тотчас. На Колина аф Поллака!
  Вот и пойми после этого женщин. Что у них в головах?
  - Вам нечего ему предложить, - взял слово без всякой очереди Габор аф Гусмар. - Он не терпит предателей.
  - А в-третьих? Будет? Продолжайте, саин Гусмар, продолжайте! Я вас с превеликим удовольствием выслушаю! - Сатеник готова швырнуть в солера чем-нибудь. Но перед ней пустой стол.
  - В-третьих вот это.
  Габор передал командору Лилий перетянутый свиток.
  Сатеник сделалось тревожно. Она вдруг ощутила, сейчас двери распахнуться и войдет унгриец. С его чудовищным подао. Гранде даже послышался перезвон колец на клинке. Казнить и миловать! Или только казнить!
  Сеон развернул послание. Прочел, не отвлекаясь на постороннее внимание.
  - Это очень важно..., - он уже собирался озвучить текст, но не успел.
  В Охотничий зал, в сопровождении иноков, вошел патриарх. Все склонили головы. Некоторые преклонили колени.
  - Святейший Владыко, благословите! - обратился Сеон от имени всех. Очевидно патриарх прибыл не раздаривать надежды и прощение, просьбу командора оставил без удовлетворения.
  - Читай, - протянул Гилпин свиток, похожий на врученный Сеону альбиносом.
  - Позвольте предложить вам сесть.
  - Для начала прочти! - потребовал патриарх.
  Командор Лилий промедлил минуту, сравнить свитки и принялся читать полученный от патриарха.
  - Я, Моффет, божьей милостью король Эгля, Анхальта и Унгрии, в здравом уме и полном согласии со своим сердцем, объявляю: дети рожденные от меня, эсм Лисэль аф Кирх первенствуют над всеми прочими наследниками крови нашего рода любого колена и любой линии. Властью данной мне Небом объявляю их единственными достойными носить корону державы, вверенную мне Господом нашим. Изложенному свидетельствую сам, а тако же беру в свидетели....
  Сеон отдал оба свитка ознакомиться членам временного Совета. На слово не поверят - раз, убедятся в подлинности подписей - два.
  - Есть ли сомнения? - спросил Гилпин, выждав короткое время. - Есть ли препятствия воле умершего?
  Сомнений ни у кого не возникло. Препятствие одно, зима и расстояние засвидетельствовать уважение маркграфине Флёрша и Рамерси.
  - Вы сдурели! - выкрикнула Сатеник уходящему патриарху и притихшему Совету.
  
  
  ***
  Мэлль чувствовала себя самой счастливой. Ей все равно куда они едут, как долго и где остановятся, на время или на совсем. С Колином.... С её и только её Колином, она отправится на край света, а потребуется и за край. Она будет с ним счастлива везде. Даже счастливей, чем сейчас. Всегда-всегда.
  Они могли бы проехать мимо забытого богом и людьми шинка, но Колин свернул, доверившись беспокойному наитию. Некоторые встречи предопределены свыше. Или мы сами их предопределяем.
  - Саин, вы случаем не лекарь? - обратился к нему обеспокоенный хозяин.
  - Кто-то нуждается в лечении?
  - Одна эсм. Она сказала будет ждать, но похоже тот кого ждет, не успеет к нам добраться. Эсм очень плоха. Путешествовать в зиму не очень добрая мысль, - причитал шинкарь.
  - Могу взглянуть, - согласился Колин помочь сердобольному хозяину.
  - Будьте милостивы.
  - Но ничего не обещаю
  - Если у вас найдется для эсм доброе слово и это будет не плохо.
  Оставив девушку внизу, унгриец поднялся в комнату. Темно и воздух сперт. Запах сладкого воска неприятен и надоедлив. Он узнал женщину. Женщина узнала его. Колин подсел к ложу умирающей и бережно взял за руку. Всегда должен найтись тот, кто поддержит тебя перешагнуть за последнюю черту. Никто не ведает что там, но так.... Так спокойней.
  - Как твое настоящее имя? - спросила Лилиана слабым голосом. Она очень худа. В ней трудно признать прежнею красавицу из Мюнца. - Мне хотелось бы его знать.
  − Их много. Имен. Некоторые я не помню сам. Некоторые не хочу вспомнить. Но когда я прихожу, как сейчас, меня узнают все.
  − Почему же у меня не получается узнать? - с горечью призналась она. Ей трудно говорить. Грудь вздымалась часто, но воздуха не хватало.
  - Открою окно. Немного.
  - Не нужно, - женщина не пожелала отпустить его. Расстаться с ним. − Ты не Колин.
  Ни вопрос, ни утверждение. Унгриец промолчал.
  - Я не могу тебя ненавидеть.
  − Наверное, тому есть причина, - погладил он горячую, иссохшую от болезни морщинистую и шершавую ладошку.
  − Какая?
  Колин прощаясь, наклонился поцеловать, вобрать в себя её последний скорбный выдох. Действие вызвало у женщины слабую улыбку. Так улыбаются на иконах мудрые святые, чья участь знать больше прочих. Знать и таить. Откровение последнего мига жизни.
  − Все...., − закрыла она глаза.
  Он не торопился уходить, лишь смотрел в усталое, сделавшее светлым лицо. На котором только сейчас проступили знакомые и желанные черты. Так ему привиделось. Посмертие ли в том виновато, его ли воображение, или же все обстояло согласно конечному мгновению её бытия.
  
  ***
  Разыгравшаяся вьюга слепила окно снегом. Сумрак не помеха, но Колин зажег лишнюю свечу. Накладка на крышке ковчежца переливалась зимними мрачными оттенками. Не красный, но бардовый. Не оранжевый, но медный. Не голубой, но темно-синий. Не фиолетовый, но угольно-черный. Унгриец пальцем обвел рисунок батальной сцены на вересковом поле. Фигурки людей покрыты сканью и тонким серебром, местами облезшим и содранным. Монстры изукрашены финифтью. И те и другие выполнены с удивительной дотошностью и вниманием к мелких деталям. В центре жестокой битвы пятнистый камень. Над людьми, хищниками и камнем полоса радуги. Не дуга, а именно полоса. Металл лучист и легок, что кажется малой толикой, острой долькой дождевого разноцветного неба. Свидетеля и судии земной битвы.
  Колин бережно, стараясь не повредить, подцепив кончиком кинжала снял накладку с крышки ковчежца. Одну... вторую... добраться до радужной полосы.
  
  ***
  - Где он это взял? - иезуит едва сдерживал себя, не начать крушить и раздавать тумаки. Святая Книга учит смирению, но уместно ли оно в данном случае.
  - Очевидно купил, - предположил один из сопровождающих. Всего их трое, но духу разговаривать с иезуитом хватило только у одного. Он бросил несколько смятых листов в огонь жаровни. - Или выменял.
  - Где можно купить такую дрянь? Кто осмелиться продать мерзость? На что выменял? На свою бессмертную душу? Сомневаюсь что она у него вообще была! Книга изначально находилась здесь! Понимаете? Здесь! Спокойно выстаивало на полке! - громыхал иезуит полный истового негодования и более всего гневался на себя. Ах, как его замечательно и безыскусно провели. Проклятый иудей сделал все попасть в книжное хранилище ордена. И ведь попал? Какой Аримафей! Ему был нужен Сефер Малах ха-Мавет и он её получил!
  Иезуит пролетел между стеллажей, бегло осматривая собрание. С наскоку не определить, где черные измышления порока прятались. И не таятся ли другие, столь же мерзостные? Побегав и успокоившись, решил, бог с ним с книгами, ему необходим доминиканец. Допытаться в прямом и переносном смысле, что конкретно подвигло на побег. Люди подобные брату Игнасио, просто так, без ума и сердца, не бегут. Значит причина была. Причина есть! И она существенна. И её надобно знать! Незнание опаснейшее упущение. Не знать чего-либо в этом мире, впасть в зависимость от невежд.
  Иезуит застыл у жаровни, рассматривая пепельные комки сгоревшей бумаги, на которой проступили серые пентакли из ,,Аль Азифа"*.
  - Он мне нужен. Найдите его. Сегодня.
  - Это не возможно, - посмел перечить монах.
  - Невозможное уже свершилось. На вашу долю осталось исключительно возможное, - не пожелал иезуит слушать отговорки. - Иначе аутодафе подвергнут нас с вами. Как непотребных еретиков и мужеложцев. В каком качестве предпочитаете предстать перед Создателем?
  
  ***
  (Карлайр. Много лет позже)
  
  - Эрл, ты опять ругался с королем? - строгости в голосе Лисэль больше обычного, но не достаточно принимать её слова за нотацию.
  - Не с королем, а старшим братом, - поправили её.
  - С королем, - настаивала Лисэль не в состоянии сердиться на младшего из своих близнецов. Матери слишком долго помнят, кого пеленали и кормили грудью и не в силах отказать продолжать делать это, пусть и в не буквальном смысле.
  - Хорошо, с королем, - согласились с ней.
  - Тогда почему ты не облек речь в более приемлемую для Дэя форму?
  - Матушка, мы давно выросли из поры манной каши и нянек. К тому же я не саин Лизас, разводить щадящую дипломатию, а всего лишь младший брат нашего светлейшего монарха, - хитро морщился Эрл. - Нас иногда путают, особенно молоденькие эсм. Им простительно, но я это я!
  Лисэль не отвлеклась на обманку, молод еще матери голову дурить, рассказывая о молоденьких простушках. Она знает их всех на перечет. Даже тех, про которых думает, она не знает.
  - Что на этот раз послужило причиной вашему раздору?
  - Всего лишь малюсенькой размолвки.
  - И насколько она по твоему мала?
  - А разве тебе не донесли подробностей? Мне кажется эсм Людвика узнает о происходящем в столице за долго до начала событий. Не удивлюсь если многие вершатся с её подачи и под её покровительством.
  - Эсм Людвику я выслушала, теперь желаю послушать тебя.
  - Как зачинщика?
  Подсказки он не дождался. Все очень серьезно.
  - Ну, хорошо. Я высказал несогласие с раздариванием земель королевского домена. Дэй ищет дешевой популярности. Еще год-два подобных дарений и корона перестанет доминировать в Эгле. И как следствие с ней перестанут должным образом считаться. Мало земли - мало народу. Мало народу - мало мечей и плохо с налогами. Получив перевес в свою пользу, можно позволить не прислушиваться к короне, а при определенных обстоятельствах и вовсе действовать без оглядки на неё. - Эрл не повторял чужие мысли. Сказанное его и только его. - Слабая власть порождает проблемы, но не решает их. Братцу придется не сладко. А вместе с ним и мне. Как видишь твой сын эгоист. Я в первую голову пекусь о себе.
  - Достаточно складно, но подозреваю осталось что-то еще о чем ты с братом говорил.
  Юноша показательно тяжко вздохнул.
  - Да. Я нахожу Этту Гусмар прелестной, - очередная попытка отвлечь мать. С её дотошностью она вывернет наружу все его секреты. Оно ему надо?
  - Эрли, прекрати.
  От образа несчастного мальчишки пришлось отказаться. Не тот случай быть несчастным и дурачиться.
  - Дэй хочет влезть в Тоджское Всполье, - признался Эрл и радости в его голосе ни грана.
  - Сам хочет?
  - Обдумывают другие, а влезет он. Знаешь, я недавно пришел к парадоксальному выводу, дни Безумной Смуты продлились не достаточно долго. Великих Гербов все еще избыточно, для такого небольшого королевства как Эгль. За редким исключением, солеры не за корону, а против. Не открыто, до этого слава богу пока не дошло. Но ведь дойдет.
  - В рассудительности тебе не откажешь, - согласилась Лисэль с доводами сына. Не только Лернейская гидра способна отращивать отрубленные головы, но и благородная вольница.
  - Не зря же говорят я уродился в матушку, - Эрл обнял мать и поцеловал в щеку. Ничего лисьего, все искренне.
  - Ты всегда был подлизой, - не отстранилась Лисэль от младшего. Отказываться от сыновней любви она не собирается. Одно из немногих богатств, которых никогда не бывает много. Её вообще не бывает много. Любви. Ни сыновней, ни дочерней, ни еще какой.
  - За то и получал первым пирог с ежевикой.
  Лисэль покивала соглашаясь с юным хитрецом. О чем-то подумала короткую минуту, принимая не простое решение. Впрочем приняла она его давно, но осуществить осмелилась только сейчас.
  Она отлучилась принести небольшую сшивную книжицу. Протянула сыну.
  - Что тут? Советы не ругаться с братом? - не торопился брать Эрл.
  - Мои записи о вашем отце.
  - Ты заделалась биографом?
  - О вашем настоящем отце.
  Смышленому и сообразительному Эрлу, понадобились усилия усвоить услышанное. Ему очень не понравилось. Недовольство он приберег, внешне ничем не выказал, но мать-то не проведешь.
  - Звучит откровенно плохо. Нужно ли посвящать меня в такой секрет?
  - Раз его открываю я, значит нужно.
  Читать не хотелось, но себя пересилил. Книжица не велика, слог сух и деловит. Ни единой пустой строчки домыслов или фантазий. Только сухие факты.
  - Несколько неожиданно, - признался Эрл, возвращая бумаги матери. Ему открыли тайну, при любых обстоятельствах скрываемую от всех. Следовательно обстоятельства изменились. И что? Чего от него хотят?
  Лисэль кинула книжицу в огонь. Подождала пока прогорит и тщательно перемешала пепел с золой, не уцелеть малейшему клочку.
  - Дэй читал?
  - Нет. Ему не обязательно.
  - А мне выходит обязательно.
  - Тебе да. Ты больше похож на своего отца.
  - Слышу в твоих словах гордость.
  - В моей жизни был мужчина, которым я гордилась и горжусь. Ты его сын и я хочу гордиться тобой, даже больше, чем им, - Лисэль взяла небольшую паузу сдержать чувства. Они еще остры и болезненны. - Мне стоило трудов собрать сведения. Люди и много лет спустя неохотно свидетельствуют, когда речь заходит об Колине аф Поллаке.
  - Боятся?
  - Кто-то боится. Кто-то безоглядно уважает. Кто-то хорошо усвоил уроки преподанные им. Эсм Людвика, утверждает, она единственный человек, кому урок преподан дважды. И во второй раз она едва не сделала глупость. По её словам, определилась за минуту до взятия Золотого Подворья разъяренной толпой.
  - Ты не спроста завела этот разговор.
  - Не спроста. Опасаюсь разругаетесь с братом окончательно. Вы боитесь уступать. Еще хуже, не умеете лавировать. Ваши ссоры не то, что радует меня.
  - Поскольку Дэй у нас король, ты хочешь что-то предложить мне? - угадал Эрл. - Предупреждаю, смирным болванчиком я не усижу. Уйти в монастырь, что бы братцу спалось спокойней, не уйду.
  Он говорил твердо, с внутренней убежденностью, но не грубо.
  - Этого никто от тебя не требует.
  - Значит потребуют другого.
  - Потребую, - сделала акцент Лисэль. - Найди достойное применение своим способностям. Они у тебя есть. И я тебе нисколько не льщу.
  - Применение достойное Колина аф Поллака?
  - Себя самого.
  - Ты серьезно?
  - Более чем.
  - И в какой стороне искать?
  Лисэль промолчала, дожидаясь слов сына. Ему не составит труда догадаться.
  - Анхальт.
  - Я не зря тебя сравнила с отцом. Анхальт.
  - Как ты себе это представляешь? - слегка раздражен Эрл. Он не любил когда его к чему-то принуждали или подталкивали. А ведь его принуждают и подталкивают! И кто? Мать!
  - Как ты это представляешь.
  Эрл не был готов ответить. Нет кое-какие мысли у него были. Но именно кое-какие, оглашать их и задирать нос.
  - Навести порядок в пфальце, можно только устроив еще больший бардак, чем там сейчас.
  Лисэль рассмеялась. На нечто подобное она и рассчитывала услышать. Не все передается по наследству, но младшему отсыпано щедро.
  - Нужны деньги, - признался Эрл. Довольно серьезная причина многому не состояться.
  - Думаю саин Глинн тебе поможет. В свое время твой отец сделал неплохие вложения в зерноторговлю.
  - И сколько это самое неплохо?
  - Сейчас сумма около миллиона штиверов.
  - Ничего себе! В казне меньше.
  - В казне не меньше, - успокоили его. - Просто не все об этом знают.
  - Прости, я забыл кто у нас отвечает за финансы. Саин Корбет подкаблучник у эсм Ализ и дома и по службе.
  - Её назначил ко мне в управляющие твой отец. Я не разу не пожалела. Колин, - ей нравилось вспоминать и произносить его имя, - как никто разбирался в людях. Хотя было ему в то время примерно как и тебе сейчас. Так что? Вопрос с деньгами отпал?
  - Жалко будет разорять заначку. Хлеб сейчас в цене.
  - Можешь обратится к саину Пёчу, он не откажет.
  - Тоже должен Поллаку?
  - Должен. И не Поллаку, а твоему отцу.
  Эрл не обратил внимание на поправку. Поскольку еще не решил, как ему относиться к семейной тайне.
  - Надеюсь Аврора не моя сестра? - не удержался юноша от грубой шутки. Половина столичных женихов не сводила глаз с известной красавицы, одновременно сравнивая её с весьма непривлекательной матерью.
  - Не пустословь, - устрожили его.
  - С братом не спорь, на девиц не посягай....
  - На этих уж точно.
  - На кого еще?
  - Эрли! Мы говорим с тобой не о девицах.
  - Деньги нашлись, хорошо бы людей, - вернулся он к обсуждению Анхальта.
  - Попроси у саина Моденны. Ты же знаешь, мерседариям поручители не потребуются. Тебе выделят сколько ни попросишь.
  - Но лучше не злоупотреблять.
  - Лучше ничего не просить, а набрать самому.
  - Не помешает парочка проныр, съездить посмотреть, - дополнил Эрл пожелания.
  - Это к саину Латифу, - сходу решили проблему.
  - Главе магистрата?
  - Он не всегда им был. Но у него найдутся соответствующие твоему желанию люди. Достоверную информацию из пфальца ты получишь.
  Эрл призадумался. Не выискать причину не ехать, а как лучше распорядится нежданно выпавшим шансом сделать что-то по собственному разумению. Легко быть умным, не принимая ответственности за решения, а в Анхальте все будет за ним. Лично!
  - Но Анхальт это только для затравки? - высказал он пришедшую на ум догадку. - Сам по себе пфальц не стоит стольких усилий, объявить себя Первым Бароном.
  - Он будет для тебе, чем-то вроде Серебряного дворца. У Анхальта много границ. С Эглем самая протяженная. Но имеются и поинтересней соседи.
  - Вдруг у меня не получится. Поллак ведь однажды проиграл.
  - Говори о нем как об отце. И порадую тебя. Он ни разу не упустил своего. Как бы это не выглядело со стороны.
  - Лишение места канцлера и изгнание с Золотого Подворья, не выставишь победой.
  - Не мели вздора. Корона у кого? У твоего брата, а не Сатеник. Проспать корону нужно суметь.
  Эрл соглашаясь кивнул, так и есть.
  - Но ведь самого Поллака лишили и должности и награды. Скажешь нет?
  - У них была договоренность, Сатеник - корона, ему вещь из сокровищницы по его выбору. Будет тебе известно, инициатором соглашения был твой отец, - Лисель взяла с полки толстый фолиант. - Сати слова не сдержала, что вовсе не означает, он не получил своего. Я сделала закладку, посмотри, - она протянула книгу сыну.
  - Картулярий?
  - Приносила по его просьбе. Я же не наивная дурочка не понимать важности просьбы. Он задержался рассмотреть примерно там, где закладка. Вот это он унес с собой.
  - Ковчежец со скипетром Фергуса? Насколько знаю, забрали рог Последнего Пира.
  - Верно. Скипетр он вынул, а рог вложил.
  - Зачем ему?
  Лисэль хитро улыбнулась. Сама в свое время немало поломала над этим голову.
  - Лучше обрати внимания на сам ковчежец.
  Эрл еще раз посмотрел страницу с хорошим цветным рисунком.
  - В самом центре украшения. Ничего не напоминает?
  - Нет.
  - Начни с имени. Фергус.
  - Лиа Фаил? Камень королей? - признал Эрл.
  - Камень королей. Иногда его путают со Сконом. Но это именно Лиа Фаил. Еще что?
  - Сражение.
  - Внимательней. Тебе известно имя, ты знаешь о королевском камне.
  Эрл старался но так ничего не разглядел.
  - Неа. Не соображу.
  - Над камнем.
  Судя по изумленному взгляду обращенному на мать, сообразил.
  - Но это же легенда.
  - Из всех легенд твоему отцу понадобилась именно эта.
  - Лэйте!* - Эрл со стоном ткнулся лицом в разворот картулярия. - Лучше бы он унес оставшееся в сокровищнице барахло!
  - Не помню дословно..., - делилась Лисэль с сыном. - И заповедано накрепко. Быти камню отняту, хладной стали дареной по неведенью.... Камень у него видела. Сталь он тоже получил... Сотня идиотов не уследила, что именно у них утянули из-под носа. Вернее подарили. Как раз по неведенью. Собственно, что их судить. Им было некогда. Наслаждались падением Флёрша. А он всего лишь забрал то, за чем и прибыл в Карлайр. Кстати, саин Акли очень сомневался, унгриец ли твой отец, каким представлялся.
  Мать замолчала, но сын не мог успокоиться. Родителем можно было гордиться. Выкрасть на виду у всех столь бесценную вещь.... С другой стороны он обокрал и собственного сына!
  - Но ведь имеется продолжение? Камень, сталь... Должно быть! Ты его знаешь!
  - Имеется... Знаю.... Но предпочитаю о том не думать.
  
  
  ***
  ,,...Человек существует от рождения до смерти. Тако же род людской, однажды возникнув высшим велением, проходит путь от своих начал к своим завершениям. И не остановиться и не повернуть вспять. И кто скажет, сколько пройдено и сколько осталось того пути. Бедная половина или жалкая треть от прежнего? И когда наступит срок окончания всему? И кто его положит?.."
  Губернатор Марбас.
  
  ***
  (Время и место действия неизвестно.)
  
  Наезженная дорога круто взобралась на плоскую вершину глинистого холма. Прежде чем стечь в долину, к садам и огородам, белым домишкам и небольшой церковки, задержалась поплутать среди чахлых деревьев, кустов и сорного бурьяна.
  − Эй, парень ты случайно не в Толайтола*? - окликнули всадника, проезжавшего мимо вечернего веселого костра.
  У огня собрались крепкого вида и нрава мужики. Они поели, выпили и непрочь поговорить. С кем не имеет значения. О чем? Так все о том же. О жизни и за жизнь.
  − А что там? Хлеб бесплатный?
  − Дело затевается. Для настоящих парней, - намекнули ему. Клюнет?
  Нет, не клюнул.
  − Мне не в путь.
  − Брось! Давай с нами! Денег заработаешь. Сам приоденешься, кралю себе заведешь. Тамошние-то мед, а не девки. Где хошь пробуй. И спереди и сзади.
  − В наемники? Не, не тянет, - отказался всадник от заманчивого предложения.
  − Ну, в наемники, а чего такого? - не понимают мужики отказа. - ЛУЧШЕЕ РЕМЕСЛО!
  
  
  
  Комментарии
  
  ( в главе восьмой процитирован стих Р. Киплинга, в главе двенадцатой частушки и припевки неизвестного авторства, венчальный обряд - православный. )
  
  Стрикса - миф. злое существо.
  Бехира - (евр) избранник зла.
  punto in aria- вид ружевов.
  Майевтика -повивальное искусство.
  Менархе - первые месячные у девочки.
  Всклень - налить по самый верхний край.
  Гоффурьер - глава дворцовых слуг.
  Трибулы - железный чеснок, ранить копыта лошадей.
  За ,,мясом - отлов людей, в основном молодых женщин для перепродажи в бордели.
  Флайт, шир, барбайон - разновидности стрел.
  Катарэ - короткий меч.
  Виахе - удар в живот.
  Хабек - порез на лице.
  Сад Благоуханный - восточная эротическая повесть.
  Абелла, Тротулла.., - женщины-врачи.
  Мортус - факельщик в похоронной процессии.
  Димахер - обоерукий боец.
  Шверт - здесь двуручный меч.
  Шойхет - убойщик скота.
  Шеветен - (приблиз.) капитан.
  Иосиф Аримофей - один из первых рассказал о Граале, чаше, куда была собрана кровь распятого Христа.
  Шато - вилообразный кинжал.
  Шож - жарг. дружище.
  Шеша - жарг. проститутка.
  Штукарь - карманник.
  Флорезато - укол в грудь.
  Палатник - смотритель патриарших комнат.
  Мюнган - тысяча воинов.
  Ангон - метательное копье с невозвратным наконечником.
  Аль Азиф - Вой ночных демонов. Книга Абдул Аль Хазреда.
  Лэйте - легендарный меч короля Фергюса. Светился радугой когда его заносили для удара. Принадлежал херувимам стерегущих Эдем.
  Толайтола - (древ.) Толедо.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
Оценка: 9.38*14  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Т.Ильясов "Знамение. Начало"(Постапокалипсис) А.Субботина "Проклятие для Обреченного"(Любовное фэнтези) О.Миронова "Межгалактическая любовь"(Постапокалипсис) Л.Джонсон "Колдунья"(Боевое фэнтези) В.Кей "У Безумия тоже есть цвет "(Научная фантастика) Т.Ильясов "Знамение. Час Икс"(Постапокалипсис) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) Ю.Резник "Семь"(Киберпанк) Э.Моргот "Злодейский путь!.. [том 7-8]"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

НОВЫЕ КНИГИ АВТОРОВ СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Сирена иной реальности", И.Мартин "Твой последний шазам", С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"