Федорцов Игорь Владимирович: другие произведения.

Дождь в полынной пустоши. Часть третья..

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
Оценка: 9.19*20  Ваша оценка:

  Часть третья. Вершащие.
  
  И был глас: ,,...Не спешите колебаться умом, не смущайтесь ни от духа, ни от слов, ни от посланий. Да не обольстит вас никто...ˮ. Но не услышали его. Во истину в пустыне мы и пустыня в нас.
  
  Пролог.
  ˮ...После воскрешения люди уподобятся ангелам? Кому они уподоблялись до воскрешения? ˮ
  Велиар. Сто вопросов Агриппе Неттесгеймскому.
  
  ***
  Снизу, с земли, замершую на краю фигуру сочли бы одной из горгулий, пролезшую с хор аркбутана на крышу собора. Ей бы отступить, спрятаться в тень, не выдать себя, но ночная терпеливая тварь не таилась, внимательно высматривала и поджидала поживу. И ведь высмотрит, выждет, расправит свисающие вдоль тела тяжелые крылья, сорвется в полет, мелькая чернильным силуэтом по засвеченным луной облакам и самой луне. Пронесется тенью по сонным улицам и дремлющими площадям, притушая взмахами фонари и факела, догоняя одиноких беспечных путников.
  Вот фигура отмерла, шевельнулась, отторгнуть из себя нечто ужасающее. В черном звездном воздухе, лениво покачиваясь и вращаясь, поплыл заполненный огнем чудовищный лик. С длинным болтающимся из раскрытой пасти языком. Огромными клыками и глазами полными крови и голода.
  Неторопливое чудовище пробралось вдоль соборного фриза, издеваясь, заглянуло в бледные перепуганные лики святых на витражах. Облетело апсиду, ярус звонов и паперть, закружило, завихрилось над безлюдной площадью, белой-белой от ночного легкого снежка. Снедаемое неутолимой жаждой плоти, поднялось выше, вровень с соборным куполом. По белкам огромных глаз пробежали розовые блики. Пасть пыхнула ядовитыми клубами дыма. Длинный язык захватил в петлю встречный вихрь. Раздался неожиданно громкий хлопок и ярко вспыхнув, чудовищная голова осыпалась легким пеплом, пролилась кровавым дождем, измарав снежные покрова, красными каплями. Горгулья издала ужасающий вой, перешедший в клокочущий издевательский смех. Тот, кто выл и смеялся, либо хотел, обратить на себя внимание, либо подозревал, за ним наблюдают. Страх туманит разум, вымораживает чувства, сковывает сердца. Отличный способ дешево купить человеческие души.
  
  ***
  Жарко натоплено, а мерседарий старательно кутался в хук. Скорее от привычки прятаться, держаться не на виду, подглядывать из-за чужих спин, нежели из необходимости делать это сейчас. К тому же, сидя за столом, на котором только яркая свеча в глиняной пятке, да не сметенные крошки сухого хлеба, не очень-то спрячешься. Не спрятаться и второму, сфинксом, возвышающимся над макушкой монаха.
  − Что дальше? - спросили Колина. По подозрению унгрийца мерседарий стоял выше Декарта. Декарт кто? Бойцовый пес. Умный и преданный. Мерседарий иной. Тоньше, изощреннее, хитрее. Не сила, но разум силу направлять.
  И встречу, и разговор унгриец не загадывал, но предвидел. Не состояться она не могла. Слишком многим важен Латгард. И смерть его, путанная и несвоевременная, ничего кроме неразберихи не привносящая, той важности не отменяла и не умаляла. Лишь вносила разброд в ряды его наследников. Истинных и к таковым себя причисляющих. Всегда найдутся, и искать не надо, хитрюги, желающие получить прибыток от чужих трудов и ума.
  Не задурять голову, с кем придется столкнуться, унгриец выбрал самый легчайший способ дознаться. Накоротке пообщался с духовником покойного канцлера. Есть моменты, обеспечивающие предельно возможную откровенность несговорчивых и неуступчивых...
  ...В тихих предутренних сумерках, до колокольных молитвенных звонов, унгрийца совсем не ждали.
  − Вот что скажу, фра Дьярд. Могу я вас так называть? Прекрасно! Я не ханжа, − Колин сильней придавил коленом к полу, брыкающегося и пищащего послушника, выдернутого из постели монаха. - Кто чужд порокам, тот не постигнет святости.... У меня нет такого жизненного опыта, как у вас, но в пороках смею заверить, кое-что смыслю и понимаю. Находиться здесь голозадому поводов предостаточно. И все уважительные. Он ленив, туповат, любит поесть и подарки, и достаточно изворотлив, сообразить, чем обеспечить себе желаемое....
  Унгриец коротко ударил вырывающегося келейника, с хрустом свернув нос на симпатичном личике. Второй раз не приложил, не испачкаться кровью. Побрезговал. Разложив на полу, пнул носком тяжелого сапога в живот. Бедняга тихо заскулил, рывками втягивая неподатливый воздух.
  −... Или же ищет спасения от издевательств, обид и тяжелой неблагодарной грязной работы, которой так много для него и мало для других. Чистить сортиры и драить кастрюли на кухне никому нет охоты.
  Чувствительный пинок заставил монашка выгнуться, пропустить болезненный удар в печень. Он задергался от боли, и тоненько, раненным жеребенком, заверещал.
  − Не удивлюсь перед ним стоял нелегкий выбор ублажать своей задницей всех обитателей дормитория или одного вас. И выбор он сделал. Но каковым причинам ни быть, он умрет, − несколько ударов отправили послушника в спасительное небытие, не чувствовать, не видеть, не слышать и не мешать. − Следом за ним отправитесь на свидание с Небесами и вы. Не успев придумать красивой байки, почему пахнущий жасминовыми притираниями красавчик тут, на ваших подушках, под вашим одеялом. Попытаетесь заверить, все не так как кажется? Мне не кажется. И искупление мне ваше безразлично, а потому вы не доживете принести публичное покаяние братии. Не вымолите за грехи прощения. Не добьетесь строгой епитимьи на десять лет. Не примите ни отшельничества, ни сподвижничества страдать за веру где-нибудь в глухомани Вьенна. Подохните, визжа от боли, мочась и испражняясь под себя. Можете не верить, считать угрозу пустой, но я это сделаю. Потому что умею и потому что хочу сделать. Но не из не приязни к вам и не из-за осуждения в содомии.
  − Чего вы хотите? − поникший фра Дьерд с ужасом поглядывал на ночного гостя и внутренне холодел чудовищным обещаниям в свой адрес. В услышанном он не усомнился.
  Оставив бесчувственного послушника, Колин принялся за прелюбодея. Двинул в челюсть. Разбил губы в кровоточащий фарш.
  − Еще раз!
  − Фто фы хсисе? − глотал кровь монах, зажимая рот.
  − Мне нравится ваша покладистость, − похвалил Колин. − А то знаете, некоторые играют в героев, не имея к тому никаких способностей и дарования, а главное оснований корчить Храброго Портняжку.
  После чего унгриец не бил − месил монаха до отторжения тем нечистот и рвоты. Затем потребовал у плачущего и стенающего Дьерда.
  − Все что доверил Латгард. Имена врагов разрешаю опустить. Только друзей. Близких. Очень близких. Включая любителей маленьких девочек, каким был сам. Или таких, как ты почитателей молоденьких жопок.
  Укоротив вдвое свечу, зажег обрезок. Для наглядности покапал расплавленным воском на распластанного монашка. Поднес огонь к фра. Припалив щеку, вложил огарок в руку Дьерда.
  − У тебя ни мгновением больше.
  Унгриец оказался прав, с героями пересекаешься не каждый день или ночь, и сегодняшняя нисколько не исключение....
  И вот теперь встреча и разговор. Допустимо предположить, бывший духовник Латгарда шепнул кому следует о ночном визите, чем ускорил выяснение отношений потенциальных союзников. А возможно он сам спровоцировал контакт, проявив излишнюю любознательность. Её могли соотнести с желанием корыстно воспользоваться мемуарами Латгарда. Еще один наследник эпистолярных талантов канцлера никого не устраивал.
  − Для начала услышать бы ваше имя, − пожелал унгриец от мерседария.
  − В нем есть потребность? - предельно насторожен монах и словом и движением. Не привык на людях обходиться без масок и маскарада.
  − Традиционная доверительность, − не прячет ухмылку Колин. Ему осторожничать не обязательно.
  − А разве наше сотрудничество и помощь не говорит о ней?
  Самые чистые одежды у обладателей самых ,,грязных рукˮ. Чего уж говорить о душе! Даже с кошачьей способностью унгрийца видеть в потемках, многое ли выглядишь у таких как мерседарий?
  − Говорило. Но вам приспичило пообщаться. Затащили меня сюда.... Так давайте начнем с имен. Колин аф Поллак, барон Хирлофа, с недавних пор маркграф Рамерси и Флерша, советник, маршалк, любовник.... И я − унгриец.
  − Фра Майден, − ответно, но коротко назвались титулованной юной особе.
  − И вы мерседарий? - не разделимы у Колина сомнения и насмешка. Подозрения в двуличности принуждают честных людей объясняться, ставя в зависимость от принятия их объяснений. Нечестным задача попроще, не выпасть из образа порядочных.
  Майден держался молодцом. Подергал хабит под плащом, затем край плаща и показал два пальца. Жестикуляция означала, он состоит в Ордене Святого Милосердия, но относится не к келейникам, а к служителям - носит воинский хук, и возведен в преторы.
  Колин пожал плечами, выказывая не понимание. Майден объяснил, столь же коротко, сколь и жестикулировал перед этим.
  − Предположу, повод нашей встрече, достижение некоего рубежа в отношениях, преодолеть который требуется внести ясность. Или же причина в нежелании принимать одной из сторон новых обязательств. Или же еще что-то, о чем только предстоит договариваться, − поделился унгриец виденьем возникшей потребности сидеть за пустым столом на втором этаже ,,Ошского лошадникаˮ.
  С ним согласились и весьма оригинально. Монах смел хлебные крошки в неровную линию. Подвел символическую черту. Похвальная наглядность подкрепленная словами.
  − Именно внести ясность, − дополнил Майден короткой фразой. Откровенность не упомянута, но подразумевается обязательной в начавшемся разговоре. Подобное лавирование не сказать лишнего и лишнего не спросить, присуща сторонам в друг друге нуждающихся. Не так чтобы край и врозь не обойтись, но зачем лишаться проверенного союзника, наживая проблем. Известно же, злейшие враги - бывшие друзья, а преданийшие сподвижники из главных неприятелей.
  − Что же вас обеспокоило? - Колин добавил крошек к линии мерседария. ,,Васˮ никак не привязано к вежливости. Монах это почувствовал и неприязнь к унгрийцу, не выказанная внешне, только возросла. Не найдется таковых, у кого в чести бОльшие хитрецы, чем они сами.
  − Саин Латгард стоял за Эгль и за короля. А за кого вы? Нам не понятны преследуемые вами цели и не по нраву средства их достижения.
  ˮЭто надолго,ˮ − предвидел Колин последствия осмотрительности мерседария не рубить с плеча и лезть за правдой в душу. Однако сказанного достаточно. Понимание ,,за Эгльˮ и ,,за короляˮ категории разные присутствует, а вот средства достижения являются камнем преткновения. Обладание им мемуарами канцлера, расширяет охват лиц и позволяет не ограничивать себя в выборе этих самых средств действовать, как заблагорассудится. Что печалило, бесконтрольно с их стороны.
  − Я за Эгль и немного за корону. Совсем чуть-чуть, − пояснил Колин, избегая сардонических ноток.
  − Вы уверены? Не путаете личные дела с делами короны? − требуется Майдену развернутый ответ.
  ˮГлубоко ли я в том утоп?ˮ − переиначил вопрос унгриец, прикидывая с чего ему начать. Колину не хотелось терять таких деятельных и всезнающих помощников и в то же время, не устраивало, если его будут воспринимать как расшалившегося с мечом мальчишку.
  − За Эгль, не из каких-то высоких соображений, сие выглядело бы весьма странно, вспоминая участь Унгрии. За отсутствием выбора. А за корону.... Корона гарант, мне воздастся по заслугам. Пока правило работает, − свободно откровенничал унгриец, а по сути, намеренно вводил в заблуждение. Он понятия не имел за что получил маркграфство. Мог только предполагать. Титул как-то связан с картулярием и изгнанием Лисэль аф Кирх, а не заслугами перед монархом, которых и нет вовсе. Нечаянный владетель Рамерси и Флёрша рассчитывал непременно доискаться правды и уже предпринял надлежащие шаги в этом направлении. − Никто не рубит дерева лишиться плодов, − заверил Колин монаха. Люди привыкшие совать нос в чужие дела, иносказание восприняли без затруднений.
  − Вы выследили убийцу Даана? - предположил Майден, что собственно не трудно с подсказок Декарта, выполнившего для барона Поллака ряд щекотливых поручений.
  − В Большой Лодке он попался случайно, − остерегся Колин брать лишние геройство на себя.
  − А с канальщиками чего не поделили?
  ˮПро Ридуса и монастырь, скорей всего пронюхали,ˮ − почти уверен унгриец, но в гляделки с Декартом играть не стал.
  − Не в восторге, когда мне пытаются залезть в эскарсель без спроса.
  − А с псарями что?
  − Долгая история. И не моя. Я лишь поступил в соответствии с просьбой тринитария Эйгера, − в который раз Колин прикрылся мертвецом. Отсечь в разговоре не нужное. Эти дела мало кого касались. Наследников Латгарда уж точно.
  − Вы сказали короне? - ухватился Майден за хвост поданной ему мысли, вытянуть из унгрийца полезного для себя.
  − Вы не ослышались, − согласился Колин. - Король всего лишь человек. Корона - система взаимных обязательств общества и власти, для достижения благополучие и развития.
  − Но маркграфа-то вам дал король.
  − Тот же самый человек, который собрался принести на заклание свое королевство в угоду собственной недальновидности. Фактически лишить меня всего. Не только Рамерси и Флёрша.
  − Ему нужны земли.
  − Нужны. И короне и тем, кто её окружает, и тем, кто стремится в окружение пролезть. И тем, кто никогда в названное окружение не попадет. Но вся загвоздка в том, Моффету не позволят победить, поскольку усиление короны чревато для некоторых потерей положения или урезания прав. Королю обещали наемников. Обещали - дадут. Но ни Кинриг, ни Гелст и ни прочие, не обязались выставить своих людей. Когда Моффет проиграет, а он проиграет, члены его Совета легко раздербанят наследство неудачника. Моффет как олицетворение порядка, в моем и, не только моем, понимании, хуже своего покойного сынка. Последний честно лег под солеров. Как обычная шалава ложится под ухажера. За деньги. Не очень большие, но все же. Так что я за гранду. Скажем честно, не блестящий вариант. Она очень подвержена стороннему влиянию, − Колин взял паузу. Говорить ни мерседарий, ни Декарт не собирались, и он продолжил. − Сколько королю осталось? Не нужно быть хорошим лекарем. Год! Два уже слишком. Если не воевать. А воевать? Солеры поделят страну подобно рождественскому пирогу. И никого к нему не подпустят. Остановит ли их Сатеник? Выстоит ли? При наличии людей, способных её поддержать, да!
  − Девка мнит занять трон?
  − Он её по праву крови. И других претендентов пока не предвидится, − в голосе Колина прорезалась непонятная игривость, не расслышанная ни монахом, ни Декартом.
  − Плохого короля сменит откровенное...
  − Говно? Вы знаете, почему люди охотно покупают у ювелиров пустышку в дорогой оправе и никогда настоящий камень в фальшивой? Золото. Решающий аргумент. Тоже самое со свитой. Персоналии носителей короны не важны, в отличие от окружения.
  Вдохновение унгрийца не укрылось от собеседников. Они даже его верно истолковали.
  − За грандой никого нет.
  ˮЕсли это намек на записки канцлера, то очень осторожный,ˮ − с пониманием отнесся Колин к сдержанности Майдена. В конце концов доказательств что мемуары у него нет. Одни догадки и предположения.
  − Не было.
  − Холгер?
  − Его деньги в лице бастарда Кассиса, принятого недавно при Серебряном Дворе. Ублюдки тоже на что-то сгодятся.
  − А кроме ублюдков?
  ˮУже теплей, − отметил Колин подвижки в нужную сторону диалога. − Но не достаточно открыто заговорить о наследии Латгарда.ˮ
  − Стоит гранде подписать отложенное королем прошение о признании равноправия бастардов с законными детьми, сторонников у нее резко прибавится. Холгеру и иже с ним, подпись дочери под нужным документом обойдется много дешевле, чем златолюбивого папаши.
  − А ей позволят? Это же верный шаг к открытой междоусобице!
  − Сам Моффет и позволит. Кого-то же оставит управлять страной на время своего отсутствия. Aladonu, или Препоясывание, официально возводит гранду в ранг второго человека в государстве. Со стороны соблюдения законности никаких отступлений. Что касается распри, она будет только в том случае, если гранда не усилит свое положение. Явно не усилит.
  − И вы этим займетесь? - спрошен унгриец без всяких интонационных вывертов.
  − Верно. И здесь мы опять возвращаемся к её окружению. К способности защитить сюзерена и себя. Ведь в сущности не важно в чем служба выразится. Вколачивать сюзерена в матрас, резать по его приказу глотки, вербовать, где можно соратников, хот я бы и на большой дороге, или принуждать оных к повиновению.
  − Так вы действительно скатитесь до убийц и воров!
  ˮСлава Богу, добрались!ˮ − порадовался Колин.
  − Еще хуже! − унгриец шлепнул на стол сшитые листы и, не позволяя мерседарию взять, придавил пятерней. - Присвоим их ум, их деньги, их связи, их мечи, их жизнь.
  − А взамен?
  − Взамен они получат власть. Ту, которой у них не было и если промедлят или откажутся, не будет вовсе.
  Унгриец знал, о чем говорил. Те, кто играет в подобные игры - в большинстве великие путаники, страдающие прокрастинацией в отягченной форме. Им нравится говорить, выверяя в речи каждое слово и слог, но никогда в голову не придет самостоятельно тягаться за декларируемые ценности. Поторопиться сдвинуться с места, им надо либо дать хорошего пинка, либо прищемить пальцы. С выбором Колину еще предстояло определиться. Его устроил бы и поддерживающий нейтралитет. Это когда в дело не лезут, а деньги на него дают.
  ˮПора начинать распродажу,ˮ − объявил унгриец, похлопал по листам и убрал руку. Монах воспользовался предоставленной возможностью ознакомиться с частью желанных тайн. Читал шустро, перескакивая через строки, прочесть больше.
  Подчерк Латгарда - подчерк заурядного гриффьера. Кругл, мелок и ординарен. Мечта любого фальсификатора. Раскусил унгриец и невеликую хитрость канцлера. В каждой предпоследней ,,абельˮ абзаца, ставилась едва заметная точка. У последней удлинялся хвостик.
  − Разница лишь в том, − уведомил Колин. - Кого заставят служить, и кто возьмется служить сам.
  − Могу я это забрать? - хмурился и мялся Майден. Не он добился желаемого, а ему всунули. Как подачку. И сколько таких подачек осталось и на чьи пасти?
  Декарт напрягся, готовый вмешаться и помочь, но под взглядом унгрийца его остудил.
  ˮТы этого хочешь?ˮ
  ˮНет!ˮ
  ˮТогда чего?ˮ
  − Устроишь мне встречу с приором вашего ордена? - встречное предложение.
  Очевидно, Майдену подобных указаний не давалось. И такие пожелания не рассматривались. Фра сделал первое, что пришло на ум, отказал, замотав головой.
  − Невозможно.
  − Давайте закругляться, − затребовал Колин вернуть ему записи. - Вы сами завели речь об истекших обязательствах. Справимся и без вас.
  Мерседарию пришлось проявить сговорчивость. Он тяжело вздохнул (притворился, наверное) и смел крошки со стола. Торг переносился в другое место, с привлечением других лиц.
  
  
  ***
  Йагу Глинн никогда не чувствовал себя таким счастливым, как в эти дни. И пусть за окнами метель и мороз, а на улицах смерть и чума, на душе хмельно и маятно. Он едва сдерживался не поделиться радостью с кем-то из близких и даже сторонних, или отмочить еще какую подобную неумность. А причина эйфории.... Всего-то за два дня.... А если быть честным, а он честный торговец − за три, удвоил собственное состояние. Удвоил, не взопрев. Всех трудов обменять серебро на золото предложенное Вионом Ренфрю. По очень привлекательному курсу, а затем сбыть запрещенное приобретение знакомым торгашам из Оша. И пусть долг саину Поллаку достиг баснословного размера, Глинн нисколько не тушевался. В любой момент погасит. Легко! От этой мысли, поверх мыслей прежних и хороших, зерноторговец пустил умильную слезку. Хорошо-то как! Непередаваемо хорошо.
  
  
  ***
  Никак не уймется метель. Колючая, по-зимнему злая, обжигающими языками она с ночи, вылизывала добела столичные кварталы и окраины. Ровняла канавы и колдобины, подсыпала сугробчики, полировала ледяные зеркала луж и прудов, гоняла по выстекленному каналу поземку, дергала черепицу, отбивая жженой глиной замысловатую дробь. Пробраться в дома, проверяла, шатала ставни. Скрипела вывесками, гремела забитыми опавшей листвой водостоками и протяжно выла в пустых дождевых сливах.
  У эшафотного возвышения замерзший бродяга превратился в сугроб. Из белого хрупчатого холмика торчит снопик черных волос, схваченных колтуном. Голова спрятана в коленях, забранных в замок рук. Сосульки пальцев торчат из дырявых рукавиц. В прорехах и складках худой одежды снежная наметь, в изодранную котомку отсыпано льдистой половы. Под раскачивающейся клеткой, подпевая ветру, застужено скоргочет цепь. За черными прутьями черно-белый комок. Тяжелый маятник гулко ударяет о столб, стряхивает с железа и человека белую холодную крупь.
  Из снежной лиховерти проступают длинные ряды висельников. У задубевшего варначья крутятся вызверившиеся от бескормицы псы. Вскидываясь на задние лапы, тянуться к поживе, гыркают, сварятся, нещадно грызутся. В свалке выясняют, чей клык острей, а хватка жестче. Случается замирятся, набросятся стаей оборвать веревку. Стража не вмешивается, близко не подходит. Кинутся в беспамятстве и злобе. Не вмешивается, когда, не слишком прячась, покойников воруют. Чем торгуют на рынках мясники забота бейлифа. Жрать все хотят, не только отощавшие дворняги. В компанию псам − воронье. В чистое небо взлетят, на снежное поле сядут, вроде кто каменьев грязи в белый свет бросил. Они повсюду и метель им не в страх. В дозоре на деревьях и заборах. На эшафоте, подобрать напитавшийся кровью снег или сковырнуть кровяную корочку льда. На мусорной куче ловко бьют мышей и крыс. На перекладинах шибениц, плечах мертвецов. Долбят глаза, щиплют мясо со щек. Добраться до языка своими черными тяжелыми клювами. Лущат и требушат уши, через них выколупать мозг. Дразнятся, громко с вызовом кракая четвероногим хвостатым нахлебникам. Поглядывают на людей, не помеха ли?
  − Не пропущу, − студит глотку виффер, перекрикивая порыв ветра, и подает сигнал, сдвинуться драбам ближе. Закутанные в большие плащи, неуклюжие служивые напоминают плохо набитые и столь же плохо завязанные мешки.
  − Я лишь передам немного серебра, − Арлем предъявляет сердитому стражу кошель. Денег в нем не зажируешь, но на самом дне, под монетами, сложенное вчетверо, обязательство на триста штиверов.
  − Не положено, - не поддается виффер уговорам девушки.
  − Эсм Нокс, прошу отойти, − пришли на выручку подчиненному. Рикордер Россет сильно не в духе. Сегодня он вынужден морозить яйца из-за осужденной шлюхи. Пусть из Серебряного Дворца, благородная, что не умоляет факта - шлюха и есть!
  − Дозвольте передать эсм Кирх, некоторую сумму на дорожные расходы, − обратилась Арлем уже к суровому судейскому. - Не откажите в милости.
  − Откажу! - не приклонен Россет. Закону ныне отпущено власти вдвое. Вдвое и спрос будет, ежели недогляд какой или нарушение.
  Бывшая камер-юнгфер от происходящего в стороне. Участливость Арлем, грубость виффера, буквоедство рикордера лишено малейшего смысла. Её, Лисэль аф Кирх, выдворят из столицы, оставив на откуп зимним буранам, бесконечным дорогам, неприкаянному бытию. Она бы уже ушла. Сама. Ни принуждаемая, ни понукаемая. Но рикордер желал выполнить приговор, следуя его букве и духу.
  Думала ли Лисэль о Колине? Трудно. Невозможно отрешиться от счастья. Оно не может быть в прошлом, но лишь в настоящем. И сейчас, в эту стужу и ветер, образ унгрийца ощущался теплым огоньком. И вся ее нынешняя забота, сохранить тепло дольше. А если оно пропадет, исчезнет, раствориться, то пропасть, исчезнуть и раствориться следом. Сожалела ли о совершенном? Поступила бы по-иному? Остереглась бы связываться? Что толку задаваться вопросами, если ответы на них не важны. Не настолько важны, позволить отобрать людям и непогоде, то малое что осталось. Оставлено. Сбережено.
  Что-то говорит фрей, чем-то грозит рикордер. Вдалеке разбродная поступь колодников, горластая охрана и щелканье плетей. Неуместный колокольчик варнавита-поводыря. Жалкий, но не жалостливый. По кромке Висельной площади, ползут телеги (не две-три − десяток!) нагруженных чумными. Ползут к каналу. Старых и малых, застывших в камень мертвяков и мечущихся в горячечном бреду живых, столкнут в проруби, притопят баграми. А поленятся возиться, перекинут с моста, целя в редкие незамерзшие черные полыньи. Подведет глазомер, промахнуться. И полуголые тела, брякнувшись о водное стекло, остаются лежать в причудливой паутине трещин, собирая под бока гонимый ветром колючий снег.
  − Саин, милосердие заповедано Всевышним! - канючит фрей без уверенности разжалобить и уговорить.
  − Закон не апеллирует к милосердию, но лишь к надлежащему и беспрекословному исполнению! - вещает рикордер. Он по-своему прав, как правы все те, кому глубоко безразлично над кем властвовать.
  С улицы на площадь, резво топочет конек, рассыпая треньки серебряной бахромцы на богатой упряжи. Возница, подхлестывая воздух кнутом, задорно покрикивает.
  − Нё, ленивая! Нё, шевелись!
  В неутихающей метели звуки неразборчивы и неестественны. И ничего толком не разглядеть за двадцать шагов. Лисэль и не старалась. Псы, воронье, цепи, колокол, драбы, фрей, рекордер... Кто еще? Им не изменить её жизни, так зачем их в нее привносить? Пусть остаются в другом времени и пространстве. Где её, Лисэль аф Кирх больше нет и не будет.
  − Саин, я прошу, − обидно Арлем уйти не добившись желаемого.
  − Не надо ни о чем просить! Я выполняю свой долг и не более того.
  Позади фрей шумно остановился возок. Лошадка притопнула, тряхнула короткой гривкой, фыркнула влажным теплом. Крякнул пассажир, выскакивая почти на ходу. Заскрипел снег под упругим шагом. Строй драбов порскнул в стороны, освобождая проход. Виффер неловко шагнул в сугроб, заплел ноги и завалился набок. Рикордер козлиным скоком убрался прочь. Мимо фрей промелькнула мужская фигура.
  ˮПоллак?ˮ − предположила она провожая взглядом подозрительно знакомого человека.
  − Мы же договаривались, - напомнил Колин бывшей камер-юнгфер не выглядеть облезлой шкурой.
  Лисэль подняла голову, обижено улыбнулась и очутилась в крепких мужских объятьях. Не сдержалась, захлюпала носом, заныла, задергала плечами. Он больше не напомнил об уговоре. Женщины любят, когда им прощают слабости. Когда их любят за слабости. Видят в слабости редкое качество, присущее только им и никому более.
  Унгриец стащил с себя зимний плащ из медвежьей шкуры, тяжелый и теплый, что протопленная печка. Укутал Лисэль. Накинул женщине на голову капюшон, скорей согреться и успокоиться. Она успокоилась, а согрел её не плащ. Тепло от унгрийца сочилось в вены сладким хмелем, пробуждая щенячью потребность лизаться, тереться, забраться в тесный угол, спрятаться от всего-всего и говорить шепотом-шепотом о важном-важном.
  − Саин..., королевский указ...., − заквохтал рикордер, не делая попытки приблизиться или помешать. Недобрая молва о бароне Хирлофа, заставляла осторожничать, общаясь с унгрийцем.
  Колин не повернулся, но отстегнул с пояса кошель и швырнул за спину на голос.
  − Не устроит, могу позвенеть этим, − он шлепнул висящий на боку падао. Пронзительная мелодия ни драбам, ни вифферу, а уж тем более рикордеру не понравилось. Переглянулись только. Не дай бог кто про закон ляпнет. Вон он закон, о девяти колец.
  − Эль, послушай меня, − обратился унгриец к бывшей любовнице.
  ˮЭль! Эль! Эль!ˮ - сладким эхом повторило стучащее сердце женщины. Так её никогда-никогда никто-никто не называл. Только он. Она благодарно потерлась щекой о пурпуэн.
  − В резном тубусе запечатаны важные документы. Очень важные. Для тебя. Потом посмотришь. Что с ними делать решишь сама. Никому не показывай и не говори, что они у тебя есть. Никому.
  − Ты за ними приедешь? Когда? Когда тебя ждать?
  ˮНикогда! Никогда!ˮ − радовалась метель, дергая широкие полы плаща и швыряя в лицо снег.
  ˮНикогда! Никогда!ˮ − отзванивал колокольчик варнавита.
  ˮНикогда! Никогда!ˮ − гремели колодками каторжники.
  Женщина сильнее прижалась к Колину, ни слышать никого, кроме унгрийца.
  − Эль?!
  Все что он скажет, она исполнит. Лишь в одном не подчиниться. Будет ждать, ждать, ждать.....
  Колин не особо верил таким вещам, но и не исключал. Препоручая бумаги, он рассчитывал не на чувства камер-юнгфер, а на её изворотливый и острый ум. Именно ум Лисэль аф Кирх и был ему потребен. Впрочем, если она продолжит баюкать себя чувствами, право и выбор за ней.
  Унгриец махнул рукой и к ним подкатил широкий возок с возницей, закутанным в крестьянский тулуп, и пассажиркой в ворохе косматых шкур.
  − С сегодняшнего дня, ты камерарий маркграфства Рамерси и Флёрша.... Необходимые бумаги у Марека, − Колин показал на мужика в тулупе. − Ему можешь доверять. Ализ Гундо, контесс Муё, твоя юнгфер и медхин в одном чине. Но особо хороша в финансах. Во втором возке, − Лисэль с удивлением наблюдала целый караван сопровождения. − Векка, жена Марека, и его дочери. Будут в ЛИЧНОМ услужении. В третьем барахло. Потом глянешь, чего и сгодится. Парни верхом − охрана. С коцаной мордой − Перри аф Боссуэлл. Твой маршалк. Справится, отблагодаришь шателенством или еще чем. Нет, гони в шею. Все люди надежные. Насколько позволительно говорить о рожденных в муках.
  − А ты?
  − Мы говорим о тебе, Эль!
  − А я хочу о тебе, − вновь захлюпала носом Лисэль.
  − Еще надоем, − Колин поцеловал её в губы и внимательно посмотрел в подурневшее лицо. Похудела. Осунулась. На щеках и лбу заметны пигментные пятна и нитки морщинок.
  Унгриец усадил Лисэль в возок, набросал шкур. Женщина не противилась. Еще минуту назад у нее не было ничего. А теперь - ОН! Её УНГРИЕЦ!
  − До свидания! - лучшее, что он мог сказать бывшей любовнице при расставании. − Марек, двигай!
  В очередной раз барон (или маркграф) напомнил фрей, не судить скоро и опрометчиво. А она? Она судила и винила...
  - Эсм, с вами не прощаюсь, − нахально улыбнулся Колин. - Хоть и поприветствовать пропустил.
  
  ***
  − Старшой, ты мне правду скажи, кто ён?
  Виллен Пес лишь покосился на Пругеля, но рта не раскрыл. Не по нраву ему ни время, ни место, ни ,,теркиˮ за прожитье-бытье.
  − Чего молчишь? В молчальники записался? Или не велит кто?
  − Не велит. Башка моя не велит. Вот и молчу.
  − И легче с того? Молчать? - не унимался старый псарь. Другому бы Виллен с первого слова в морду заехал, сопатку раскровянил. А этот... верный. Дурак только. Оглупел от старости. Или от сытости.
  − Легче не легче, но голова целей. Чего прицепился?
  − А того. Видел я, как он на Богоявленский подымался. И кем обернулся, тоже видел. И колдовство его поганое! Собственными глазами! Как тебя!
  − Спятил, нет?
  Так вот, сходу у Пругеля и духу не хватило рассказать.
  − Грудь разверз и сердце по ветру пустил. Черное. А внутри, как в горном фонаре, огонь жаркий. Опосля гром грянул и молния сверкнула. И выл он на луну. И смеялся. А на утро, веришь, вся площадь в крови. Народ дохнуть стал.
  − И до того дох.
  − То на Выселках, а я про Токовище и Забрежье, − потряхивало Пругеля выговориться. − Сам знаешь. В живых и четверти не осталось.
  Виллен махнул рукой отстань
  − А можа он стрикс*?
  ˮБыли уже такие, к упырям причислили,ˮ − припомнилось псарю и впервые недобро ворохнулось в груди. Веры и до этого барону не велико отпущено, а сейчас и вовсе - маковина в игольном ушке.
  − Не особенно с бабой-то схож, − невесело Псу отшучиваться. Как еще заткнуть старого приятеля?
  Не заткнул.
  − А ты ему в шоссы заглядывал?
  − Совсем сдурел! Чего мелешь?
  − Мало ли кем бехира* обернется? Стриксой или химерой.
  − К чему базлаешь? - решил Виллен быстрее закончить неприятный для себя разговор.
  ˮНе будет добра,ˮ − тревожно Псу. За себя тревожно.
  − К тому. В Гнилые Зубы его зазвать, пока он нас, как рыбарей под разделку не подвел. И ведь подведет, помяни мое слово, подведет. Мы для него улов мелкий. Он с такими рыбами плавать мечтает, на зубу хрустнем, не почувствуют.
  Виллен тасовал из руки в руку кружку, от которой так и не отпил не глотка. Не лезло ни капли.
  − Чего не пьешь? Невкусно? - стоял над душой Пругель, ожидая ответа.
  − Думаю.
  − Стрелков поставим с пяток, мало − десять, они его что белку. Верно отстреляют. С двадцати-то шагов!
  − Стриксу?
  − В святую воду макнем, − признал Пругель упущение. - Или из серебра наконечники закажем.
  ˮВо-во. Ему только серебро и подавай,ˮ − не верит в затею Пес. Пругеля в Большой Лодке не было, а он был. Всякого насмотрелся, а тогда что щенок не зрячий глаза распахнул. До сей поры в кишках холод сидит.
  − Пятьдесят тысяч вернем, что за причалы внесли, − убеждал Пругель. Как убеждал? Давил на больное да глоткой. Она у него мало не луженая.
  Соглашаться Виллен не спешил. С полмесяца почитай ходил набыченным. Не любил над собой власти. Ни королевской, ни поповской, ни чьей еще. И вроде после схода все ладно идет, но не то.... Пусть бы в малой луже, но первым головастикам. А ныне, как не крути, вторым. И не тягло, а давит.
  − Причалы того стоят, − не принял довода Пес.
  − А так забесплатно выйдут! Баронка твой с чулочниками снюхался! Он ентой голодранной босоты не стесняется. А что? Денег-то полно. Потому подвинуть надо. Власти много забрал. И еще больше хапнет.
  Эдак забрало, слюной брызжет.
  − Подумаю, − пообещал Пес старому соратнику.
  − Токмо не шибко долго думай, − посветлел Пругель. Такой камень шатнул! Виллена уговорить, мешок соли съесть проще.
  − А то что?
  − А то совсем раскиснешь.
  − С чего вдруг?
  − С того. Бздишь его.
  − Иди ты!
  −Чего? Правда глаза колет? - ехидно щериться Пругель.
  − Колет да не выколет. А ЭТОТ запросто.
  
  
  ***
  − Не так представлял наше знакомство, − оббивал Колин налипший на сапоги окровавленный снег. Унгриец поджидал, пока Гектор аф Гусмар выберется из канавы. Соперник торопился, оскальзывался, валился на бок. Не держала отбитая нога. Крепкий пинок разорвал шоссы, и края ткани набухали и багрянились от крови. За голенище сочилась липкая струйка.
  Нескоро, но управился, на четвереньках выполз на ровное место. Поднялся, поглянул на приятелей. Отчаянная компания, налетевшая на унгрийца, разбросана кто где. Борсаг привалился к разлапистому кусту. Из кровяного разреза по боку торчат пеньки ребер, легкое, похожее на замерзшую пену, и пузырь желудка. Фольч трепыхался выброшенной на берег рыбой, пачкал одежду в конском навозе и выплеснутом на дорогу содержимом ночных горшков ближайших домов. Голову Моннера, унгриец откатил поближе к расставшемуся с ней хозяину.
  − А я - так! - огрызнулся Гусмар, ковыляя нападать.
  ˮЦелеустремлен, настойчив и смел,ˮ − перечислил Колин предосудительные склонности своего сердитого противника.
  − У вас бедная фантазия.
  − Зато у тебя богатая.
  − Пригодиться. Ваша сестра, Саския, чудо как хороша.
  Лицо Гектора и до этого не источало патоку дружелюбия, а после красноречивого намека и вовсе сделалось пепельным и злым.
  − Отец скорее уморит её в подвале, чем позволит тебе приблизиться к ней хоть на полшага! Особенно тебя!
  − Полагаю, ваш родитель мудрее, чем вы о нем думаете.
  − И злопамятней, чем ты себе можешь вообразить!
  Разговор закончился, в ход пошли клинки. Слабо звякнул металл и унгриец отступил.
  − Порекомендую снять плащ. Не запутаться.
  Гусмар советом не пренебрег, справился с завязками и сбросил нарядный хук себе под ноги.
  − Рану перетяните, − подал Колин платок. Легко предлагать, когда все едино откажутся. Но сам факт....
  − Обойдусь!
  − Осмотрите тогда. Грязь не попала? - выказал озабоченность унгриец. Опять же, не в заботе дело. Свидетели.
  − Обойдусь! - отказано Колину повторно.
  Вокруг собирались зеваки наблюдать кровавую потеху. Сердобольная ошка, выскочив из соседней подворотни, раскинула меж поединщикам плат. На её родине, после такого, мужчинам начать схватку полное бесчестье. Примириться бы не примирились, но и не бились бы.
  Гусмар растоптал цветастую ткань.
  Атака не задалась, не хватило скорости и напора, и он честно заработал рез на скуле. Чертыхнулся, мазнул пальцами, увидел на них кровь и вновь выругался.
  Предвещая вторую атаку, унгриец украсил лицо оппонента вторым разрезом, от уха к подбородку.
  − Мило. И у брата, и у будущего мужа одинаковые отметки доблести.
  − Сейчас исправииии....!!!
  Угрозу Гусмар не договорил и не осуществил. Третий удар унгрийца раскрыл Гектору щеку до десен.
  − Глядя на вас, она быстрее привыкнет ко мне. А врачуя.... Так и чувствую её нежные пальчики.... Я вам завидую.....
  Колин резко сократил дистанцию. Клинок Гектора вспорхнул куда-то к небесам. Лязгнула челюсть и Гусмар слетел в канаву, из которой выбирался так долго и совсем недавно.
  − Передавайте эсм Саскии мое искреннее восхищение, − и, сменив сладкоголосые вздохи влюбленного на нормальную речь, унгриец дополнил. - Скажи ей спасибо, безмозглый идиот.
  
  
  ***
  − И что... на этот... раз стряслось? - дробил фразу Колин, наступая на Снейт. Девушка делала шаг назад, когда они соприкасались одеждой, руками или обжигалась его возбуждающим дыханием.
  ˮЧудеса и только,ˮ − подмечал унгриец знаковые преображения в провинциалке. И пусть по-прежнему одета в старомодный крой и кружева, сучье исподволь брало верх над целомудрием.
  − Спросите сами, − глубоко вздохнула Снейт, округлить формы под высоким лифом.
  − И все же? - Колин нагло спустил взгляд по punto in aria* воротничка, к скромному вырезу. За вырезом тоже все скромно. Но кто поручиться что она, т.е. скромность, в данном случае нехороша.
  − Эсм была у короля, − в голосе Снейт неумело скрыто удовольствие.
  − Вот как? И теперь она желает поделиться новостью со мной? − почти шептали в розовое ушко камер-юнгфер. - Я настолько доверенное лицо?
  − О, да! Эсм Сатеник никого не желает видеть кроме вас, − прекратила Снейт отступление и не поддалась унгрийскому нахальному натиску.
  − И своего дружка...? - дунул Колин в вырез лифа. - Дугга?
  − Очевидно, оба ей не подходят. Ни Дугг, ни дружок, − почти смеется Снейт. − Необходимо что-то особенное.
  ˮКакова ехидночка!?ˮ − не нахвалится Колин. Провинциалка явно заразилась от предшественницы умением говорить едкости.
  − А подробней?
  У Снейт тут же озорно заблестели глазки - что взамен?
  ˮОх, ты ведьма!ˮ − готов восхищаться Колин вживанию камер-юнгфер в дворцовую жизнь.
  − Сколько с меня за маленький секрет нашей несчастной гранды? - продолжал унгриец амурные игры с провинциалкой.
  − Я не торгую чужими тайнами, − отказывали, но обещали одуматься.
  Колин извлек из эскарселя замшевый сверточек. Стоило разжать ладонь, покров распался, открывая взору чудесный кулон с крупным рубином.
  − Он приносит удачу, − нашептывал искуситель юной деве губы в губы, − в любви. Говорят, в камне заключена девственная кровь древних богинь. А я люблю кровь, − облизнулся унгриец.
  − Саин, вы меня смущаете, − розовеет Снейт. Кулон ей очень глянулся. Но не уступать же первой цене? Торговаться! Непременно торговаться! - Я не слишком вас понимаю....
  Колин вложил кулон ей в горячие пальцы.
  − Носи не снимая. Я сам сниму, − и дунул взъерошить кружева, взбить предательскую смесь духов, чистого тела и сдерживаемого желания.
  ˮНе перехвалить бы, - думал Колин предвидя нетрудную победу. Но отметив перемены в Снейт, кое-что все-таки упустил. До триумфа ему ой как далеко.
  − Саин..., − легкое возмущение, помноженное на легкое негодование, без привкуса оголтелой неприступности.
  − Зови меня Колин, − горячо дышал унгриец, вызывая у бедняжки судорожные глотания. − А лучше Лин. Так мне нравится больше.
  − Как пожелаешь, − Снейт легко подставила пересохшие губы под влажный поцелуй, - Линни!
  Мужчинам надо уступать. Немножко. Приучать приходить за добавкой. Хотеть чуть больше, а получить чуть меньше. ,,Голодˮ делает их ручными.
  ˮЛинни!ˮ − едва не ржал унгриец, отправляясь в покои гранды. Лучше бы подглянул в зеркало, что творится за спиной. Камер-юнгфер удостоила его снисходительной улыбки. Не её загоняли в ловушку, а она заманивала.
  В комнатах сумрак. Окна плотно зашторены. В камине остывали угли, редко вспыхивали малиновым и пускали дымки. За исключением двух почти выгоревших, свечи не зажжены. Гранда в самом темном углу. Дерганая, нетерпеливая, порывистая.
  − Сделай с ним что-нибудь! - метнулась Сатеник на встречу унгрийцу, не позволив открыть рта. - Ты сможешь! Сможешь! Сделай!
  Левая сторона лица сплошной синяк и опухлость. Тот, кто ударил, ударил жестко, не сдерживаясь. Как обычно бьют мужики в жестокой драке, осатаневшие, готовые преступить всякий предел одолеть противника.
  − Видишь это? Видишь? - тыкала она пальцем в скулу. - А это?! - оттянула порванный уголок рта показать выбитый премоляр, − И еще это? − на шее следы от захвата пальцев. - Толстая свинья приказала переезжать на Золотое Подворье! Никогда! После этого! Никогда! Чтоб он окалел!...
  Из уст гранды полились площадные помои. Густые, вонючие, жирные. Из самых глубин оскорбленной и униженной души, вскипяченные обидами и возмущением, которые не скрыть от сторонних и которыми она обречена делиться.
  ˮВякнула против, а батюшка не стал растрачиваться на уговоры и попытки достучаться до дочерней благодарности. Это в глазах подданных, ты милочка, поднялась на ступеньку выше, а для Моффета по-прежнему вздорная сука, вздумавшая огрызаться,ˮ − разглядывал Колин результат отцовского негодования.
  Унгриец взял гранду за подбородок. Развернул к чахлому свету. Ни намека на сопротивление фамильярному обращению.
  ˮТалантливый человек талантлив во всем,ˮ − выступил Колин экспертом рукоприкладства и его последствий. − ˮЗерно брошено в благодатную почву, всходы не заставят ждать. Если она хоть чему-то научилась.ˮ
  Гранда научилась.
  − Твое слово! Все что попросишь. Сделаю! Обещаю!
  В Сатеник вулканом клокотала ненависть. К унгрийцу. Поскольку вынуждена обратиться за помощью. К себе, быть зависимой от удачливого ничтожества. Но самый пик - к отцу. Последнее препятствие жить своей волей, своим хотением, своим умом.
  Унгриец согласно кивнул и, Сатеник заворожено замолчала, в ожидании слов своего советника и маршалка.
  − Кто распоряжается сокровищницей?
  − Отец! Только он вхож в башню. Ключи держит при себе, − не констатация факта, а посыл, безотлагательно выполнить её просьбу в обмен..... На все что угодно!
  − Когда станут твоими, отдашь мне.
  − Отдам! - не раздумывает и не колеблется она. Над чем раздумывать? И зачем? Когда душа спеклась в уголь. − Заберешь! Хоть все! - бездумно обещает в запале Сатеник.
  − Одну вещицу. На мой выбор. Одну, − пытается донести Колин до разумения беснующейся гранды.
  Согласие не киванием, мотанием головой. Да! Да! Да!
  − Это в конце, а до этого... я говорю...
  − Я исполняю! - торопиться заговорщица принять условия.
  − Без возражений, без обсуждений.
  − Так и будет!
  − Мы переедим на Золотое Подворье. Но не раньше, чем я переезд дозволю.
  Проглотив собственный недовольный рык, Сатеник прохрипела согласие.
  − Когда-то, давал совет не дарить пустых кошелей, − Колин засунул пальцы под шнуровку её роба, потянул, заставил сделать полушаг. Теперь они лицо в лицо. Ей от этого делается только хуже. Ему... ему плевать как она себя ощущает и чувствует. − Позволю еще один. Не отступайте ни от слова, ни от дела.
  Сатеник нашарила зажженную свечу. Задавила огонек. Запахло паленым мясом.
  На этот раз ни спальни, ни простыней. Задрав подол на поясницу, она низко уперлась в подлокотник кресла....
  
  
  ***
  Алхид Берер оказался умным человеком. С неплохого заработка, завел себе скромный домик с садиком крохотулей и позволил себе одного слугу. Разгульные пирушки, до которых был большой охотник и выдумщик не устраивал, бывших собутыльников гостевать отвадил. С потаскухами не якшался, в церковь жертвовал. Худого о нем не говорили, сплетничать сплетничали. О нем и молодой молочнице. Но девица достойная. Достоинств тех за раз ни обнять, ни обмерять. Зачастила к нему и родня близкая и дальняя, до этого не стремившаяся знаться. Алхид гостей не гнал, но и особо не привечал, ссылался на занятость. За что нелестно окрещен скрягой и скопидомом. Словом обходился Берер малым, неукоснительно следуя совету барона Хирлофа, лучше тридцать лет есть на серебре, чем на золоте, но полгода. Тем паче на тридцать лет безбедной жизни ему еще требовалось немного подкопить.
  
  
  ***
  После сумасшедшего дня проведенного на ногах, спокойно поужинать Колину помешали. На край света сбеги, найдут дела, отыщут заботы. Не свои, так чужие.
  − Не забыл меня? - втиснулись напротив, шатнув столешницу и громыхнув лавкой.
  Сейо. С ним двое. Заняли соседний стол, через проход. Не под жопой - подслушивать, и не в медвежьем углу не успеть вмешаться.
  ˮМонашек неплох,ˮ − разглядел унгриец крупного спутника зелатора. Просторная монашеская роба и плащ не скрывали могучих плеч и каменной мускулатуры.
  − Наслышан о твоей прыти, − похвалил Сейо, но предупредил. − Варис попадает из самострела в летящего стрижа. Брат Люгг мечник от бога.
  − У каждого свои таланты, − отодвинул Колин тарелку, с недоеденной жареной печенью. Жизнь любит сюрпризы и неожиданности, впрочем, впахивать мордой в дерьмо тоже практикует, чаще чем следовало. Зелатор это все очень сложно. Сложно убеждать, сложно убедить, сложно купить, сложно обмануть. Люди долгие годы, сознательно служившие идее и кроме нее ничего за душой не имевшие, все таковы. Их не страшит кровь, их не волнуют чужие судьбы, они не признают сроков давности проступкам и прегрешениям. Словом, без вариантов − намучаешься.
  Зелатор без спросу цапнул грязными пальцами кусок побольше. Сглотнул, не жуя, по-утиному дернув шеей
  − Поговорим о твоих, − обозначил Сейо цели, но начал издалека. - Меня, в общем-то, занимал тринитарий. Слишком образован. Слишком самоуверен. Все слишком для такого ничтожества, каким выставлялся. В Мюнце, мне не удалось толком ни с кем поговорить. Не за что было ухватиться, прижать паскуду на месте, да и времени − быстрей-быстрей. Еще и выперли. Умно, ничего не скажешь, но не маркграфова заслуга.
  − Варис это тот, щуплый? - будто и не слушал унгриец короткое вступление.
  Сейо отвечать не спешил. Некуда спешить. Он выловил еще кусок печенки, откусил и бросил объедок в тарелку, попавшую на язык луковичку, сплюнул под ноги.
  − Он самый. Желаешь убедиться? Только попробуй задницу оторви!
  − Не буду, − не податлив унгриец на самоуправство зелатора. А угрозы? Это е игра такая. Начало игры. Кто кого. − А вы продолжайте, продолжайте.
  − Начну с кляузы рикордеру Гайду. В ней утверждалось, маркграф Нид аф Поллак и ландграф Беор аф Каас сговорились о браке между Колином аф Поллаком и контесс Сэз Каас. Как выяснилось чистейшая выдумка. Никакого брачного сговора не существовало в помине. Гайда ловко одурачили, повлияв на выбор, отослать в Эгль ко двору именно тебя. Не из лучших качеств, а прижать твоего папашу. Рекордер и Оттон боялись нового мятежа и союз, брачный или какой еще, их пугал до икоты. Но...., − зелатор отодвинул тарелку на край, больше не отвлекаться, − можно ли отослать того, кого на тот момент не было? Пропал. Но объявился. Куда пропал, оставим выяснять до лучших времен. А вот кто объявился....
  − Для мечника он слишком громоздок, − перебил Колин. Не лучшая стратегия понять, чего от тебя добиваются. Но другой, пока не придумано. - Силен, но не поворотлив.
  Сейо лишь дернул уголками губ, выказать снисхождение попытке зацепить его. Заставить рычать и плеваться. Выплеснуть на обозрение, то, что обычно на белый свет не выпускают. Не только месть подается холодной, но и гнев.
  − Доведется, попробуешь.
  − В столицы с настоящими мечникам беда, − пожаловался Колин, отмечая железную неподатливость собеседника на обычные уловки.
  − Ищешь с кем хером померяться?
  − Можно и так сказать. Но, кажется, я вас прервал.
  − И не в первый раз.
  С иронией у Сейо явный перебор. Из чего следовало, дальнейшие действия Колина в полной мере зависят от уяснения, насколько инквизитор повернут на своем статусе. Некоторые любят возиться в грязи, не сделать чище, их вдохновляет сам процесс ковыряния в ней. Так собственная незаметней для окружающих и принимается легче.
  − Вы рассказывали о тринитарии, − напомнил Колин.
  − Разве? - подтрунивал над молодым хитрованом зелатор.
  − Ну, начали вы с него.
  − Тогда про НЕГО и продолжу, − выразил согласие Сейо. − Чем тайным не занимайся, свидетель найдется. Бродяги, что собирают на кладбищах поминальные жертвования. Оказывается наш тринитарий талантливый актер и чернокнижник, подсунуть Поллакам тебя. Марка можно понять, необходимо предъявить живого и здорового наследника, удержать феод. Могу понять и его жену, ей нужен сын и тоже живой и здоровый. А вот для чего ты понадобился Эйгеру, бывшему рипьеру ордена Крестильного Огня, в образе Поллака-младшего? И не там, а в Карлайре.
  Унгриец пожал плечами - не знаю, что и сказать.
  − ...Между Колином отсутствующим и Колином объявившимся подозрительно много различий. Прежний не любил охоту, получить на ней такую рану. Он не очень управлялся с оружием. И не блистал успехами в науках. К которым, совершенно, не имел ни тяги, ни способностей. Не терпел малейшей боли. И очень трудно сходился с людьми своего круга. С тобой все шиворот на выворот. Понятно ключом ко всем тайнам сразу являлся тринитарий. Будет желание послушать, расскажу о днях его бурной молодости. Вот уж соглашусь, были люди ухватившие Господа за бороду.
  Первая допущенная Сейо оплошность, с удовольствием подмеченная унгрийцем.
  − Согласитесь или позавидуете? - попробовал Колин задеть зелатора за живое.
  Тот вперился в унгрийца долгим взглядом. Вопрос ему не понравился. И как поставлен, и как прозвучал.
  ˮТолько не молчи!ˮ − попросил унгриец и еще раз ,,дернулˮ собеседника.
  − Сказано-то крамольно.
  − Как сказано, так сказано.
  − Значит соглашаетесь? Или все-таки завидуете?
  Не можешь достойно ответить, не отвечай. Сейо вопрос проигнорировал, и Колин утвердился в повернутости собеседника. Служитель веры и никто больше!
  − В шаге от желанной разгадок, вдруг узнаю, Эйгер убит, − не так энергично говорил Сейо. − Скорее казнен. За длинный язык, − обязательный и слышимый нажим готовить унгрийцу ответы. − Что же он разболтал и кому? Или мог разболтать? И кто с ним так безжалостно поступил? Молодым людям с их мизерным нажитым опытом свойственно рефлексировать, но с чего бы рефлексировать нашему герою. Если только отделаться от наставника и сбежать? Скрыться. Забиться в щель, где его никогда не найдет и не опознает. Как бы не так! Сбегать и прятаться, как покажут дальнейшие события, никто и не собирался. И если к тринитарию было гора вопросов, то к его воспитаннику, столь успешному в столице, их гораздо больше.
  − Но за волшбу-то не притяните?
  Очередное ,,дерганьеˮ унгрийца на зелатора действия не возымело.
  − Не успев отплыть, − двигался по повествования Сейо, − будущий свитский выбрасывает за борт отцовский меч, а взамен в первом же порту отбирает у встречного босяка другой, отнюдь не лучше прежнего. Будь родовой бастард всего на всего ржавой никуда негодной железякой, с ней подобно не поступят. Клинком гордятся, его носят и на пиру и на балу, берут в битву. На нем приносят клятву и им же возводят в рыцарское достоинство. Но наш парень поставил крест на прошлом. С чего? Почему? Полагаю, это было не его прошлое и простился он с ним без сожаления. Еще подробность, так мелкий пустячок, следом за оружием, выброшена и потрепанная книжица, явно принадлежащая Эйгеру. Может дневник. Или краткие наставления. Как устроить театр, со сцены которого тринитария не задумываясь смахнули.
  − Почему же не задумываясь? - ввернул Колин в удачный момент.
  Сейо как раз вдыхал, и получилось, захлебнулся и воздухом и ответом.
  − Хочешь об этом поговорить? - прогыркал он.
  Колин изобразил раздумья. Хочу ли я?
  − Единственный раз когда ты угадал с прежним Поллаком. Тот, который пропал, сроду книг не читал. По причине весьма слабой грамотности. Неумен-с был.
   − Познавательно, − кивнул Колин и махнул хозяину. - Накормите людей, я оплачу. - И уже к зелатору. - Пока мы с вами треплемся.... Жрать хотят даже борцы за идею.
  − С чего ты взял?
  − Что жрать хотят?
  − Про идею?
  − Из Унгрии в Эгль да еще зимой? Только за идею! Отдам должное, вы проделали большую и хорошую работу, − Колин в благодарности прижал ладонь к сердцу. − При других обстоятельствах заподозрил бы в желании стать моим биографом. Но мне еще мало лет.
  − Её стоило бы расширить, − сейчас зелатор походил на неумную гончую верно взявшую преследовать, но слабо представлявшую, кто на конце следа и потому утратившую прежнюю осторожность. − При осаде и пожаре в Мюнце погиб Нид аф Поллак. Сгорел заживо. Старшую дочь замучили дикари, она для этого достаточно выросла. Младшая нахваталась дыма и пережила отца на один день. А вот Лилиан Поллак покинула замок. Её видели бредущей по дороге в сторону побережья. Как думаешь, куда она отправилась? Или лучше спросить к кому? Уж не к сынку ли, сделавшему в столице столь головокружительную карьеру? Все мужское население Унгрии ему открыто завидует и собирается кинув отчины искать счастья на чужбине. Вот только у них нет мудрого наставника из числа рипьеров. А может вся мудрость была как раз в той тощей книжицы? - проскользнула издевка в голосе зелатора. - Не подскажешь название сборника рецептов достижения славы, богатство и признания? De civilitate morum puerilium Дизедерия? Или Великая дидактика Амоса?
  − Исповедь Иосифа Аримафейского, − выдал Колин. Он не на мгновение не забывал, кто перед ним и что представляет. Но совершенных людей нет. Встречаются лишь причисленные к ним или же относящие себя к таковым. И те и другие в мнимом совершенстве уязвимы. Дальнейшее лишь подтверждение общепринятой правоты.
  Сейо подавился следующим своим вопросом. Похлюпал горлом, прежде чем продолжить.
  − Лучше тебе с этим не шутить, щенок! Я за меньшее шкуру со спины сдирал!
  Мы сами вручаем врагам оружие против нас, выдаем прорехи в обороне и слабые места в защите и не замечаем этого. Но тот кто ищет, замечает за нами все. От движения ресниц до косолапости стоптанных башмаков.
  ˮУже что-то,ˮ − почувствовал Колин некоторое облегчение. − ˮТакую гниду приручить − многие почешуться,ˮ − невольно забежал вперед унгриец. Что поделаешь... Несовершенства совершенных не отменить.
  − Странный ты, − быстро совладал с собой Сейо.
  − Чем же?
  − Реакция, − зелатор мимикой изобразил затруднения с пояснением.
  − А какая у меня должна быть реакция? Вы не тополиный пух чихать и чесаться.
  − Уверенно держишься, − признали за унгрийцем. - Как обычный человек, чья совесть не замарана.
  − Это повод расстраиваться или досадовать?
  − А тебе он нужен?
  − Желателен.
  − Я - повод! То, что я здесь - повод! То, что мне известно - повод! Я здорово усложню тебе жизнь.
  − Давно в Карлайре?
  − Не очень.
  − Понятно. Плохо представляете, сколько людей пыталось это проделать и сколько мечтает о том же. Усложнить мне жизнь.
  − У меня получится, − заверил Сейо, ни сколько не сомневаясь. Не было у него сомнений давить тех, с кем пересекался по роду своей деятельности.
  ˮА у меня?ˮ - не столь уверен Колин. Не часто, таких, как Сейо Проведение выбрасывает на твой берег. И столь в этой нелепости извращенной изощренности, что упустить её никак нельзя. Просто немыслимо!
  − Позвольте, я восполню несколько пробелов в ваших изысканиях, − предложил унгриец. − Может вас это заинтересует больше, чем судьба несчастного Поллака.
  − Ну, давай, восполни.
  − Последние лет десять Эйгер обитал в монастырской библиотеке. Место не самое суровое для заключенного пожизненно, надумать удрать. Но он удрал. Во время удачно случившегося пожара. Сгорело масса народу, так что никто и не заметил пропажи какого-то там сидельца.
  Взгляд Сейо сделался острым и внимательным.
  − ...Покрутившись некоторое время в Карлайре и сведя пару-тройку знакомств на будущее, он перебрался в Унгрию, где его могли запросто опознать и отловить. Но он вернулся.
  Пауза уловить нетерпение зелатора.
  − Вам интересно?
  − Продолжай!
  −....Вернулся прикончить бывшего принцепса Ордена Крестильного Огня. Кажется Дерека.
  Зелатор нервно куснул губу. Ничего из сказанного он не знал. И не знал он непозволительно много.
  − Можно было бы предположить старые счеты, списать на не утоленную жажду мести. Но вы ведь виделись с тринитарием, копались в его жизни. Стал бы такой человек как Эйгер забавляться такой ерундой, как месть? Вряд ли. Но он убил принцепса. Выманил того в лес, подальше от людей и убил....
  Раствори ложь в правде и её не почувствуют. Не хватит ни острого ума, ни осторожности, ни жизненного опыта. Мерзкая примесь не поддастся вычленению.
  − ...и, забрал у него всего-навсего книжицу. Согласитесь, он не казался любителем проводить досуг за чтением.
  Мысли Сейо понеслись вспять, вывернуть из памяти хоть что-то увязать с рассказом унгрийца. Найти опровержение, противоречия, явную подтасовку. Но такого не находилось. Так скоро как хотелось бы зелатору.
  ˮУдиви же, наконец,ˮ - не верилось Колину в разоблачении.
  − Не откроете, для чего вам понадобилось гоняться за тринитарием, если вы не знали доброй половины его злодеяний. Вернуть в монастырское узилище?
  − Хотя бы и вернуть. Их поганый орден осужден церковью! За ересь!
  − Тринитарий мертв. От меня чего хотите?
  − А тебе есть что предложить? - слишком резкая смена курса. Избитый трбк разговорить и прихватить ,,за язык.ˮ
  − Предложить всегда найдется. Но вы думаете получить цену, сами её не представляя.
  − Я могу назвать любую.
  − Называйте, − хлопнул Колин по столу. Люгг и Варис извострились, готовые ко всему. − Ваших подручных в расчет принимаем?
  − Обязательно.
  − Желал бы убедиться за что плачу. О вас я имею представление, а вот о сбивающих влет стрижей.... Ваш меткач попадет хотя бы...., − Колин поискал цель. − В светильник? Отменному стрелку раз плюнуть. Эй, любезный, ставлю нобль, промахнешься первым выстрелом.
  − Ты проиграешь оба спора. И против стрелы и против меча.
  − Но и вы не выиграли еще ни одного, − удачно поддел Колин зелатора.
  − Варис! - гавкнул подчиненному Сейо.
  Стрелок не целясь выстрелил в потолочную цепь. Светильник еще только оторвался от крепления и начал падение, а тарелка со стола пущенная Колином срубила второй. Миг и помещение погрузилось во тьму. Сейо дернулся схватить унгрийца, не дать сбежать, но тот уже двигался за его спиной, где-то в зале.
  Шлепок и тяжело упало тело. Второй и тихо выдохнул человек в последний раз.
  Сейо вырвал меч и слепо водил им из стороны в сторону, часто моргая, привыкнуть и увидеть в темноте.
  − Тебе не спрятаться!
  − А я и не буду, − прошипели за плечом и удар в основание шеи уронил Сейо на столешницу. Запястье вывернули и меч брякнулся в ноги. − Видишь ли зелатор, с той поры как мы встречались в Мюнце многое изменилось.
  Острый проникающий удар в бок вызвал у Сейо невольный вскрик.
  − А произошло следующее.
  Зелатор выгнулся, отрывисто застонал. Унгрийц засунул палец в рану и пропихивал за ребра.
  − Мы не в Унгрии....
  − Аааааа! - скрипел Сейо не стонать, выдержать боль.
  − ....и ты не умеешь слушать.
  − Паршивый ублюдок! - выдохнул зелатор обливаясь потом от нечеловеческих усилий выдержать пытку.
  − Не боишься умереть? - шипели в самое ухо.
  − Нет! Не... бо... юю..., − не смог четко выговорить Сейо, сбиваясь дыханием.
  − И инфант не боялся. Но умер.
  Палец зацепил ребро. Дернул. Раз. Второй. Третий.
  Боль накатывал волнами. Сейо не сдержался, заорал. Попытался вывернуться. Его удержали. Болью.
  − Ааааааа!
  − Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю, − процитировал Колин. - Помнишь откуда это? Должен помнить.
  − Святое благовествование от Иоанна, − не хотел отвечать Сейо, но поддался слабости. Ненавидел себя, но поддался. Боль была нестерпимой. - Глава двадцатая стих двадцать пятыыыыыый.....
  − Верно. А о ком он?
  − Апостоле Фомееееее...., − мучился и страдал Сейо.
  − Не забыл. Что ему ответили?
  − Аааааа.....!
  − Ну!
  Сейо едва дышал, но выговорил.
  − И сказал: мир вам!
  − Я не о мире! - тянул Колин трещавшую кость.
  − Ааааааааа!
  − Не раскисай!
  − Ааааа!... Подай..... перст.... Аааа!.... твой сюда и посмотри.... Ааааа!... руки Мои.... Подай руку.... твою.... Ааааа!.... и вложи... в ребраааа Мои.... Ааааа!... И не будь... неверующим.... но верующим... Ааааа!...
  Ребро затрещало сильней. Зелатору казалось, его вот-вот выдернул из грудины.
  − Ааааааа! - орал Сейо теряя рассудок от боли.
  − Почему же ты не веруешь?
  − Я? Я? Верую! Верую!
  − Ты не веруешь!
  − О чем ты? О чем? Аааааа!
  − Я ведь сказал тебе об исповеди Иосифа Аримафейского.
  Боль оступила. Почти исчезла. Сейо перестали мучить, но схватили за мизинец и жестоко заломили. Зелатор облегченно вдохнул. В голове на мгновение прояснилось и в сознании, на мгновение, вспыхнул яркий свет. Все кусочки и осколки разговора и событий сложились в четкую исходную картину.
  − Не может быть! Не может быть! Она.... Она....
  − Не убудь неверующим, но верующим, − и безжалостно увеча зелатору руку, Колин прошипел. − В следующий раз я заберу все остальное.
  
  
  ***
  − Мэлль? Ты стряпаешь коричные орешки?
  Она могла бы соврать. Изящно и красиво. Не предерешься.
  − Нет.... Я не умею, − призналась девушка. И признание далось ей тяжело. Будто речь шла о чем-то постыдном, пачкающем.
  − Но научишься?
  − Да! - согласилась Мэлль. Ради него она готова преодолеть многое. Коричные орешки просто малость малая.
  − Я в тебя верю, − не стал Колин понапрасну нагнетать страстей. Она научится. Раньше, чем ему понадобится её мастерство.
  
  
  ***
  В личных комнатах фрей ничего примечательного. Серо и практично. Ненужных вещей нет совсем. Только самое востребованное. Единственная уступка вековому укладу − поставец, куда в любом приличном доме хозяева выставляли лучшую и дорогую посуду. У фрей на показ: две огромные тарели с родовым гербом Ноксов; замысловатый ни то чайник, ни то кувшинчик с выводком бокальчиков; блюдо не с чеканенным, а процарапанным сюжетом. Небогато для владелицы чуть ли не единственных в государстве серебряных рудников. Чего много - книг. И во всех закладки. Что удивило нет цветов. Не считать же за оные чахлый кустик бегонии в невзрачном горшке.
  Камин в изразцах с утра топлен и в комнате не очень холодно. Терпимо.
  − Я очень подвела, − вздохнула фрей из-под толстого одеяла, с наброшенным поверх цветастым пледом.
  − Сказать по правде, то да, − согласен Колин, поглядывая в окно. Макушки голых дерев черными пальцами тянулись к стеклам. На уличном подоконнике пусто.
  ˮПташек не кормим?!ˮ − одобрил он непричастность к повальному увлечению.
  − Не представляю, как получилось упасть?! − пожаловалась фрей и вновь повинилась. - Мне жаль....
  − И чего больше? Пропущенной встречи, меня, маленькую Цию или себя?
  − Ушиб скоро пройдет и, мы обязательно продолжим! - прямо-таки взорвалась заверениями Арлем. Встречи с унгрийцем ей очень важны.
  − Надеюсь, ты говоришь искренне, - высказал Колин сомнения, задеть фрей. Он вовсе не собирался охать возле нее заботливой нянькой. Чистый прагматизм, без малейшего флера приятельства, а то и того хуже - высоких чувств.
  Он извлек из эскарсэля нарядный футлярчик. Не свой, но подобный. Украшения и красный бархат выдавали в нем вещицу хозяйкой которой могла быть (или стать) исключительно женщина.
  − Я...., − замерла Арлем испуганным кроликом.
  ˮХоть с головой не спряталась,ˮ − Колин развел руками.
  − Мне подождать пока ты придумаешь тысячу поводов бездельничать?
  Самая отчаянная борьба с самим собой. И что обидно никаких преимуществ у противоборствующих сторон. Ни у одной ни шансом больше, ни шансом меньше. Но кому-то победителем быть.
  − Когда принимал первые роды, нисколько не краснел и не стыдился. О другом думал. Для лекаря существует лишь больной и те возможности, которые должно реализовать избавить от недуга или страданий. Будь то лечение ришты, болезнь святого Липпия или иная напасть. Мораль тут абсолютно не причем. Вернее причем. Аморально уметь помочь и не сделать этого.
  − Да, конечно, − согласна, и немного не согласна Арлем.
  ˮПоуговаривать?ˮ - подумал Колин, но сразу отверг мысль идти на поводу у страхов девушки. Ей еще хватит от чего и над чем трястись.
  − Раз у нас зашла речь о родах.... Катание на растущую луну, обнаженной на жеребой кобыле не способствует зачатию, − не спускал Колин глаз с то бледнеющей, то краснеющей ученицы. - Судя по твоей реакции на сказанное, тебе еще многое надо прочесть и принять.
  − Я обязательно прочту, − соглашается Арлем, остро осознавая скудность знаний в майевтике*.
  − Надеюсь не сейчас? - не отходил унгриец от кровати.
  Фрей пошептала молитву, начальную строку или меньше, отчаянно откинула край одеяла. Она совсем не следовала столичной моде, лежать в постели обнаженной.
  − Камизу подобрать, − потребовал Колин. Здесь Арлем не столь решительна, но справилась. − Я не намерен делать за тебя твою работу, − унгриец открыл футляр, где хищно блестело тонкое золото. Он успокаивающе похлопал фрей. - И покажу кое-что еще.... Полынная палочка для прогревания.
  Подглядывать в щелку затруднительно. Но недоступное глазу, доступно уху. Не требовалось изощренной фантазии верно истолковать протяжное Мммм! преисполненное боли и беззащитности.
  Снейт прикусила верхнюю губу, словно этот стон вырвался у нее. Ей будут завидовать, когда она приберет к рукам этого унгрийского дурака и волокиту.
  
  
  ***
  Вьюга выла обезумевшей волчьей стаей, наметая сугробы под крышу и нагоняя долгих трескучих морозов. Хозяин шинка с подозрением посмотрел на вошедшую, плохо одетую даже для нищенки. Ныне он рад и таким посетителям. Медь тоже деньги. По нынешним временам и она в чести. Если у приблуды имеется такая ничтожность, в чем он очень сомневался. Но не гнать же бедолагу за порог, в стужу и вой?
  − Что-нибудь подать? - прилипшая к языку фраза встречать без разбору сословий и роду-племени.
  − Я подожду его здесь, − едва слышно закутанную в черное женщину. Она устало опустилась на лавку, выложил на стол золотую монету.
  Хозяин смахнул желток с шершавого дерева в карман передника.
  − Кого подождете?
  − Что?
  − Кого подождете?
  Женщина лишь покивала головой, соглашаясь со своими мыслями, которые так и не озвучила.
  − Ждите, сколько пожелаете, − дозволил хозяин и распорядился подать горячего вина и мясо. В такую погоду принято заказывать глинтвейн и крольчатину.
  
  ***
  − Брат Игнасио, орден возлагает на вас большие надежды, − потыкав в потемках ключом, иезуит открыл скрипучую дверь и пригласил войти. Полуподвал заполнен стеллажами со старыми книгами. У Игнасио затеплело под сердцем. Книги он любил больше, чем людей. В нетерпении и любопытстве он опередил иезуита, добраться до ближайших полок. Книги действительно старые. В толстой, почерневшей от времени, коже, с потускневшими красками, с темным серебром. Не писания Оризия ,,История против язычниковˮ и не многословный Тертуллиан, которого старый доминиканец считал пустомелей. И не Святой Августин. Раскаявшийся грешник, сам не знавший для чего и в чем его раскаяние. Другие....
  Игнасио выдернул из ряда тяжеленный том. Беренгарий Ганелл ,,Свод Священной магии.ˮ Следующим − Ал-Калби ,,Об идолахˮ. За ним ,,Сефер ха Разимˮ Хоаха. Доминиканец даже не поверил своему счастью. В памяти живой струйкой побежали строки:
  ,,...Первый небосвод зовётся Шамайим. На нём пребывают станы, исполненные гнева, и семь престолов приготовлены там, на которых восседают семь стражей, и когорты окружают их с каждой стороны...ˮ
  Руки монаха с бережливостью перебирали: Аль-Маджрути ,,Гайат аль-Хакимˮ, Гань Бао ,,Сау Шэнь Цзеˮ, ,,Сефер Шемуш Техилимˮ.
  − Это же Таррагонское собрание! Оно же... Оно же сгорело! - с благоговейным придыхом прошептал совершенно взволнованный Игнасио.
  − Как видите, нет. Кое-что, конечно, утрачено, но не основное. Основное перед вами. Кстати тут книги не только из Таррагона. Из Толедо, часть из Оша, с дюжину из Бордо. Кое-чем поделился Ватикан. Мы пользуемся определенным доверием у понтифика, повременить спалить совращающую мерзость.
  − Но это же великие знания!
  − Франциск Ассизкий считал получение их малополезным и опасным занятием. Мой орден более умерен в своих суждениях, поэтому непростому вопросу. Но брат Игнасио, сами понимаете, читать эти и им подобные сочинения, надо обладать великой смелостью, чистотой души и хорошими покровителями, − улыбался иезуит. − Смелости вам не занимать. Душу оставим попечению божьему, а насчет покровителей...
  Иезуит проводил опального монаха к столу. В полукольце фолиантов Олимпиадора и Иордана, Хроники Идация, Хроники вестготских королей, Хроники Виктора Тонненнского, Хроники Иоанна, ,,История готов, вандалов и свевовˮ Исидора Севильского, томик Иосифа Аримафейского, на котором эдакой башенкой древний свиток. Пергамент желт, хрупок и местами надорван.
  − Толедская легенда. Первая запись. Не вымаранная и не прилизанная, − объяснил иезуит. Улыбки и добродушие закончились. - За столь многие годы накопилось слишком много вопросов их игнорировать. Вам брат Игнасио выпало честь на них ответить. Что подвигло мавров совершать набег? Что им наобещал Юлиан, граф Суэты, за обиду нанесенную королем его дочери Ла Каве? Обманул или выдал некую тайну? Отчего король Родерик, плюнул на предостережения, открыл замки двадцати семи готских монархов и вошел в гробницу Геркулеса? Что находилось в сокровищнице? Опасался ли он разорения святыни или же хотел обладать святыней сам. И что обладание давало королю? Очень надеюсь речь не о наставлении получить философский камень, − мрачно предупредил доброхот, зная об предосудительном увлечении Игнасио. - До сей поры вызывает спор женитьба Абд-эль-Азиза, правоверного мусульманина на вдове Родерика? Какую тайну он пытался выведать на супружеском ложе. Отчего мавры не оставили полуостров в покое, рыская многотысячными армиями во всех пределах Иберии. Что они искали? Нашли ли? И где сейчас найденное или ненайденное? И не та ли это вещица, упомянутая в исповеди Иосифа Аримафея.
  − Утверждают, в священной цитадели хранился свиток с предсказанием будущего, − произнес доминиканец, желая охладить пыл иезуита. - Но кому дано зрить его и завещать потомкам?
  − Другие называют картины, на которых это будущее изображалось, − продолжил тот, ни мало не уступая единоверцу в образованности. − Бытует история, там находились четыре Евангелие, истинно написанные самими Иоанном, Марком, Лукой и Матфеем. Кто-то склоняется, в гробнице хранился мизинец Иесуса Христа, что само по себе невероятно. Хотя некоторым образом объяснило бы порыв мавров. У мусульман Исса один из пророков. Есть еще несколько вариантов. И Иосиф Аримафейский в их числе. Но требуется единственный и верный.
  Игнасио с некоторой настороженностью, пересилив ошеломление и смятение, напомнил иезуиту.
  − Я доминиканец. Мне должно спросить дозволения у своих братьев.
  − А так же крещенный иудей, носивший ранее имя Иегуда Мошиаха. И хотя недалеко отсюда находится обитель Антонио де Геваро, заступника всех тебе подобных, гораздо ближе резиденция главы инквизиции Родриго де Герреро. Да-да-да, того самого нареченного в народе Сумрачным.
  − Все-таки не очень вас хорошо понимаю.
  − А придется. Понять и помочь. Иначе.... мы не поймем вас и, конечно же, не поможем. Ценность людей и вещей определяется их полезностью. Бесполезность ставит под сомнения необходимость их существования. И не важно, касается ли это доминиканца, увлеченного запретными знаниями, или книг эти знания содержащие.
  − А если я не справлюсь....
  − Справитесь-справитесь.
  Его не хотели ободрить. Его предупреждали.
  − Все необходимое вам доставят по первому требованию. Жить будете здесь. Это много лучше конуры, куда вас определили отбывать изгнание. Гулять − монастырский сад в полном вашем распоряжении. По воскресеньям можете ходить в город. Отличные условия потрудится не во вред, но во славу Господа нашего.
  
  1. День Святого Кастора (7 ноября.)
  
  ,,...Ничто так не убеждает подданных в мудрости правителя, как ряды виселиц с несогласными мудрость принять.ˮ
  Велиар. Тайная война.
  
  В вечерних сумерках огни громадного дома видны издалека. Высоченные ели, лохматыми стражами оцепившие усадьбу, иллюминацию не закрывали. Не справлялись. Зажженного света с избытком хватило на два квартала. Осветить улицы, переулки и тихий уголок соседского сада с беседкой в окружении молчуний рябин. Пустить серебристые всполохи по пикам оград, сугробам вдоль заборов и снежным шапкам дерев и кустов. Метнуться в черноту небесного покоя, обгоняя растяжные звоны повечерия. Многоголосая и венчальная медь гнала горожан под крыши, за стены пристанищ. К сладкой чарке, к полной миске, к сердечному разговору. Расслабиться, забыться, ощутить себя в безопасности, в кругу своих. Время такое − быть человеку дома. Под защитой дверей, очагов и лампад.
  Колин прибыл к усадьбе в золотой середине приглашенных. Занятым людям чужда поспешность, неприемлемы опоздания, праздность же строго регламентирована. Чтобы сказали о том сплетники, загляни они в Хирлоф час или два назад? Унгриец откисал в ушате, придаваясь пространным размышлениям над вариативностью ближайшего будущего. Над достижимостью недостижимого − баланса между получить и отдать. Не оказаться ни обманутым, ни ущемленным, и не позволить почувствовать этого другим, с кем придется волей-неволей столкнуться. Таковы заявленные условия, не вводившие никаких ограничений ни на обман, ни на ущемление себе подобных. Декларировать людям невозбранно, что заблагорассудиться. Не случайно ведь в самом испорченном государстве самый толстенный законодательный свод ответственности. Но кого это останавливало или остановит? Никого и никогда. Так что все честно, поскольку взаимно направлено. В перипетиях мышления, Колин избегал прибегать к вульгарному глаголу ,,поиметьˮ, как нельзя лучше передающему глубинную сущность предстоящего действа. Он нисколько не сомневался, именно в таком ключе вечер будет проходить. Альтернативой грубости вполне могло послужить снисходительное: ,,Какой бок подставить и за какой ухватить?ˮ Чей, тоже немаловажно и тут уж фантазия унгрийца предлагала столько вариантов, в пору записывать не сбиться или ненароком забыть. При его прагматизме (звучит приличней, чем корысти, но не отменяет таковую) и расчетливости (здесь лучше избегать всяких комментариев, не потерять последнюю веру в людей) желалось слишком многого. Насколько обозначенные желания оправдаются и оправдаются ли хоть сколько, закон вариативности четких гарантий не давал, но и в малом не препятствовал полету неуемного воображения во всех мыслимых направлениях.
  ˮЗарезать кого-нибудь?ˮ − не руководство, но уловка выбраться из мутного потока прожектерства. Привычно и легко, и, в общем-то, осуществимо. Ни умом, ни сердцем не отторгаемо и всегда присутствует вторым планом. Но кто у нас ищет легких путей? Или честней − кто их не ищет? Возглавлять список или войти в него, расписаться в ограниченности предусмотренных способов добиться желаемого, не привлекая стороннего излишнего внимания. Отказаться от пролития крови следовало из самоуважения. В столь именитый столичный дом, скандалить и дуэлировать его точно не приглашали.
  ˮОпять же, какие варианты рассматривать,ˮ − продолжал маяться унгриец, упростить задачу с переменными и неизвестными. В решение можно засунуть что взбредет, ну или почти, но и ответов получишь пусть и неисчислимое множество, но едва ли меньше. Не тронув льда, не познаешь холода. Не коснувшись огня, не поймешь, насколько он обжигающ. В качестве утешения сгодится, но утешительного с кошачью слезу. Так что...
  ˮМожет и придется,ˮ − липнет и липнет назойливая мыслишка, снимать острые вопросы острым клинком.
  По завершению двухчасовой помывки, Колин не обрел ясности к чему себя готовить. За исключением разве одного... двух моментов. Лучше никого не резать и свести близкое... весьма близкое знакомство с Саскией, дочерью Гусмара, прославленной столичной красавицей, о которой последнее время упоминал к месту и не очень. Тем самым осознано подогревая и множа и без того запредельные по своей многочисленности и разнообразию сплетни. В этом конкретном случае, он твердо знал для чего пригодятся досужие разговоры столичных кумушек и кумовьев. Все кто носил или принадлежал к фамилии Гусмар, ему интересны, поскольку архи интересен сам солер. В порочной цепи Кинриг, Гелст, Гусмар, Ренфри, отец альбиноса самый уязвимый. Начнет с Гусмара, доберется до остальных. Бесхитростно остричь золоторунных овец до последней шерстинки унгрийца не устраивало. Он намеревался к шерсти заполучить шкуры и туши. Саския одна из возможностей осуществить задумку скоро. За этим и отправился, а с остальным отложил разбираться по прибытию.
  Продержав возок в солидной медленной очереди, пропустили в распахнутые ворота усадьбы. Колин позволил слуге убрать с ног толстый плед, защищавший от холода и, выбрался из гнезда мехов.
  − Жди! - наказал он вознице, укутанному в роскошную шубу с лохматым волчьим воротником.
  Скрипнув полозьями и качнув бортиками, возок направился не к конюшне, к желающим пристроить лошадок, а развернулся и умчался за ограду. Место ожидания определено заранее с подсказки Декарта. Немногословный подручный, с некоторого момента его немногословность утратила всякую разумность, на немой вопрос, буднично ответил:
  − Пригодится.
  Совет Колин не отверг, но потратился на небольшую сумму, узнать через слуг о доме Бюккюс несколько больше, чем приличествует впервые приглашенным.
  − Саин! - приветствовал юного маркграфа камерарий, битый час, торчащий на морозе и уже порядком закоченевший. - Добро пожаловать.
  Колин вежливо поблагодарил, заполучив в ответ вымученную гримаску расположенности. Камерарий явно устал, радоваться многочисленным вечерним визитерам. Унгриец припомнил, перед уходом, перед собственной тенью на стене, несколько минут растягивал губы отрепетировать улыбку. Поднимал брови разыграть изумление. Округлял глаза передать восхищение. Почему не перед зеркалом, подметить фальшь и неестественность? Наверное, потому что исправлять огрехи в лицедействе не собирался.
  Поднимаясь по скользким, черного шлифованного гранита, ступеням, Колин бегло оглядел старое здание. Наследие веков брало древностью. Никаких украшательств. Угловой руст таковыми не воспринимался. По фасаду ни колонн, ни балконов, ни эркеров, ни арок, ни обрамлений, ни пилястр, ни розеток, ни молдингов, ни новомодных сандриков, ни картушей, ни прочей лепной ерунды. Глядя на дом, принимаешь, ему ничего не сделалось и не сделается, простоит еще полтысячелетия. Надежен как деревенский башмак. Стал так стал! Не подвластный природным катаклизмам, стихийным бедствиям, людским безумствам и буйствам.
  Почетный караул с топорками. Массивные двери с кованными неудобными ручками, легко подаются усилию открытия. За порогом дома огня больше уличного. В приемном зале потолочное колесо держит пятьсот зажженных свечей, ярко освещая мраморный плиточный пол и роспись свода. Золотистые облака жаркого лучистого дня. Ангелы с милыми лицами и натянутыми луками, разить и ранить стрелами. Святые - грозные и мудрые с воздетыми руками, прорицать и учить. Мужские и женские торсы грешников, соблазнительные и чувственные, чуждые святости и праведности и от того понятные и близкие. Вдоль стен замкнутая лента резного батального панно. Над ним многочисленные портреты подсвечены бра. Со старых полотен родова Бюккюс с настороженностью взирала на вошедших. В специальные ниши выставлены многорогие шандалы, прибавить торжественности и парадности. Огромный камин истекал ровным могучим жаром и дружелюбно постреливал угольками. Слуги суетились забрать у гостей плащи и оплечья, ответить, кто прибыл и кого ожидают.
  В переходе из приемного зала в гостевой, прибывших встречали сами хозяйки, помолодевшие, оживленные и разговорчивые. Мимо всевидящих Сциллы и Харибды не надейся проскользнуть и остаться незамеченным.
  − Гадала, придешь или не придешь, − подступилась к Колину старшая Бюккюс. Лаурэ в великолепии малинового бархата, переливчатого шелка и черного жемчуга.
  ˮВряд ли прием состоялся бы раньше, чем пошили это платье,ˮ − заподозрил унгриец в хозяйке обыкновенное женское тщеславие, не подвластное возрасту и здравому смыслу. Привлекла внимания и старинная диадема в уложенных волосах.
  ˮКто из них древней?ˮ − сардонически наблюдателен Колин к переменам в Бюккюс.
  Хуже у Лаурэ с лицом. Блестит жирный лоб. На щеках и скулах избыток пудры, скрыть морщины. Отвисшую кожу второго подбородка не спрячешь, сколь мило не улыбайся и не тяни шею.
  − Я прислушиваюсь к пожеланиям, − учтив унгриец с почтенной эсм.
  − А как же печали об утраченном? - настроена Лаурэ весь вечер блистать, язвить и одаривать.
  − Утраты оплаканы, − заверил Колин. В общем-то, никакие заверения старухам и не нужны. Они знают им цену. Она не велика. А из его уст - смехотворно мизерна.
  − И теперь подавай тебе Саскию, - видит Эция унгрийца насквозь.
  Младшая копия старшей. Только злей. Много злей. Они, конечно, не распределяли ролей плохой и доброй. Одинаково хорошо справлялись с обоими, в зависимости от проистекающей потребности. Но Эция тяготела к черным краскам.
  − Это которая? - отыграл Колин неведенье.
  − Полоски на рукавах твоего пурпуэна...., − с удовольствием уличили его в преднамеренной лжи.
  Следовало как-то от реагировать. Вот-вот разоблачат. Унгриец не успел.
  − Вставки в рукава... фамильные цвета Гусмаров, − на опережение раскрыта маленькая унгрийская хитрость.
  Колин подивился изощренной наметанности глаз старух на всякие пустяки и мелочи. Объясняться с ними воздержался. Обладатель двух титулов вправе использовать любой цвет из своих гербов, но трактовка Бюккюс даже предпочтительней.
  − Совпадение. Игра слепого случая, − объявил унгриец, не погрешив против истины. Старухи держали в голове совсем иное.
  − Так уж он слеп и слеп ли хоть кто-нибудь из гостей, оставить без внимания увиденное нами? - хихикнула Лаурэ. Её так и подмывало снисходительно потрепать юношу по щечке.
  − Затрудняюсь о том судить.
  − А они не затруднятся, − плотоядно улыбнулась Лаурэ. Сбивать гонор с молодых занятие увлекательное и приятное.
  − И не в твою пользу, − закрепила Эция одну на двоих победу над юнцом. Это у себя он волк в овчарне. А здесь его молочные зубки никому не страшны. И показывать не стоит.
  − Надеюсь, заградительных флажков не выставите, − Колин пристально посмотрел куда-то за спины хозяйкам, едва не спровоцировав старух обернуться.
  − В разумных пределах, − обещает старшая Бюккюс не злоупотреблять ограничениями.
  − Здесь тебе не Серебряный Двор. Помни о приличиях, - строго предупредила младшая.
  В непроизвольном движении губ ответ Колина.
  ˮНадеюсь, они не брали уроки мастерства у фра Майдена?ˮ − пожелал унгриец оставить свои слова за рамками беседы. А прочитали, возмутятся? Что малая война, что большая, всегда начинаются с выбора позиции, получить преимущества.
  Лаурэ рассмеялась, Эция скривилась. Молодость предсказуема до безобразия просто.
  − Эсм, весьма признателен за напоминание, − преисполнен Колин искренней (откуда ей только взяться?) благодарности. - Буду счастлив получить от вас некоторые полезные наставления.
  ˮОго, как заговорил!ˮ - поразилась Эция на мгновение забыв о своем ,,собачьем настроенииˮ по отношению к унгрийцу.
  ˮТебе еще представится такая возможность. Быть благодарнымˮ − осторожничает Лаурэ восхищаться тонкими манерами Колина.
  − Полностью, отдаюсь под ваше покровительство. Почерпнуть от вашей мудрости, − лил мед унгриец в уши старух.
  Лаурэ возмущенно фыркнула. Как она забылась? Перед ней барон Хирлоф, человек змеиного языка и змеиного характера.
  − Почерпнешь. Если признаешься, для чего нервировать уважаемое в столице семейство, с которым ты и без того в натянутых отношениях, − никакой наигранности в голосе Лаурэ теперь не звучало. Она не прочь на месте разобраться, что за маскарад устроил унгриец в её доме?
  − Мой внешний вид чем-то не устраивает? Я не соответствую?
  − О цвете мы уже говорили.
  − Еще что? - допытывался Колин у Эции, не цеплять без нужды старшую. С младшей-то все едино мира не будет. Не задумываясь плеснет правдой. Как помоями.
  − Поединок с Исси и голова в чашке с супом, − Эция подобна плохому учителю фехтинга, сводит схватку к прямолинейным атакам. Увертки ей трудно даются.
  − Стамносе с вином, − не раскаивается, но и не бравирует унгриец. Еще пять минут подобного разговора, и весь запас юлить, вилять и улыбаться исчерпается.
  − Ты подумал, что о тебе скажут? - не обвиняет, но уточняют старшая Бюккюс. В жестокости Поллака не просматривалась логика, но по её убеждению в поступке присутствовала. И надо быть слепой не увидеть. Однако ни она, ни кто другой не видели, и дальше пустого возмущения и осуждения не продвинулись.
  − Пусть скажут мне.
  − Важно не что скажут в лицо, а за спиной, кто и кому.
  − Приму к сведенью, − ядовито любезен Колин. Глаза на мир ему открыли? На что тут открывать?
  Прекратить зубатисться с сестрами, выразился как можно деликатнее.
  - В Унгрии существует замечательное правило, предлагать гостю вина и огня, как только он переступил порог дома. А как с этим в Эгле?
  Сцилла и Харибда, не сговариваясь, расступились.
  − В этом доме вам рады марк.
  ˮОсталось выяснить почему,ˮ − проследовал унгриец в зал.
  − Колин аф Поллак, барон Хирлофа, маркграф Рамерси и Флёрша, − проорал слуга появление гостя.
  - В нашем пруду самая золотая рыба, − сделала Лаурэ наблюдение за оживлением в рядах приглашенных. В людской застоявшийся прудик не просто кинули камешек, а швырнули булыжище!
  Эция с ней по-своему согласилась.
  − Я бы сказала самая костистая и довольно-таки не крупная.
  − Вырастет.
  − Совсем не разделяю твоей уверенности.
  Лаурэ нашла правильными замечанием сестры.
  − Да, будет неразумно скормить его.
  Ответом снисходительный хмык. Плохо когда долго живешь с кем-то под одной крышей. Твои привычки изучены, а поступки предвидят. Читают, что неосторожно забытый дневник. Не остается ничего личного.
  − Мне уже его жаль, − напутствовала младшая Бюккюс старшую, спасать юного скандалиста.
  − Сто против десяти. Что скажешь?
  − Обойдешься, − не принимает заклада Эция. Будь ставка меньше, все равно не согласится. Смысл проигрывать.
  Лаурэ легко догнала Колина, отмечая, унгриец вовсе не собирался отсиживаться где-нибудь в сторонке, с очень занятым видом, вцепившись в кубок с вином.
  − Пройдемся, − предложила она.
  − Не откажусь - не воспротивился Колин привязчивой старухе. Все равно не отделаться.
  − Посмотрю, сколько тебе удастся почерпнуть от моей мудрости, − насмешливо напомнила Бюккюс, раскланялась с дородной эсм, приглядывающей за тощенькой девчушкой, похожей на лесную ромашку. Белое платье удивительно гармонировало с озорными веснушками и смешливым носиком.
  − Как у нас говорят, выше края, − поясняет (или обещает) унгриец своей негласной опекунше.
  − Чего именно? - совершенно не поняли его, но попытались.
  − Моря.
  − Но в Унгрии его просто нет!
  − О том и речь.
  Лаурэ отреагировала весельем, буркнув: ,,Говнюк!ˮ Когда ,,под сраку летˮ можешь позволить нечто сверх дозволенного, не оглядываясь на последствия.
  − Вместо Гусмар, советую присмотреться к Элэсс, контесс Руачи. Или Марион, контесс Шрауф, Клареен Руст весьма не дурна, − шептала Бюккюс, отсылая взглядом к гостям, в показной беззаботности увлеченных разговорами.
  − Не дурна, это вы о приданном? - готов узнавать Колин полезное и новое.
  − Фи, молодой человек. Не выставляй себя барышником. Разве деньги должны интересовать мужчину?
  − Лучше сразу уточнить, сколь велико окажется семейное счастье, − старательно раскланялся унгриец с незнакомой парой. Юная эсм с ног до головы в золотом шитье и рубинах. Её сопровождение и того богаче.
  − Не столь велико, − сравнила и признала Бюккюс.
  При кажущемся хаосе движения и беспорядка статики, в зале неукоснительно соблюдают определенное правило. Молодые люди в сопровождении и без, держатся левой стороны - стороны сердца. Эсм на выданье, поднадзорные родственникам - правой, стороны герба (или цветов)). Никто не вторгался к соседям не званными или без приглашения, или без веских тому оснований.
  − Многие из них сговорены, − делились с унгрийцем сведеньями. − И сегодня редкая возможность встретиться до того, как над их головами взденут свадебные короны, а хор клироса пропоет многие блага.
  − Некоторым этого не особо хочется, − чуть дрогнул локоть унгрийца, на который опиралась Бюккюс. Она верно прочитала знак.
  − Альма контесс Чоен. Из первых невест. Богата, красива....
  − Ммммм..., − не согласен унгриец
  − ....родовита, широка в кости легко рожать наследников.
  − Ммм..., − не оспаривает Колин. − И чем объяснить нежелание?
  − Оно не совпадает с намерениями родителей.
  Мужчина в годах выгуливал младшего сына или внука. Юноша страждал независимости и своеволия. Но мечтатели чаще трусы, чем храбрецы, действовать без разрешения. Они даже заявить о том не могут, да бы получив отказ, утешиться - сделали все от них зависящее.
  − Обрати внимание на эсм в накидке из банака, − оживилась Лаурэ и подтолкнула унгрийца. − Назия Катур. Отличная сваха. Поможет там, где окажется бессилен твой меч, твой герб и твой кошелек. Правда и берет весьма дорого.
  − Подойдем? - изъявлено Колином желание общаться.
  − Сбрендил? - наиграно возмутилась Лаурэ. - Разговор с Назией на людях, верный знак о серьезных намерениях. И так шепчутся о тебе и Саскии! А уж сегодня, глядя на твой наряд, и сомнений не останется.
  То, что унгриец не подтвердит и не опровергнет столичные слухи, она предполагала. Домысливать удел неискушенных. Но ей самой следовало не затягивать и определиться, в отношении Поллака. Гусмары не те люди безнаказанно и без последствий противостоять им. Кажется, предельно ясно и выбор очевиден. Но ведь за очевидностью нет выбора. Для нее. Это и сдерживало принять сторону солера. Выступать в роли пособницы унгрийца тоже не ульстилась.
  ˮСвоя рубашка ближе к телу,ˮ − провозгласила Лаурэ нейтралитет. Из тех, что легко и охотно нарушается.
  − Тогда отменяется, − отказался унгриец встречаться со свахой.
  − Назия или Саския? - не дает спуску въедливая старуха. Не уследишь за речью, получишь словесных плюх с запасом.
  − Что посоветуете?
  − А ты советом воспользуешься? - не доверяет Бюккюс его сговорчивости.
  − Противоположно, − признается унгриец с легкостью.
  − Гратия контесс Куарн. Сэшан, контесс Уарри - твой предел, − бросают ему приманку. Больше чем синица в руках, но конечно меньше журавля. Но ведь и сам скромен, чего не коснись. Ко всему провинциал.
  − Возвращаемся к Саскии, − не принимает Колин подмены мнимых или истинных, кому как приоритетов.
  − Рамерси и Флерш не очень крупный феод, − напомнили Поллаку недостаточность его благополучия. Хирлоф не упомянули вовсе.
  − Не за мной приданное, − порадовали старуху едким замечанием. Ей всегда нравились зубастые. С характером. Люди внутренних стихий, подчиненные собственным установкам. В тех, в ком есть стержень не бояться сломать себе шею.
  ˮПока ломает чужие,ˮ − гордилась Лаурэ своим строптивым гостем.
  Львиная доля общего внимания обращено на унгрийца, а не хозяйку. Отменный фехтмейстер, достоверно любовник гранды, богат неизвестно насколько и вроде бы в фаворитах короля. Столь неоднозначный набор достоинств смутит кого угодно. Ему готовы отказать, не начав разговора. Если все-таки заговорят, то откажут погодя, не надумав в пользу унгрийца. И редко кто настроен обсуждать серьезные вопросы. Но пока только все наблюдают. За Поллаком и Бюккюс.
  − Тебе не в тягость мое покровительство? - справляется Лаурэ с великим пониманием вынужденной неволи унгрийца.
  − А вы покровительствуете? - не видит тот оснований беспокоиться.
  − Огорчить? - признание обратного часть затеянной с Поллаком партии кто кого.
  − Значит, да, - не обманывается Колин хитростью старухи.
  ˮГовнюкˮ, − досталось ему во второй раз, но не столь громко, как первый.
  − Как тебя терпит Сати? - вздохнула Лаурэ. Ни дать ни взять заботливая матушка о непутевом сынке.
  − Это теперь так называется? - изумляется Колин порадовать ответом старую ханжу. Она и вправду радуется.
  Разговор не мешал унгрийцу наблюдать цвета приглашенных фамилий. Их рассредоточение в зале, сочетание, противостояние. Столько причудливых радуг и грозовых фронтов! Глаз не отвести!
  Двигались степенно, позволяя залу разглядеть их в деталях и подробностях, одновременно самим ничего не упустить. Все вершилось не явно, не открыто, исподволь, невзначай. Обоюдно и односторонне. И вот уже шепотки, переглядки, жесты - тайные знания понятные всем.
  − Я не ошибаюсь? Гусмары? Вон там! - поворотом головы унгриец указал Бюккюс направление смотреть.
  Вместо нудного и невразумительного ,,не разочаровывай меняˮ, сильно взволнует молокососа разочаровать какую-то старуху, Лаурэ предостерегла.
  − Не глупи! Ни Габора, ни Гектора тебе не забудут. А вот припомнить припомнят, − на её взгляд вполне веские причины Колину вести себя осмотрительней и павлиньих токований не начинать.
  − А разве о них сейчас речь? - продемонстрировал унгриец абсолютную глухоту к добрым советам. И с этим Лаурэ предстояло что-то делать. Осталось решить, что именно и когда. Не опоздать, не означало поступать безоглядно и скоропалительно.
  Приближаясь к Гусмарам, Колин пришел к парадоксальному и совершенно неожиданному умозаключению. На сегодняшний вечер контесс Саския для него исключительно проигрышный вариант. Мнимая пассия излучала непробиваемую уверенность, между ними ничего нет и быть не может. Он готов это признать, но отступить уже не получится.
  ˮПочему красивая женщина всегда сука?ˮ − тот ли вопрос тратиться на него.
  ˮИ что теперь?ˮ − досадует на собственную недальновидность унгриец. Ответ нужен немедленно и было бы странно не получить его. Эйгер твердил, чаще, чем посыпал хлеб солью: ,,Богатство в людях!ˮ, не уточняя в каких именно, но подразумевая всех представителей рода человеческого.
  Рядом с Саскией молодая женщина. Некоторая схожесть черт позволяла отметить родство. Но куда примечательней отличия. Броская красота Саскии колюча и холодна. Её вовсе не возникает желания покорять. Любителей мерзнуть единицы. Облик родственницы притягивал мягкостью и открытостью. Обеих, и Саскию и женщину, строго опекала дородная эсм − эдакая привлекательная пампушка.
  − Позволь тебя кое-кому представить, − решилась Лаурэ отвлечь своего несговорчивого спутника от любовных поползновений.
  − С кого начнем? Со спесивых? - вежливый поклон унгрийца стайке ,,старых воронˮ. - Пугливых? - не любезен он к молоденьким девицам, прячущихся за спинами мамок. - Беззубых? - сдержанное приветствие обремененных сомнительным богатством седины. - Или зануд? - выпад в адрес ровесников.
  − Ты язва, каких мало.
  − То чего мало, всегда ценится, − повторил унгриец расхожую присказку торговцев с Утиного Схода.
  − Зависит от оценщиков, − подводит Лаурэ черту не спорить с Колином лишний раз.
  У нее в намерениях свести унгрийского щенка с людьми не столь полезными ему, сколь полезных самой. Возможно им удастся углядеть в унгрийце, упущенное ею или подскажут добрую мысль влиять на него.
  ˮЭти не будут строить милые глазки, уговаривать и восхищаться,ˮ − потешалась Бюккюс в душе. − ˮУбедишься на сколько они беззубы,ˮ − а вот здесь уже больше злорадства, чем повода для веселья.
  Через два десятка поклонов, приветствий знакомым и от знакомых, коротких диалогов, ничего не значащих и ни к чему не обязывающих, но лишь обозначающих благорасположение, Лаурэ и Колин дошагали до солидной троицы. Выглядели мужи безупречно и дорого. Так выглядят победители на портретах и статуи в языческих храмах. Даже занимаемое ими место, двадцать плиток мрамора, сравнимо с саженью богатой золотоносной жилы. Но назовите хотя бы один товар на базаре, который выглядит дешево? Не отыщите не старайтесь. На людском базаре тем более подобные поиски бесполезны.
  − Саины, позвольте представить вам Колина аф Поллака.
  Коротко и понятно. Кто он и кто они, обременять их память титулами молодца увиденного впервые.
  − Лют аф Гелст, − начала представлять Лаурэ не по порядку.
  Очевидно, последовательность представления задавалась собственными предпочтениями Бюккюс или же чем иным, унгрийцу пока неведомым. Но то, что не случайность, вне сомнений.
  Первый названный, обладатель большой рубиновой заколки и взгляда небожителя. Смотрит, но едва замечает. Ты - ничто. До никто еще расти и расти. Руку пожать не протянул. Не замарать.
  ˮРодственник Гвилда аф Гелста,ˮ − рылся в памяти Колин. Благодаря Алхиду Береру, он заочно знаком со многими. Но одно дело выжимки из подробных записок, другое живые люди. Гелсты это прежде всего деньги, небольшая собственная армия и, немаловажно, дальняя родня королевской фамилии.
  − Наэйт аф Пиисс, − дистанция меньше, но в чем её не измерь, в акрах, наличности или высотой генеалогического древа, достаточно велика. Солер поразительно похож на обожравшуюся сову. Медленно моргает, не поворачивает, но дергает головой и стоит цепко, будто врос.
  − Кесер аф Ретов, − этот раздобрился кашлянуть. От рукопожатия воздержался, ровняясь на приятелей. Состояла ли троица в приятельстве, унгриец сомневался. Их свело одиночество, но не как состояние духа, но положения среди собравшихся в зале.
  ˮЕще одна родня,ˮ − выцепил Колин из памяти полезные сведения о Ретовых. Вряд ли могло вдохновить, его представляют людям не первого круга. Они и во втором не в заглавных. Оставалось определить, чего от них ожидать, способны ли доставить ему неприятности и какого порядка.
  - Оставлю вам на время этого юного повесу, − объявила Лаурэ и оставила....
  Крещение словом началось сразу, без вступлений.
  − Слыхивал вас предлагали отправить выездным канцлером в Анхальт. Справились бы? - первенствовал Гелст в троице. Ловушка примитивнейшая. Унгрийца собирались подловить на юношеских фантазиях, и желании казаться значимей, чем есть. Неумение считать врагов и находить союзников, в качестве добавки. Суд не будет справедлив и непредвзят. Как раз наоборот. Предвзят и несправедлив.
  − Много ли хитрого ничего не делать, − в недоумении Колин от подковырки солера.
  − Полагаете, вас послали бы в Анхальте, тешиться ничегонеделаньем?
  − Ничего не делать, не означает, не исполнять возложенных обязанностей, − прибавилось недоумения у унгрийца.
  − Каким же образом вы бы их исполняли? - не слышит Гелст Колина. − Закатывали пирушки? Устраивали показательный фехтинг? Сорили деньгами, привечая позорных девок?
  − Будь в казне столько серебра, сорить им, желающих без меня хватило. Но действенность подобных непомерных трат, достаточно сомнительна. Трудно накормить нищих. Всех сразу и досыта. А без раздачи шанег, народу не до зрелищ и выездных канцлеров.
  − Хорошо, вас не слышат бароны Анхальта. Вашему шнепферу нашлось бы занятие, − подключился к разговору Пиисс натянутой шуткой.
  Колин шутку пропустил, не повожать и не провоцировать последующие, не размывать русло разговора. Не обращать его в окончательную пустышку.
  − В пфальце нужен политик, а не мечник, − рассуждал унгриец, вкладывая в слова иной смысл от общепринятого. В его понимании, отстаивать интересы короны следовало прожженному спекулянту, а не переговорщику и пересказчику королевской воли.
  − Одно другому не мешает, − избитое речение от Пиисса, передать слово обратно. Пусть поговорит, они послушают.
  − Мешает, − не согласился Колин. − Политик предпочтительней. А палача назначить отдельно. Длань наделяющая благами и длань лишающая благ ни в коем случае не должна принадлежать одному человеку. Анхальт сродни Унгрии, долго помнят пролитую кровь и обиды.
  − Но быстро забывают поданные корки.
  − Давайте не досыта, но часто.
  − И кого облагодетельствовать? Не подскажите? - унгрийца продолжали принимать за пустобреха. − Должен же быть критерий отбора ртов.
  − Он не сложен. Несогласных через одного, но больше прочих. Согласных − каждого, но не в равных долях. Остальных от склонности примкнуть к первым или ко вторым.
  − Не обременительно рассуждать, находясь в Карлайре, а не в пфальце, − обвинили Колина в легкомысленности. Юнец Гелста раздражал манерой держаться на равных. Таких надо осаживать и указывать место, где им надлежит находиться и не помышлять лезть вперед, когда не просят и не спрашивают. А когда просят и спрашивают больше помалкивать.
  − Но мы рассуждаем, − намекнул Колин теплой компании. Они расположились отнюдь не в Анхальте.
  − Тем не менее, я бы вас не рекомендовал, − высказался Гелст. Прозвучало достаточно жестко, уязвить и подвигнуть унгрийца обелиться перед столь безапелляционным приговором.
  − На вас это и не возложено. Рекомендовать, − выдал Колин ответ, граничащий с дерзостью. Он бы и сошел за дерзость, если бы не продолжение. − Но я с вами полностью согласен. Мне там нечего делать. Вырваться из Унгрии оказаться в Анхальте? Не смешно.
  − Анхальт это служба, − поучали разговорчивого юнца непонимающего важность очутиться на задворках Эгля. Хорошо не принялись вспоминать о днях и деяниях минувших. Когда все было другое и лучше.
  − Почему-то никто не горит желанием её исполнить. У короля явно трудности с выбором, раз ему предлагали меня, − отбился Колин от глупостей наставников.
  − Похвальная прямота, − дружелюбие Пиисса направлено смягчить остроту противостояния с солером. - Так и в Совет попадете.
  − Попаду, − настроен Колин поддерживать накаленность общения. Раз уж их свели, должен же с этого хоть что-то поиметь, кроме отмеченного пустословия.
  − Вы не единственный рветесь к королю под правую руку, − разъясняют унгрийцу сложность осуществить желаемое.
  ˮИли левуюˮ − намек на должность канцлера либо умышлено утерян, либо оставлен про запас, на будущее. Разговор-то не окончен.
  − У меня неоспоримое преимущество, − заверил Колин с невиданным превосходством. Унгрийцу трудно не поверить, кое в чем ему равных не найти.
  − А именно? - вернулся в разговор Гелст. Солер терпеливо выжидал, подловить юнца на неосторожно сказанном слове. Тот не поддавался, не подставлялся, но и не стеснялся говорить, что думает.
  − Отношусь к необходимому злу.
  − По поводу зла вы, пожалуй, правы, - согласился Пиисс и отстал. На время или совсем.
  Понял унгрийца и Гелст. Знать к кому обращаться с наболевшим. Прибегнуть к посторонней помощи. Не важно по какой причине. Неумения, бессилия или чистоплюйства.
  − Чем вам обязаны Бюккюс? - подозрителен Гелст к неуемному юнцу. Таковые наглецы ему раньше не встречались. - Или чем вы им обязаны?
  − Справьтесь у хозяек, − назвал унгриец солеру сведущих обо всем и обо всех в доме.
  Но того снедали совсем не демоны любопытства
  − Видите, у камина? Ренфрю-старший? - не оставлял Гелст попыток прижать собеседника.
  − В элатском бархате?
  − Находиться ему здесь, гораздо больше причин, чем у вас. Притом что он плебей. Богатый, но плебей. Все его достоинства заключены в мешке с золотом, а ваши подозреваю, уместились на кончике меча.
  ˮСтарухи любят пускать мыльные пузыри,ˮ − подобное умельцам клинка не высказывают, но подразумевают.
  У Колина отличное виденье ситуации.
  − Не место, но, однако, он в зале, что говорит в его пользу. Не у многих наберется собственных заслуг оправдать свое присутствие, где бы то ни было. У Бюккюс или в Совете. Я не прав?
  − Койт Ренфрю всего лишь щедро оплатил сегодняшнюю гулянку, − открыл Гелст подоплеку вхожести полной мошны в именитый столичный дом. - За иллюзорную возможность подыскать партию дочери. Ему не взять в ум, гербы не купить.
  − Дело не в деньгах. В желании достигать невозможного.
  − Чувствуете родственную душу? А средств в вашем эскарселе достаточно, тянуться за Ренфрю? - очень тонко подвели унгрийца к слухам о его притязаниях на руку контесс Гусмар.
  − Не одного меня одолевает кручина о безденежье, − легок на слово Колин, не позволить солеру чувствовать себя триумфатором. - Наслышан, у короля подобные затруднения.
  − У него столь же грандиозные планы, как и ваши? - багровел Гелст, вызывая некоторую обеспокоенность у Пиисса.
  Из троицы лишь Ретов не произнес ни слова. Порывался, но отступал. Терпеливо ждал своего часа. Тоже своего рода манера поведения. Выжидать, но не выждать ухватить свое. Ему не уступили. Наивное оправдание нерешительности. Мог, но не получилось.
  Колин решил славировать и переменить тему. С двумя он уже пообщался - спасибо Лаурэ не скажет.
  − Вы о весенней кампании? При столь удручающем состоянии казны, Моффету стоило бы пересмотреть подходы к её организации. Извините, но не разделяю всеобщего упования решить проблемы короны войной. Поскольку основная проблема как раз в войне и заключается.
  − Вот как? Отчего же? - теперь с унгрийцем говорил Ретов, оттеснив Гелста и Пиисса. Вертюр. У них все с меча. И достаток, и положение, и право.
  − Воевать со степью, равноценно попытке одолеть рой шершней двуручным мечом.
  − Вы настолько сведущи в тактике тоджей? - тут тебе все сразу. И недоверие, и любопытство, и возмущение сопляком, не побывавшего ни в одном сражении, но имеющий, какие-то собственные суждения.
  − Унгрия воевала со степью. Мой отец в числе победителей. Степняки отменные наездники и лучники. Чем нивелировать их преимущества в маневренности и внезапности? Как вариант идти не в конце весны, а в начале. Их лошади ослабнут от бескормицы, часть скота поддет, и степь будет голодать. Кланы и рода перегрызутся из-за скудных пастбищ. Когда просохнут равнины, поднимутся травы, они успеют забыть старые обиды и нам опять достанется, − развернутого мнения выдать не получилось, яд пришлось сэкономить. Краем глаза Колин наблюдал приближение Бюккюс-младшей. Его желали спасти.
  Ретов считал, им есть о чем спорить. К этому же склонялись взбодрившиеся Гелст и Пиисс. Эция решила споров достаточно и утащила Колин к легким закускам и легким винам и легкой, но навязчивой музыке. Воздушные скрипки, воздушные флейты в плескающимся ритме тамбурина.
  Отведать блюд вольны все, пока сословность не соблюдалась. Никаких предубеждений к остатку и положению соседа. Нашлось местечко и Койту Ренфрю. Ростовщик очень привлекал унгрийца. Первая мошна государства буквально в шаговой доступности. Цепкий унгрийский ум, уже выстраивал последовательность схождения с ,,горой золотаˮ. И даже причину нашел сойтись.
  ˮЕсли не я, то король!ˮ - предвидел Колин лежащее на поверхности решение финансовых затруднений короны. Но если Моффету радеть наполнить вечно дырявую казну, то унгрийцу потребен заем на карманные расходы. Беспроцентный и не очень скромный.
  Рядом с унгрийцем неотступно Эция. Её очередь забавляться игрой вопросов и ответов, выпытывать и узнавать. Указывать и одобрять.
  − Ну что? Поговорил с Гелстом? - Бюккюс готова выслушать любые жалобы. Не случайно вычленила из троицы именного его. Солера она не жаловала. Не умен. Но как раздражитель неплох. Унгрийца привлекал Пиисс. Кто ни вашим, ни нашим, гребут исключительно и только под себя.
  ˮСпросить?ˮ − но сам же отказался. К чему старухе лишнее в голове держать.
  − Я со многими могу поладить, при условии не одалживать денег. А вы еще не отреклись от идеи меня препарировать? - припомнил Колин давнее обещание младшей Бюккюс, поступать с ним едва ли ни буквально.
  − От добрых начинаний не отказываются, − доверительно поделилась с ним с Эция, незыблемостью своих намерений.
  − Подозреваю во мне нет того что вы рветесь изучить.
  − Убедиться в чем-то уже немалое дело.
  − Отрицательный результат, тоже результат? Не так ли?
  − Изредка, но радуешь.
  − Чем еще радую? Чем еще способен вдохновить на деяния?
  − Вдохновляться я переуступила. Мне этого не требуется.
  − Не эсм ли Лаурэ осчастливили уступкой части своих прав?
  − Спрашиваешь, значит не знаешь.
  − Может, знаю, но спрашиваю.
  − Якоп аф Гусмар, он здесь, − проклюнулось в Эции припрятанная злость. - Тоже знаешь?
  Колин, разговаривая с Бюккюс и пробуя с тарелок легкую снедь, продолжал изучать наполненный гостями зал. Это то, что он не забывал делать ежесекундно. Выделяя и уделяя внимание самым разным мелочам. Кто к кому подошел, заговорил, обратился. Подал, принял, посмотрел, отвернулся. Пусть большая часть присутствующих ему не известна, это даже к лучшему. Не концентрируешься на ком-то одном, но следишь за наиболее возможным количеством.
  − Это вон тот, в берете, с пером стерха? - неопределенный жест вилкой, но предельно краткое соответствующее описание.
  − Он самый.
  Унгриец потянулся к яблоку.
  − У него дурной вкус в одежде и лапотные манеры. Солеру не повезло с сыновьями. Иное дело дочь, − Колин с хрустом надкусил сочный плод. - Раз уж вы со мной, не подскажите, кто рядом с милейшей моему сердцу Саскией?
  − Не различаешь цветов?
  − Причем тут цвета. Я спросил кто, а не чья.
  − Ласси аф Ифан. Вдова, − не скрыла Эция. Она и сама не представляла, почему женщина среди нынешних гостей. Не помнила, чтобы о ней кто-то заговаривал или обсуждал её присутствие на этом вечере.
  Аппетита хрумать яблоком унгрийцу прибавилось. Он и не стеснялся.
  − Согласитесь, лучшие Гусмары - их эсм. Включая чудесных вдов, − плотоядно насыщался Колин сочной мякотью.
  − О чем ты? - настроение унгрийца Эции не понравилось. Победители не привыкли себе отказывать. А Поллак - победитель. Считает себя таковым. Принимает и преподносит. Жаль уступила его сестре. Потаскуха будет с ним нянчиться до последнего.
  ˮУ меня бы дышать забыл!ˮ − не сомневалась младшая Бюккюс в способности совладать с унгрийцем.
  − Конечно же, о прекрасных плодах знойного Оша, − изобразил Колин предвкушение. − Отведать их ни с чем несравнимое удовольствие.
  Разгадка не хитра. Раз намекнул на Ласси, значит, начнет подбираться к Саскии через родню. Передать на словах, подсунуть записочку, условиться о встрече. Только вот получит ли желаемого? Эция прекрасно осведомлена о капризах и избалованности дочери солера. Но ведь он не отступиться. И то, что Якоп здесь, лишь придаст желаниям Поллака обязательную направленность.
  − Напомнить о приличиях? − строго одернула Эция унгрийца.
  − Прилично ли всякий раз о них напоминать? - умышлено уронил Колин огрызок на скатерть.
  − Прикажу слугам вывести! - не колеблясь, пригрозила Бюккюс зарвавшемуся юнцу.
  ˮСестрица-то поумней,ˮ − не открытие, но ему досадно. Так испортить впечатление надо постараться.
  − В роду Гусмаров восемь мужчин. Всего восемь, − лениво говорил Колин, не спуская глаз с Саскии. Из поведения в кругу близких, увидишь и поймешь многое. Контесс делала большое одолжение присутствующим, ковыряя серебряной вилкой мармеладное желе с фруктами. Именно ковыряла, добывая вываренные сахарные дольки. Пампушка и вдова поочередно предлагали ей отведать других блюд, но неизменно натыкались на молчаливый отказ. Не угощение не нравилось. Мало уговаривали.
  ˮХлопотный ребенок,ˮ − охарактеризовал унгриец дочь солера. Одно это скрадывало впечатление о редкостной красоте.
  − А в вашем, Эция, только трое, − он почти насильно отобрал кубок у младшей Бюккюс и отдал свой. - Кстати, Ренфрю явно нуждается в вашем дружеском участии. Будьте с ним любезны и передайте, я хотел бы обсудить с ним один щекотливый и взаимовыгодный вопрос.
  Из сказанного легко выделить главное. Оно им и выделено. Трое это мало. То, что милосердно оставило Тоджское Всполье, он легко отнимет. Найдет повод отнять. Он уже у него имеется! В сознании Эции, хуже, чем в яви, унгриец не вино пил из её кубка, а целовал отрубленную голову Исси. Если предел, за который выродок не заступит? Горело огнем спросить, знать наверное. Не спросила. Зря. Унгриец всегда щепетилен в таких вопросах и честно признался бы, такого предела просто не существует.
  Перебраться в соседи к Гусмарам плевое дело. Чуть наглости, чуть везения, чуть интриговать окружающих. Только и ожиданий, когда хваленый столичный забияка начнет поход за сердцем непреклонной контесс.
  − Посоветую отказаться от боодога, − обратился Колин к семейству. Пробовать странное блюдо не собирались, но чем не предлог заговорить. - С пониманием отношусь к нездоровой моде на унгрийское, но это блюдо в Эгле совершенно не умеют готовить. Попробовав сейчас, рискуете составить предвзятое мнение. Боодог, поверьте коренному унгрийцу, достоин доброго слова. А если еще правильно подобрать вино....
  Поллак для Саскии лишь более смелый или наглый воздыхатель. Надо же, подойти, не будучи представленным или приглашенным?! Да, о нем много шепчутся. Слишком много. И не заслужено. Быть в центре он недостаточно привлекателен. Ни как молодой мужчина, ни как экзотический урод. В обоих случаях унгриец для нее плох, насколько может быть плох человек, вообще. А эти нескончаемые сплетни?! Вкусна только первая конфета, последующие хуже и хуже. Пока не набьют оскомину, вызовут отвращение. Отвращение он уже вызывал. Почти и вот-вот. Перейти тонкую грань, заговорить с ней. Первая же любезность или комплемент и все! Внутренне она собрана и готова дать надлежащий отпор.
  Имевшая опыт пятилетнего брака, Ласси сосредоточена на другом. За показной приветливостью, укрыта жестокость самца, привыкшего главенствовать. Неважно кто пред ним, он свое получит. Но добьется желаемого не нахрапом, хотя и так тоже, а тихо, по-змеиному. Не сразит сразу, а приманит, подчиняя помыслы и желания, подавляя малейшую волю. Не оставит возможности вырваться и спастись. Его жертва вольно или невольно уподобится глупому мотыльку летящему на свет. Обмануться сгореть, но не согреться. Но заблудившись в собственной жизни не все ли равно, что за маяк укажет тебя дорогу? И если настолько отчаялась приглашением воспользоваться или настолько смела, не признавать ошибки или не бояться ошибаться, какая разница, чем окончится полет. Ведь рано или поздно, так или иначе, он завершиться. И обмануться всего лишь способ вырваться из паутины однообразной бесконечности дней и ночей. Особенно ночей, когда затихнет суета, разговоры, смех и оказываешься одна и одиночество не просто свершившийся и непреложный факт, а состояние души, оглохшей от отчаяния. Оглохшей настолько − не чувствовать жива ли. И не хотеть ни жить, ни чувствовать.
  Старшая из женщин, Феранж, очень гордилась своей фамилией, ничего кроме нее не имела, и ничего к ней не добавляла. Обременение, богом роду данное, но не снятое. Внешность молодого человека она оценила гораздо раньше племянниц. Кроме привлекательности - её не обсуждаем, обсуждать нечего, к остальному не придраться. Манеры, одежда. Особые отношения с Бюккюс, не поставить в заслугу, но осудить ли? Поскольку её ответственность дозировать назойливых поклонников подопечной, Феранж сочла возможным унгрийцу не препятствовать. Ей самой любопытен объект всеобщего внимания, вызывающий столько кривотолков, пока еще косвенно задевающих семейство.
  − Колин аф Поллак, барон Хирлоф, маркграф Рамерси и Флерша. Позволительно ли будет узнать ваше имя и имена ваших воспитанниц? - змеилась речь унгрийца.
  − Феранж Гусмар. Мои племянницы. Контесс Гусмар - Саския и Ласси аф Ифан.
  Она намерено предоставила Колину не промахнуться с выбором кто из них кто.
  ˮТы же у нас в воздыхатели записан. Определишь, не спутаешь.ˮ
  От красавицы Колин удостоился образцовой холодности. Не показной, а настоящей.
  ˮХорошо мне не оттаивать эту льдину,ˮ − окончательно отказался унгриец от ухаживаний за контесс. Сколько времени бы убил не достигнув результата. Либо он окажется строго отрицательным.
  Миловидная вдова приветливей, живей и если постараться − отзывчивей.
  Колин с приязнью отметил некоторую удивляющую схожесть Ласси с Лисэль. Авантюрная складка губ, кошачий прищур всезнайки. Тот, кто выбрал вдову в компаньонки Саскии, меньше всего заботился о компанействе.
  − Эсм, сколь я восхищен красотой представительниц славной фамилии, столь и удручен недоразумением с семейством, которое вы представляете. Искренне надеюсь на скорое благополучное разрешение недопонимания в лучшую для всех нас сторону, самым приятным образом, − склонил Колин голову. − Готов приложить к тому необходимые и немедленные усилия.
  Для Саскии пустые излияния. Для Ласси, речь опытного пройдохи. Феранж приняла его слова по-своему. Она в курсе интереса Хирлофа к контесс. И чего уж там, быть бы её милым племянникам включенными в траурный перечень побед столичного бретера, не воспылай скандалист чувствами к их сестре. От беды, как говориться, бог миловал. Хотя уместно ли приплетать Всевышнего к выходкам унгрийца. Ко всему она сама слышала, от своего недалекого родственника.
  − Какого хера привязался?
  Сказал, конечно, много грубей и не в присутствии сыновей и дочери. Но достаточно громко, разобрать в соседней комнате. Феранж всегда считала и верила, где пасует мужская твердолобость, стоит полагаться на женскую изворотливость.
  − Вы говорили об боодоге, - поддержала Ласси разговор с унгрийцем, предоставив Саскии молчать дальше, изображая непреступную крепость, штурмовать которую еще и не принимались. И ей очень любопытно, когда это произойдет и что послужит поводом к сдаче. Не взятых крепостей не бывает.
  − Приготовлено из говядины, а следует из дикой свиньи или козла. Моя матушка затевая блюдо, близко не подпускала кухарку. Мне было занятно смотреть и первым снять пробу, − легко откровенничал Колин, позволяет снисходительно улыбаться над непритязательной байкой.
  − А вы, саин, хитрец, каких поискать, − похвалила Феранж, надеясь, все поймут, о чем сказано. Похвалу поняли.
  Унгриец чуть поклонился, как под благословление действовать.
  − Лучше - Колин, − перевел унгриец взгляд с тетушки на Ласси, весьма смутив Саскию. На виду у всех другую предпочли ей?! Несостоявшаяся собственница испытала до селе не ведомое чувство ревности. Первый её росточек, но до чего колкий.
  Из четырех беседующих у каждого своя корысть. Феранж видела себя инициатором перемирия между Гусмарами и Поллаком. Не зря же столько говорят о нем и Саскии и уже шепчутся о Габоре и баронессе Аранко. Ласси выбирала, подразнить родственницу или воспользоваться моментом, самой побыть в центре внимания. Саскию возмущали нелепые слухи о ней и унгрийце. Оставить их без последствий она не могла. Теперь ко всему добавилось и пренебрежение, выказанное прилюдно.
  Мысли самого Колина сосредоточились на симпатичной вдове. Каждый гость Бюккюс составлял фрагмент большой головоломки. Ему предстояло разгадать этот. И он находил задачу интересной.
  ˮСтоит поломать голову,ˮ - не сомневался Колин. Игры с Гусмаром начал именно он. Очевидно, его поддержали и ответили.
  - Когда ко мне обращаются саин, я кажусь себе ровесником нашего короля, − пошутил унгриец наладить более дружеские отношения.
  − Тоже мечтаете стать Завоевателем? - свободна говорить Ласси с врагом фамилии.
  − Тоджки не в моем вкусе.
  − Чем же они провинились?
  − Они в стороне от моих предпочтений, − Колин сделал вид, высматривает кого-то в зале. Проглядел Саскию и остановился на Ласси.
  − Ошибки быть не может? - щурится кошкой вдова.
  − С точностью до версты! - объявил Колин охват поиска, чем вызвал оживленное шушуканье.
  Завязался легкий разговор. Как капля точит камень, так слово сокращает расстояние, сближает. Открытие следует за открытием, и каждый остается доволен.
  − Уж не попытка ли это завоевать чье-то доверие? - не упускала Ласси возможностью выведать что-нибудь эдакое.
  − Проще завоевать полмира, чем прокрасться в сердце единственной женщины.
  − Прокрасться? Вот как? - Ласси еще помнит девичьи уловки. Выразительно округлить глаза и чуть повернуть голову. Говорить за всех, но иметь ввиду себя одну.
  − Что поделать, чувства не схожи с хлопком в ладоши, − не хуже ответная игра унгрийца.
  Ласси прикрылась веером, спрятать улыбку. Оценила шутку и Феранж. Что-что, боек молодец на язык. Еще как боек.
  − Тому пример история Приама и Фисбу, - не утерпела Саския, оставаться вне разговора.
  − Не представляю о чем вы, эсм, − показательно вежлив и вдруг не улыбчив Колин. − В Унгрии театр не в чести.
  Ни смотря на сплетни, унгриец упорно не начинал павлиньих хождений вокруг родственницы Ласси. Она даже немного засомневалась, начнет ли? Однако свои сомнения далеко не отпустила. Мало ли на что набредешь, плутая в себе самой.
  − Вы лишили себя отменного зрелища.
  У слов контесс противный привкус. Как у леденца из чужого рта.
  − Позволю не согласиться, эсм, − не спешил унгриец выглядеть осчастливленным высоким вниманием красавицы. − Не понимал и понимаю восторгов строфам о несчастной любви. Разве нет рифм о любви счастливой?
  − Всякая любовь несчастна, − поделились с Колином неким секретом.... секретиком. В чужой интерпретации он гадок.
  ˮХолодна и ядовита,ˮ − отозвалась в унгрийце отсылка к набирающей обороты истории Янамари и Габора.
  − Любовь не может быть несчастной. Несчастны люди ею обделенные. И наоборот счастливы одаренные трудным чувством, − плел Колин свою паутину для большеглазых мух (это о Ласси и Саскии). Для толстобрюхой (Феранж) она не годилась, слишком тонка удержать.
  − Даже если она не взаимна? - всякий примеряет боль собственных ожогов. У Ласси это пять лет замужества.
  − Богат не получатель, а даритель. Сколько не отдаст, бедней не становится. Не в этом ли счастье, сделать счастливым дорогого тебе человека? − смущал унгриец вдову целенаправленным ответом. Дарителем она уже была, но была ли счастлива? Он посеял в ней сладкую отраву сомнений.
  − Рассказываешь одну из своих моралите? - подоспела Лаурэ, к разговору. Унгриец откровенно проигнорировал внятный запрет приближаться к Гусмарам. Взбесил Эцию. Сестрица не обменялась с ним и десятком фраз, но после выглядела куда там рассерженной медведице.
  ˮНеймется щенку,ˮ − тревожно и беспокойно Бюккюс. То, что гость способен неприятно удивлять она знала. Оказаться в числе удивленных не хотелось. Но отследить и быть рядом помешать (или не помешать) для нее обязательно.
  − Только собираюсь, − выразил готовность Колин. Старуха сама того не желая подыграла ему. И даже не сообразила. Он не против, но инициатива не должна исходить от него.
  − Весьма наслышаны, − выказала Феранж осведомленность в столичных сплетнях.
  − А расскажите? - донеслось откуда-то с боку. И это не Гусмары. Колин проигнорировал пожелание.
  − Марк тот еще выдумщик. Правда его истории не для всех прекрасных ушек, − понадеялась Лаурэ на сообразительность Феранж, не допустить рассказа.
  − Вы просто не слышали других, − не согласился унгриец. Он разгадал причину быть среди приглашенных Ласси аф Ифан. Соотнес поступок Гусмара со старой притчей о мудреце, пославшем давнему недругу книгу. Это не было подарком, врагам ничего не дарят. Ни намеком обогатиться знаниями и почерпнуть мудрости. Всего лишь повод отвлечься от вражды. Встретиться и вернуть книгу лично. Или оставить все как есть. В притче старый враг пришел. Применительно ко дню сегодняшнему, Саскию заранее вынесли за предстоящий торг. Позволить подмену не в правилах Колин. Контесс ему за ненадобностью. Но кто про это знает?
  Феранж прочувствовала повышенное внимание окружающих. От нее зависело, быть ли рассказу унгрийца. Предупреждению хозяйки она не вняла. Немножечко подержала паузу, набрать умоляющих взглядов и вздохнуть: ˮАх, молодость, молодость.ˮ
  − С удовольствием послушаю, − приняла она ответственность, выгородив свою племянницу. Слушать будет только она. Остальные по желанию. Могут и присоединиться.
  Колин поклонился поблагодарить за оказанную честь.
  − В недалекой отсюда стороне, едва ли не под боком, проживало почтенное и уважаемое семейство. Одно из первых кому корона жаловала красный цвет в герб, − подробность вызвала легкие возбужденные шепотки. - И вот однажды, двух прекрасных особ из упомянутой фамилии, назовем их...., − унгриец медлил, приглашая слушателей поучаствовать в наречении героинь.
  − Санш?.. Глорис?.. Фоа?..
  Ни одно из предложений ему не понравилось.
  − ...Ашхаб и Комэйт....
  ˮТы!!!!!..ˮ − возмущена Лаурэ очередной унгрийской выходкой. На счастье её и рассказчика никто староэгльским не владел. Как бы отнеслись к именам, совпадающим с мастями степных кобыл, из обихода погонщиков Оша и Элата. Именно таких спаривают с дикими жеребцами Дэрахтэ. Рамерси и Флёрш в той стороне!
  −...Пригласили посетить известный дом, где устраивали великолепный бал. Кто пропустит возможность, выбраться из родительских стен весело и приятно провести время? Кто откажет себе в маленьких приятностях в преддверии скучной и долгой зимы? Наши эсм приглашение с радостью приняли.
  Путь им предстоял недальний, известный и безопасный, насколько только может быть безопасен путь многократно проделанный многими. Но и на этом пути могут поджидать самые разные приключения. Спросите, откуда им взяться? Поверьте, приключения не возникают из ниоткуда. Они откликаются на стук сердца. Слышите? - Колин сделал паузу. Многие прислушались. И действительно услышали. − Чье бьется громче, чье горячее, храбрей, тому и выпадают чудеса и незабываемые встречи. Главное не зевать.
  Бесспорно отправляясь в дорогу, отважные путешественницы, не догадывались о событиях, которые предполагали их непосредственное участие. А может, и догадывались, но догадки вещь неблагодарная слишком полагаться на них. Коротко ли, долго ли, текло время, но на одном из поворотов им встретился.... О, нет-нет! Не рыцарь без страха и упрека. Встреча с ним довольно тоскливое событие. Битвы, драконы, гранды.... И все где-то далеко и ничего поблизости.... Не разбойник. Нынче дерзкие мужи стали столь образованы, куда там адвокатским или судейским. Разденут, жонглируя законами и не вынимая клинка.... Не злой грабитель, спасибо бейлифу, лишил последнего дорожного удовольствие скрестить мечи в настоящей схватке. Не людоед. Ближайший отравился не так чтобы давно. И кем? На кого позарился? Заслуженная кара за отсутствие чувства прекрасного....
  − Ведьма, − подсказали ему действующее лицо повести.
  − Говорить об исключительной вредности, капризности и злокозненности отдельно взятой эсм, несправедливо умалить мастерство других не менее прекрасных созданий, включая находящихся в этом зале и, конечно, наших путешественниц.
  Словесное брожение знатно повеселило слушательниц. Особенно последнее. Про ведьм.
  − Тогда монах? - попробовала угадать слушательница, скромно прячась за веер.
  − Волк, − назвал унгриец опасность. − Им встретился Волк. Говорят, все события в жизни предопределены. В нашей власти лишь отказаться от них или принять. Волк, о котором они столько слышали разных ужасов, показался им еще страшнее и ужаснее, чем о нем рассказывали. Путешественницам стало любопытно, зачем он здесь? Стережет ли невинную жертву или сам жертва, обреченная томиться в одиночестве и тоске.
  Легчайший румянец тронул щеки Саскии, взгляд несколько потеплел. Теперь шепот раздавался на тон-два выше. Слов не разобрать, но их направленность прослеживалась, отчего контесс становилось жарче и жарче.
  − Вы тоже приглашены на бал? - спросила Комэйт не показать страха перед опасностью.
  − Как и многие, − признался Волк, разглядывая путешественниц. Ах, ему еще не попадались такие, как сказали бы, на один зубок. Но Волк был достаточно мудр не считать наших эсм легкой добычей. Часто, чаще чем хотелось бы, под ангельским обличием срываются некто похуже всяких ведьм.
  − И кто же?
  − Невесты, − собрал Колин очередное веселье со слушательниц и продолжал.
  − Но вы явно не спешите. А времени не так уж и много не опоздать? - выпытывала Комэйт, в то время, как Ашхаб молчала. Предубеждения, порожденные многочисленными сплетнями о Волке, мешали ей молвить слово. Не позволяли разобраться в сплетнях и слухах, признаться себе в ошибочности сложившегося мнения.
  − Выбираю, какой дорогой отправиться, − признался Волк любопытной красавице. − Идти обычной, длинной, успею к самому началу праздника. А если выберу малоизвестную, короткую, могу и вовсе не попасть на бал.
  − Но выбор очевиден! - выразила свое недоумение Ашхаб. О чем тут вообще рассуждать и над чем мучиться?
  − Вовсе нет, − лукавил Волк, подогреть любопытство путешественниц. Ему хотелось поговорить и лучше предлога, чем интриговать, не придумаешь, не старайся.
  − Тогда стоит проявить разумность, − здраво говорила Ашхаб, и к ней стоило бы прислушаться многим, но ведь это так скучно жить чьей-то умностью. Будто своей не хватает.
  − Иногда хочется подчиняться чувствам, а не разуму, − вздохнул Волк так тяжело, что мог бы разжалобить камень, а то и диакона, в последний раз воспрошающего, согласен ли взять в жены эту эсм, явив беспримерное мужество?
  Волна веселья прокатилась дальше и держалась дольше.
  − Вы опоздаете, − искренне посочувствовала ему Комэйт. Праздник должен быть для всех, а не только пронырливым.
  − Может я этого и хочу. Опоздать, − признался страшный хитрец разговорчивым путешественница.
  − Я вас совсем не понимаю, − тоже призналась Комэйт Волку. Ашхаб промолчала. Открытость присуща не всем. Будь по иному, скольких обманов удалось бы благополучно избежать и скольких сердец не потеряли бы друг друга.
  − Опоздать, где-то успеть вовремя, − намекнул Волк на некую, одному ему ведомую тайну. − А успеть, не упустить что-то очень важное. И как знать, не настолько ли оно окажется важным, искупить опоздания, в прочие места.
  − И все же, каков ваш выбор? - не отступалась Комэйт. - Мы могли бы взять вас в попутчики.
  − А я мог бы прихватить вас, − предложил Волк. - Люблю неизведанное.
  Ашхаб отказалась. Она очень желала танцевать и веселиться, а выбрав незнакомую дорогу, может не попасть на бал. Это совсем не то, на что она рассчитывала. У Комэйт, схожие желания, но сказанное хитрецом взволновало её. Ради чего сделан такой неочевидный и рискованный выбор? И она насмелилась составить компанию Волку. Балы в её жизни еще будут, а вот тайна пропадет и останется не раскрытой.
  Каждый сделал свой выбор, и оставалось лишь убедиться, насколько он правилен. Комэйт никогда еще не видела такого волшебного леса. Тысячи светлячков собрались в большой шар и катились по тропинке, освещая куда ступать. Ночные бабочки огромными крыльями, взбивали божественный и пьянящий аромат неизвестных дивных цветов. Стоило к ним неосторожно прикоснуться, на пальцах оставалась сладкая пыльца и нектар, которым они с удовольствием угощали и угощались. Птицы на деревьях пели особенные песни. Слушая их чарующие трели забывалось обо всем плохом. А еще в камнях тихо бормотал прозрачный ручей. Его бормотание подобно таинственной волшбе. Свершиться, и приоткроется завеса будущего. Не предупредить о бедах и напастях, а поведать о дорогих встречах. Об обретениях и не обмолвится об утратах. Удалось Комэйт посмотреть и на цветущий папоротник. Совсем не правда, что распускается он раз в году. Он цветет всегда, но отыскать его можно только вдвоем, держась за руки, дыша одни дыханием, когда два сердца как одно. И она видела!
  Неблагодарное это занятие подглядывать. Подглядывать за влюбленными вдвойне. Ах, я тоже бы так мог брести и быть счастливым! Мог бы, сделав настоящий выбор, а не тех, кто смел лишь шептаться за спиной.
  Время известный предатель. Оно тянется патокой, приближая мгновения счастья и пролетает ночным шквалом, сдувая их в прошлое. Фрррр.... и нет. Ищи, не отыщется. Зови, не дозовешься. Упустишь и больше не встретишь.
  Дороги, короткие и длинные, рано или поздно приводят к порогу. И не всегда угадать, что за ним? Стоило столько прошагать переступить его? А переступив, не оставишь ли самое дорогое за дверью?
  − Жаль, что все закончилось, − вздохнула Комэйт, когда они добрались до дома, где и без них полно гостей.
  − Заканчивается лишь то, чему не хотят продолжения, − ответил Волк, прощаясь с отважной путешественницей. Впрочем, может он вовсе и не прощался, а подумал − до свидания! Они подумали. Ведь вы помните? Два сердца, как одно.
  Унгриец поклонился, завершив историю.
  ˮС Исси было легче,ˮ − засушил Колин глотку столько говорить.
  − И в чем же мораль вашей истории? - спросила Феранж, исполнив свой долг до конца.
  − Много кого и чего в жизни приходиться бояться. Не надо бояться лишь самой жизни.
  − Порядочные эсм не шатаются с мужчинами по темным лесам, − выдала Лаурэ, привести в ум очарованных необыкновенной сказкой слушательниц.
  Где видано Поллак оставит без ответа её слова. Он и не оставил.
  − Их просто обязали бояться и запираться в стенах.
  Музыка вмешалась в спор, бесхитростно приглашая обратно в гостевой зал. Людской поток развел Колина и Бюккюс по разным берегам и унгриец поторопился воспользоваться случаем отделаться от старухи. Бегства, прямо сказать, от него не ожидали. Полагая, он задержится выразить признательность Феранж и побыть близко с её воспитанницей. Пора бы уже сделать первый шажок добиться расположения Саскии. Этого ждала и сама контесс. А вместо этого? Удрал!
  Замешательство Бюккюс позволило Колину подобраться к Койту Ренфрю. Назвать задумку озарением было бы преувеличением. Но не попробовать её осуществить непростительно во всех отношениях.
  − Прослышал вы в некотором затруднении? - запросто обратился Колин к ростовщику, буквально спиной чувствуя любопытные взгляды.
  − В местах подобным этому я не веду деловых разговоров, − настроен Ренфрю отказать унгрийцу и в малом и в большом. Эция передала ему пожелание маркграфа. Но нужно самому слышать, как она это проделала. Рычала побитой псиной. Зверь не желал подчиняться, но подчинился и бесновался уступчивости.
  − И я тоже. Я спросил вас о затруднении и готов вам помочь. С обретением герба.
  Идея подсунуть ростовщику фаталиста возникла, во время грызни с Гелстом и Пииссом. Только сама идея, контур. Тонкий абрис. Оформилась она чуть позже, минуту назад, с выбором участника - Бово.
  − Вы мне не подходите, − не согласен Ренфрю продолжать разговор на болезненную для него тему. К тому же он не переваривал молодого хлыща. Наслышан. Как же.
  − А я не о себе, − развеял Колин заблуждение ростовщика.
  − А о ком?
  − Это согласие? - искушали удивленного Ренфри. Обычно в прерогативе личная персона, все остальные далеко сзади.
  − Ни в коей мере, − пояснил ростовщик неосторожный вопрос.
  − Тогда зачем спрашивать?
  − Наверное, любопытно.
  − С этого все и начинается. С любопытства. Надумаете - обращайтесь. А теперь извините, − поспешно попрощался Колин, вновь ускользнуть от Бюккюс. Старуха настроена исправить упущение, оставаться унгрийцу без её надзора. Эция наотрез отказалась помогать и иметь дело с Поллаком.
  Используя свободу по своему усмотрению, Колин передвигался по залу, смущая гостей своими любезными поклонами. Ему отвечали любезностью на любезность, выжидая продолжения, а он всего-навсего изыскивал способ отсрочить пленение. Как тут не сокрушаться на бедность знакомств? Ни какого выбора!
  − Арни!? - обрадовался Колин своему неудачливому противнику в Круге.
  Юный Туск не ожидавший встретить Поллака, застыл на месте. Он легко читался не только унгрийцем, но и всеми встречу свидетельствующими. Крайняя степень смятения. Почти паника. Но это если следить за бароном. Самые глазастые смотрели чуть в сторону.
  - Эсм, простите великодушно, наверное, я не вовремя? - обратился Колин к спутнице бывшего виласа, ответно изучающей самого унгрийца. Его бестактность столь возмутительна, столь и притягательна. Начать разговор не представившись, надо иметь отточенную наглость и непомерную самонадеянность. За то и другое он получил довольно высокую оценку. С ней никогда подобным образом знакомства не завязывали и в знакомые не набивались. Что же, мужчина должен быть активным и опасным. Тогда он хоть чего-то стоит. Хищника определяет не принадлежность и внешнее сходство с опасным видом. Скрытая готовность действовать решительно. Стальные мышцы под бархатом одежд. Холодная расчетливость за леностью и вольяжностью. Безмерный эгоизм заполучить вожделенное и наглость не делиться.
  ˮЭсм!ˮ − взгляд унгрийца лишь справедливо подтвердил наблюдения контесс.
  У нее масса поклонников, но этот смотрит на нее как кобель на суку. У нее нет течки, егозить и вертеться.
  ˮСаин,ˮ − предупредили Колина не переступать границ.
  − Жежа, контесс Туск, − назвал Арни с претензией на своеобразный реванш над обидчиком. - Моя сестра. А это и есть самый знаменитый в столице унгриец, − немного стушевался братец, поскольку в Краке противник забыл представиться, а полное имя он знал не точно.
  − Колин аф Поллак, барон Хирлоф, марк Рамерси и чего-то еще со шкуру болонки, − отбарабанила знаменитость, получив взамен одобрительную улыбку. Сегодня у Жежи хандра, а брат самый никудышный сопровождающий скрасить длинный вечер. Как все красивые умницы, она считала себя достаточно подготовленной к любым встречам. Что скорее провоцировало компрометирующее знакомство продолжить, чем едва начав закончить. А что там дальше? Извечный вопрос, донимающий незашоренный разум.
  − Шкуру? - удивилась Жежа столь необычному сравнению.
  − Я бы не огорчался окажись она шагреневой.
  − ??? - она его не поняла.
  − Существует легенда о волшебной шкуре, которая выполняет любые желания своего хозяина, но при этом уменьшается в два раза и укорачивает жизнь её владельца.
  − И какие у вас желания? - подстроилась контесс под разговор.
  − Тут важны самые-самые.
  − Самые-самые, − готова выслушать Жежа обычные глупости забавного ухажера.
  − Вам, правда, интересно? - не торопится унгриец заливаться соловьем.
  Прошла ли минута, почувствовать Арни − он явно лишний. Сестре даже не пришлось его подталкивать.
  − Саин, могу ли просить побыть с сестрой. Мне необходимо отлучиться? - обратился Туск к унгрийцу стараясь не краснеть.
  − С удовольствием выручу тебя, − выразил Колин готовность выступить в необычной роли блюстителя чести и достоинства. − До приглашения в Зал Танцев.
  − Вы истребованы? - желает подробностей Жежа. - Или вам удалось выучить павану?
  Подробностей она получила.
  − Я внесен во все списки пар. Две карги задумали затанцевать меня до смерти, − открыл Колин ужасающий заговор. - Подумываю, не послать ли за вторыми башмаками. Эти не выдержат.
  Жежа, как и приличествует, прикрылась веером, не провоцировать собеседника на комплементы об очаровательной улыбке.
  − Надеюсь они не самолично за вас возьмутся, − пожалели танцора.
  − Опасаюсь худшего.
  Разговор у них завязался приятельский, не обремененный обязательствами, не стреноженный условностями. Сплетней она не опасалась. Её имя в столице треплют ничуть не меньше имени Поллака.
  − Вы настолько отменно танцуете?
  − Кухарка что учила меня гильярде, говорила, так не топают и жеребец, собравшийся огулять кобылу.
  Воображение, кому бы оно ни принадлежало, тем и хорошо, не ведает границ и стыдливости. Заливистый смех Жежы приковал ближайшее внимание. Многие отметили, эти двое друг другу под стать. Гораздо лучше, чем заменить контесс Туск на Саскию Гусмар.
  − Позволите предложить вам вина? - повел Колин спутницу к столикам с напитками.
  − Позволю.
  − Белого, красного или розового?
  − Белого.
  − Abboccato? - блеснул Колин знанием тонкостей виноделия. - Amobile? Чуть слаще. А может быть amaro? Горького? Или rancio? С запахом ореха и подгоревшей хлебной корочки?
  − Сладкого.
  − Игристого, легкого, терпкого?
  − Терпкого.
  − Тогда херес.
  − Вы столь долго выспрашивали, предложить мне вино, от которого и у выпивох кругом голова!
  − Должен же я вызнать ваши предпочтения. Каждый мужчина прирожденный следопыт.
  − А женщина?
  − Женщина это кладезь тайн, способных свести с ума любого изыскателя. Вскружить голову лучше всякого вина.
  − И какие из моих тайн успели разгадать?
  − Вы хорошо поете, играете на арфе, не любите театр, но любите вышивать, предпочитаете нероли всем прочим и не выносите сладкого.
  − С точностью наоборот!
  − Вот видите, кое-что я уже знаю не понаслышке, а из достоверного источника. Лично от вас.
  − Вы меня обманули? Вы обманщик!
  − Интриган, − поправил Колин, подавая кубок Жеже.
  − Для этого вы слишком молоды, − не соглашается она. Предназначение такое, ни с чем не соглашаться. Интересней. Пусть прилагает усилия разубедить.
  − Принимаю ванны из кобыльего молока белоснежных девственных кахини. Отличный результат. Ни морщин, ни седины, − выдал Колин рецепт своей молодости.
  − Теперь я тоже кое-что о вас знаю достоверно.
  − Честность мое второе я.
  − Понятно, почему о бароне Хирлофа судачат все кому не лень. Подозреваю не напраслину возводят.
  − С удовольствием выслушаю ваши подозрения, тут же их развеять.
  Выслушать не получилось. Прервали столь многообещающий разговор.
  У монархов ужасная привычка, являться не вовремя. Моффет ей нисколько не изменил, введя подданных появлением в зале в легкое возбуждение. Сегодня король выглядел намного лучше, чем в предыдущие дни и сопровождало его значительно меньше народу. Добрый знак - отсутствовал лекарь. Отсутствовал и Шамси, одновременно канцлер и нянька.
  Шествуя по живому коридору, король безразлично принимал поклоны. Редко и не многих, отмечал дерганьем щеки, что означало, но могло и не означать, особое расположение. Углядев Колина, Моффет приостановился, послушал нарастающий шепот зала, напоминавший разохотившийся отплясывать по подоконнику дождь. Поманил унгрийца подойти.
  − Саин, − почтительно склонился маркграф Рамерси и Флёрша. - Примите мою искреннюю благодарность за великодушие и оказанную высокую честь.
  Король сквасился, слушая льстивые речения. Сколько раз ему говорили подобную чушь? Великодушие, честь, благодарность. Ни хера они не благодарны! Подачек ждут, что в логове голодные лисята корма. Пасти раззявили - дай! Дай! Да, побольше! Нет такого куска подавиться, не проглотить!
  Королевский полуразворот и отмах отогнать посторонних не подслушивать. Цыплячий шаг назад или в сторону, вряд ли вызовет глухоту, но необходимые приличия подданными соблюдены.
  − Поговори с Сати перебраться на Золотое Подворье. Я могу, конечно, настоять, − король отменно владел наукой акцентов и интонаций. − Но все-таки она моя дочь.
  Колин готов действовать, но не так скоро.
  − В ближайшее время это вряд ли возможно.
  − Уж ты расстарайся, расстарайся, - в голосе монарха скользнуло опасное раздражение не сговорчивостью. Пока обошелся без крика.
  − Дело не во мне или старании. У вас тяжелая рука, саин, − деликатно напомнил унгриец о последствиях не сдержанности Моффета с дочерью.
  − Я был не прав по отношению с ней, − признал король, без всяких показательных вздохов раскаяния. Он хотел примирения, но не раскаивался.
  − Правы, саин. Вы были правы. Власть она или есть или её нет. Лучше не поважать. А употребив, не сожалеть.
  Король замер в раздумьях. Почему бог не даровал ему такого сына? Хваткого, наглого, целеустремленного, загребающего жар собственными и чужими руками. Способного кромсать и резать, не оглядываться на дурную славу и закон. Выжимать из других потребное ему, что сок из тугого граната.
  ˮВоду из камня.... Но не даровал,ˮ − потускнел Моффет. Перемену заметили и шепотки в зале усилились.
  − Убедишь, посажу в Совет, − окончание реплики услышали. На то и произнесена громко. А то вдруг кому следует слышать, тугоухи не к месту сделались.
  Поклон полного понимания просьбы.
  − Надеюсь, вы не сердиты на мое самоуправство с эсм Кирх?
  ˮПодгадал, сучонок!ˮ − восхитился Моффет изворотливостью проныры.
  Король намеревался напомнить счастливчику о выходке, но запоздал. Теперь предстояло либо казнить, либо миловать. А как казнить? Кто замирит с Сати?
  ˮКак он сказал. Власть или есть или её нет.ˮ − перебирал Моффет фразу, что четки. И ощущения они вызвали схожие - скользкие. Надо держать цепко.
  − Мы говорим о Сатеник.
  − Можете на меня рассчитывать, − подтвердил Колин обязательства, уладить семейные дрязги в королевском семействе.
  − Знать бы как долго? − провоцировал король обладателя скандальной славы, выдать что-нибудь из ряда вон, прихватить и стребовать службы.
  − Вашей волей, − мазнул елеем унгриец, но столь фальшиво! Расхохотаться? Не поймут. С чего вдруг весело марку и королю, когда вокруг постные морды.
  − Откуда ты такой выискался? - засчитали унгрийцу и старание и обман.
  Сколько ушей ловило каждое слов короля? Сколько умов плутало в лабиринтах дознаться, доискаться до истинных отношений Моффета и молодого выжиги. Одно и без доискаваний понятно, лежит на поверхности, унгрийца тянут на Золотое Подворье. Не зря же Совет упомянут. Но Совет ли тому причина? Есть о чем порассуждать, подумать, сойтись-разойтись во мнениях.
  − Из Унгрии, саин. Откуда еще, − признался Колин.
  − Уже повод...., − Моффет глянул на унгрийца.
  ˮНу, спроси чему повод?ˮ
  Оправдывать ожидания властителей святой и первейший долг подданных и соискателей монаршей милости.
  Колин не спросил. Всякая недосказанность сейчас, развязывает руки в будущем.
  Моффет его понял. Снял с пальца перстень и подал унгрийцу. Тот дар принял. Без поклона. Как принимают не плату, не награду, а старый долг. И что такого задолжали ушлому юнцу? Самым искушенным и искуснейшим умам обеспечена бессонница. Самым извращенным.... Да...да... что-то такое о короле и юных слугах поговаривали одно время. Взялся за старое? Или не прекращал?
  
  
  2.
  
  ˮ...Те, кто предпочитает золото ратному железу, столь же неправы, как и те, кто склоняется в предпочтениях к обратному...ˮ
  
  Король пробыл у Бюккюс не слишком долго, испортить гостям и хозяйкам вечер. Близко пообщался с дородным франтом, с золотой цепью экс-камерария. Покивал, чем-то обнадежив и, обманул, буркнув отрицание. Огрызнулся назойливому хромоногому старику, лезшему поперек всех с поклонами и разговорами. Почтил присутствием вторую перемену блюду перед вечерней трапезой. Отдал должное паштетам, дичине, вину и любимым коричным орешкам, поданным в высокой вазе с каменьями. Вазу Колин не упустил. Искусное изделие златокузнецов показалась ему знакомым, и он, не напрягаясь, припомнил, где видел подобную, почти близнеца.
  Унгриец и не только он, обосновано заподозрили, Бюккюс не просто ожидали Моффета, они знали, король непременно их дом посетит. Зримое доказательство близости сестер ко двору и короне. Она общеизвестна, но нарочито выставлена на показ. Для таких как Хирлоф.
  Какие цели преследовали Бюккюс, на какие преференции рассчитывали сейчас и в будущем, останется за рамками вечера, но визит Моффета положительно сказался на гостях. Высокая честь выпить с королем выпадает нечасто и от нее никто не отказался. Вино истончило и растопило ледок отчужденности, освободило от оков условностей, смыло шероховатости и натянутости в личностных отношениях. Подсластило старые обиды. Подогрело старую дружбу. Гости сделались доброжелательней и раскрепощений. Благорасположенность превалировала над всем остальным.
  После закусок и вина пригласили в Зал Танцев. Унгрийцу не посчастливилось вновь оказаться под плотной опекой Лаурэ. Уступить его кому-то? И это после встречи с королем? Кто угодно, но не Бюккюс.
  − О чем вы говорили? - Лаурэ явно интересовал разговор с Моффетом и то, что осталось за ним. И ведь осталось. Не могло не остаться. Надо знать двор. Надо знать короля. Надо знать Поллака.
  ˮДва сапога - пара!ˮ − заклеймены оба, в стремлении дурить ближних, обманывать и лицедействовать.
  − По-моему это нисколько не секрет, − недоумевает Колин весьма правдоподобно. Но старуху не проведешь, она и не думает отстать от него.
  − Тем более, тебе нечего скрывать, - Лаурэ легонько ущипнула унгрийца за запястье. - Или есть?
  − Я обещал королю некую услугу.
  − Услуга королю дорогого стоит. В этом доме ему готовы услужить все, но он выбрал тебя. Что-то с Сати?
  − Пусть будет с эсм Сатеник, − согласился Колин. И как согласился? Сделал одолжение согласиться. Паршивец!
  − А что пообещали? Закрыть глаза на твою выходку с Кирх? Флёрш, где было твое благоразумие так рисковать?
  − Риска не больше, чем сойтись в клинки.
  − И каковы итоги ваших переговоров? - не терпелось Лаурэ добиться признания от унгрийца. Про кольцо решила выведать позже. Не все сразу. Сразу с унгрийца ничего не получить и не добиться.
  − Место в Совете, − уверено заявил Колин, огорчить и порадовать Бюккюс.
  − В Совете разные места, − намекнула Лаурэ о дополнительных пояснениях к доверительно сказанному ей.
  − Мне лучшее, − вскипятил Колин любопытство старухи, но больше ничем не поделился. Лаурэ не разделяла игривости юного подопечного. Добиться примирения отца и дочери, родственнички друг друга стоят, будет нелегко. Не поможет и общая спальня. Но унгриец подрядился не моргнув глазом. Либо она чего-то недопонимает, либо упустила, не предав значения. Сразу вспомнился бастард Холгера. Красавчик Кассис. Будь ублюдок трижды красавчиком, он не вписывался в Серебряный Двор. Его там не должно быть, но он там? Почему? Длинный караван вопросов не убежал далеко, упершись в Поллака. Ведь это он всем во дворце заправляет.
  ˮГовнюк!ˮ − вырвалось у Лаурэ в третий раз, передать восхищение молодым маркграфом. Умеет, умеет подбирать марионеток. Вот только какую сценку или спектакль разыграет?
  Следующий танец Бюккюс с неохотой уступила. Отдохнуть. Не девочка козой скакать. В сторонке постоять, понаблюдать. Уж довольно хитро себя вел унгриец. Раструбил о своих симпатиях к контесс Гусмар, а держался от нее за версту! Мечтает выиграть войну нервов? У нее? Сто к десяти, болела бы за Саскию, но поставила на Поллака.
  И тут Колин умудрился запутать старуху окончательно. Выбрал в партнерши и кого? − Жежу Туск!
  ˮЧто гаденыш измыслил?ˮ - бесилась Лаурэ, приблизительно, но только приблизительно, предполагала ход мыслей и действий унгрийца. На что рассчитывает? И рассчитывает ли? Длинная тень ничего не говорит о росте её хозяина. Но от унгрийца столько теней, что даже определи истинную, не угадаешь отчего она такая.
  Жежа чувствовала себя превосходно. Херес горячил кровь, музыка наполняла энергией, завистливые взгляды веселили, а движения в пассакалии будили фантазии. Куртуазности в них на самом донышке.
  − Зачем вы нашли Арни? - болтала Жежа с унгрийцем - Вы же не приятельствуете.
  − Пришлось.
  − Что за нужда? И чего вдруг? - откровенно дурачилась контесс.
  − Вы.
  − Я?
  − Наверное, я в вас влюблен.
  − О-хо-хо! Наверное?
  − Теперь будете вспоминать невежу, бросившегося к вам, что с обрыва в омут.
  − Весьма поэтично, − контесс хочется заглянуть унгрийцу в глаза. - Почему бы вам не проделать тоже с Саскией?
  − Не оценит.
  − Вы про имена путешественниц?
  − Вот видите. Не оценила.
  Жежа на мгновение сделалась серьезной. Хищник оказался не только хитер, но и умен. Опасные качества. Но тут же обо всем забыла. Её это не касается. Ей нужно вино, музыка и с кем поболтать. Все наличествует. Так чего же еще желать?
  − Я жду! - неожиданно потребовал Колин с партнершей.
  − Не понимаю, − прекрасно понимала Жежа направленность устремлений унгрийца.
  − Жду предложения. Хотя бы вина. Или съездить на охоту. Отправиться на воды в Эскес. Погреться в горячих источниках, − предлагал Колин самое невероятное.
  − Я вам? - не сдержалась, рассмеялась Жежа. От его слов кровь горячела больше, чем от вина.
  − А что такого? - не видел унгриец препятствий быть им вместе.
  − Карлайр лопнет от сплетен!
  − Вот и переждем где-нибудь. Пока лопается.
  Раскачивать лодку мастера оба. Каждая последующая фраза увеличивает неравновесие утлого суденышка благонравия. Подтолкивает собеседника на большее безрассудство. Кто сдастся первым? И что будет, когда через борт хлынет вода? Задирать ноги остаться сухим. Не замочить. Юбки или репутацию?
  На третий тур Колин проявил отменную змеиную изворотливость выкрасть Ласси. Все видели, он с решительным видом направился в сторону Саскии. Но стоило контесс победно отвернуться не заметить поклонника, сграбастал вдову. Наметанный глаз Назии разглядел все тонкости многоходовой игры. Отметила и оплошность Саскии и хитрость Поллака. Она даже изъявила желание познакомиться с ним поближе, испросив одолжения у Лаурэ их свести. Рассерженная старуха склонялась придушить выблядка, но отказать свахе не посмела.
  − При первом удобном случае, − весьма туманно пообещала она Назие.
  Ласси не столь наивна, не видеть затеянной интрижки вокруг её родственницы, но не удержалась в ней поучаствовать. Опыт замужества, и она намерена его использовать, научил распознавать мужскую ложь во всех проявлениях. А лгать мужчины умеют. Больно и подло. Осталось дознаться кому и для чего. Её предположения, через нее унгриец подбирается к Саскии, не находили подтверждений. За весь вечер он ни разу о контесс Гусмар не вспомнил. Если не принимать во внимание застольной истории. Но там все не так однозначно. Ни с историей, ни с наречением героинь. Конечно, хорошо бы досконально понимать старый эгле, но она ошка и представляет, кого унгриец спрятал за именами Ашхаб и Комэйт.
  − Вы из Оша? − произнес Колин, ведя партнершу в центр зала.
  − И что? - занозилась она.
  ˮОткуда знает,ˮ − волновала Ласси причина справляться о ней.
  − В ваших волосах запах вечернего вереска, − прибег к аллегории Колин, вдохновить женщину на откровенность.
  Замурчала музыка, и они заскользили в танцевальных па − держались за руки одними пальчиками.
  − Вы об этом говорили с контесс Туск? О запахе её волос? - смешно слушать Ласси. Ничего нового. Мужчины все так похожи. Неуклюжи в ухаживаниях и однообразны в комплементах.
  − Вы знакомы с эсм Жежой? - смутился Колин. Но способна ли жертва смутить хищника. И способна ли понять насколько наивны её потуги?
  − Заочно. Через Феранж. Так о чем вы с ней столь весело болтали? Совсем как старые приятели.
  Схождение полушагом. Бок о бок. Полуповорот голов, посмотреть глаза в глаза. И даже что-то в них увидеть.
  − Об одном обычаи. В Элате. Не знаю, от кого только услышала?
  − О каком обычае? - новое па не разрывая легчайшего касания.
  − Он называется желание на кончиках ногтей.
  − Мне расскажите?
  Шаг в сторону и обратно. Полупоклон и полуповорот. Смелой быть легко, когда хочется ею быть. Смелой и немного отчаянной.
  − Вам этого хочется?
  − Мне хочется узнать отчего эсм Туск прекрасно покрывалась румянцем.
  − Если вы достаточно храбры для рассказа.
  − Один я уже послушала, почему не послушать второй.
  Он расскажет. По-другому никак. Или она ничего не понимает в мужчинах.
  − Существует элатская традиция, или лучше сказать игра, когда эсм при встрече подает своему поклоннику левую руку без перчатки.
  − И что в том такого? Я тоже вам подала.
  − Мы говорим об Элате. Там все по-другому.
  Не один лис не выглядел так хитро, ни один змей не шипел-шептал так искушенно, как Поллак в эти мгновения.
  − Левая рука считается не чистой. Поскольку предписано именно ею совершать омовения определенных мест.
  − Не продолжайте, я поняла, − Ласси не зачем краснеть. Она была замужем. Но покраснела.
  − Знак особой расположенности. Что-то вроде воздушного поцелуя.
  У Ласси вырвался сдержанный смешок. Ну и сравнение!
  − Вы хорошо смеетесь. Пообещайте мне сальтареллу! - потребовал Колин.
  − Здесь её не танцуют.
  − Тогда отправимся в ближайший шинок. Я знаю куда. Музыканты - огонь!
  − А если я соглашусь? - подловили унгрийца как думалось на ложном обещании. Мужчины столь же горазды ими сыпать, сколь находить оправдания обещаний не выполнять.
  − Соглашайтесь! - горячо поддержали её.
  Весь оставшийся танец они не говорили и лишь посматривали друг на друга и улыбались. Едва-едва. Одними уголками губ. Ласси чувствовала пусть и мнимое, но превосходство. Колин размышлял о доверительности как форме глупости. Именно глупости в сердечных делах, дадут фору вселенской мудрости. И поменять одно на другое никто и не подумает.
  − Вы ужасны! - завершила Ласси тур. Согласие можно выразить многими способами. Не отказать один из них.
  Потом водили бранль, фарандоль, моррис, басе.... Внес оживление танец-игра Целующиеся Башмаки. Танцоры становились друг перед другом, под музыку и хлопки делали быстрый оборот и шаг вперед. Саины напряжены и нервны. Эсм подбирали юбки показать не только башмачок, но и взъем стопы обтянутый чулочком. В игре следовало угадать вышагивающую ногу и поставить обувь носок к носку, чуть соприкоснуться. У кого получалось лучше, обменивались поцелуями. Ласси и Колин выиграли все три выхода.
  На басдансе, Колина вторично заграбастала Лаурэ. Увела унгрийца из-под носа желающих составить ему пару.
  − Ты манкируешь Саскию?
  − Не вы ли меня отговаривали? Я благоразумно воспользовался вашим советом.
  − Совет благоразумный, но вот насколько благоразумно поступаешь ты? Посмотри на контесс Гусмар! Не забывай, чья она дочь и кто её отец!
  − Теперь вы настаиваете гоняться за ней?
  − Настаиваю сделать лучший выбор. Или хотя бы обозначить его. И это не Жежа Туск и не Ласси аф Ифан!
  −Лучше? Хуже? Какая разница? Все женщины подобны экзотическому яству. Разные тарелки, ингредиенты, но самое главное - соль, одинаково. Даже в десертах.
  Треть тура Лаурэ упорно молчала. Но больше не выдержала.
  − Ты кто угодно, но не провинциальный простачок.
  − Это что? Оценка моих шансов войти в круг ваших завсегдатаев? Или найти под вашим кровом достойную партию? Или вы столь деликатно указываете мне на дверь?
  − После получения подарка от короля? Меня не поймут, если я, как ты выразился, укажу тебе убраться. И первым будет сам Моффет.
  − Остается еще два других предположения.
  − Поверь, количество юбок вокруг тебя только увеличится. Не все позволят их задрать до самой шеи, но узелки вязок панти оценить сможешь в подробностях.
  − Только это? Юбки?
  − Гелст, Пиисс и Ретов все еще не разошлись. Притом, что не дружны, а сходятся обменяться ядом. Ты о чем-то говорил с Ренфрю. И он уже пьет второй кубок. А ведь на дух не переносит вина. Удалось бы тебе при других обстоятельствах приблизиться к нему хотя бы на пять шагов, еще вопрос. Жежа Туск большая умница и на своего взбалмошного родителя имеет значительное влияние. А ты похоже на нее. Их фамилия не последняя в столице. К тому же она очень разборчивая и осмотрительная девица. Себя я уже упомянула. Что тебе еще сказать о круге допущенных?
  − Достаточно. Значит, теперь очередь быть благодарным?
  − Я же не зря сказала, ты кто угодно, но не простофиля из Унгрии.
  − Эсм Эция разделяет вашу точку зрения?
  − Она все еще дуется на тебя. И не говорит за что?
  − Тогда и я промолчу.
  − Молчи. Но мой тебе совет, не дергай её.
  − Договорились, − без раздумий согласился унгриец на предложение.
  В паузе, пока музыканты настраивались, юные эсм обмахивались веерами и шушукались со своими наставницами, Колин отошел к столику с напитками. Ничто так не сушит глотку, как заумные разговоры со старухами. Переговорить их - напрасно стараться. Убедить в чем-то, труд соизмеримый с Сизифовым. Разубедить − задача не посильная и Всевышнему. Одно спасение, глоток хорошего вина и крепкая убежденность, держаться от выжившей из ума карги подальше. Балансируя на грани желаний трусливо остаться и отважно сбежать.
  Человек оказался рядом с Колином не своей волей. Он исполнял неприятную обязанность. Тонкие линии обреченности, неудовольствия, любопытства и желания быстрей завершить начатое, прятались в капризных носогубных складках. Дело за малым - начать и завершить.
  − Попробуйте токай. Изумительное вино с юга, − помог унгриец завязать разговор. − Здесь его особо не ценят, считая слабым. Поверьте, столько солнца нет ни в одном из даров винограда.
  − Солнца? - поразился незнакомец рекомендации. - Обычно восхищаются цветом, вкусом или выдержкой.
  − И никто не вспоминает щедрость полуденного светила.
  В кубок налили на мизинец. Не пить, но насладиться.
  − Вы знаток! - выразили согласие с мнением Колина о достоинстве напитка.
  − В Унгрии этому учишься с малолетства. Стоит лишь папаше оставить без присмотра недопитый кувшин.
  − А что же слуги?
  − Приходилось успевать первым.
  − Розги не боялись получить?
  − Легкая закуска полагалась.
  Они подняли кубки повторить.
  − Весьма недурен, − похвалил незнакомец, скорее продолжить разговор. Пить он не умел или не любил. Вино следовало прокатить по рту. Впитать аромат нёбом и языком. Почувствовать приятное тепло, оценить послевкусие. Перечисленное незнакомец опустил, за отсутствием внутренней потребности.
  Важное не говорят в лоб. Подкрадываются, обдумывают фразы, их очередность, последовательность. Предугадывают чужие и опасаются сказать лишнего, открыться.
  − Впервые приглашены к Бюккюс? - вежливо любопытствует незнакомец, мастерски передовая искрению заинтересованность получить столь же искренней ответ.
  ˮИз поповˮ, − безошибочно сработало чутье Колина.
  − Эсм сочли возможным или допустимым мое присутствие, − высказался унгриец нарочито расплывчато.
  − Надеюсь, понимаете не просто так.
  − В этом гостеприимном доме не обязанных хозяйкам нет.
  − И чего они хотят от вас? Лично.
  − Того же что и от остальных, − Колин кивнул на проходящего усталого слугу, с разносом объедков и грязных тарелок.
  − Я заметил, они имеют на вас виды.
  − У них ограничены возможности. И у меня преимущество.
  − Если вы про короля, то это палка о двух концах.
  − Я не о короле.
  − В чем же они вам уступают? Нет, право слово, любопытно.
  − Мне известно чего они гарантировано не хотят. Исси с них достаточно.
  Незнакомец понимающе кивнул, сделал глоток и представился.
  − Арус аф Спэрэ. К вашим услугам.
  − Колин аф Поллак, − столь же скромен унгриец.
  Не сговариваясь, отставили кубки не мешать разговору.
  − У вас ко мне дело? - спросил Колин урезать затянувшуюся преамбулу.
  − Скорее у вас ко мне. Вы просили встречи с приором ордена Святого Мелосердия.
  − Вы не похожи на приора.
  − А вы на человека, приору потребного. Ни завтра, ни в ближайшее время. Не представляю к чему апеллировать, пересмотреть саину Лёшанну, сложившееся не в вашу пользу мнение. Хлопочи за вас Латгард, пожалуй, к протекции бы прислушались и не отказали.
  − А без протекции? Откажут?
  − У вас предосудительные и вызывающие методы мотивировать встречу с вами.
  − Это лишь означает, она необходима. Мне есть о чем говорить с приором. Но вы не приор.
  − Не приор, но прислан им и представляю его.
  − Представлять и быть не одно и тоже, − не согласен Колин с доводами собеседника.
  − Постараюсь справиться и оказаться вам полезным, при безусловной вашей полезности Ордену.
  − Не старайтесь. Мне требуется личная встреча и часовая беседа.
  − Поверить вам на слово? Не выйдет.
  − А как выйдет?
  − Не хотите говорить? Попробуйте отписаться, я предам, − обещает Спэрэ и не обманывает. Но с содержанием ознакомится.
  − Идею довериться бумаге, не назову здравой, − сразу отвергает Колин предложение посланца Лёшанна.
  − Тогда кратко, в двух-трех словах. Без подробностей, − уступают унгрийцу, не особо настаивая. Нет заинтересованности. В него и ему не верят.
  − Коротко? Мне нужно аббатство.
  − Что простите? - вытаращил глаза собеседник. Спэрэ надеялся, он не ослышался.
  − Аббатство, − подтвердил Колин. − Тонкости только с глазу на глаз. Как видите, встреча с приором не предполагает вариантов его представительства кем-то.
  − Тут вы правы. Чем же мне вам помочь?
  − В самом деле хотите?
  − А как вы думаете?
  Лицо у Спэрэ делалось удивительно не выразительным.
  − Мне любопытно, о чем думаете вы, предлагая помощь, − выказал унгриец подозрительность. Кто-кто, а уж попы нестяжательством не страдали.
  − Вы сами отметили, под этим кровом бессребреников нет. Слуги божьи не исключения.
  − Ускорьте встречу, − просит унгриец. Официальным путем не увидеть приора и через полгода. Опять мотивировать? К крайним мерам прибегать не желательно. Отучаешься соображать.
  − Затруднительная ситуация, − признает посланник незаинтересованность радеть за собеседника.
  − Вот и повод нам встретиться и поговорить, − намекает Колин Спэрэ. − О трудностях и преодолении.
  − А если Лёшанн откажет вам?
  − Орден не единственный в столице, − нисколько не обескуражен Колин негативным предположением.
  − Вам ответят тем же.
  − Смотря, что предлагать.
  − А у вас есть?
  − А с чем же я собираюсь явиться к приору?
  − Что же.... вас известят, − свернул переговоры Спэрэ.
  Распрощавшись с посланником приора, Колин позволил себе вина. И отнюдь не токая. На сегодня, единственная встреча достойная доброго слова.
  Надолго одного унгрийца не оставили. Не успел представитель приора скрыться на выходе зала, его место заняли. Новомодный пурпуэн о ста пуговиц, полосатые шоссы на конском волосе, башмаки с длинным загнутыми к верху носками. Пряжки. Дорогие. Человек уверено, не выбирая, налил вина и выпил, как пьют воду. Аппетитно причмокнув, стащил с тарелки кус свинины.
  − Как вам удалось? - обратились к Колину прожевав мясо и проглотив.
  − Что именно?
  − Вскружить голову контесс Туск.
  − Вы её опекун? Или родственник?
  − Лайош аф Туоз, − представился человек, не скрывая насмешки.
  ,,Недругов надо знать в лицо,ˮ − истина, которую даже унгрийцу, не обремененному пиететом к человеческой мудрости, не оспорить. Их действительно надо знать. И не только в лицо. Опальный солер состоятелен, связан с множеством фамилий родством и дружбой. Неисчислимы заслуги перед короной и лично перед Моффетом. Сребролюбец и меценат. Не чурается якшаться с плебсом. Живет с тремя любовницами сразу. Причем последней, выкупленной у заезжих акробатов, не больше тринадцати. Держит несколько мануфактур и цехов. Флетчеры, бродереры, скиннеры, лоринеры*.... Владелец великолепных конюшен. Увлекается алхимией и астрологией. За его авторством ряд трудов, высоко оцененных современниками. Имеет и свои странности. Не женат. Не подает нищим и не жертвует церквям. Поговаривают, вовсе не ходит к исповеди, считая попов отъявленными лгунами и барышниками. В свое время изрядно повоевал, добывая славу не мечом, но изощренным умом. Не терпел поражений, не проиграл ни одной кампании, участвуя, где не мог проиграть, мудро избегая заведомо проигрышные баталии. Не раз и не два выручал короля звонкой монетой. По роковой (роковой ли?) случайности, одолженные казне деньги впрок не шли. Либо бесследно таяли казнокрадством, возвращаясь через пятые руки к хозяину. Либо заканчивались в самый ответственный момент, и Моффету приходилось лезть занимать снова. Половина королевской сокровищницы в закладе у солера. Убежденный противник войны со степью. Нити из которых ткали чудесные и дорогие ткани, ввозили из Креспа. Через земли диких тоджей. То же самое касалось чистейших рубинов Хираба. И опять тоджи. Как тут воевать? Против себя? Своего отрицания к походу на Тоджское Всполье Туоз и не скрывал. Беспокоить фрондера сильно не беспокоили, опасались, но из ближнего круга выперли. Осторожно, почти с извинениями. Или сам ушел. Не хлопнув дверью. Весь Совет приятели, король в добрых знакомцах. Вот только добрый ли он знакомец королю? У Колина, согласно всей имеющейся на солера информации, подозрения, Туоз зачем-то медлил легко и просто подвинуть Моффета. То ли выбирал время, то ли целил сменить династию за дешево. Считать деньги солер любил. Не зря же подрядился чеканить монеты и привилегию не потерял, несмотря на все пертурбации при дворе. Еще одна возможная причина задержки, сам унгриец. От решительных действий и открытой конфронтации Туоза могло сдерживать предубеждение против одиночек. Себя он одиночкой ни в коей мере не считал и Поллаку в том отказывал. Отсюда и мешканье. Врага познают до того как боевые порядки займут ратное поле. Солер любил верные победы. Без неожиданностей и осложнений.
  − Колин аф Поллак, − назвался Колин. И еще неизвестно у кого насмешливости больше.
  − Давненько за вами наблюдаю, − признался Туоз. − Чувствовать более менее свободным могут позволить редкие индивидуумы. Но быть свободным и чувствовать таковым разница огромная.
  − Свободным или не обязанным?
  − Хорошо сказано. Кто же ведет вас за руку? Кому обязаны вы? Столица тесна, особенно в последнее время, кого-нибудь не знать, забыть или упустить. Но, похоже, я не знаю, забыл и упустил. И от того в затруднении, − и не очень тонко подчеркнули. - Относительно вас, саин Поллак.
  − Но соображения имеются?
  − Конечно. И следуя им, я намерен разрешить затруднения сам или они разрешаться сами собой.
  − Каким образом? Я о втором случае.
  − Со дня на день в столицу из Гюри доберется саин Бакар.
  − У вас с ним дела?
  − У вас с ним дела, − заверили унгрийца самым любезным образом. − Убитому горем отцу достаточно узнать, с кем его сын не ладил. Или мог не поладить.
  − А с чего Бакару убиваться? - легко обошел ловушку Колин. - Разве Гиозо мертв?
  − Вот и скажите мертв он или в здравии.
  − Если с ним какая беда, это не ко мне, − готов унгриец поколебать веру солера в причастность к незавидной судьбе новика.
  − А к кому?
  − Мало ли. Любой скажет, Гиозо не совсем адекватен в самооценке.
  − Да, да, да. Водится за ним такой грешок. Или водился?
  Колин пожал плечами. Подхватил грецкий орех, раздавил тонкую скорлупу. Обдул ядро.
  − Откуда мне знать?
  − Действительно. Откуда. Тебе. Знать, − перешел солер на ты. Так вроде бы доходчивей.
  − Не я, так кто другой. Поспрашивайте. Сами признались, столица тесна, найдете.
  − Ты прямо как большая тыква. И укатить не укатишь, поднять не поднимешь, и укусить не укусишь.
  − Попробуете резать, - Колин подал солеру фруктовый нож.
  − Боже упаси! Где уж мне с тобой тягаться!
  − Но вы попытались. Я о Гиозо.
  ˮДа ты талант!ˮ − не в восторге солер от своего юного оппонента. Сказать много, фактически ничего не сказав?! Такие нелегко отыскиваются, долго отбрыкиваются, но хорошо служат. Вопрос кому.
  − Воплощение любой самой выдающейся идеи зависит от исполнения и исполнителей, − пришла очередь откровенничать Туозу. − Увы, юный Бакар оказался не тем человеком, кого следовало бы привлекать. Он грезил твоей славы, но не обладал и толикой твоей хватки и мозгов, и не осознавал их критическую недостачу. С того и ударился в отсебятину. Ему поручили-то побольше выведать о записках и подкинуть тебе какую-нибудь безделицу канцлера.
  − Впоследствии разоблачить и посмотреть, как я выкручусь и с чьей помощью.
  − Невелика хитрость. Но с тобой не удалась.
  − Отчего не поручили Кэйталин? Любовь и все ей сопутствующее?
  − Юноша, в приличном обществе избегают произносить имена женщин, не скомпрометировать. Это во-первых. Во-вторых, она оказалась не очень умна. В-третьих, две неумные в паре совсем безнадежный случай.
  − А кто вторая? - умеренно недогадлив Колин.
  − Ты меня слушал? - напомнил Туоз без необходимости. Унгриец прекрасно осведомлен о роли Гё в дворцовой жизни.
  − Ах, да. Простите. Но я почему-то думал пристроить контесс в свиту к гранде полностью идея короля.
  − Он тоже так думал. И думает до сей поры.
  − Выходит, ошибались оба. Однако камер-медхин трудно заподозрить в отсутствии здравого смысла.
  − Результат говорит сам за себя. Твое появление трудно было предугадать. А потом все пошло, как пошло. И это расстраивает. Даже представить не можешь насколько.
  − Что предпримете?
  − В намерениях много чего, − Туоз затянул в рот очередной кусок свинины. Прожевал. − Еще не определился.
  − Что смущает? Ведь смущает, верно?
  − Есть моменты.
  − Ключевой?
  − Холгер, - вперился Туоз, получить ответ до того как его произнесут.
  − Вы подозреваете я и он...
  − Он и ты, − поправили унгрийца. - Приходится. Иначе не оправдать твоего затянувшегося существования. И даже твоего нахождения здесь не оправдать. Если не держать в уме таланты Холгера. А он может ими блеснуть. Я бы сказал ослепить.
  − Все так сложно?
  − Гораздо сложнее, чем ты представляешь.
  − И верно запутанней, чем видится, − произнес унгриец уходящему Туозу.
  Для Колина встреча с солером верный сигнал, он занял чужое место и влез в чужие дела. Это намереваются исправить. Окончательно оценят риски и вот тогда сложностей не избежать. Вздохнул бы, но для кого театр устраивать? Ни аплодисментов, ни слез счастья не предвидится.
  Размышляя Колин не заметил, подобравшуюся к нему Лаурэ.
  − Ты очень беспокойный гость, Флёрш.
  − Выгоните?
  − Не дождешься. То любезничаешь с королем, то пьешь вино с прикормышом Лёшенна Спэрэ, и под занавес точишь лясы с Туозом. Скоро весь зал будет ходить за тобой хвостом и заглядывать в рот.
  − Лёшанн? Это вообще кто?
  − Не придуривайся. Общаться со Спэрэ, все одно, что говорить с приором Ордена Святого Милосердия. Многие считают их друзьями. Близкими.
  Бровь Колина поползла вверх. За кривляние получил от Лаурэ дружеский шлепок.
  − Не настолько близкими. Но ставку не сделаю.
  − Мы пили вино. И только.
  − Он подошел к тебе первым, а уходя, имел весьма озабоченный вид. Флёрш!? Если я сама не лопну от любопытства, меня разорвут гости.
  − Вы требуете от меня чужих тайн.
  С унгрийцем не сладить и Бюккюс решила набраться терпения. Неужели у нее не найдется, что противопоставить его упрямству? Колин тоже на это рассчитывал. Старуха не успокоится. У него имелось пара вопросов, на которые ему нужны ответы. Осталось только договориться их получить.
  − Позволите, угощусь орешком с той примечательной вазы, из которой брал наш король.
  − Ваза и впрямь чудесная! Желаешь, покажу тебе еще несколько диковинок, − и Бюккюс, едва ли не силой, увлекла Колина в ознакомительную прогулку по дому. Показала коллекцию картин, от мрачного Босха до солнечного Рабусти. Изумительной работы ковчежец, покрытый сканью и перламутром. Гобелен, едва вмещавшийся на огромную стену. Антикварный фарфор, представленный сервизом с крошечными чашечками, тоненькими блюдцами и чайничком в виде маленького лебедя. Похвасталась еще одной вазой. Стилистика мастера хорошо прослеживалась.
  − Прекрасная вещица, − согласен Колин, разглядывая драгоценную посуду. − Я бы приобрел такую же. За хорошие деньги. У меня в Хирлофе ничего похожего и близко нет.
  − Купить не получится. Подарок Кинрига, − похвасталась Лаурэ. − По случаю тезоименитства.
  − Эту? Или с орешками?
  − Обе, − задавалась Бюккюс перед унгрийцем.
  Колин позабавился мыслью. Холгер выдавал редкую вазу за фамильную. Кинриг запросто подарил, две. Для амбициозного солера дармовой товар. Оказывается в Золотой Цепи задействованных лиц снабжать металлом королевский монетный двор, все звенья слабы. Не только Гусмар.
  − Вы справлялись о Туозе. Спрошу вас о Холгере. Он бывает у вас?
  − Мы не дружны уже много лет, − холодность ответа подразумевала уровень взаимного отторжения.
  − Вы с ним или он с вами?
  − Обоюдно, − еще жестче ответила Лаурэ и попробовала получить у Колина один из многих ответов её интересовавших. Не все же ей откровенничать. - Может, сознаешься, о чем шептался с моей сестрицей? Она до сих пор на взводе и не очень разговаривает. Даже со мной.
  − Не рассказала?
  − Эция трудный человек. Долго копит, держит в себе. Потом выплеснет целый океан!
  − Тогда и я умолчу. Совместные тайны сближают.
  − Ты с ней? Сблизитесь? Поручусь, ничего не выйдет. Она редко изменяет своим пристрастиям, − старуха действительно переживала за сестру.
  − Я тот самый случай, − почти пообещал Колин. Недоверие к его словам потеряло всякую разумную меру.
  − Слишком много хочешь. От нее и от других.
  − Утешусь малым.
  − Кем именно? Жежой Туск? Вдовой? Или Саскией Гусмар? − желает ответов Лаурэ от унгрийца.
  − Контесс Круан и Уарри...., − дополнил Колин и получил дружеский шлепок по рукам. Буцканье веером входило у старухи в своеобразный обряд.
  − Не уподобляйтесь балованному ребенку, играть во все игрушки сразу.
  − А кто запретит? - поставил унгриец в тупик надоевшую старуху. Если бы она знала кто, разговаривала бы с ним по-другому. Но она это выяснит.
  Маленькая миленькая оранжерейка. Кустики в горшочках, в горшках и в больших вазонах. Хрупкие ростки в длинных пеналах. Цветущие лианы, колючие розочки и колокольчики. Растения столь щедрые на формы и краски, не пахли. Отчего походили на бумажные, пропитанные воском, обманки.
  Винная комната. Низкий потолок. Низкий камин. Низкий столик. Низкие кресла. Почти лежанки. Кубки в хлебок и в полведра. Кувшины красной глины. Бутылки зеленого стекла. Алабастры на деревянной наклонной подставке. Бочата черного дуба. Комната обмана. Здесь не пьют. Слишком все правильно, слишком все по полкам, по местам, по ранжиру. И камин. В добром очаге паутину не спрядут.
  − Вина? - предложили-спросили Колина.
  − Если поможет.
  Ему не ответили. Очевидно же что нет.
  Коридоры безлюдны. Все меньше света и больше сумрака. Неприятного. Не тишина, но затаенность. Не темнота сокрыть, но мгла предать. Тут же, не откладывая на потом.
  Путь окончился в одной из дальних комнат с многозначительной ширины софой. Не спальня. Конюшня, объезжать норовистых жеребцов.
  − И скольких вы сюда приводили? - огляделся Колин. Рассматривать собственно нечего. Прагматично пусто. Не отвлекаться. Все по-деловому.
  − У тебя отвратительные манеры. Задаешь женщине глупые вопросы о количестве её бывших любовников.
  − Я удостоился столь почетного статуса?
  − Насчет достоин еще предстоит убедиться, − повернулись к Колину спиной. - Помоги снять.
  − Эсм, у меня немного принципов, но один соблюдаю неукоснительно. Я всегда сверху.
  − Придется место уступить. Мне, − повела плечами Лаурэ, поторапливая с раздеванием.
  − Не придется, − отказал Колин.
  Разворот к унгрийцу, в остром желании хлестнуть по лицу, как хлещут непослушного щенка вздумавшего не повиноваться командам.
  Он не пробовал уклониться, закрыться или отшагнуть на недосягаемое для нее расстояние. Он не воспринимал всерьез угрозу получить пощечин. Он ЕЁ не воспринимал!
  Диссонансной мелодией щелкнул медный замочек. Лаурэ непроизвольно отвлеклась, сбилась, стушевалась, угадав важность услышанного звука. Он действительно важен, раздаться в такой момент. Старуха часто заморгала. Во рту сделалось сухо, сердце отчего-то понеслось в галоп. И виной тому звук. Звонкий, тонкий, с легким дребезжанием короткого угасания.
  Колин едва качнулся прощаться.
  − Эсм, преклоняюсь перед вашей мудростью.
  И покинул комнату. Бюккюс не смогла двинуться с места. Повторяя и повторяя в памяти звенящий металл, от которого запоздало, полз мороз по коже. Ей необходимо успокоиться и понять природу происхождения звука. Они ведь не возникают ни с чего, не появляются ниоткуда. Их источник люди, звери, предметы, стихии. Все что угодно. И если сейчас не справится, то забудет неповторимость гармоний пугающих октав.
  Не с первой попытки и не с пятой, но загадка, запертая вместе с ней в четырех стенах, поддалась. Лаурэ устало опустилась на софу. Резко и нестерпимо разболелась голова.
  Звук! Срабатывание защелки ножен тонкого иглоподобного батардо. Воображение подробно нарисовало тончайшие детали дальнейшего, то, что последовало бы за звуком.
  ˮОн бы не посмел!ˮ − ругала Лаурэ себя за дикие безосновательные фантазии. Но настолько ли они дики, не произойти? Что остановило бы унгрийца? Ничего! И поверх её паники и ужаса, еще более обидная догадка. Все гораздо тоньше и изощренней. Он ничего бы не сделал. Она сама, обманулась его ужасающей славой! Сама отказалась от продолжения, отступилась, сдалась. Было бы оно или нет, придумал бы унгриец другую уловку, еще более подлую, но ту, что проделал, сработала. Лаурэ всхлипнула от обиды.
  − Старая дура! Ты просто старая дура!
  Она попробовала глубоко дышать успокоиться. Но как успокоишься? Её провели! Легче, чем сопливую бестолковую девчонку. Хрустнул ломаясь веер. Расшитая подушка получила добрый тумак. И не один. А потом пролились слезы, вымыть обиды из сердца, что множились и множились, чем дольше она думала об унгрийце.
  Их было бы не в пример больше, расскажи ей о встрече Якопа аф Гусмара и Колина аф Поллака. В тесном месте не разминуться. Но они разминулись. Вызвав в зале тревожный с замиранием вдох и еще более тревожный выдох. Приветственные обоюдные поклоны, обоюдный шаг в противоположную сторону и вперед, преодолеть препятствие без всяких эксцессов.
  Все стало на свои места. Саския пошла в уплату маркграфу Флёршу. Ему незачем увиваться за неприступной красавицей. Она и так его. Кто-то видел ситуацию иначе. Но есть ли повод обвинять Гусмаров в уступчивости. Унгриец еще когда застолбил контесс за собой. Найдутся желающие оспорить - пожалуйста. Если найдутся. Кажется, Поллак проявил интерес к одной из ваз? Бюккюс ему уступят, первыми узнать, для чего сосуд ему понадобился. История со стамносом до сих пор на слуху.
  Чуть позже нашлось еще одно подтверждение сговору фамилий. Унгриец лихо и беззаботно отплясывал с вдовой Ифан, успевая перебрасываться словами в тот момент, когда смена фигур сводила их близко и в пару. Бедной Саскии даже сочувствовали, её будущий супруг волокита из первых.
  − И куда вы так внезапно пропали? - подозрительна Ласси. Мужчины это любят. Ревность и упреки в непостоянстве им неимоверно льстят.
  − Разведывал путь. Вы обещали мне сальтареллу.
  ˮЯ обещала?ˮ − жмурилась Ласси. Кошачьи повадки ей очень к лицу, к характеру, к выбранной игре в бархатные лапки и острые коготки.
  − Что-то припоминаю. Но не точно.
  − Вы так и сказали, сальтарелла за вами.
  − И почему я так сказала?
  − Вы же ошка.
  − И что?
  − Они не пасуют перед каким-то столичными жигало, − удачно уловил Колин южный выговор Ласси.
  − Это я тоже сказала?
  − Подумали.
  − Умеете читать мысли посторонних?
  − Некоторые.
  − И какие?
  − Ах, я покажу этому задаваке, как надо танцевать сальтареллу! Как её отбивают у нас в Оше! - повторил унгриец успешный трюк с подражание.
  − И как надо?
  − Увидят зрители кружева панти, танец удался!
  − ???
  − Верхние кружева, разумеется.
  − Вы позволяете себе лишнего, − совсем-совсем не бранили Колина.
  Ласси, слегка ошалев от вина, музыки, слов, чуткого мужского внимания и мужской настойчивости, с торжеством поглядывала на шушукающихся по сторонам. И скрыто радовалась. Нынче участь красавицы Саскии грызть кислые яблоки!
  − Еще и не думал. Но танцы скоро прервут, подадут легкие напитки, затем опять немного музыки и пригласят в Большую трапезную и надолго. До полуночи целый час. Все чудеса в силе, − искушал Колин, глядя прямо в глаза Ласси.
  Она сорвалась, заторопилась жить. Сейчас, в этот вечер. Потом, после, позже, может быть завтра, или еще поздней, его увлечет другая. Или вцепится Саския, о чувствах, к которой столько раздутых слухов. А её сошлют обратно в Калеб, в глушь, где после нашествия амбронов руины и пепелища. А то, подыщут мужа. Повезет, не возненавидят друг друга, с первого взгляда и до последнего дня. Наплодят детей, которых он не соизволит любить, а у нее ничего не останется, кроме любви к ним. Но чтобы не произошло в будущем, она совершенно точно не будет чувствовать себя так, как в эти быстрые минуты. Жить-лететь, не важно, вверх или вниз, ценя каждый вдох, каждый выдох, каждое прикосновение, всякое желание, каким бы диким и безумным оно не показалось.
  − Идем! - согласилась Ласси, повинуясь неудержимому порыву.
  Комната. Комната. Коридор. Затаиться за шторой, переждать слуг. Подслушать и подсмотреть за влюбленной парочкой.
  − Ах! - готова покраснеть ошка, собственным фантазиям. Еще более буйным и бесстыжими. Куда там неосторожным влюбленным.
  Коридор. Направо. Налево. Лестницей вниз.
  − Вы действительно у Бюккюс в первый раз? - в голосе Ласси женское любопытство, нетерпение и немного тревоги.
  − Не пожалейте отсыпать монет слугам и вы узнаете не только о доме, но и о хозяевах. Кстати, эсм Эция спит в туго повязанном чепце, не храпеть.
  Ласси легко рассмеялась. Колин тут же остановился, обнять спутницу. Поцеловал, воруя дыхание. Наградой ему искристый кошачий взгляд.
  − Мы договаривались на сальтареллу.
  − И не только.
  − А что еще? - говорит она близко-близко, предать свой горячий выдох.
  − Маленькое приключение.
  − Маленькое?
  − Перед большим, − обещает Колин и вновь целует Ласси. Она поддается его губам, послушна объятиям. В голове приливы крови взбивают сладкий туман.
  − И что же это будет? - шепчет она. Не важен ответ. Хочется его голоса, его слов, его тепла.
  Проскочили кладовые, мелькнули у кухни, прокрались к черному ходу. До возка Колин пронес спутницу на руках. Так быстрее. Сунул в вороха мехов.
  − Йор, трогай!
  − Так эта девушка!? - удивилась Ласси, устраиваясь потеплей.
  − Ждала увидеть медведя?
  − Она тоджка! - игриво возмутилась беглянка раскрыв обман. Кто-то убеждал дочери степей не в его вкусе!
  − Моя тоджка! Как и ты!
  Ласси залилась смехом, позволяла жарко себя заграбастать, сжать, стиснуть, не противится похитителю и обманщику.
  Йор любила лошадей и умела выбирать. Без такого умения в степи пропадешь. Ретивый пегий мерин, впряженный в возок, разогнался с места, поднимая вихри снега, взбивая снежную взвесь, рассыпая буханье копыт далеко вперед, прибавляя и прибавляя в шаге.
  Обласканная, истисканная, опьяненная ветром и ночью, Ласси вскочила с места.
  − Быстрей! Быстрей! - размахивала она руками, кричала сквозь смех. Когда возок подбрасывало на ухабах, валилась в шкуры, подставляла губы под поцелуи и требовала. − Еще! Ёще!
  Она не могла надышаться, нацеловаться, налюбиться. Ощущала себя птахой, летящей сквозь снежную бурю. Кто сильней, кто быстрей, кто упрямей? Не сдаться и не отступить. Настоять на своем.
  Свернули в улицу, мимоходом подняв с пустыря беспризорных дворняг. Всполошенная стая в охотничьем азарте кинулась догонять быстрый возок. Хрипела, пускала тягучую слюну, гыркала в нетерпении, рвала сухожилия сблизиться, зайти с боку. Изловчиться, броситься, вцепиться мерину в морду, в губу, в горло. Сбить в беге, свалить с ног. Неутолимый древний инстинкт проснулся и теперь псам не успокоиться, не отведав крови и плоти.
  Колин, вложив в рот кольцо пальцев, протяжно и громко свистнул, дразня разъяренную погоню. Поджарый, в подпалинах, пес, не утерпев, прыгнул пегому на холку. Вгрызться, повиснуть грузом. Хлесткий удар опрокинул зверя, скинул под копыта. Хрустнули кости, задралась шкура, обнажая мышцы и порванные вены....
  − Дай я! Я! - лезла Ласси к Йор, хваталась за вожжи. Отобрав плеть, рубила псин по спинам, по блестящим глазам, по головам. Лишайному кобелю срезала ухо, бесхвостой мелкой суке выхлестнула глаз. Лохматому годку распластала подбрюшье. Стая сбавила прыти, но не отстала, не отступилась получить свое. Слабые ушли в задние ряды. Сильные разошлись в стороны, не попасть под удары, выждать. Им нужны люди. Мерин просто еда. Груда мяса. И ничего больше. Человек.... К нему особый счет, взять и отпустить с миром.
  Поворот с заносом, поднять снежную волну, ослепнуть самим и ослепить псов. Замешкавшийся рыжий, подмят, затянут под полозья, растерт по льдистому накату. Лихо вывернули в проулок, помчались к каналу. Он совсем рядом. Расстелился черным зеркалом в муаре бледных и редких огоньков. Прыгая на ухабах, возок подлетал вровень холки лошади. Смех и свист разлетались по-над крышами сонных домишек. Дорога резко просела коротким крутым спуском. Взлет, падение. Кусок полозьев отскочил, завертелся в воздухе, быть перехваченным в прыжке разъяренной дворнягой.
  Короткая дуга проскочить к причалам. Свалить тюки, раскидать ящики, сбить ожердие ограды. Распаленный мерин протащил, прогрохотал тягло по деревянным мосткам и без заминки сиганул с них, едва не вывалив ездоков.
  Стая на лед не ступила, заметалась по берегу, засверкала желтыми безумными глазами. Обиженно завыла, поднимая морды к ущербной луне. На смену им, за возком уже гнались блики ночного светила. Лунные гончие, то вытягивались в острые клинки, то сжимались в мохнатые чудовища, то вскидывались желтыми облачками ледяной искристой крошки.
  Под ударами копыт лед лопался белыми кляксами, громко трещал, пускал стремительные молнии расколов, в которые шустро лезли языки черной воды. Шипели, брызгались, устремлялись во след, но возок уже мчался дальше и дальше, на перегонки с самим собой и желанием людей.
  − Ты сумасшедший! - навалилась Ласси на Колина, заключить в объятья. Обхватила за шею и целовала, целовала, теряя рассудок в бурлящем хмеле чувств.
  − Мне выздороветь?
  − Нет! Нет! Нет! - не ведали стыда, не знали удержу её горячие губы.
  То слева, то справа, то прямо из темноты набегали полыньи, преграждая возку путь. Йор ловко правила, маневрируя не угодить в ловушку. Иногда полозья зависали над чернющей бездной воды. Иногда лед проседал и возок, юзом, взбивал тысячи брызг, тотчас превращавшихся на морозе в ледяные бусины, что цокая рассыпались по трещащему льду.
  − Туда! Давай, туда! - безумствовала Ласси, показывая на узость между двух огромных незамерзших лыв. Под самым мостом Святок, местом оберегаемым гаргульями и не упокоенными душами утопленников.
  Треск тонкого льда. Шипение всхлынувшей воды. Тяжелый возок, на долю мгновения, просел в воду. Кроша лед, заваливался на бок, словно дразня и пугая вывернуть и утопить людей. Стожильный мерин выдернул груз, и помчался в сжатую льдом и небом темноту.
  − Возьми меня! - торопилась Ласси жить и чувствовать. Остро, сладко, безоглядно. - Сейчас! Здесь! - кричала она и падала в омут объятий и ночи...
  В дом Бюккюс вернулись разведанным путем. Колин нес Ласси через сугробы до двери. Она крепче держалась за него и неохотно, не сразу разомкнула объятия.
  − Как жаль все закончилось.
  Унгриец не ответил. Сказка не сладилась. Или еще не началась. Или была слишком коротка. Или это другая сказка, у которой другое продолжение. И задействованы в ней, должны быть другие лица. Ласси не обиделась на его молчание, не накрутила себя до слез, ничего не напридумывала. Путь будет, как будет. Она осталась благодарна за пережитое короткое счастье. Оно всегда коротко, но долго памятно. Иначе как жить? И для чего?
  Пропажу унгрийца уверено связали с отсутствием старшей Бюккюс.
  ˮМальчик ей многим обязан,ˮ − переглядывались всепонимающие гости, переваривая очередную вкуснейшую сплетню, что голодный полоз неосторожного скворца.
  И никто из них не обратил внимание на Ифан. Кого интересует нищая вдова, пусть и родственница Гусмарам?
  Лаурэ умела делать правильные выводы из собственных поражений. Проигрывать обидно, и хочется быстрого отыгрыша. Не столько нанести ответную рану, сколько утишить боль своей, свежей и саднящей.
  ˮНе с унгрийцем!ˮ - сдерживалась она от поспешности. С ним скоро нельзя. Не получится равноценно. Быть предельно осторожной заставляли и вполне обоснованные подозрения, Поллак затеял, какую-то странную игру с Гусмаром. Либо намерено сведет солера с Холгером за одним столом, что не удалось даже королю. Либо выставит обоих на поле боя друг против друга, чего они избегают много лет. Ни в качестве союзников, ни в качестве противников Гусмара и Холгера она не представляла. Что должно произойти, одному из вариантов сыграть? Без понимания интриги, окажешься в незавидном положении. Отказ сопляка ничто по сравнению с миром или войной двух столпов королевства. Когда колоссы падают, за благо переждать в стороне. Когда встают рядом - не попасть под ноги - раздавят.
  Бюккюс размышляла бы в одиночестве и дальше, выстраивая и упорядочивая собственные мысли, перебирая сегодняшний вечер по словечку, по жесту, по взгляду, но дом полон гостей, которые не поймут (то полбеды) или поймут по-своему (это уже хуже) её затянувшееся отсутствие.
  И унгриец, и Бюккюс, и Ифан объявились к трапезе из разных углов и дверей. Кульминация вечера обещала затмить все происходящее до этого. Танцы, встречи, разговоры, улыбки, ужимки - чепуха и баловство! Общий стол это серьезно. Рассаживались строго отведенным местам. Хозяйкам пришлось расстараться, проявить образцовую изворотливость, учесть интересы всех и каждого. Не обидеть, принизив, не оскорбить возвеличив. Рокаузы рядом с Худами − они скоро породнятся. Гусмары через два пустующих места, туда никого не подсадят. Диагонально от них − Харди. Нейтралитет. Воинствующий. С половиной домов и фамилий. Туоз ближе к хозяевам. Не под локоть, но близко. Кауфы, Тилморы, Стрейжесы, Пиисы, Ретовы, основа основ, фундамент Карлайра и Эгля.
  Колин с удовольствием складывал, делил, умножал и вычитал, вникая в тонкости алгебры хлебосольства. Решал трудные задачи человеческих уравнений и неравенств. Видел треугольники, квадраты и трапеции геометрии отношений. Есть за что благодарить хозяек. Лучшего атласа столичного общества ему не отыскать. Предельно наглядно, объемно и понятно.
  К завершению вечера унгрийцу передали записку. Он прошелся взглядом по гостям, пытаясь угадать автора - не угадал и лишь затем прочел. Койт Ренфрю (его к пиршеству не пригласили) изъявлял согласие на помощь. Стоит обнести куском, а другим его дать, человек становится сговорчив и предсказуем. И более сговорчив он становится с тем, кто не доложенный кусок пообещает.
  Вернувшись под утро, Колин не лег спать, но уселся за стол и уставился в заоконный жижеющий сумрак. Хорошо бы пошел снег. Белый, косматый, медленный, не тревожимый ветром. Липкий, цепкий, приставучий. Укрыть дерева, улицы, дома, крыши. Обновить белое. Но снег не шел и некому забелить подлунную, заляпанную и изгвазданную черным, пространственность. Однако ему ли грезить начинать с чистого листа? С чистого листа начинают неудачники, забыть обидные поражения. Его неудача никакой вариативностью не предусмотрена. Совсем.
  В дверь осторожно поскрябали. В приоткрытую щель прошмыгнула Янамари.
  − Я думала ты с Нумией.
  − Как видишь, её здесь нет.
  − А чем ты сейчас занят? - поднявшись на цыпочки, девочка заглянула на пустой стол.
  − Яни, если хочешь, я научу тебя врать уверено и не краснея. Для этого не обязательно бродить ночь по дому и студить босые ноги о холодный пол.
  Раньше бы она протиснулась к нему. Сейчас нет. Села в неудобное кресло, подобрала колени, опереться подбородком. Заговорить первой не хватило духу.
  − Слушаю, тебя Яни?
  − Ты, правда, очень сердит на Габора?
  − Правда.
  − И можешь убить?
  − Могу. Почему ты спросила о нем?
  − Он ведь ничего нам не сделал. Это мы все подстроили.
  ˮНа это Саския намекала?ˮ - вспомнились унгрийцу слова контесс. Он не расстроился. Изнаночная сторона истории юных влюбленных, ему открыта Фрашке.
  − Сейчас он вряд ли захочет мира со мной, − отвечая, Колин осторожничал. Скажет лишнего, она нафантазирует, не разгрести. − Придется немного потерпеть.
  − Он захочет, − выпалила Яни и покраснела. И испугалась.
  Продолжать её расспрашивать, значит заставлять юлить и обманывать.
  ˮА она не умеет,ˮ − уже представлял Колин неуклюжие попытки подростка, спрятать важный секрет за словами. Но нужных слов и их порядок она не знает. Значит секрет выболтает. А этого ему совсем не нужно. Это не её секрет. Их.
  Хочется радостно улыбаться и потирать руки и прохаживаться гоголем.
  ˮНе жизнь, а пряник. С какой стороны не вцепись зубами, вкусно!ˮ − готов он рассмотреть наклюнувшийся отличный вариант. Враги не всегда плохо. Порой они сами придумывают или организовывают то, до чего у самого не хватит времени, ума и духа додуматься. Или не дойдут руки осуществить неплохую, ей-ей неплохую идею. Завернут дело так.... удивляйся, да себя нахваливай.
  − Я подумаю, как все исправить.
  − Правда? Обещаешь?
  − Если настаиваешь, − Колин дождался утвердительного мотания головой, − обещаю. Теперь ступай и позови мне Нумию.
  Когда заспанная Нумия пришла к нему, унгриец поинтересовался.
  − Что с девчонкой?
  Габора он не упомянул. С ним и так все понятно. За него ли переживать? А вот баронесса Аранко приписана за ним.
  − Выросла, − без уверток и хитростей, по-житейски прямо, ответила женщина.
  − Не рано?
  − Природа не спрашивает рано или нет. Выросла и все.
  Подробностей вполне достаточно задавать вопросы дальше. Лишнее. И так понятно. Менархе*.
  − Почему не сказала?
  − Это женские дела.
  Он мог её сломать. Заставить извиняться и оправдываться. Мог бы. Но не стал этого делать. Из чистой корысти, а когда он поступал иначе? Свалить часть забот, а уж приглядывать за взрослеющими девочками то удовольствие, на чужие плечи.
  − Скажите лучше, зачем вам это? - спросила Нумия, заставляя унгрийца пожалеть о сдержанности.
  − Что именно?
  − Прятки с альбиносом. Это плохо закончится.
  − Смотря для кого.
  − Для нее при любом исходе.
  ˮВот тут ты врешь,ˮ − подумал Колин, но ничего Нумии не сказал. Это ей знать не обязательно.
  − Зная вас.... Вы никогда не согласитесь на их союз.
  Никогда неудобное слово. Лишает маневренности, сковывает. У унгрийца в арсенале такого слова нет и быть не может. В случае с Янамари и Габором совершенно определенно, оно не применимо.
  ˮПожалуй, на сегодня хватит!ˮ - завершил Колин затянувшиеся посиделки. И хотя на дворе фактически новый день, отправился спать.
  
  
  
  3. День Святого Эрма (9 ноября)
  
  ,,...Самые дорогие сердцу цветы − на могилах врагов.ˮ
  
  С раннего утра, с момента доставки, Акли не расставался с серым листом сложенным вдвое. Бумага буквально прилипла к пальцам. В который раз, то близко поднося к глазам, то держа в удалении, просматривал её. Не перечитал, а именно просматривал. Выбирал нужные абзацы, повторял строки, выхватывал словосочетания и отдельные слова. Отмечал ошибки, описки, помарки, даже мог верно сказать, сколько клякс наставлено торопливым корявым пером. Само содержание послания, помнилось прекрасно, но написанному Акли отказывался верить.
  − Сволочь! - бейлиф стряхнул прилипчивый лист. Руки тут же потянулись подобрать донос снова. Развернул, убедиться, написанное не дурное наваждение. Сложил, почти скомкал, и будто обжегшись, избавился − сунул под ворох не разобранных и не читанных документов. Подальше от себя, от собственной злости. Готовый сорвать накипевшее на ком угодно. Лучше на виновнике его взвинченности. Для всех лучше. Но тот до поры отсутствовал.
  ˮНо ведь до поры,ˮ − утешался законник.
  Потоптавшись вокруг да около стола, Акли вытянул только что спрятанное, быть тому на виду, не ворошить при нужде весь бумажный хлам. Отвлечься, открыл бутылку, покосился на прикрытую чистой тканью кружку, и, чего никогда не позволял, хлебнул содержимого прямо из горлышка, немного, но унять бушующие нервы. Ни вкуса, ни крепости. Вода водой.
  − Тварь продажная! - произнес бейлиф, нисколько не успокоившись. - Тварь! - и грохнул бутылку на подоконник. Длинная трещина, от дна к верху, расползлась по глиняному боку, засочилась розовыми крупными каплями. − Паскуда! - обозвал Акли им же испорченный сосуд.
  Содержимое доноса выбило его из привычной колеи. Он не мог думать ни о чем ином. Не мог заставить себя думать. Даже вопиющие происшествие в Богоявленском Соборе - черви в чаше с освещенной водой, отступило на второй план. Надо бы срочно идти к попам разбираться, в бессоннице и непокое искать и непременно найти виновных, в подлом умысле. Иначе растрезвонят дурными языками об очередном знамении. Не слишком ли их развелось в последнее время в столице? Голова кругом. Проклятый донос спутал все планы. Вместо дознания, добровольно сидит взаперти в четырех стенах и ждет. Акли покосился на бутылку добавить. Потянулся к вину, но замер. На Хара зазвучал колокол, обозначив межень. Бейлиф глубоко выдохнул. Ожидание закончилось.
  Дверь приоткрыли, стукнули и вошли. Единственный кому позволялось заходить без доклада и разрешения - Сеньи.
  − Надеюсь с добрыми вестями? Иначе для чего портить мне кровь своим присутствием, − клокотало у бейлифа в глотке. Самообладание подвело, и Акли заметался вдоль стены, едва не натыкаясь на рядком расставленные стулья. Разговор о доносе он решил попридержать. Насколько хватит терпения.
  Для Сеньи дерганье Акли не редкость, переживал и похуже настроения. Но вида не подал. Власти видней, радоваться или гневаться. Не за здоровье же короля вино хлещут из горлышка и посуду портят.
  − Саин, я просил вас об отставке, − как и обычно показательно выдержан сыскарь.
  − Просил и что? - Акли резко развернулся к собеседнику. − Пришел напомнить о просьбе?
  − Если пожелаете.
  Бейлиф оперся о стол не мотаться по комнате.
  − Поговори у меня! - руки широко поставлены, подбородок к груди, брови ломкими молниями к переносице, лопатки остро торчат. Гриф и гриф.
  Угроза на сыскаря не возымела должного воздействия, что лишь добавило градус кипения бейлифовой неуемной злости.
  − Вы велели разобраться с зерноторговцами, − не стал задерживаться Сеньи с докладом. − По ощущениям сговор. А началось с Глинна. История двухлетней давности, но много масштабнее. Денег потянули, не со всякой войны соберешь.
  − Все они друг друга стоят. Хоть сегодня хватай до единого, да вешай.
  − Но больше всех выиграл Глинн, − заострил сыскарь внимание Акли на важной детали своего расследования.
  − По причине?
  − Сошелся с Вионом Ренфрю.
  Что сказать? Новость не из разряда приятных и добрых. Да чего там! Отвратительная новость.
  − Кто кого засватал? − Акли с его опытом уже представлял насколько велик барыш, коли ростовщики подвязались в махинациях с хлебопоставками и продаже муки и зерна.
  − Не Глинн ходит в гости. К нему тропку пробили.
  Сообщение слегка привело бейлифа в чувства. Но не достаточно усадить в кресло и вести разговор оттуда, чиркая заметки лучше запомнить.
  − Как он влез в зерноторговлю?
  − Несложно предположить....
  − Не надо ничего предполагать и фантазировать! - потребовал фактов Акли. - И почему нынче? Раньше куда смотрели?
  − Очевидно, условия не подходили.
  − А сейчас подошли? Чем же?
  Сеньи беспомощно развел руками.
  − Только младший? - уточнил бейлиф, осознавая, младший ли завязан с Глинном, старший ли действует через брата, просто так ни того ни другого за шиворот не возьмешь. Вой поднимется - оглохнешь!
  − Младший без старшего никуда, − огорчителен ответ его лучшего сыскаря.
  ,,Обаˮ − совсем проигрышный вариант притянуть кого из родственников к ответу. Можно сказать мечта последних лет. Неосуществимая мечта.
  Акли сделал от стола шаг и тут же вернуться. Покосился на сложенный лист. На Сеньи. Сыскарь взгляд перехватил, но ни беспокойства, ни профессионального любопытства, не выказал. Бумагу не выглядел. Но что на столе может быть кроме бумаги? Её там прорва.
  − За спекуляции к ответу не привлекут, обдери они сейчас всех и каждого до исподнего, − таково неутешительное заключение бейлифа услышанному от сыскаря.
  У Сеньи иной взгляд и весьма разумный.
  − За спекуляции нет. Но надо помнить, чем кончил Брисс. И рассмотреть именно сговор. Сговор это уже не коммерция. Грядет весенняя кампания короля. Наложив лапу на хлебушек осенью, когда зерна полно.... Теперь полно.... Относительно.... После Рождества они вновь задерут цену, сославшись на начало поставок в королевскую армию. Поимеют и с короля и с его подданных.
  − Можешь не продолжать. Стоит подумать, − согласился Акли с доводами, найдя их достаточно разумными. - Еще что?
  − Осмотрел руины звонов Святой Агафии, поспрашивал очевидцев. Обрушение вызвано падением колокола. Не выдержала балка подвеса и ухо крепления. Все до кучи. И зерно и колокольня... Подозрительно. Душок не добрый.
  − Кроме душка и подозрений? Имеются основания полагать о грубом нарушении законности?
  − С учетом того, что зерноторговец и Ренфрю теперь одна компания, беда обоим сыграла на карман. После обрушения, цены на хлеб взлетели мало в десять раз! И больше всех зерна продал кто? Глинн, васькающийся с младшеньким ростовщиком, с Вионом, который, как известно без ведома старшего и ложки ко рту не поднесет.
  − Доказать сможешь? Суду что прикажешь представлять? Слова? Заверения? Умозаключения? Улики, на которых не найти хозяина? И сочтут ли они уликами предоставленные доказательства любой формы? Соображаешь против кого дуть будем?
  − Соображай не соображай, а хлеба в Предмостье почти и нет. Как только проедят последние поминальные гроши, любая подвижка в ценах вверх, подтолкнет к открытому недовольству. Еще и зараза мертвяков множит. Дети мрут. Бабы. Старики. Уже сейчас в столицу ни дрова, ни торф, ни продукты не поставляются в прежнем количестве. Иногородние купцы боятся лишний раз появляться. Как бы хлебная история кровью не обернулась.
  − Предлагаешь взяться? За обоих? Или гужом за всех?
  − Начать с зерноторговца. Связей поменьше, характером хлипче. По знакомствам пройтись. Бумаги проверить, денежки пересчитать. Чистых среди торговой братии днем с огнем не сыщешь. Глядишь чего и накопаем.
  − Занимайся, − согласился Акли и сунул сложенный листок сыскарю. - Вот этим тоже.
  Сеньи развернул. Прочел и вернул бумагу. Не Акли, а положил. Не на краешек стола - виновато, а где лежала.
  Пока сыскарь знакомился с доносом, лицо бейлифа от гнева и нетерпения приобрело красно-землистый оттенок. Старая рана на скуле мозжила и отдавала в затылок. Спокойствие продажной сволочи, окончательно вывело Акли из себя.
  − По-моему нечто подобное поручалось тебе. Я о Поллаке. Собрать сведения на барона Хирлофа, маршалка, а теперь и маркграфа! Прах ему в глаза и в душу! − распалялся бейлиф.
  − Я помню ваше поручение.
  − Ты тут мямлил, на него ничего нет. Кругл, как рождественский елочный шар и пригож столько же, если не краше. Я еще удивлялся, сам Сеньи, проныра из проныр, ничегошеньки на унгрийца не вынюхал. Понюшку с бздеха не добыл!
  − Вы и сами не больно преуспели..., − и напомнил и оправдался сыскарь, чего делать, категорически, не стоило. Но он не испугался и остался, предельно спокоен.
  − Не обо мне речь, − орал бейлиф. − Не обо мне. О тебе! - Он схватил бумагу, помотал и сунул в лицо сыскарю, едва не угодив в глаз. Глубоко расцарапал надбровье и висок. Потрясая доносом, чеканно процитировал содержание. - А так же часто заходит, молодой саин, прилично одетый, отмеченный раной на правой щеке. Кто же это к тебе навадился? А Сеньи? Не подскажешь? Не поделишься мыслями, что у тебя в доме забыл Поллак? Ведь это он? Не молчи, сучий обсосок!
  − Да, маркграф Рамерси и Флерша бывает у меня, − нисколько не запирался сыскарь. - Он и эсм Арлем аф Нокс.
  Доходило до Акли долго. И сам факт признания встреч и что за встречами кроется. Но дошло. Проклюнулось в темечко.
  − У вас не очень опытные доносители, − совершенно не обеспокоен Сеньи выдвинутыми против него обвинениями. - Упомянуть маркграфа.... Ну, да личность приметная, не спутаешь. Но не признать исповедницу гранды Сатеник?
  − Почему у тебя? - потускнел гнев и голос Акли. Бледней бейлиф, правда, не сделался. Не остыл.
  − Саин, я вам рассказывал, у меня больна дочь. Эсм Арлем по своей доброте вызвалась Цию пользовать лекарским искусством, а саин Поллак ей помогает, − объяснялся сыскарь, но ни единому, ни единому!... слову Акли не верил. Какое лекарское искусство у фрей? Откуда? Что ей за забота до дочери какого-то паршивенького сыскаря? И чем поможет Поллак, способный лишь множить покойников и наживать врагов несчетно. Нет тут другое! Другое!!!
  − Не продолжай! − прервал бейлиф оградить себя выслушивать беспомощное вранье. - Не продолжай. Я не хочу более ничего знать. Ни о твоей дочери, ни о эсм Нокс, ни о...., − понадобился глоток воздуха, закончить, − ни о маркграфе Рамерси.
  Акли сжамкал и бросил донос в потухшую жаровню. Малого жара хватило запалить неподатливую бумагу. В свете последних событий в городе, упрекнуть сыскаря не в чем. Разве, в безупречном чутье. Если не горячиться, а разложить, рассовать все по полочкам, то тогда получается.... Херово получается! Херово! Как нарочно, вспомнилось, с чьим вензелем кошель нашли у мертвого Яусса.... Это уже ниточка не того клубка, который захочешь разматывать. А возьмешься, успеешь ли размотать?
  − Ступай, − отпустили Сеньи. - О Хирлофе забудь.
  Сам бейлиф беспокойного барона из мыслей не выпускал. И как бы он к унгрийцу не относился, в каких смертных грехах не подозревал, копануть под него, нужны серьезные основания, а уж свалить - тысяча оснований.
  ˮА может ну, его?ˮ - попробовал убедить себя Акли. Но стоило только вспомнить их беседу в этих стенах, появлялось стойкое желание марка лягнуть.
  ˮНадо к королю,ˮ − решил для себя бейлиф не отступать. − ˮТолько с чем идти?ˮ
  Акли подошел к окну, отрешиться от безрадостного бытия. Умиротвориться видом золотых соборных куполов. Но напрасно душа томилась и искала покоя. По самой кромке площади, вынырнув со Старых Сфорца, мимо портика Андрона Хаповчанина, сворачивала в Арку Семи Светочей, плотная вереница тяжело груженных скарбом телег. Серебряный Двор переезжал на Золотое Подворье.
  ˮПролез выблядок,ˮ − сдулся, омягчел злостью бейлиф, прижимаясь лбом к холодному стеклу.
  То, что Акли наблюдал из своего окна, имело место происходить. Канцлер Липт сказался хворым или взаправду занемог, но обязанности квартирмейстера, прямым повелением гранды, взвалили на маркграфа Рамерси. Тот не отнекивался и занятостью не прикрылся, в работу впрягся с похвальной самоотдачей. Слугами и свитскими командовал, не стесняясь. Прекословие не терпел, недовольных сразу гнал в шею. Совсем. Скаров предупредил.
  − Иголка пропадет, из жалования вычту втрое.
  − Не пропадет, − заверил маршалка новый виффер. Старого выперли за несдержанный язык. Дня не прошло, помянули Ллея добрым словом. Саин Сейо дисциплину не уговорами крепил, зуботычинами. Дух воинству своему может и не поднял, но дурь и расхлябанность выбил, разброд и шатание пресек.
  Весь предшествующий переезду день Колин провел на Золотом Подворье. Отметился в приемной канцлера Шамси и имел содержательную беседу с камерарием двора Харди. Пользуясь благовидной возможностью, как такое упустить, обошел этажи дворца. Свел несколько шапочных знакомств, обозначил партнерство, обещал вдумчиво и корыстно. На будущее. К нему проявляли интерес - как же, знаменитость. Выказывали лояльность - новое при дворе лицо. Открыто игнорировали − выскочка. Всего понемножку. Вздорная старуха Эппле, приходившаяся родней половине Эгля, выдала о нем нелицеприятно и резко.
  − Вы мне льстите или браните? - рассеяно спросил Колин, более уделяя внимание игривому шпицу, чем хозяйке пса, заковыристо его обругавшей. Песик не гавкал и унгриец похвалил. - Ты юн, но справедлив и мудр.
  Взбешенная карга сорвалась жаловаться королю на хамство и искать на маркграфа управы.
  Были и другие встречи, гораздо более приятные, но не мешавшие, а где-то и способствующие, приобретению полезных знаний. Во всяком случае, два этажа Золотого Подворья и часть третьего разведал, сносно ориентироваться в коридорах, переходах, залах, зальчиках, кухнях, кладовках, бельевых, прачечных и т.п. Словом, он побывал всюду, куда был допущен, по дозволению или по недосмотру, кроме Старых Казарм, будущему местонахождению Серебряного Двора.
  Название звучит столь же пугающе, сколь и выглядит. Трехэтажная пристройка к основному дворцовому комплексу улучшалась, расширялась и облагораживалась в меру разумения, а чаще ему вопреки. Множество раз меняла первоначальное предназначение. В данное время, служила прибежищем людям ничем при дворе не занятым, но ко двору себя безоговорочно причисляющим.
  На въезде на Золотой Подворье караван переселенцев остановили. Ворота Фазанов распахнуты, но перекрыты цепью. Колин подал выданные канцлером разрешающие бумаги.
  − Должны были уведомить.
  − Не уведомили, − неторопливо распутывал стражник тесьму с печатями.
  Понятно, что нет. Всей столице известно, сколько берет мзды королевская охрана за доступ в святая святых. И урезонить нет никакой власти.
  − Предлагаешь мне пройтись за саином Шамси? - припугнул Колин ускорить проезд. Ничего такого он не имел ввиду.
  Шепоток за спину. Бурчание из-за спины.
  − Проезжайте, − махнул стражник, пряча непрочитанный свиток за отворот грязного сапога.
  Цепь защелкала, ослабляя натяжку и опадая на землю.
  Золотое Подворье напоминало ,,фаххуˮ − F. От усеянной башенками, словно пень опятами, круглой башни с внутренним двором, под углом девяносто градусов, отходило два однотипных строения. Маленькая перекладина-пристройка к одному из них и являлась бывшей казармой. Одно время здесь ютился Малый Двор наследников. Поколения плохо уживались, и будущие венценосцы съехали подальше от навязчивой родительской опеки.
  Окружной аллеей, нечищеной от снега, утопая по колено, пробились ко входу с торца. Возглавив маленький отряд, Колин вошел на этаж и отсчитал пальцем места - раз, два, три. Виффер не проронив ни слова, расставил двойки скаров. В вестибюле, неуютном и грязном, унгрийца уже поджидали. Королевский проктор с двумя гриффьерами и целым выводком ратонеро, весело и шустро, гонявших резвых крыс. Унгрийца походя облаяли и оставили в покое. Псы ладно, они достойно выполняли свою работу. А люди? Если и имелся в столице кто-то, с кем Колин не желал связываться, то это как раз они, встречающие. Во главе с Лекборном.
  − Мы уполномочены канцлером Шамси, оказывать всяческое содействие, − навязались к унгрийцу в сопровождение.
  − Отрадно слышать, − не столь уж и радостно Колину. Во всякой работе или службе присутствуют гнетущие моменты, но некоторая и вовсе каторга. От начала и до конца.
  Уладив формальности, приступили к обходу и досмотру Малой Парадной. Зала варварски разорена. В углу разворочен камин и черное сажное пятно выделялось на белой стене лазом в неведомое. Рассыпанная по полу солома и опилки, давно сопрели и разметены сквозняком по углам и вдоль стен. Горки, кучки, кучи трухи вызывали неприятные ассоциации, а запах их только усиливал.
  − Фиксируйте! - скомандовал Колин сопровождению.
  Лавки, столы, шандалы, брошены в одном месте. Поверх горы − жаровни, вазоны с высохшими кустами, рванье гобеленов. Резные панно частью порчены временем, часть отсутствовали, послужив растопкой каминов. От фрески почти ничего не осталось. Под осыпавшейся росписью, обнажились дерево и кирпич.
  Следующим Зал Малых Приемов и Хоругвий. Ни хоругвий, ни гонфалонов, ни иных штандартов славы и доблести предков. На провисших гардинах, портьеры не один год собирают пыль. Некоторые присборены, скрыть порчу молью. Высохшие личинки причудливым узором лежат на ткани. На ободранных стенах жирная копоть. Дубовый пол местами вздыблен сыростью и покрыт шерсткой сизо-черной плесени.
  − Немедленно приступайте наводить порядок, − наказал Колин одному из своих и отправил передать необходимые распоряжения.
  За провисшими створинами довольно приличных дверей приемная Прошений. У окна свалены дрова - ближе таскать на кухню. Чан с запасом воды для прачек. Метлы, укладка мешков с мукой, хаос ящиков, клети. По полу перья и птичий помет. Бродят тощие квохтушки, выискивая в мусоре редкий корм. В зогончике красноглазые кролики жумкают капустные листья.
  − Освободить! - требует Колин у проктора и грозит. − Не управитесь к обеду, выкину!
  Проктору безразлично. Теперь это вотчина малой короны, а следовательно не повод нажить бессонницу.
  − Желаете туда? - рука Лекборна указует в плохо освещенный коридор. В нем чад, пар и мельтешение.
  − Вверх пойдем, − выбрал Колин иное направление. Кладовые и кухни он осмотрел загодя. Чужие глаза ему там не нужны.
  Шаткие облупленные перила, скрипучие вышарканные ступени, вылезшие шляпки ржавых гвоздей. На втором этаже оживленно. Праздные слуги, бездельничающая охрана, эсм всех возрастов, приживальщики, от почтенных стариков до безусых юнцов. Поздняя осень и зима скучное время. Задворки дворца скучны особенно. Любое событие, а переезд двора гранды событие! из разряда с большой буквы!
  − С ними потом, − откладывает Колин выселение, не застопорить досмотр скандалом. Ввяжешься, за неделю не управишься.
  Гостевой Круг. Стулья с подранной обивкой, требуют серьезной починки. Со всех трех столиков сковыряли инкрустацию, наделав мусора. Много битого стекла. Большой вазон с засохшим декоративным кустом расколот. Из рассыпавшейся земли торчит кривой изгрызенный корень. Рама окна закрыта не плотно. На подоконнике сугроб и оставленные за ненадобностью одна на одной тарелки.
  ˮНе зря упиралась,ˮ − сочувствует Колин гранде. Но на сочувствие ли тратиться? Странная настойчивость короля к переезду и абсолютная, граничащая с безразличием, невнимательность к предлагаемым дочери условиям. Стимулировать инициативу? Показать на что способна?
  ˮА на что способна?ˮ − такого вопроса лучше не задавать, особенно вслух. − ˮСынок не радовал и с дочерью не задалось.ˮ
  Или вовсе не в гранде дело? В её окружении. Выкристаллизовать тех, кто хотят менять и свою и чужую жизнь. Кто разгребет, расчистит этот свинарник. Выявить людей деятельных, башковитых, рукастых. Им есть где развернуться. От порога до чердака. С утра до ночи.
  − Утрудитесь заменить безобразие, − указывает унгриец проктору разрешить проблему.
  − Не представляется возможным..., − закатил глаза Лекборн в поисках подходящих слов к сложившейся ситуации. Отказ собирался облечь в мягкую форму.
  − Представится. Возьмите из имущества инфанта, вывезенного из Крака, − опередил Колин какое-либо рассуждения о невозможности. Вранье попахивало вымогательством. - Все равно без дела свалено в подвале. И из кордегардии заберите.
  Про подвал Колин знал доподлинно. Побывал. В миру предостаточно запертых дверей, кои проще открыть серебром, чем отыскать ключ. Про кордегардию выболтал слуга. За ту же серебрушку.
  Сунуть деньжат проктору, напрашивалось само собой. Подношение весьма бы облегчило и ускорило переезд и обустройство. Но проктор человек короля. Кто знает, что ему поручил Моффет, отправляя сюда. И какие выводы сделает, слушая сказки Лекборна.
  Малая оружейная. Она действительно малая. И пустая.
  − Тоже самое, − отсылает Колин к предыдущему распоряжению. Гриффьеры строчат в бумагу, фиксируя изъяны, впоследствии обосновать справедливость и необходимость расходовать средства привести жилище в порядок. Унгриец проктору не доверился. Сверили записи. Пока подданных гранды несильно хотели надуть.
  Молельня. Сюда давно не захаживали. Где нет людей, нет и бога. Колин потрогал погрызенную мышами обложку Святого Писания. Вера сильна людьми. Люди не сильны верить. Люди вообще ни в чем не сильны. Возможно, из привычки во всем сомневаться, все сомнению подвергать. В первую очередь в себе и себя.
  Библиотека и архив. Битком книг. Земная мудрость в оковах забвения, под саваном паутины. Почетная стража из светильников. По стенам пики рожков, алебарды шандалов, щиты жаровен. В поскрипывании, почти стоне, половиц, недовольство вторжением. Разбирать здесь, нужно время и время. Ни в коем случае не наспех, не наскоком.
  − Опечатать! - без раздумий командует Колин.
  − Там королевские документы, − собирается проктор оспорить неожиданный для него приказ. Основания тому имеются, но не для унгрийца. Такое богатство он не упустит и посторонним пользоваться не разрешит.
  − Опечатать и без моего ведома ничего не выдавать!
  Колин еще не договорил, а караул прилип ко входу - не пускать.
  Вдоль коридора панно с изображением херувимов. Тела и лики в проказе облупленного лака. Сорно, грязно. Отсутствие должного освещения только усиливает впечатления нереальности окружающего. Так быть не может и не должно. Но есть и будет, не сподобься кто приложить руки.
  − К послезавтра все должно приобрести божеский вид! - потребовал унгриец нереального от проктора и не уступит ему ни дня.
  − Саин Поллак! - решительно настроен Лекборн не соглашаться. Ни с чем. Унгриец ему не указ. И та что над ним тоже.
  − Он самый! Если это вам чем-то поможет, − Колин сквозь зубы сердито выдохнул. - Вы сэкономите время себе, мне и остальным, загнав кого можно выскрести говно. Это в моих и в ваших интересах.
  ˮИнтересно, в чьих больше?ˮ - читалось на лисьей морде проктора. Уж он-то точно знал ответ.
  Придержали прыть, осматривая будущие покои гранды и части её высоких свитских.
  Гостиная. Из вымерзшего камина пованивало мочой. Последний жилец не утруждался прогулками до отхожего места и пользования ночным горшком. Из обстановки, уроненный на пол шандал и груда тряпья.
  Трапезная сохранилась в приличном состоянии. Мебель тяжеловесна. Но в старину другой не признавали. Грубые пропорции линий, темно-фиолетовое, почти черное дерево мореного дуба. Колин подвигал стулья. Качнул стол. Попробовал качнуть. Открыл скрипучую дверцу высокой криденцы. Поднял и хлопнул крышкой кассоне. Провез пальцем по поставцу. Щелкнул ногтем по звонкому ободу жаровни. Ему здесь понравилось. Вид из окна не очень, а так.... Жить можно.
  Спальня. Возвышенность ложа. Четырехногая крепь под облаками балдахина. Задрал покрывало. Черные точки жизнедеятельности клопов.
  − Промойте уксусом и посыпьте полынью.
  Гобелены ужасны. Того гляди рассыплются в прах. Пол в мышиных экскрементах. В углах дыры. Свечи в светильнике сгрызены до крошек.
  Малое собрание. Малая гостевая, Малая чайная.... Все малое, неухоженное, запущенное, оставленное без догляда, отданное на откуп тлену и порухе. В общем, все достаточно и основательно плохо, не захотеть изменить и поскорее.
  По окончанию обхода, унгрийцу пришлось представляться людям высокой официальности.
  − Саины, Колин аф Поллак, барон Хирлоф, маркграф Рамерси и Флерша, маршалк двора гранды Сатеник и кажется её канцлер. С кем имею честь разговаривать? − вежливый поклон не остался безответным.
  − Эш аф Шелсмор - протектор двора, − пророкотал красномордый гигант, дурно пахнущий и дурно одетый.
  − Абрас аф Гэллоп, коннетабль, − представился второй, грузный, сальный, с черными мешками под глазами и смешно оттопыренной губой под крючковатым носом.
  − Вы, вьеннец? - выказал Колин расположенность поболтать запросто, почти по-свойски.
  − Сын равнин Квена и Перра, − не скрывал Гэллоп свое далеко не столичное происхождение.
  − А где же знаменитая борода?
  Коннетабль добродушно рассмеялся. Шелсмора шутка не зацепила. Он из Патрии. О них другие остроты.
  − В Карлайре не разделяют с провинцией взгляды на моду и жизненный уклад, − посетовал Гэллоп на отсутствие бороды, приличествующей всякому вьеннцу.
  − Мы все идем на поводу у собственных бесхребетности, − согласен Колин, указывая на свой облик. Дескать такого безобразия в Унгрии не встретить и на дальнем хуторе.
  − И обстоятельств, − поддержал протектор, быть заодно. Все чему он научился при дворе - быть заодно. Не важно с кем, лучше конечно с королем, но если не повезет, вариантов выбирать немало. Тот же Совет.
  − Человек слаб и удел ему земля, а не небеса, − согласен унгриец и с красномордым.
  ˮСтановлюсь записным придворным,ˮ − бахвалился Колин умением трепаться о пустом.
  − Закончите, доложитесь канцлеру, − ненавязчиво напомнили ему соблюдать заведенный порядок.
  − Непременно, − нет возражений у Колина. Он и без напоминаний встретится с Шамси. Со вторым человеком в государстве найдется что обсудить.
  Следить за наведением порядка, Колин поручил своему гриффьеру, приставив к нему Сейо. Сам же отправился к канцлеру, благо это в нескольких некрутых лестницах спуска. В приемной Шамси скучало и пропадало, без счета времени уйма любопытных людишек. Из тех, кто жил на Золотом Подворье, собирался жить и тех, кто обслуживал королевский двор. Старое правило крючкотворов: ,,Узнай кого томят в приемной и поймешь возможности её хозяинаˮ, работало и здесь. По мнению унгрийца, Шамси достиг бы значительно большего, уделяй должное внимание своим посетителям и просителям.
  Идти всего ничего, но запинки едва ли не на каждом шагу.
  − Ты, наверное, и есть тот самый, о ком нелестно отзывалась эсм Бюккюс, − остановили унгрийца. Высокая блондинка настроена против него. Не из каких-то предубеждений, а самоутвердиться за его счет. Скандальной славы добиваются многие, но не все достигают.
  − Вы правы. Я и есть.
  − И, похоже, этим гордишься?
  − Как и всем прочим, мне свойственным. Многие ли похвастаются, что о них, упомянули или произнесли словечко? Неважно, лестно или дурно. Никто не судачит о тенях. Только о хозяевах теней, − не позволил Колин безнаказанно себя задевать.
  В зальчике с искусственным прудиком, где в грязной воде еле шевелились полудохлые рыбы, с ним обошлись еще менее доброжелательно.
  − Вас хотя бы пускают в бордели? − повторила за кем-то худосочная дурнушка, дорого и безвкусно одетая в парчу. На остреньком личике вымучено недовольство.
  Колин постарался быть краток, но не резок. Те, кто посылают вперед дур или дурней, чаще всего достаточно умны, не ввязываться в разного рода скандалы.
  − Как видите, пускают. Я же здесь.
  Быть одной из встреч инициативу проявил он. Спасибо Береру, догадался кто женщина, рядом с которой терся пяток свитских.
  − Эсм, я хотел бы прислать вам цветов, − не представляясь, заговорил Колин.
  − Не боитесь получить отказа? - пристально изучают наглеца.
  − От вас нет. Отказывают чаще из желания продолжить. Вам этого не нужно. Продолжения.
  Её время вчера. Не сегодня. Красота всего лишь оружие мочь добиться своего. Не лучшее оружие, кстати. И она его давно сменила. И не прогадала.
  − К чему меня обяжет ваш дар?
  − Лучше спросите, к чему он обяжет меня.
  Придворная жизнь учит верно определять тех, за кем будущее. К кому следует присмотреться, уступить или встать им за спину. Маркитантки не воюют, но без них не обходится ни одна армия, ни одна война. Всех трудов сделать так, чтобы без тебя, именно тебя, не обошлись.
  − Вы мне напоминаете..., − женщина на мгновение задумалась. Унгрийца не обмануть. Продолжение продумано заранее. А пауза? Пауза вытянуть из него лишних слов. − Старую монету, отчеканенную заново.
  − Есть ли в ней хоть гран ценности?
  ˮДля вас,ˮ − не обязательная концовка. Он тоже мастак делать паузы и недоговаривать.
  − Металл, саин. Он не зависит ни от нанесенного профиля, ни от номинала. Только металл.
  Легко понимать тех, кто понимает или пытается понять тебя.
  − Эсм, обещайте мне танец на Рождественском балу, − изъявляет Колин нечто среднее между просьбой и требованием.
  Её сумели удивить. Взгляд стал пристальней. В мальчике много секретов, жалко пропускать.
  − Вы приглашены?
  − Поверьте, без меня не начнут, − доверителен ответ унгрийца.
  Хождение по дворцу отняло у Колина примерно час, оказаться в приемной канцлера.
  Шамси уделил представителю Серебряного Дора не более минуты.
  − Саин Поллак, казна пуста, − канцлер потряс записками проктора, доставленными в кабинет. - На это не отыщется и ломаного гроша.
  − Не настаивал бы, сочтя подобное проявлением неучтивости, − не обескуражен Колин уважительным отказом. − Вы ведь знаете предысторию конфликта короля с дочерью? Саин, я всего лишь исполняю распоряжение моего сюзерена. Эсм Сатеник переберется на Золотое Подворье совсем скоро, буквально на днях. Вероятно послезавтра. Но если король вздумает навестить её, а еще и пожелает провести прием или торжества по такому знаменательному случаю.... Быть скандалу. И трудно предсказать его последствия для всех причастных.
  Бегучая минутка переварить услышанное и взяться Шамси за перо.
  − Проследите, − вызвал канцер одного из своих гриффьеров, после чего прием закончился.
  Переезд Серебряного Двора не единственное занятие унгрийца, отнимавшее прорву времени, и не главное, чтобы о том не думали и не говорили. Впрочем, об этом Колин не распространялся и с Золотого Подворья исчез.
  Его стремительное появление в Рыбаре ввергло зал в беспокойную тишину.
  ˮСколько еще оружных и голодных не у дел,ˮ − разглядывал унгриец пестрое сборище за скупо сервированными едой и выпивкой, полупустыми столами.
  Жадные глаза не отпускали маршалка ни на минуту. Воздух напитался ожиданием денег и крови. Крови никто не боялся, а денег желали поголовно все. Кто-то вскинул руку. Несколько человек поддержали. Странный аукцион, где не покупатель выбирает лот, а лот старательно набивается к покупателю.
  − Вы к саину Суггову? − выскочил встретить унгрийца знакомый служка, старательно вытирая мокрые руки тряпкой. Очень походило готовился к крепкому рукопожатию.
  ˮМы так давно и хорошо знакомы,ˮ - приходит Колину дурашливая мысль на попытку заработать на нем. Но служка достаточно благоразумен, не испытывать судьбу. С кем, с кем, но не с унгрийцем. Однако со стороны выглядело очень впечатляюще.
  - Оне с приятелями и эсм из Пояска. Достойные женщины, − доверительно сообщили Колину.
  Тот протянул золотой.
  - Кувшин.
  Сделал шаг к лестнице. Задержался передать увесистый наличностью кошель.
  − Угости. Своих.
  Своих в зале угадывал безошибочно. Нищее большинство.
  − Вас дожидаются, − уведомил служка, как никогда расположенный предупреждать и стараться. Клиенты подобные унгрийцу в их стороне редкость. А уж красиво сунуть деньги только саин барон.... эээ.... марк способен.
  Колин догадался о ком ведут речь.
  − Давно?
  − С заутрени.
  − Освобожусь, поговорю.
  Лестница пропела знакомую серенаду. Коридор ни нотой не фальшивил в привычной партии. В комнатах хохотали. Ругались. Охали под тяжестью и движением мужского тела. Судили-рядили. Гремели по столу кулаком, доказывая и убеждая.
  Шибина в окне завешана тряпкой, подоткнутой к раме щепьем. Полно чадно горящих свечей и отекших на мебель и стол огарков. Воняет воском, кислым потом, пролитым вином, блевотиной, мускусом свершенного греха. В углу, на сбитой постели, два этажа неспокойных тел. В зацепе женских колен и пяток, худой мужской подскакивающий зад. Под шаткой поскрипывающей конструкцией опрокинутый горшок. Желтое содержимое примерзло к холодным половицам.
  За столом хмельные с перебором чулочники и гулящие девки. Невесты плоти местами обнажены, местами заголены и снисходительно доступны потаенным. Смеются, переругиваются, шепчутся, перемежевывая слова и тисканье, вином и закуской.
  Суггов в легком подпитие, в новом пурпуэне уже изгвазданном жиром, в новых шоссах и сапогах с огромными пряжками-бабочками. Он над всеми, но готов снизойти и присоединиться. Обособленность возвышала и забавляла более участия. Как забавляло наблюдать за перепившими дружками и шлюхами. Он их оплатил. Суггов так и думал − не им, а их, получив от благодарных соратников право на ношение кольца марешаля.
  Завидев на пороге унгрийца, стукнул вилкой по тарелке, тут же рыкнуть.
  − Все вон! - и жестом пригласил Колина занять любой понравившийся угол и освободившееся место.
  Повторять никому не пришлось. Шатаясь, хватаясь за стены и мебель, чулочники не сразу выбрались из комнаты.
  − Малыш, неплохо выглядишь? - муркнула унгрийцу шлюха, обдав луковой вонью и перегаром. - Показать тебе мой шрам?
  Пьяный гогот покатился по коридору, мельничным жерновом. Кто-то упал, собирая на себя сверху собутыльников. Неприлично вспомнили Всевышнего. Веселью не скоро уняться и уняться ли.
  Следом за Колином принесли кувшин.
  − Закусок не предлагаю, голодными не выглядите, − шутил Суггов. Выканье давалось ему с затруднением. Поллак моложе его. Не на много, но моложе. - Выпивка у вас своя. Готов слушать внимательнейшим образом.
  − Ваш предшественник покладистостью не блистал, − отметил унгриец рост чулочника в чинах, но причину роста находил не выдающейся.
  − Давайте говорить о насущном и живых, − Суггов налил унгрийцу и себе из принесенного слугой кувшина. Вкусно зажмурился искристому винному аромату. − Мне такого не подают.
  − Ждут от меня рекомендаций.
  − Большая Лодка не засчитывается? - вроде удивлен Суггов, отсутствию заслуг.
  − Никоим образом.
  Марешаль просмаковал несколько глотков. Вкусно, но легко. Кишки не пекло. Набатом в голову не ударило.
  − Меня интересует только две вещи, − начал говорить чулочник, несколько опережая события. − Сколько и вероятность полученным воспользоваться. Облизываться на серебро и сгинуть не потратив ни гроша. Это не по мне.
  Болезнь всех зазнаек и непризнанных гениев казаться выше, лечится не у всех. Но попробовать не мешает. Лекарство не сложное.
  − Все так хорошо начиналось. По крайней мере выглядело, − высказал истинную огорченность Колин. − Решили меня разочаровать или поднять цену?
  Суггов понял правильно, поспешил с условиями. Вряд ли их примут к рассмотрению и даже к сведению. А упереться на своем? Заставить считаться? Любые усилия окажутся напрасны и не оправданны. Ничего не получиться. В лучшем случае. А не в лушчем... Бессменных и бессмертных марешалей не бывает. Ему ли не знать.
  − Второе, − выбрал Суггов, на его взгляд наиболее щадящее. И ошибся. Для унгрийца неприемлемы оба варианта. Насколько чулочник самонадеян не понять этого? Насколько гибок? Не в спине. В характере.
  Колин молчал, уставившись на догорающую свечу. Снова у Суггова верно сработало чутье. Время. Оно не за него!
  − Что не так? - пытался вывернуться чулочник из ловушки собственного недомыслия. Кому нужен марешаль не умеющий договариваться с денежным клиентом. А то, что денег у марка полно в Рыбаре не ведали единицы, если вообще таковые дуралеи водились.
  − Повторяешь ошибку покойного Ассама, − перешел Колин на ты и это был тревожащий знак Суггову, скорейшим образом обелиться.
  − И какую? - не достаточно расторопен чулочник. Знак он понял, а дальше как быть?
  − Завел речь о себе.
  − А о чем тогда говорить? - сдался марешаль на милость нанимателя, ничего не сообразив.
  − Не знаю. Но точно не о том, чего не будешь или не любишь.
  Суггов позволил себе маленький глоток. Пауза пошла на пользу. Как и глоток.
  − Остается уяснить ваши предпочтения и соотнести с нашими возможностями их осуществлять.
  Витиеватые извинения чулочнику засчитаны. Ему так показалось.
  − Вы верующий?
  − Если это условие, то да, − Суггов наложил на себя троеперстие. Коряво и левой рукой. - Обрезание по согласованию. Насечки шрамов тоже.
  − Условие, − объявил Колин собеседнику, блеснувшему покладистостью.
  − Меня хорошо воспитали, − чулочник троекратно повторил троеперстие. Получилось сносно. Старания унгриец оценил. Суггов облегченно потянулся к кружке. Тоже своего рода ритуал и молитва.
  − Придется сменить гардероб, − последовало дополнение от Колина. Сказанное мелкими порциями, легче чулочником воспринималось и усваивалось.
  − На что? - за вопросом некий извинительный жест, дескать, не о деньгах речь.
  − Либо на мантии с малой лилией Серебряного Двора. Либо на хук мерседария.
  − Выбираю хук, − попытался угадать Суггов.
  − Выбор за мной.
  − Полностью доверюсь вашем вкусу, − не артачился марешаль. Пока ничего такого воспротивиться не услышал. Да и было ли такое, ответить отказом.
  Колин покивал головой, одобряя уступчивость и сговорчивость чулочника.
  − Потребуются люди. Сотни полторы. Две. Не шайка. Отряд.
  − Что им сказать?
  − Бери только тех, кому ничего говорить не придется. Воспользуйся правом марешаля, − передал Колин Суггову бумагу. - Прочесть?
  − Я умею, − и тут же осторожный взгляд.
  ˮИли вам нужен неграмотный марешаль?ˮ
  Уточнений от покупателя не последовало. Следовало понимать, владеть грамотой не возбранялось.
  Чулочник рассмотрел обязательство. Глотнул из кружки. Он слышал, иногда столько денег предлагали. За работу или молчание. За смену сюзерена или веры, друзей на врагов. Не за пустяк. Но и сумма проставлена не пустяшная.
  − А это тому, кто возглавит, − передано новое обязательство на бумаге лучшего качества. − Не настаиваю кто именно, − кольнул Колин чулочника, − Вдруг личная неустроенность помешает или все-таки возникнут вопросы или сомнения.
  Суггов, глотнул еще вина. Глотнул, как следует. О стольких выплатах одному, он не слышал и представить в одних руках не сумел.
  − Ничего подобного. У меня их нет, − заверил чулочник с самым искренним видом.
  − И не возникнет? - терзал Колин самолюбивого марешаля. Но тот упрятал самолюбие куда подальше.
  − Вы хорошо аргументируете свои пожелания. Лишь небольшое уточнение, − Суггов отбил бумажными трубками барабанную маршевую дробь. - Назначено ли поощрение в случае полного успеха?
  ˮОтличный парень,ˮ − похвалили чулочника, составляя в ряд четыре кружки и пододвигая кувшин. − ˮНи слова о братстве и высоких идеях. Все о деньгах, да о деньгах. Не поумнеет, цены ему не будет.ˮ
  − Это нули, − пощелкал унгриец по глине. - А это единица. Десятая часть марешалю или тому, кто за него. Мертвые не в доле. Еще что?
  − Вы упоминали снаряжение? - начал чулочник задавать правильные вопросы.
  − Мантии или хуки за мной.
  − Как скоро быть готовыми выступать? - тоже не маловажные знания. Не прозевать, не подвести.
  − Ответ идентичен ответу вашему предшественнику Ассаму. Хотя бы через полчаса после моего ухода отсюда.
  − Но полчаса у меня имеется?
  − Вне сомнений, − твердо заверили чулочника.
  − Тогда я еще успею выпить.
  Суггов наполнил кружку всклень* и шумно выглыкал, не пролив не капли.
  − Забыл сказать, за ваше здоровье, − отсалютовал марешаль пустой кружкой.
  − Посоветую, впредь не забывать. И о своем здоровье тоже.
  − Воспользуюсь вашей мудростью. Вдруг у вас и дальше не иссякнут идеи, − Суггов хлопнул обязательствами по столу. - Обидно будет их не поддержать и не поучаствовать.
  − Вопрос не в идеях, а в исполнителях. Недавно мне жаловались на недостаточность таковых и их необязательности.
  Суггов не стал пускаться в рассуждения. Кому они нужны? Нанимателю? Посмешить его до умильной слезы?
  − Под ваши гарантии, никто не станет возражать против долгосрочного сотрудничества. Лично я только за!
  − Постараюсь иметь ввиду, − Колин поднялся уходить. - От меня придет человек и предъявит нобль. Он все подробно объяснит.
  − Уже жду.
  − В оплату это не входит, но мне не хотелось бы после каждой драки общаться с новым марешалем.
  − Предупреждаете? Или наставляете?
  − Даю повод поразмышлять о верных, голодных и жадных. Именно в такой последовательности.
  Суггов приложил скрещенные ладони к груди - принято к исполнению.
  Закончив переговоры с чулочником, Колин спустился в зал. Служка возник как из-под земли.
  − Саина проводить?
  − Не нужно. Просто покажи куда пройти.
  Унгриец хотел угадать человека, отправленного к нему Декартом. От первого впечатления зависело, стоит ли вообще на него тратить время. С Бово, например, не получилось. Фаталист, услышав заманчивое предложение упрочить финансовое положение, отказался сразу и категорически.
  − Все одно что превратить спальню в лавку, коровник или хлев.
  − То есть плебейке в ней не место? И её приданное не интересно абсолютно, − несколько удивился Колин разборчивости фаталиста. Поскольку получалось сейчас в Бово этой самой фатальности меньше песчинки.
  − Я привык оплачивать и содержать женщин, но не наоборот.
  Унгриец безусловно мог бы с ним поспорить и даже кое о чем напомнить, но не стал. Поднявшиеся с колен органически не переносят, когда им тыкают ранешним, далеко не добровольным, ползаньем.
  − Благодарю за разъяснения.
  − А я вас нет, − ворчал Бово, не слишком допуская в речи недовольство. − За предложение.
  На том обсуждение о родстве с ростовщиком свернули.
  − Саин, ваше здоровье!.. Саин, присоединяйтесь!.. Здесь вам рады!.. Саин, можете на нас рассчитывать!.. - провожали Колина здравицы и приглашения с ближних и дальних столов. Унгриец кивал в ответ, но ни на одно не откликнулся.
  Человек сидел в полном одиночестве. Перед ним ни кружки, ни чашки. Вместо них худого качества ножны и полуобнаженный клинок с рогатой гардой. Рукоять из слоновой кости в оспинах пустых гнезд. Камни, очевидно, спустили по нужде и давненько. В ямках грязь. Владельцу оружия не больше сорока. Битых признаешь по тусклому взгляду, некоторой заторможенности и отчужденности от окружающего, внутренней замкнутости. Им плохо со всеми, и с собой они не в ладах. Завсегдатаи ,,Рыбаряˮ недоброжелательны к гостю. Главное отличие от присутствующих в зале, герб не над колене, а на правой стороне груди. Четырехзубая корона Тургу. Веская причина к всеобщей неприязни.
  − Размышляешь проесть или покончить с жизнью одним ударом? - подсел Колин. Служку отпустил. Никаких заказов. Хватит с него дурной славы еще и нищих кормить.
  − Вроде того, − согласился не без сомнений тургунец.
  − И к чему склоняешься? - допытывал Колин. Раз человек не против поговорить, почему нет.
  − Пожрать предпочтительней, но потом нечем красиво вскрыть вены.
  − А вскрыть вены мешает обострившееся чувство пожрать на последние. Должен же быть в жизни праздник.
  − Именно поэтому.
  − И что? Никаких вариантов?
  − Я не чулочник, чтобы они были. И не фокусник вытащить их за уши из шляпы.
  − А она имеется? Шляпа?
  Тургунец лишь кисло усмехнулся.
  − Сколько или скольким задолжал? - прямо спросил Колин. В том и подвох, начнет жаловаться и оправдываться или нет. Пожалуется − не тот человек. Сломался хотеть жить по-человечески. Пристроить, конечно, можно, но проку будет чуть.
  − Я или по совокупности с предками?
  − Каждый отвечает за себя.
  − Прадед заложил земли. Дед их перезаложил. Отец проделал трюк с залогом в третий раз. Я неудачно поучаствовал в войне против тоджей. Выкупился из плена. На свои. Теперь все мое имущество на мне и со мной. И вы правы, шляпы у меня давно нет.
  − Упустил долги. В цифрах.
  − Пятьдесят тысяч не считая процентов. Упреждая ваш вопрос. Мое сиденье в долговой яме отсрочила гибель инфанта. Как видите смерть не всегда плохо.
  − Смотря чья.
  − Вот это мне вручили не далее как вчера, − тургунец вытащил сложенный лист. − Я обязан явиться к судейским.
  Колин увидел, на бумаге обрезаны три уголка.
  − Четвертый вызов?
  − Угу. Либо меня лишат баронства, за неуважение к Высокому Суду, представляющему короля. Либо я подчинюсь, и меня осудят. Посему склоняюсь поесть. В Яме мне меч ничем не поможет и пригодится не скоро. Если пригодиться когда-нибудь. Репутация знаете ли. Она как девственность, с утратой не восстанавливается.
  Тургунец вопрощающе посмотрел на Колина.
  ˮ И нахрена я тебе такой?ˮ
  Трудно верить в светлое будущее, падая в доверху наполненную выгребную яму.
  ˮИ то, правда. Нахрена?ˮ − согласен унгриец, но разговор не закончил.
  − Один человек попросил меня об услуге. Ему нужен герб.
  Тургунец по прежнему спокоен, но не безразличен. Сохранить трезвость ума при любых обстоятельствах хорошая и редкая черта. Эту особенность в собеседнике Колин отметил.
  − Герб не продается. Его заслуживают или лишают. Не знаю способов его переуступить другому лицу. За деньги или еще каким образом.
  − Я несколько не правильно выразился. Ему нужен зять с гербом. И даже не так. Герб нужен его внукам. Сам он не благородного сословия.
  − Корона не разрешит, − не в восторге от предложения унгрийца. Но поступят ли другие, вырваться из круга обречения.
  − Корону возьму на себя, − уверено обещает Колин собеседнику.
  − Ну, если только, − не выказывает тургунец ни радости, ни негодования. − А ваш прибыток в чем?
  − Будете обязаны по гроб жизни, − не скрывают своей заинтересованности обстряпать дельце.
  Тургунец не возражает. Долгом больше, долгом меньше.
  − Смотрины? Сватовство? Будет?
  − Вы о судейских? За ними послать?
  − Да-да, мне ли о том думать.
  − Полезно занятие, но в вашем случае запоздалое. Решайтесь сейчас, − поторопил Колин полного банкрота.
  − Идет! - согласился тургунец с некоторой отчаянностью. Была бы шляпа, хлопнул ей о землю - пропади все пропадом! А так, клацнул, задвинув меч в ножны и убрал под стол.
  − Отправляйтесь к Койту Ренфрю, ростовщику. Знаете такого?
  − Знаю.
  − Скажите, от маркграфа Рамерси. Вас примут.
  До вечера Колин разъезжал по столице. Нанял три повозки и забрал у алхимика приготовленные ольховый уголь, серу и селитру. Ингредиенты развешаны и тщательно упакованы. Заглянул к плотнику принять работу. Доплатил установить на ствол ятоба дополнительные железные обручи. От лишних вопросов беднягу удержали щедрые штиверы, выплаченные унгрийцем за радение делу. На Блохах, закупил ткани и отослал швеям, пошить накидки. Ничего сложного. Крой самый простецкий. В обговоренный час заглянул в ,,Доброго Стражаˮ, встретиться с Фрашке.
  − Белобрысый от малявки совсем голову потерял. Ладно бы была девка видная или молодуха в соку, а то так, ничегошеньки еще не наросло. Ни спереди, ни сзади.
  Колин услышал то, что и хотел услышать от баротеро. Тем чем соблазнялся, перешло в твердую уверенность, сделает.
  − Мечу учишь?
  − Сперва рьяно взялся. А сейчас охотку сбил, − рассказывал баротеро не скрывая. − То ли боится, то ли из-за девчонки. Вроде бы и с отцом речь о ней вел.
  − Вроде бы или вел?
  Фрашке безразлично пожал плечами - может да, может и нет.
  − Пошли на задний двор, − погнал унгриец баротеро из-за стола.
  Два часа промелькнули одним мгновением. Фрашке выглядел не лучше загнанной лошади. Потом изошел - брэ мокрые. Ноги-руки тряслись. Пузико что наел, подобралось.
  − Почти сдох, − пожаловался баротеро. Унгриец и не взопрел учивши.
  − Рано сдыхать. Альбиноса натаскивай.
  ˮОх, мутнющий!ˮ − оценил Фрашке своего нанимателя. Но промолчал. Из двадцати шести скорых, порой в два удара, схваток не выиграл ни единой. И если честно не представлял что от него потребуется выиграть.
  Ближе к ночи, домашние уже спать улеглись, Колина оторвали от занятия. Он завершил рисунки и приступил к написанию комментариев к ним. Каллиграфия отнимала уйму времени, но приносила удовлетворение. Приятно осознавать, способен на что-то еще, кроме махания булатом.
  − К вам просится человек. С ним степняки вернулись, − доложила Нумия, внося в комнату вино и свечи.
  Унгриец покрутил перо, отложил в сторону. Сложил бумаги, закрыл цветные чернила. Лишнее убрал. Утро вечера мудренее, считает тот, у кого и утро и вечер свободны. Ему бы так!
  − Проводи сюда. Одного. Тоджами пусть Йор займется.
  С поздним гостем в комнату попали запахи костра, елового смолья, снега и ранних метелей.
  − Вечер добрый, саин, − поздоровались с Колином, не решаясь пройти от порога.
  − Вина? Еды? Огня? - разглядывал унгриец пришлого, приглашая ближе. Гость жизнью крепко учен, но не горбился и глаза не прятал. Не сед - бел. Белей вьюги. Годами близок к рубежу, очерченному человеческой породе. От того и смур. Из загонщиков он. Тех, кто принимает смерть на ногах, а не лежа за печкой или теплым бабьим боком. О том и бога просят, а не покоя и сытости.
  − Наперед дело, − отказался от угощения человек.
  Колин жестом предложил сесть. Гость глянул на мягкий стул и посчитал неуместным прижать зад в такую ,,сидкуˮ.
  − Все вызнали....
  Унгриец не перебивал и не переспрашивал. Без нужды. Человек подробностями не сорил, излагал самое необходимое.
  − ... Рудник тот пустой. Для вида народ шевелиться. Земли навалено, нор нарыто. Ежели чего и добудут, воробью в клюве унести и того меньше. За хребтом али город брошенный, али скудельница дюже богатая, оттуда возят. Посуду, утварь, идолищ, цацки бабьи. Не сами. Сторонние. Но знакомцы добрые. Не грызутся, не пикуются. Старшаки руки при встрече друг другу тискают. К чужим иль диким близко бы не подошли. Морды бы отворотили. Тут же на прииске слитки варят. Потом по реке вниз на плотах спускают. До Холстада. Здесь у них вроде фактории, но посторонних нету и не принимают. Приблуд собаками травят. Охрана солидная, из добрых мечников набрана. От Холстада опять же по Пшее, еще не вся стала, до Ржавого Утеса гонят. Раза три обернутся, а то все четыре. Как морозы грянут на сани сядут. Лежат уже заготовлены. От Утеса тянут груз до Торпца. Версты две, может поболе от берега. Крепостица небольшенькая, но крепкая. Гусмарам приписана. Люд в ней исключительно ратный. Ни ребятни, ни баб, никого лишнего. Девок им из столицы возят. Внутрь не пущают. Табором недалечко ставят. Но службе урона нету. Народ боевитый, к булатному железу привычный. Ежели к ним сунуться, сотней не обойтись, а то и двух мало окажется. В Торпце караван ладят и сопровождают до Шегена. Тоже под Гусмарами, но крепостица много проще и порядка меньше. В Шегене охрана меняется, и уже сюда идут, на Карлайр. За хабар впрячься, не пшена в горсть черпнуть. Серьезное дело. Тут думать надобно.
  − Потери были?
  − Варж утоп по дурости. Орлика медведь заломал, нутро выел. Бреген ногу спортил, придавили сами. А куда с ним? Парни ваши крепко помогли. Два раза беду отводили. У распадка своих заметили. В лесу хитрую ловушку сняли. Не бесполезные люди оказались.
  Колин налил вина и подал рассказчику промочить горло.
  − Теперь со всеми возможными подробностями.
  Белый выпил. Кружка мелко подрагивала в почерневших обмороженных руках. Заросший кадык дергался под громкое глыканье. Бородка собирала и впитывала оброненные капли. Допив, промокнул губы рукавом.
  − Благодарствую, саин.
  Начать, помолчал, собрался с мыслями. Рассказывая, помогал руками, рисуя в воздухе увиденное в трудном пути. Множество подмечено цепким глазом. Колин воочию представил дорогу от мнимого золотоносного рудника до окрестностей Торпца, и оттуда до ворот столицы.
  Слушая, увещевал себя избитой мудрость - лучшее враг хорошего. Но ничего поделать с собой не мог. Рассказ удивительно ложился на его разговор с Фрашке. На услышанное от Нумии. Так и напрашивалось внести некоторые корректировки в составленные им же планы? Потребуются дополнительные расходы, усилия, люди, но и получится достойно.
  Колин едва не облизнулся. Ну до чего замечательно! А!?
  − Отдохнете денька три и в обратную дорогу, − произнес унгриец, когда человек закончил свой рассказ.
  − Трех мало, саин. Крепко уставши люди.
  − Так и поедите недалеко. Да и побольше вас будет.
  Удивительно догадлив гость. В тусклых глазах полыхнуло предвкушение. Послужит еще. За ним признали пригодность к драке. А коли сгинет, то в стоящем деле, а не подохнет в немощи, собирая в раззявленный слюнявый рот блох и мух.
  
  
  
  4. День Святой Кассинии (11ноября)
  
  ˮ...Невозможно знать всей правды, потому и полагаться на нее не осмотрительно...ˮ
  
  Какой день Колин пропадал на Золотом Подворье, ненадолго отлучаясь по необходимости. Малый Двор, принявший первых свитских гранды Сатеник, все еще скребли, мыли, чистили, штукатурили, красили, обивали стены тканью, меняли и обставляли мебелью. Работы хватало всем. От плотников до прачек, от камер-эсм до маршалка.
  Лисп от участия в переезде полностью устранился.
  − Зачем я там? - недоумевал канцлер. - Сами прекрасно справитесь.
  − Мне б пригодился ваш совет, − нагло врал Колин. Старик старательно вранья не слышал.
  − Совет, пожалуйста, сколько угодно. И первый, возьми с собой только тех, кто потребен.
  Отдать должное, совет хорош, но поздновато дан.
  − А второй? Раз первым вы уже поделились.
  − Второй вовсе простой. Не уподобься дойной корове. Никакого состояния не хватит. Даже у тебя.
  Возможно, был еще и третий, но после второго унгриец расхотел спрашивать. Не пригодится в подготовленной им крысиной войне. Поучаствуют не все, но многие. Добровольно, подневольно и по природной склонности из таких войн не вылезать, не упустить ни в малом, ни в большом.
  Владеть тонкостями непростой ситуации, Колин значительно расширил круг знакомств. Совал слугам монеты, послушать секреты их хозяев. Десятками раздаривал ювелирные безделицы пошушукаться со служанками. Некоторых потискал, некоторых уговорил. Выкатил дворцовой охране бочку-гёнц* гарганеги и его перестали задерживать на этажных и входных постах. Не обидел гриффьеров, архивариусов, актуариусов, посыльных. Не забыл лекарей, шенков, гоффурьеров*. Не стеснялся прачек, угольщиков, банщиков, метельщиков, водоносов. Особо доверительно сошелся с поварами, кондитерами, зеленщикам, мясникам. Из подвозчиков продовольствия кого подмазал, с кем надо договорился и вот уже ручеек, и не один, серебра потянулся к Глинну, увеличивая процент унгрийца за посредничество. Результат щедрости не заставил себя ждать, в королевском жилище Колин чувствовал себя гораздо лучше пресловутой рыбы в воде.
  Самоуправство унгрийца не могло не вызвать праведного возмущения. Посыпались жалобы и не кому-нибудь, а королю. Никакой реакции сверху не последовало и, двор в растерянности отслеживал ловкие маневры и демарши юного маркграфа. Не пробиваемость выскочки вызывала оправданную обеспокоенность, кому-то придется потесниться, а то и вовсе подчиниться проныре. Не убыло недовольных им и при Серебряном, теперь уже Малом Дворе.
  − Саин, мне хотелось бы уяснить, почему мне отведены, с позволения сказать эти комнаты? - обратилась к унгрийцу Кэйталин. Эсм-рыцарь прибавила в весе, оплыла формами и подурнела лицом.
  Колин минуту назад изругавшийся с протектором Шексмором, все еще прибывал в озверение.
  − Согласна со мной спать?
  − Нет! - железно отказали унгрийцу. Дело принципа! Конечно, не существует таких моральных постулатов, которые нельзя пересмотреть, смягчить или внести исключения. Но только не в пользу бывшего новика. У самого Колина на возню с эсм-рыцарем просто не отведено времени. И отсутствует какая-либо мотивация этим заниматься именно сейчас.
  − Вот потому и поселил здесь.
  − Можно подумать другие уступили вам.
  − Эсм, говорим о вас, − и вопрошающий взгляд без всяких издевок. − ˮНе предумала?ˮ.
  ˮНет!ˮ − подтвердили непреклонность отказа.
  - Я не желаю жить в помещении, пропахших отхожим местом.
  − Гоняйте слуг. Уберут лучше.
  − Вы слышали! - не отступала Кэйталин. Она в своем праве требовать. Рыцарское звание позволяет. Но пояса, даже рыцарского, мало, склонить унгрийца к согласию.
  − Услышьте и меня. Ваше теперешнее нет, а так же частности наших предыдущих отношений не оставляют выбора. Поэтому можете выметаться. В Карлайре легко найдете поселиться подходящий вашим запросам шинок. Придется платить, но незапятнанная честь, выше всяких денег. Впрочем, могу одолжить. На первое время. Отдадите, когда передумаете.
  Эсм-рыцарь отступилась, проглотив обиду и возмущение. Выжидать, все, что ей остается. Собирать по крохам свою и чужую ненависть осадить зазнайку. Может у него и Гё мировая, но она никогда не согласится со сложившимся положением. Она себе этого просто напросто не простит.
  Получасом позже Колина выловила камер-медхин. Он принимал работу плотников и обойщиков.
  − Поллак, уделите мне минуту своего времени, − попросила сердитая на него, на кого же еще, Гё.
  Противостояние с унгрийцем заморожено ввиду отсутствия возможности убедительной победы. Сотрудничество исключалось из нежелания сторон сделать первый шаг к сближению. Напряженное равновесие зафиксировало распрю, но не отражало соотношения сил. Гё считала, она вполне способна заставить признать равенство, а то и её превосходство. Колин плевать хотел на то, что считала камер-медхин. У него и без того есть отчего плохо есть и не высыпаться.
  − У вас тоже не важный вид из окна? Или запах в гостиной. Или облупившийся потолок? - перебрал Колин возможные претензии со стороны Гё.
  − Меня все устраивает. Но расселением свиты эсм Сатеник, обычно совместно занимались её камер-эсм, − напомнили Колину, самоуправство взвалить на себя чужую ответственность.
  − Боюсь, совместно вы ничего не сделаете, − откланялся Колин, завершить разговор из нежелания пересматривать привилегии подданных гранды.
  − По вашей протекции на должность отстраненной Кирх, назначили эту девочку, − обвинили унгрийца причем сразу дважды. ,,Этуˮ - намек на неподготовленность. Провинциалка все-таки справиться с возложенными обязанностями. Девочку - подразумевало личную заинтересованность Колина продвинуть бывшую служанку на первые роли в свите Сатеник. Не удивит, чем она расплатится за высокое покровительство. Если уже не расплатилась.
  − От нее, по крайней мере, я не услышал ни звука.
  − С чего ей мычать? По-моему она согласна жить у вашего порога.
  − Найдется место и потеплей, − заткнул Колин камер-медхин, не лезть к нему с бабьими разборками.
  Они взаимно раскланялись. Как две кобры. Обозначили готовность броску и расползлись.
  На удивление самой покладистой оказалась гранда. Она лишь спросила.
  − К какому сроку?
  − Предварительно на Святого Уриила.
  − Наверное, следует устроить прием?
  − Оставим это право за королем.
  Разговаривая с унгрийцем, Сатеник красноречиво на него поглядывала - когда? Ей важен ориентир, предельная мера, сколько сдерживаться. Не позволить гневу высвободиться и все испортить. Ответ привнес сил дотерпеть. Уже скоро.
  Легко уладилось с фрей. Арлем всем довольна. Особенно маленькой светлой комнаткой, где расставила книги и склянки со снадобьями. Последнее время она находилась при Сатеник, успешно целительствуя её раны. Не обошлось без участия и совета унгрийца.
  − Знакомый цирюльник врачевал самого скупого пациента, обходясь без снимающих боль отваров. И лишь когда тот сообразил добавить к оплате, лечение пошло более щадящее, − говорил Колин и читал подписи на баночках и кубышках с порошками собранными фрей. − Подорожник и чистотел. Болеутоляющее и слабительное. Если вам насолили, не упустите возможность поквитаться. А кто узнает?
  Арлем давно не удивлялась познаниям и умениям унгрийца, принимая их должными. Но принятие никак не способствовало обнулению желания доискаться до их источника. Полистать страницы прошлой жизни Колина. Они обещали быть захватывающими. Потому догадки её не удовлетворяли. Поиск ответов превращался в навязчивую идею. Последняя попытка − обращение к новому вифферу. Колин отрекомендовал Сейо старым знакомцем, заслуживающим всяческого доверия. Кому, как не ему быть посвященным в секреты Поллака.
  − Он к вам сватается? - спросил виффер, внимательно выслушав фрей.
  − Нет, что вы.
  − Тогда лучше оставайтесь в неведенье.
  − Я уверена вы могли бы мне помочь.
  − Мог бы, но сомневаюсь, поможете ли вы мне, − не поддался уговорам Сейо. Он конечно нуждался в союзниках. Поллака с наскока и в одиночку не одолеть. Но слабый союзник вовсе не союзник. Отвлекает и сбивает питать излишние иллюзии. Имея дело с унгрийцем, следует полагаться на силу и ум. Но даже будь в его распоряжении того и другого в избытке, больше одного удара не нанести. Значит удар должен быть верным. Вернейшим. Расчетливым и своевременным. Ничего другого не остается. Иначе полное поражение. И выдернут не ребро. Сердце. И откромсают не палец. Голову.
  Фрей очень огорчилась непонятым ею отказом. Слова виффера заставили мучиться новыми догадками. Дошло до того, Поллак стал ей сниться. И сны эти были слишком горячи и откровенны, делиться ими с кем бы то ни было.
  Общение со Снейт у унгрийца происходило совсем в ином ключе.
  − Как тебе комнаты? - загнал Колин девушку в тесный угол и тискал за задницу.
  − Саин, это настоящие хоромы. Для чего мне столько одной?
  − А кто сказал, будешь в них одна? - дул он на выбившийся локон. Или специально не уложенный в прическу. Ох, хитрунья!
  − Саин я вас совсем не понимаю..., − наивность рдела и лепетала, но не отстранялась и не вырывалась.
  − С этим позже, − пообещал он своей протеже.
  С чем на новом месте полный порядок, с охраной. Скары непреодолимым заслонам стали в коридорах и по этажам Малого Двора. Тяжелая рука Сейо не давала спуску никому. Свои обязанности зелатор выполнял на отлично. Коли у людей нет ума служить за жалование, заставил служить за страх.
  Драконовские меры вызывали у служивых прилив недовольства и склонность к рассуждениям на темы рукоприкладства, от которого пострадали все без исключения и весьма не простых отношениях маршалка и виффера.
  − Как он к нему спиной не боится поворачиваться? - недоумевал Грегор без обычной веселости. Тяжко лыбиться разбитыми губами.
  −Маршалк-то?
  − А кто еще?
  − Может куцепалый и рад пакость какую устроить, да очень сомневается. С первого раза не получилось, а на второй кишки трясутся.
  − Думаешь, пробовал?
  − Думаю с того и увечным стал. Все лучше, нежели башку, как Исси снесут. Хоша опосля и обцелуют сердешно.
  При обустройстве двора, особое внимание унгриец уделил кухне, куда после скандала и часовых переговоров определил поваров и стряпух гранды. Конфликт разрешили деньги. Единственный случай, когда Колин сунул мзду камерарию двора.
  − Люди хотят есть и пить, а потом уж все остальное, − рассуждал Поллак. Его рассуждения нашли должное понимание у Харди. Он тоже хотел есть и пить. На том и поладили. На пятидесяти штиверах золотом. Протектору Шелсмору и проктору Лекборну ничего не перепало.
  На кухне Колин появлялся по нескольку раз на дню. Знакомая толстуха, всякий раз по его приходу сокрушенно покачала головой. Мэлль краснела и прятала счастливую улыбку в край платка.
  − Нужно чего, говорите, − настаивал Колин, обращаясь ко всем сразу. - Будут мешать или притеснять, не скрывайте, разберусь.
  − Шел бы ты уже, − жалела старая стряпуха молоденькую дурочку. Ведь разобьет ей сердце. Изломает жизнь, да бросит. Чего только про него не говорят. И хорошего-то ни словечка не сказано.
  Унгриец долго смотрел на доброхотку, смотрел и не видел. Кого видеть? Его прекрасно поняли. Девчонку жаль слов нет, а вот кто её пожалеет, когда со службы вышибут. Этот может. Власти набрал, никто и не пикнет против. Королевские чины и те с ним накоротке. В чем стряпуха, и не только она, имела возможность убедиться.
  − Саин Поллак, вас спрашивал саин Шамси, − обратился к Колину гриффьер с виньеткой канцелярии двора на воротнике.
  − Чего ради?
  − Сегодня назначен Королевский Совет. Вам надлежит обязательно присутствовать.
  − Обязательно? - колкий взгляд унгрийца буквально прошил толстуху. − Когда и где?
  − После обедни, в Охотничьем флигеле.
  − Передайте саину Шанси, как только освобожусь, непременно зайду к нему, − разговаривая Колин продолжал изводить стряпуху. И лишь когда разворачивался уйти, улыбнулся Мэлль.
  ˮВроде и на человека похож,ˮ − вздыхала толстая, наблюдая за унгрийцем и девушкой. − ˮОй, божечки мои, что будет, что будет?ˮ
  На лестнице, на полпути сойти или подняться, спорили Сейо и Дугг.
  − Я собственно не понимаю, почему здесь вся охрана? В Серебряном Дворце никого не оставлено. Проходной двор, а не дворец. Между прочим, гранда все еще в прежних покоях.
  − Там десяток Флёгге. Вам мало?
  − Десяток! И что мне с десятком делать?
  − Ничем не могу помочь. Прямой приказ маршалка, − отрезал Сейо. Свитского он едва переносил. Бывший зелатор вообще трудно сходился с людьми, но с бастардом особый случай. В грехе зачатый, в грехе рожденный. - Обращайтесь к нему.
  − Я обращаюсь к вам, виффер!
  − К маршалку, − не желает слушать Сейо незаслуженных претензий.
  − Обращайтесь, обращайтесь, − дозволил Колин, приостанавливаясь рассудить спор.
  − Серебряный Двор остался совершенно без охраны! - открыто обвинили унгрийца.
  ˮМолодец!ˮ - похвалил Колин неизвестного. На долю Дугга ничего не оставалось. Кто-то уже нашептывал новичку, чего хотеть и как добиться.
  Красавец-бастард довольно легко прижился во дворце. Его отец сказал бы поэтому поводу − там все такие. Такие его приняли. Не приняли все остальные и они в большинстве.
  − А вы на что? Играть с Лизасом в заговорщиков? Успеете еще, − отчитал Колин побагровевшего бастарда.
  Кассис не нашелся ответить.
  − Занимайтесь делом, − посоветовал унгриец. Даже расщедрился ухмыльнуться, поощрить бастарда к усердию. - Ошиваясь здесь ничего не укараулить, а вот прокараулить запросто.
  Связь унгрийца и гранды омрачала бестолковое существование Дугга и портила ему жизнь. А после того как внимание фрей полностью и окончательно обратилось на унгрийца, приятельство Поллака и Кассиса верно сползало от худшего к полному разрыву. Бастард рвался на первые роли и был готов достигнуть этого любым способом. Каким именно он еще не определился. Любой хорош, что приведет его к желаемому. Подогреваемые обидой и амбициями устремления бастарда целиком и полностью Колином поддерживались. Пока не гласно. Но не спроста же при дворе Сейо. Тертый зелатор мог бы многому научить и многое подсказать. Унгриец уверен вопрос времени и событий. Научит, подскажет и направит. Иначе как оставаться в тени? Зелатор это навсегда.
  С Лигой Лилий без изменений. Однозначно и плохо. Говорят неизменность, не худшее состояние. Спорное мнение. Стоячая вода быстро зацветает и тухнет, и становится малопригодной.
  − Переезжать не торопитесь? - поинтересовался Колин у Сеона, в последнюю встречу. Шторы на окнах плотней, тишина торжественней, свеч меньше.
  − Смотря куда, - все еще способен к иронии новик. Он наслышан об ужасах Малого Двора. − Могу и вовсе отказаться.
  − Можешь, − не собирается уговаривать Колин. - Золотых палат не обещаю, но будет сносно.
  − И почему?
  − Почему будет или почему сносно?
  − Оба случая.
  − Когда вы на глазах, от вас меньше вреда.
  − С какой стороны смотреть.
  − Смотрим с любой.
  Сеону исходящее от унгрийца обидная милостыня. Но еще обидней честность. Его и Лигу не воспринимали ни за врага, ни за соперника, ни за конкурента. Даже сказанное о вреде можно интерпретировать по-разному. За дураками присматривают. Сколько не терзайся ответить нечем. А перевернуть ситуацию? Зачем они на Золотом Подворье? Проще распустить Лигу за ненадобностью. Сеон уверен, унгриец с легкостью бы убедил гранду избавится от обузы и не великих, но расходов на содержание новиков. Однако не делает этого. Почему? И для чего хочет перетащить на Малый Двор? Опасны они или не опасны, большой роли не играет. Сеон долго размышлял, еще дольше с глазу на глаз беседовал с Людвикой Инез. Озарение не случилось. Но он выцедил, вымучил ответ из бессонницы. Не лежанием под теплым одеялом, а мотанием из угла в угол. Подстраивая шаги под стук сердца. Измотанному и уставшему, открылось то, чего он совсем не ожидал, и к чему не был готов абсолютно. К ответственности, взваленной ему на плечи. И кем? Унгрийцем!
  К назначенному времени, члены Совета и маркграф Рамерси и Флёрша, ожидали приглашения канцлера Шанси войти. С унгрийцем никто не заговорил, но поглядывать в его сторону поглядывали. В недоумении. Ты-то что тут забыл? Догадки с вопросами держали при себе. Не смущать и меньше привлекать внимания, Колин пристроился у окна, наблюдать обход стражи, работу метельщиков, выезд и въезд продуктовых фургонов, и суету кухонной прислуги. У созерцания одно неоспоримое достоинство, оно отменно ворует часы и минуты.
  − Саины, прошу, − распахнулись двери в зал собраний.
  Моффет уже за столом. Ковырялся в вазе с коричными орешками, выбирая крупней. Выглядел король не совсем здоровым, но достаточно бодрым, встречу провести.
  Подождав пока члены совета рассядутся, постучал жестким пальцем по столешнице.
  − Предвещая неумные вопросы. Маркграф Флерш, − Колин поднялся с неудобного стула. − Кто не знаком − знакомьтесь, но думаю, представлять излишне. Поскольку саин Липт не исполняет возложенных на него обязанностей по причине старческой немощи, вы..., − Шамси передал унгрийцу бумагу с грузилами государственных печатей, − назначаетесь канцлером Малого Двора. Мною назначаетесь, − уточнил присутствующим Моффет. - Отныне все дела моей дочери, её прямых подданных, а так же все споры между Подворьем и Лилиями решаете и улаживаете лично. Вам вменяется в обязанность присутствовать на собраниях Совета, ваше мнение будет учитываться. Возражения? Флерш?
  − Саин примите мою признательность и мои самые твердые заверения, отдать силы и умения, служению короне Эгля.
  − Саины? - обращение ко всему столу.
  − А не рано в его возрасте занимать столь ответственный пост? - недоволен Гелст. Недоволен не молодостью марка. Унгриец не их стороны. И не прикормить, не перетянуть никакой возможности. И перспектив никаких на такого молодца тоже не просматривается.
  − За неполную неделю на Флерша, − королю нравилось называть Поллака так. Рамерси слишком уж по-бабьи. Во втором имени было что-то от наждачного камня. Умеючи навостришь сталь, по криворукости испортишь. Умение обращаться определяет результат. Король относил себя к опытным точильщикам и мечникам, - ...поступило два десятка жалоб. Больше чем на всех присутствующих за месяц. Человек с таким откликом на деяния, просто обязан быть здесь, с нами.
  − Бейлиф о жалобах поставлен в известность? - мрачно пошутил Кинриг. Сегодня он выглядел исключительным франтом. Будто не на совете, а в гостях, от души попить винца, послушать забавные истории.
  − Акли есть чем заняться и помимо Флерша. Еще что? Вот и отлично. Саин Шамси, прошу, продолжайте.
  − Вопрос первый. Проведение обряда Препоясывания над эсм Сатеник. Необходимо определить дату, место проведения и участников высокого присутствия.
  − Вы не упомянули претендента на руку гранды. Без него обряд невозможен, − после слов Гелста все дружно покосились на унгрийца.
  − Вы правы, − согласился король, смакуя орех. Начинка сегодня удалась как никогда.
  ˮНадо выяснить имя стряпухиˮ − пожелал Моффет, наслаждаясь вкусным абрикосовым повидлом.
  − Или саин Поллак выступит в этой роли? - не удержал язык Ретов. Говорун он знатный, но всегда готов за слова ответить. Ни в том, ни в другом толку невелико.
  − Если никто не возражает, можно и его...., − ответил Моффет вертюру.
  ˮАй-яй-яй, зачем же так дразнить?ˮ - не одобрил унгриец выходки короля.
  − Саин! - дружны голоса возмущения, осуждения и надежды. Услышанное не более, чем шутка. Совет готов её принять удачной.
  Шамси, к чему прибегал крайне редко, стукнул деревянным молотком по подставке, призывая собрание к порядку и спокойствию.
  − Вы сами назвали его, − хрупал орешек за орешком Моффет с видом простака.
  − Всего лишь предположили, − оправдался Ретов. Не очень убедительно, но его поддержали шепотками.
  − А мне нравится ваше предположение. И устраивает. Что скажешь, марк? Ты не против? − и тут Моффет произнес такое, что вызвало у Колина восхищение, а у Совета тревожный вдох. - Прежде, чем предполагать, думайте о последствиях своих так называемых предположений, а то вдруг Флерш обидеться. Сами знаете, что бывает. Да и бабы бойких любят.
  ˮВот так впрягают в одни сани свинью, барана и волка. И ведь повезут! Еще как повезут!ˮ − впечатлен унгриец житейской мудростью Моффета.
  − Саин, − взял слово тощий (унгриец определил − плоский) Уццо. - Предлагаю сегодня обговорить дату и участников, а имя претендента внести на следующее заседание. Поспешность ни к чему. Срок более чем достаточен. Обряд через месяц.
  − Мнение эсм Сатеник участвует? - вставил Колин, глядя на Моффета. Тот лишь слабо усмехнулся, понимая на что намекает.
  ˮПрибавки захотел?ˮ - хрупнул король орешком. Второй приготовил, взяв из вазы. Выбрал поджаристый, длинноватенький. Такие особенно вкусны.
  − От части, − согласился венценосец на меленькую уступку.
  − День Великомученика Иишиа подойдет как нельзя лучше, − взял слово Леджес. − Подвижник попечительствует молодых воинов, а в древние время выступал покровителем Арбенов, рода вашей прапрабабки.
  − Возражения? - спросил Шамси собрание. Моффет и Совет не против. Редкое единодушие.
  − Место Богоявленский Собор? - опередил Гуно канцлера, заслужив возмущенное шиканье за столом.
  − Может в храме Святого Павла? - предложил Уццо, поглядывая влево-вправо за поддержкой. − Там усыпальница королевской фамилии. И место больше.
  − В Богоявленском последний раз и проводили обряд Препоясывания, − подал голос Тердис. Помнили и без него.
  − Саин, − опять влез Кинриг. - Я бы отклонил Богоявленский. Вспомните, на прилегающей площади недели две назад пришлось счищать снег, пропитанный непонятно откуда взявшейся кровью. Не так давно в соборной чаше с освещенной водой завелись черви. И объяснение этому нет даже у попов. Вокруг и в самом соборе полно черни. Помешать не помешают, но их присутствие мерзко. Такое событие и они.
  − А что бейлиф? - вытянул шею Гуно, услышать ответ хоть от кого-нибудь.
  − Как всегда, обещает разобраться, − потешно Ретову и не только ему.
  − Он слишком много обещает и мало с чем справляется, − донес Гелст окружающим свое неудовольствие Акли. Разговоры о смене бейлифа то возникали, то стихали, служа камнем преткновения между королем и Советом. Торг шел нешуточный, но пока безуспешный. Король боялся продешевить, Совет жался дать лишка.
  − Я подумаю, − бросил Моффет подачку собранию. Акли его сторонник. Сместить не проблема, кем заменить? У Совета найдется дюжина на любой вкус и цвет, но из своих.
  − Богоявленскому и без того дурной молвы предостаточно, − напомнили королю неприятные события.
  Упомянутое на прямую касалось уже самого Моффета. Он отправился зажечь поминальные свечи, завершить прощание с покойным сыном. Стоило ударить колоколу, возвестить о его прибытии, с соборной крыши поднялось на крыло воронье, зачернив небо. Не сделав круга обожравшиеся травленой тухлятиной, птицы падали оземь, разбрасывая по снегу черные перья и разбрызгивая багряную кровь. Изувеченные тушки трепыхались, пытаясь взлететь, но становились желанной добычей котов, псов и голодных людей. Те, кто похватали теплой мертвечины, рыгали кровью и если не успевали уползти прочь, дохли рядом с местом последнего пира. Скандальное происшествие связали с королевским семейством. Не последний покойник в короне.
  Гибель птиц спровоцировала новый виток напряженности в Карлайре, особенно среди бедноты. Попы рьяно служили молебны во спасение, собирая небывалые по щедрости пожертвования. Всяк делился большой, малой, а кто и последней денежкой. Отдавали имущество, лезли в кабалу уехать, спрятаться в монастыри. Жить хотелось всем. В столице тысячи церквей вдруг проклюнулись ростки давно изжитого язычества. Смерть откуп требует. Не простой - коронный. Должен кто-то благородной крови собой выкупить жизни подданных. Высшая Мена, так шептались по углам. Сперва едва неслышно, потом громче и настойчивей, предвещая скорую смуту.
  − Соглашусь, молва нехорошая, − скорбел Юдо, заглядывая королю в лицо. Ведь он прав? Прав ведь?
  − Пустите хорошую. Придумайте, − сердился Моффет. Он сам птичий мор принял не однозначно. С одной сторону глупейшие суеверие. С другой, почему в момент его появления у собора? - Выкатите вина, пожарьте мяса, заткните недовольные глотки жратвой. Не замолкнут, смените ,,серьгиˮ на Висельной. А то воронью уже нечего клевать. Дохнет с голодухи.
  Моффета не гласно поддержали. Бунта черни никто не хотел.
  Затишье за столом использовал Шамси, объявив.
  − Мы не можем изменить сложившейся традиции. Это лишь вызовет ненужные кривотолки и породит новые нелепые слухи, подхлестнет недовольство горожан. И не только черни. Сейчас не самое удачное время выяснять отношения с подданными. Но и ничего не предпринимать, надеясь, само образуется, не дело. Акли не справится, не в силу своего нерадения, а недостаточности в людях. Давайте подключим Гэллопа. Мечей у него хватает. - В Совете кто одобрительно, кто в негодовании загудел. − Не упоминаю Анхальт. Малейший бардак и пфальц метнется в объятья Длинноухого. Вместо кампании против тоджей, придется замирять собственных подданных. На это нет денег. Либо одно, либо другое.
  Решение приняли относительно мирно. Не по причине правильности сказанного канцлером и полным с ним согласием. Уступка за уступку. Дата, место, участники - все мелочи, предстояло выбрать blans-а. Не жениха, не суженного, не мужа, не регента, не консорта. Пригретого − если дословно, по смыслу − постельщика. И со всем по-простецки − осемянителя.
  − Вот и добрались до главного, − объявил Моффет Совету. − Собранные налоги, фактически без остатка истрачены. А впереди шесть месяцев, прежде чем затраты отобьются. Мне хотелось бы услышать от вас, насколько мы готовы выступить и что должно предпринять за оставшееся время быть полностью готовыми, − король хлопнул ладонью. - Слушаю вас, саины! Внимательно слушаю.
  Первым заговорил Кинриг. Без вызова. Отсидется не получится. Да и нет необходимости прятаться.
  − Договор с наемниками Сарво заключен. К середине апреля они выдвинутся на соединение с нами. Остается оговорить место, куда им прибыть, встать под вашу руку. Пятнадцать тысяч клинков со своим обозом.
  Король кивнул солеру продолжать. Вести хорошие, слушать дальше.
  − Они потребовали прибавки саин. Не значительной, но все-таки.
  − Договаривайтесь, Кинриг. Договаривайтесь, как хотите. Обещайте все что сочтете возможным. Дурите как сумеете. В казне ветер, − пресек Моффет жалобы солера и назвал следующего. − Гелст! Вы чем порадуете?
  − Пять тысяч из Ражкова, будут в Карлайре к концу марта.
  − Вы с ума сошли! - ужалила новость Тердиса. − Где мы разместим столько дикарей, понятия не имеющих о законности и порядке. Не говоря уже об уважении к чужой жизни и собственности.
  − Но воевать хороши! - довольный Ретов энергично потер руки. В драках он дока из док. И сам забияка путный.
  − Вояки не из последних, − поддакнул Гуно вертюру и что добавить нашелся. - Лихо они Миттик раздели.
  − Вы себя слышите? Запустить орду в город?! - не владел собой Тердис. - Не чернь, так они погромы устроят.
  − У них не самая лучшая репутация, − в беспокойстве высказался Уццо, поддержать вертюра. − Могут прибавить проблем. За наши деньги.
  − Гелст, если что натворят, оплатишь из своего кармана! - пригрозил Моффет. Скорее для порядку. Такие мелочи как бесчинства, поджоги и задранные юбки, короля не слишком расстраивали. Свирепые воины важней смирных подданных. Потерпят. Об их же благе пекутся.
  − Давайте отправим их в Соммерсбад. Если и спалят ничего страшного, − предложил Гуно, как бы рассуждая, взвешивая пользу и вред от присутствия наемников. - А то вольности им подавай.
  − Там торговля! - визгнул Тердис.
  − И не только у вас уважаемый.
  − Поселите их лучше в Предмостье, может порядка прибавится, − сообразил Ретов. Совсем недавно босяки разграбили обоз с податями из деревни. Ущерб пустяшный, но урон чести какой! Поротые задницы собственных холопов вертюра не удовлетворили. Кровью хотел взыскать.
  − По продовольствию что? - пытал Моффет Гелста. Ему поручали, с него и спрос.
  − Закуплена треть от потребностей.
  − А остальное?
  − С февраля доберем.
  − Денег нет, − напомнил Моффет. - Сейчас зерно недешево, а к весне и вовсе золотым выйдет.
  − Договора заключены. Все будет.
  − Ладно бы коли так, − согласился король с предусмотрительностью солера.
  − Саин, уменьшить риски нежелательными эксцессами и связанными с ними расходами, я бы рассмотрел возможность о переносе начала кампании, − поднялся Леджес. К стоящему больше внимания. И листок перед ним. И накарябано чего? И ведь верно, накарябано!
  − В смысле? - не понял его король и многие из Совета.
  ˮГелст и Ретов понялиˮ, − отметил Колин повышенную активность этих двоих. − ˮВ доле или припрягли?ˮ Пииса унгриец оставил вне подозрений. Тот за чужих не расстарается. Только за себя.
  − Тоджи отменные наездники и лучники, − вольно пересказывал Леджес. − Логичным в степь идти не в середине весны, а раньше. Их лошади ослабнут от бескормицы, часть скота падет, и они будут голодать. Кланы и рода перегрызутся из-за немногих пастбищ и не выступят вкупе против нас. Начнем обычным порядком, дай бог, к маю окажемся на Всполье. К тому сроку кони тоджей окрепнут на выпасах, сами степняки замирятся. Будет трудней с ними совладать и привести к покорности.
  Все смотрели на говорившего. Кто-то кивал, соглашаясь. Кто-то осмысливал услышанное. Неплохая возможность сэкономить, начать кампанию раньше намеченного. Но все замыкалось на короле. Он движущая сила. Согласится ли с доводами? Хоть с чем-нибудь согласится?
  Замечание королю не понравилось, но повел он себя не вполне ожидаемо. Прошелся взглядом по составу Совета, отмечая каждого. Посверлил Шамси. Канцлер усиленно изучал бумаги. У него их хватало.
  − Флерш! Что скажешь? А то молчишь и молчишь.
  Очевидный щелчок Совету. Спрашивать мнение юнца поперед остальных, по меньшей мере бестактно. Но король себе бестактность позволил, а юность не стушевалась ответить.
  − Саин, степь не место где можно разгуливать ранней весной. Полно ручьев, кое-где снег. Часты бураны. Мы не прокормим своих собственных лошадей. Или придется собирать такой обоз, не доползем до тоджей и к осени. Если доползем вообще. Я бы начал в середине мая, начало июня, когда степь отцветет. Мы не потратимся на фураж. Степняки гоняют по степи с собой стада. Почему нам не перенять их опыт, кормить собственных воинов. Не понадобится тащить версту провианта и теплого барахла. Но не зависимо от сроков, ни в коем случае не лезть к двуречью, а выдвигаться к Хургузу.
  − Почему туда? - готов слушать пояснения Моффета. Не обязательно он согласится, но выслушать выслушает.
  − Там у тоджей святилище. Может они и настроены, как и в прошлый раз крутиться водоворотом, но на поругание погосты пращуров не отдадут.
  − Хургуз это довольно далеко.
  − Не дальше, если гоняться и метаться за степняками от порогов Кхаи до отрогов Катурея. Но понадобятся дополнительно лошади. Пешие наемники не много против тоджей стоят. Вне зависимости насколько они хороши.
  − И где лошадок прикажешь взять на всю ораву? - отложил лакомство Моффет, дослушать юного маркграфа.
  − В Унгрии. Пообещайте Оттону вернуть большую печать, и он даст с запасом.
  − А потом что? - с ехидцей спросил Гуно. Знаю, дескать, чьи интересы блюдешь!
  − Развязаться со степью. А за Унгрию можно не беспокоиться. Лошадей-то у них не будет. А крепости они обороняют дерьмово.
  − С чего выдумал?
  − До этого не умели, раз легко сдали Эглю. Научиться вряд ли сподобились. Да и у кого?
  Моффет захохотал, глядя на Высокий Совет ошарашенный речью молодого поколения. Поллака и призирали, и недоумевали его двурушничеству, и просто ненавидели чистой незамутненной ненавистью.
  − Вот оно молодость! - только и выдал Гелст. - Ничего святого!
  − У меня спросили, я ответил. Не получиться с Унгрией, подвяжем Анхальт, − не признает за собой крамолы Колин.
  Король отметил его слова. Унгриец не отделял себя от Эгля, не болел что он унгриец. Исключительно и только.
  − Тоже лошадей изъять? - интересно Моффету спрашивать. В марке он не ошибся.
  − И лошадей и всадников. В обмен на послабления, возвращение королевских регалий, древних привилегий. Да чего угодно. Помощь сейчас, а послабления потом.
  − Тем, кто выживет?
  − Гораздо позже. Раз некому будет стребовать, незачем и спешить выполнять обещания.
  − Я вам, когда предлагал Флерша в Совет ввести! − Моффет, довольно улыбаясь, погрозил собранию. − А вы, молод-молод!
  − Может он знает, где деньги взять? - поразмыслив, отверз уста долго молчавший Кинриг.
  − А сколько надо? - серьезно спросил Колин, повеселив короля до колик в груди.
  Даже Шамси, не эмоциональный человек, и тот ухмыльнулся. Для молодости нет преград ни в чем. Что гору перепрыгнуть, что океан переплыть.
  − Сто тысяч нас бы очень выручило, − назвал Кинриг сумму. Как ни странно ему самому сделалось любопытно, что же Поллак ответит.
  − Деньгами или можно службой? - уточнил унгриец.
  − Чем хочешь, − оставили выбор за Колином. Деньгами слишком просто. Служба? Кто бесплатно в ярмо впрягется?
  − Привлекаем к кампании ордена. Земля в обмен на серебро и не слишком выглядеть меркантильными, стребовать помощь живой силой. Мерседарии, варнавиты, клариссы. Кто угодно. Из желания не уступать другим, согласятся. Можно и к снабжению подвязать, но тут уж много не обещать.
  − Это почему?
  − Обид меньше будет, − признался унгриец в надувательстве, вызвав у Моффета новый приступ смеха. Унгриец тактично переждал и продолжил говорить. − Ввести новый титул как бы соответствующий дворянству. Как бы, − подчеркнул Колин. − И продавать достойным купцам и торговцам. Тем, у кого найдутся деньги купить. Или обязать поставками. К титулу льготы. Не здесь, − обвел руками собрание. - В городе, в гильдиях. Два голоса вместо одного. Ношение короткого парадного оружия. Простенькая корона в цеховой знак. Первенство в поставках товаров двору. Возможность присутствовать на Совете. Право выступить тоже можно монетизировать, но голоса не давать. Браки разрешить. Между сословиями. Одних заставить платить, других отслужить.
  − Замолчи! Сейчас же! - сорвался разозленный Гелст. - Саин. Я требую немедленно! немедленно лишить молодого человека возможности выступать на собрании! То, что предлагает.... Возмутительно! Шпоры и герб заслуживают в бою, а не распродают на ярмарках и лавках как залежалое барахло!
  − За то дельно, раз вы не в состоянии наскрести вашему королю необходимое количество денег. Вот и остается разыскивать их в других местах и у других людей, − заступился за унгрийца Моффет и похвалил. - Довольно толково Флёрш. Не все, но пораскинуть мозгами есть над чем.
  − Саин! Ретовы будут против! - кипел и шипел вертюр, гневно сверкая глазами. − Все кто заслужил уважение мечом, меня поддержат. Это немыслимо! Это... Это...
  Совет притих. С несдержанного языка Ретова вот-вот сорвется оскорбление. Но не сорвалось. В коем веке нашел силы сдержаться.
  ˮЖиво приучили вас к порядку!ˮ - доволен Моффет. - ˮЭто вам не Шамси, молоточком постукивать!ˮ
  − Саины! - гаркнул канцлер и долбанул по подложке. - Тишина!
  Вовремя. За то Шамси и ценили. Он все сделал вовремя и Ретову опамятовать, и королю не помешать.
   Дальнейшие прения здорово увязли в мелочах. В результате четырехчасовых споров, с грехом пополам, договорились (по мнению Колина сторговались) ввести налог, выплаты которого пойдут в зачет следующего года. Причем в полуторном размере. Слегка погрызлись, но согласились привлечь к весенней кампании монахов, не особо рассчитывая получить от тех многого, но мало предпочтительней, чем совсем ничего. О продаже титула никто не заикнулся. Его ввод в реестр замолчали. Срок начала похода не изменили, а вот предложение идти к Хургузу обязались обдумать. Обговорили и состав следующего Совета, решив пригласить коннетабля, протектора и камерария двора.
   Когда стали расходиться, Колина задержали. Шамси попробовал остаться, но король его выпроводил.
  − Не желаешь? В женишки? - без всякой веселости спросил Моффет унгрийца.
  − Нет, саин, − не раздумывал с отказом Колин.
  − Конечно, зачем тебе. Девку попортил, в спальню вхож. Живи и пользуй.
  − Я помню свое место саин, − смирен унгриец справедливому упреку.
  Повидавший жизнь и подобных хитрецов, Моффет на показное смирение не повелся. Ишь, ты умник! Но внутри досадовал. Зря отказался. Зря. С постели, имея голову, можно и повыше подняться. Или мечтает через других на Сати влиять? Чтобы не удумал, все едино надо молодца на притужальнике крепко держать. Меньше фортелей выкинет.
  − Вот и помни, − король выбрал из вазы мелкий орех и раздавил. Хрупнула коричная скарлупа, начинка вылезла наружу. Лакомство не съел, хрустя и чавкая. Брезгливо отер пальцы о край стола. Все-таки в чем-то Моффет Завоеватель был великим монархом.
  − Теперь ступай. И не забывай, тебе еще Кирх отслужить потребуется, − король взял из вазы следующий орех. Еще мельче предыдущего. - Или думаешь, я памятью окоротал?
  Вернувшись в Хирлоф, Колин заперся в кабинете и налил большую порцию вина. Посидел, дуя на собственное отражение.
  − Проклятый старик, − похвалил он короля и кружку отодвинул.
  Только теперь Колин углядел свиточек, перевязанный обыкновенной бечевкой с узелком-метелкой. Белоснежная бумага пахла новомодной апельсиновой эссенцией без примеси корицы или ладана. Странный запах. Перед глазами проплыли образы Жежи Туск, Ласси Ифан и веснушчатой худышки-ромашки. Правда оказалась прозаичней. На послезавтра его приглашал приор ордена Святого Милосердия.
  Время для унгрийца не бежало − летело.
  
  
  
  5. День Святого Уриила (13 ноября)
  
  ,,...Не говори о врагах плохо, не умоляй своей победы.ˮ
  
  На Макухе, в центре неспокойного людского омута, грязный флагеллат-расстрига, в порванной рясе на запаршивленное голое тело. Приковав себя за руку к позорному столбу, свободной размахивал и хлестался плетью, надсадно и яростно, сбивчиво и путано кричал волнующемуся сборищу.
  − Конец временам человеческим! Всему конец! Грехи наши вопиют к искуплению, да искупятся ли? Чем? Делами какими? И не поздно ли? Доподлинно иссякло терпение Создателя! Суду его быть и спросу грозному, отделить праведных от лживых! Малых от многих. Верующих от нечестивых, − флагеллат заговорил громче, почти завизжал. − Карам нашим смертным знамения ниспосланы! Зрите только! Глаза распахнет! Очи от долу оторвите! Чудища над градом вились. О ста языках, о ста клыках, пастями огнь изрыгающие! Пожрать! Поглотить! Не с того ли хлебная корка тяжелей жизни человеческой, а жизнь человеческая пушина травяная! Несет её ветрами окаянным в полымя огненное. Дома наши не жгли ли в угли, кровью ли не кропили? Не было такого? Не было? Не обманывайтесь! Птицы-чернецы звоны тревожили! Храм Заступницы Агафии благостного гласа лишился. Мученика Алтуса рогами зверюжными умертвили!
  Многие соглашаясь с флагеллатом истово кивали. Испугано озирались, ища поддержки. Троеперстия клали, поклоны били на церковные маковицы, на благовест колокольный. Рьяные и отчаявшиеся, бухались на колени, молитву шептать. Порыв нестройно подхватывали и вот уже не молитва - пение, плач скорбный над площадью вознесся.
   - Спасемся ли в грехе оглохшие? В вере изъязвленные? - вопрошал расстрига вынести неутешительный приговор. − Не спасемся! Мор нам ниспослан, плотью страдать, но через страх духом очиститься! Не роптать, но принять! - дергая цепь, кликуша рубил себя плетью. Сквозь расползшееся грязное рядно проступали бордовые кляксы. Алые капли пятнали утоптанный снег. Кровь провидца сковыривали, подбирали. Утирали тряпками, слизывали с грязных ступней, лезли целовать - хоть как-то облегчить нелегкую греховную участь. - Зрите ли сие? Деток наших мертвых! Жен-мужей своих бездыханных? Родителей до срока сгинувших? Или скажите лжа это? Не божий промысел - людской?
  − Зрим! Зрим! - заводилась толпа.
  − Над нами ОН и око его всевидяще. Не ульстить льстивым, не обмануть хитрым, не объять умудренным! - флагеллат воздел руку, шалея страхами, своим и толпы. − Зверь невиданный выл в ночи, скликал беды. Святая вода очервивела! Горька чаша будет и для тех, кто в тряпье и для тех, кто в короне! Воронье от звонов святых оземь пало так и корона падет. Писано о том! А мы же не разумеем ни себя, ни пути своего!
  − Наставь, отче! Направь нас грешных! - стенали и выли люди, доведенные до истерии.
  − Не поздно ли просите? Не поздно ли слушать будете? До селе не слушали, а теперь чего ж? − флагеллат заговорил тише, доверительней, отчего слова его проникновенней и ужасней. - Крови пролиться. Большой крови! Мертвым в скудельницах тесно станет. Не погребенные без покаяния и причастия останутся. Сгниют без успения должного. Зверь в каждом из нас логово нашел и облик человеческий перенял. В храмы идите! В храмы! Последнее, отдайте Создателю! Откупите грехи молитвой и покаянием! Ибо нет на земле власти выше! Нет и заступника надежней!
  На крик и ор сквозь толпу лезли драбы, нещадно орудуя древками пик, расчистить пройти. Двинули мужику, лицо окровянили, зубы под ноги сплюнул. Мало? Рукосуем нос своротили. Бабу толкнули, криком зашлась, запричитала. По плечам, спине прошлись щедро - смолкни, сучья порода! За волосья к землице пригнули - заткнись сказано! Старика опрокинули в снег, кому поперек, колода замшелая? Подняться хотел, притоптали - никшни, козел старый! Дите зашибли до ору. Цыц курвин сын и пинком прочь с дороги.
  На обидчика вскинулся родитель заступиться. И тому по мордам и не единожды.
  − Застудишь пацана, олух! На печку гони его, на морозе держишь! - в сердцах рыкнул драб, отгоняя нападавшего. Не отпрянь, брюхо бы вспорол-вывернул.
  − Топить нету! В избе холоднее, чем на улице! - огрызнулась, должно быть, мать, скулящего в подол от боли и испуга чумазого чада.
  ˮПо трудам твоим и всходы...,ˮ − наблюдал унгриец людское смущение, проезжая дальним краем небольшой площади. Раньше базарчики стояли. Снедью торговали, макухой - жмыхом подсолнечника и конопли. Сейчас нет. Ничего. Даже жмыха.
  − Не троньте человека, − предупредили драбов слушатели, распаленные горячими словами флагеллата. - Правду говорит. Нешто за правду бьют?
  − Пусть свою правду бейлифу поведает.
  − Под пыткой? В подвале?
  − А из подвала слышней. Из-под железа правдивей. Все без утайки.
  Толпа заволновалось, раздались ругательства, угрозы.
  − Воздастся нам! - выкрикнул страже флагеллат.
  − Это точно! - согласился драб, отгоняя народишко, не мешаться.
  Расстригу сбили с ног, заставить замолчать. Били в ребра, в живот, в голову. Тот с земли продолжал надсадно орать.
  − И живые... кха! кха! уподобятся мертвым, очервивев... кха! кха!.. плотью.... Свет тьмою обернется, а тьма кровью! Быть тому! Быть!
  Из толпы швырнули камень, угодили опциону драбов в лицо. Тот дернулся, схватился за рассеченную переносицу.
  − Забирайте, − поторопил раненый, предвидя схватку с распаленной толпой.
  − Не дадим! - заверещала баба, кидаясь с кулаками на охрану. Получив жесткую оплеуху, обмякла в ногах.
  − Оставьте человека, окаянные! - не просили, предупредили драбов. Но тем отступить, только хуже сделать.
  Двое схватили флагеллата и потащили. Цепь натянулась, звыкнув ржавыми звеньями. Взбешенный опцион рубанул наотмашь, отсекая по локоть прикованную руку. Расстрига взвыл, жутко и высоко, размахивая обрубком. Кровь к крови возвала. Малая к большой. Толпа кинулась под мечи охраны. В людском бурлении замелькала скорая сталь. Вой и плач тревожили и сзывали птиц, псов, оберушек, что мертвяков раздевают и живут с того.
  Расправы Колин не видел. Свернул на спуск и проехав пару кварталов грязной пустынной улочкой, остановился у невзрачных кованных ворот. Чуть дальше, в окошко сторожки, монахи раздавали жидкую похлебку с мякинным хлебом. Счастливчики, отойдя в сторонку, без ложек, через край, помогая пальцами, жадно поглощали еду. Матери торопливо кормили ребятишек. Беспокойными квочками вертелись углядеть опасность. Старики шамкали беззубыми ртами твердые корки, цедили юшку.
  Очередь за раздачей не кончалась, но звякнул металл и окошко закрылось.
  − Милостивцы три дня не ел! - постучался обделенный хромоножка. Не молод, не стар, грязен, увечен и истощен.
  − Прочь ступай. Свои покормят. Или завтра приходи.
  − Смилуйтесь, родимцы! Хлебца бросьте, − человек упал на колени, заплакал, ударился головой в землю, рассек лоб. - Всех схоронил! Один мыкаюсь! Не откажите, пропаду!
  − Три дня не ел, еще день потерпишь...
  Несчастный в полном отчаянии огляделся. Матери закрывая детей, подались назад. Старикам нечем делиться. Мала краюха.
  Окошко клацнуло приоткрыться. Бросили хлебный объедок в растоптанную грязь. Человек опережая других, кинулся поднять. Загреб в жмени и ел с землей и черным снегом. Не было ему вкусней и слаще куска слезами и голодом сдобренного.
  Унгриец несколько раз стукнул медным кольцом.
  − Колин аф Поллак, − назвался он привратнику.
  Унгрийца пристально оглядели и пропустили во двор, но не раньше, чем спешился.
  Плиты дорожек метены. По обочь снежный вал в пояс высоты. Мимо пропыхтел юный послушник, нагруженный ровными, одно к одному, березовыми колотыми поленьями. В приоткрытое окно поварни вкусно тянуло печеным пшеничным хлебом и жареной с луком рыбой. Не самый острый нос запросто учует в приправах дорогой элатский перец. И розмарин!
  Колин чертыхнулся, вызвав неудовольствие у богобоязненного монаха.
  − Грех сие! - наложил троеперстие мерседарий. Осмурнел. Гость примеру не последовал Греха не испугался, принял.
  Лошадь у Поллака забрали. Его проводили не к красному входу, а к невзрачной дверце со смотровой щелью. В щель глянули острым глазом, дверцу отворили, пропуская в отдающий на каждый шаг многоголосым эхом темный коридор.
  − До конца и по лестнице на третий этаж, − отправили Колина без сопровождения.
  Серый мрамор полов, серое старое дерево перекрытий и балок, серая лепнина. Скромно, но ухожено и досмотрено. Ни грязи, ни тлена, ни рушения. И спокойно. Ни суеты, ни толчеи, ни беготни. Другой мир.
  ˮИ законы другие,ˮ − предугадывал Колин непростой разговор в сонном царстве праведности и смирения.
  Унгриец пытался почувствовать место, понять его, заглянуть за изнанку. В самой чистой воде найдется соринка. На белоснежной ткани обнаружится пятно. Надо уметь увидеть, уметь отыскать. Скоро, срочно, до того как предстанет перед человеком властью наделенным. И не малой властью. О приоре Ордена Святого Милосердия Колин знал удручающе неполно. Но не то беда. Беда не ко времени встреча. Не готов он к ней, как должно к ней быть готовому, не впустую свидеться.
  На этаже унгрийца перехватил благообразный юноша. Бледный, будто неживой.
  − Проходите, саин Поллак − пригласил новиций следовать дальше. - Вас ожидают.
  Двери перед ним не открыли. Пришлось самому.
  ˮСо всеми так или мне особая честь?ˮ − отметил Колин способ напомнить входящему, кто он есть на самом деле. Жалкий проситель. Что обронят в протянутую руку? Божье благословение? Или и его много таким как он?
   Приор Кювье аф Лёшанн относительно молод. Полста не прожил. Сухощав. Руки совсем не монашеские. Холеные. Белые. Ноготки аккуратненькие. Колец не носит. Зачем? Такие руки сами по себе украшение. Одежда из дорогой ткани. Башмаки из недешевого элатского тисненого сафьяна. Шейная цепь, пожалуй, велика для орденского символа. На символе, камешек к камешку, рубины с аквамаринами и чистоты первейшей.
  ˮНеплохо в приорах. Лучше даже, чем в баронах,ˮ − не лишено смысла наблюдение унгрийца, которое некому оценить.
  Комната невелика и светла. На всю стену окно с широким подоконником ступенькой. Стол простой. На нем чернильница из цельного нефрита. Перья гусиные. В отложенное вставлен золотой наконечник, писать ровно и не цепляя. Редкие песочные часы, неведомой оказией доставленные с далекого юга и оказавшиеся на столе приора одного из беднейших Орденов Эгля. Шкаф с книгами. Дорогими. Такие не читают, коллекционируют. Том к тому. Отличный фон. Дорогое (о приоре) на дорогом (о книгах). Кресло мягкое. Слишком удобно работать, но хорошо принимать посетителей и дремать над чистой бумагой. Листы на столе без единой чернильной строчки. Папочки уложены ровнехонько, но пусты. Посетителю расположиться негде. Ни лавки, ни стула, ни табурета. Вроде всего по мелочи, но человек состоит из мелочей. Малых малостей безобидных и не очень. Едва приметные предатели расскажут не все, но многое. Тому, кто сумеет их разговорить.
  - Выражу надежду, время, потраченное на беседу, не окажется бесполезно потраченным, − произнес Лёшанн едва Колин осмотрелся.
  − Зависит от готовности выслушать и отнестись к сказанному серьезно.
  − Тогда не откладывайте, − приор перевернул часы и золотой песок, побежал струйкой, поднять горку драгоценных минут. - Допускаю, из ваших уст, объяснения, зачем вам аббатство, прозвучат более убедительней, чем из сторонних. Признаться, вовсе не представляю, каким образом вы хотите его с меня получить или вытребовать.
  ˮС меня?ˮ - повторил Колин, за приором. Определенно у слова нужный привкус. Вообще-то недвижимой собственностью ордена распоряжался капитул, но никак ни приор.
  − Я бы сказал сторговать. Все что можно купить за деньги, продается. Аббатство тот же самый товар не хуже и не лучше других. Дороже да. Значительно дороже. Тут нечего возразить.
  − Готов поспорить, выглянув во двор или спустившись по проулку до базара или забредя в магистрат, не найдете никого, кто бы подобный товар предлагал. Сомнительно, продадут ли вам его в этих стенах.
  − Об этом и поговорим.
  − Что же, разговор не уговор, − развел руками Лёшанн.
  − Об аббатстве несколько позже, − предупредил унгриец. − Известно ли вам, король ввел меня в Совете? Посчитал необходимым. Наверное, чтобы мне с вами было легче говорить и договориться. На последнем собрании, всерьез обсуждался вопрос о приглашении к весенней кампании отрядов из орденов. Варнавитов, мерсседариев, любых кто в состоянии их выставить. В обмен на земли. Те, кто будут участвовать в войне, их получат. Предложение привлекательное и по другой причине. Рядом долины хассов и ущелья амбронов. Они не столь воинственны и многочисленны по сравнению с тоджами и я бы отметил, более цивилизованы. Установить с ними взаимовыгодные связи. Открыть у них миссионерские школы и лечебни. Отстроить новые приходы, посадить на землю крестьян. Степь место пахотное. Пшеница всегда приносит стабильный и неплохой доход.
  − Намекаете на Глинна? Стяжательств и служение Всевышнему? Дурно пахнет, знаете ли. Весьма дурно.
  − Глинн торгаш. Он ничего не выращивает. Скупает загодя и перепродает. Монастырям посредники не понадобятся. Окажись то пшеница, шерсть или мясо. Себе бесплатно, а пастве.... Нет худых стад, есть нерадивые пастыри. Но напомню, сие счастье только тем, кого допустят участвовать в кампании. И в обозе отсидеться не получится.
  − По уложению, ордена могут рассчитывать лишь на земельные дарения, приобретения исключены. У нас в уставе строго прописано. Не копи благ земных, ибо истинные блага в ином.
  − Значит, вам их подарят. Совет не будет упираться. Дело взаимовыгодное. У казны нет денег на содержание лишней баталии, у ордена они наличествуют, но лежат без движения в кубышках. Как вы заметили стяжательство и служение не совместимы. Отряд совсем другое дело. Подвиг по славу Веры.
  − Вы так видите этот аспект наемничества?
  − Нанимаете же вы строителей, возводить храмы. Оплачиваете серебром доставку по каналу необходимого. Рыбаки, цирюльники, лекари... Много с кем расчет монетой производите. Чем хуже держатели клинков? Святой Есистий служил Всевышнему отнюдь не ложкой. Не хлебами праведный Кассий привел дикарей в лоно матери церкви. Огнем и мечом. Подобных им и потребуется набрать отряд. До того как решение Совета озвучат и цены на снаряжение и мечников немыслимо скакнут вверх, они у вас уже будет.
  Лёшанн поморщился. Он не в восторге от услуг мирянина.
  − Чего ради предпринимать такие усилия вам лично? Возглавить мерседариев в походе, за неимением возможности набрать свой собственный отряд? Или подмазаться к королю? Марк с доброй сотней за плечами, выглядит солидней, нежели без грозной свиты.
  − Исключительно добиться вашей расположенности ко мне. Помимо Тоджского Всполья, отряд вам пригодится в столице. Чернь на грани бунта и скорого.
  − Тут вы правы. Голод, мор и непонятные знамения дадут ужасающие всходы и обойдутся всем нам дорого, − пожаловался унгрийцу приор.
  ˮДороже, чем мне,ˮ − забавно Колину. На черви в чаше истратил в пятьдесят штиверов. Кто бы знал, самое простое чудо оказалось самым дорогостоящим.
  − Предначертанного не избежать. Книга Откровений Иоанна Богослова, − назвал он источник своего суждения. − Глава шестая. Немного напутано с цветами, но в целом весьма доказательно.
  − Удивили. Да-да-да! Удивили юноша. Не всякий лишний раз Псалтырь откроет, а уж названого труда и вовсе мало кто читал. Или вы подготовились перед приходом сюда?
  − Какое место вас интересует?
  − С удовольствием бы послушал. Увы, под рукой нет его книги. Читал давно, не проверю при всем желании. Но почему шестая, а не семнадцатая? О жене на звере багряном, облаченной в парфиру.
  − Четыре всадника внушают больше доверия.
  − Женщина способна причинять не меньше беспокойств и столь же многим.
  ˮЭто о гранде?ˮ − так понял Колин хитроумный посыл приора. Вариант не плох, но с ним рановато. Вот если бы неделей позже встретиться. Как раз по сроку бы вышло.
  − В сравнении с ними пустые утехи, − гнул свое унгриец.
  − Что же такого вам во всадниках?
  − Мне ничего. А вот у Иоанна, что не строка - в цель. Единственное смущает, у нас все сразу.
  − Хотите по дискутировать? Вашего времени лишь час. Уже меньше.
  − Да. Растраченное время к сожалению ценность невосполнимая. Вернемся к отряду.
  − С отрядом, пожалуй, соглашусь. Потрафить королю зачтется. Но за это аббатство? Не кажется ли вам, цена не соразмерной?
  − Смотря с чем соизмерять, на что ровняться. Всем известно в казне денег нет и давно. Встает вопрос, где взять? Налоги получены. Введение новых дурно примут и в самом низу, и городские, и торговцы и благородные. Никого не порадует отдать с себя три шкуры. Возмущенных окажется масса. И не только среди черни. И это на пороге весенней кампании, когда под рукой батальи и наемники? Тем не менее, с налогами на состоявшемся совете утрясли, а вот продажу титулов и дворянства отклонили.
  − До этого дошло? - неподдельно удивился приор.
  − Идея не прижилась. А могли существенно поправить положение казны. Напрашивалась распродажа части земель королевского домена, но у короны не так её много осталось, распродавать. Конечно, есть еще эсм Сатеник, которой предстоит обряд Препоясывания. Поверьте пристроить гранду на шею, какому-нибудь земельному или золотому мешку не позволят. Почему, не приходится объяснять. Усиление короны не нужно прежде всего Совету. Остается....
  − Арлем аф Нокс, − догадался Лёшанн.
  − Крайд, − подправил унгриец приора. Зазвучало актуальней. - Но теперь уже король не захочет отдавать последнюю ценность в руки кого попало. Солерам точно не достанется. Поэтому рудники предложат вам, церковникам. С условием шестьдесят процентов дохода в казну, тридцать ордену и десять бывшей владелице.
  − Странное деление.
  − Можете уменьшить свою долю или вовсе от нее отказаться.
  − А эсм Нокс? Она согласиться?
  − Ей повезло гораздо меньше вас. У нее не будут спрашивать согласия. Но дадут аббатство. К тому же есть еще одно обстоятельство, касающееся исповедницы гранды. У короля одна дочь, − скормил Колин, расхожую байку, которой не очень-то доверяли, но и не отказывали такому факту быть. Матушка Арлем одно время была любовницей Моффета. Насколько верит байке приор не столь важно, главное история выглядела весьма правдоподобно. − Так что помимо прочего наши переговоры это некая услуга короне. В силу сложившихся обстоятельств. Эсм Нокс является лишней. Две наследницы нежелательный вариант самому королю.
  − Весьма неожиданно. Весьма, − заходил по комнате приор, делая какие-то свои умозаключения.
  − Сто тысяч вкупных до начала компании, − открыл Колин. - Проценты со следующего года.
  − Не могу сообразить много это или мало.
  − С чем сравнивать. Вот собственно с этим я к вам и пришел.
  − Меня несколько смущает первоначальный взнос и соотношение выплат.
  − Поскольку корону здесь некоторым образом представляю я, поясню.....
  ˮМалую корону?ˮ − читалось на лице приора настороженное любопытство.
  ˮОбе!ˮ − убеждал Колин.
  −...Суммы были бы больше, если бы не критичная срочность.
  − Все же выплата велика.
  − Два года и вы вернете её, не говоря уже о прочих преференциях.
  − И каких?
  − Возможность влиять на политику.
  − Пожалуй, − согласился Лёшанн. - Какое же аббатство присмотрели?
  − Гриссар.
  Приор понимающе покивал головой.
  − Я оповещу капитул. Надеюсь, за подобные переговоры с вами, меня не засадит в келью замаливать грехи. Хорошо не забудут, потом выпустить. Лет через двадцать. Отряд вам доверю собрать, но аббатство....
  Приор подошел к столу, коротко написал на листе два столбца одинакового текста. Сделал диагонально три оттиска печати и разорвал лист повдоль. Одну часть оставил на столе, вторую протянул Колину.
  − Как скоро мне ждать от вас ответа? - убрал унгриец документ за пурпуэн. − Недельку я потерплю, вдруг у вас перемениться настроение и желания. И пропадет боязнь. В конце концов, устроят взносы равными частями. Начиная с Рожедества.
  − А что через недельку? - заинтересовался приор озвученным сроком.
  − Новое собрание Совета. Когда нет решения вопроса, его ищут, − и уже прощально откланявшись, унгриец спохватился. −. Ах, да совсем запамятовал. Со слов ваших людей вы интересовались..., − Колин выложил стянутые в рулон листы мемуаров Латгарда. − Считайте это знаком моей доброй воли. Лицам, упомянутым в них, я бы с удовольствием сломал хребет.
  − Отчего же не ломаете?
  − С некоторым приходится договариваться.
  Приор занервничал, но быстро справился. Посчитал нужным уточнить.
  − Среди них и мое имя?
  − Нет. Не здесь, − расплывчатый ответ Колина не позволил Лёшанну успокоиться окончательно. − Но это не означает, нет вообще.
  Руки приора так и тянулись полистать вожделенные записки. Он знал об их существовании, но не представлял сколь плодовито перо Латгарда. Колину нарастить объем страниц понадобилась добрая декада и кое-какие меры организационного порядка. Достать нужную бумагу в архивах, состарить сажей и кипячением чернила. Усердствовать в каллиграфии, повторяя характерные ошибки и обороты канцлера. Внешне вписанное рукой унгрийца ничем не отличаются от оригинала. Ну, а содержание. Рука Колина летала, едва успевая за мыслями.
  То, что встреча с приором несколько преждевременна, красноречиво показал её результат.
  ˮНи рыба, ни мясо,ˮ − подвел итог Колин трудных переговоров. Он не слишком напирал, был не безупречно убедителен и оставил Лёшанну значительное пространство для маневра. У приора могли оказаться хорошие связи, проверить его слова и легко обнаружить расхождения и натяжки. Впрочем, всегда можно сослаться на приватный разговор с королем после совета. Но лишняя подозрительность заставит Лёшанна медлить, и придется отказаться от части задуманного, поскольку время ждать не будет. Отказ не смертелен, но отказов унгриец не желал принимать ни от кого, даже от самого себя. Раньше надо было думать. А теперь когда потрачены нервы, время и средства только вперед.
  Оставив ненужные метания, унгриец отправился на встречу с Бово. Шинок ,,Ветер с каналаˮ принимал всех, кто в состоянии уплатить за угощение больше штивера. Потому совсем босяков в зал не пускали.
  Кувшин вина и бараньи ребрышки с маринованным луком не потребность, но дань традиции. Пустой стол к неудаче.
  − С Бригли я поговорил, − сообщил Бово унгрийцу в полголоса. По привычке, чем из опасения быть подслушанным.
  Колин не выказал ни одобрения, ни порицания.
  − Канальщик согласен.
  Опять пауза.
  − Твое окончательное слово.
  ˮДа что б тебя!ˮ
  − Ты что семечки грызешь? - рыкнул Колин. - За каждым словом, как в карман ныряешь.
  Пришлось Бово повторить, но уже с подробностями.
  − Ко мне его пришлешь, − Колин отставил кружку. - Мне нужно десять-пятнадцать человек в сопровождение. Крепких и не трепливых.
  − Так десяток или пятнадцать?
  Колин глянул на Бово. Прорезавшаяся интонация не свойственна фаталисту.
  − Все-таки ты не ландграф разъезжать в сопровождении лиц числом больше дюжины, − пояснил Бово, угадав недопонимание заданного вопроса.
  Хорошая идея родилась ниоткуда. Честно. Раз и как на блюде! Бери и пользуйся.
  − Пожалуй, двадцать в самый раз, − произнес Колин не выдать проснувшегося вдохновения. Два десятка откровенный вызов. Людям будет, о чем подумать. Саин Поллак заявил о себе как солере Эгля, не являясь ни уроженцем королевства, ни обладая надлежащим статусом. Что это могло означать? Вот уж наговорятся.
  Бово о хитрости догадался, но надобности в хитрости не увидел. Кого она обманет? За то разглядел другую причину иметь множественное сопровождение.
  − Опасаешься нападения? - уточнил фаталист. Непонятно только для чего ему знать.
  − Некоторые подвержены соблазнам, − не стал разубеждать его Колин и протянул. - Держи.
  − Что это? - уставился фаталист на вексель. Он не мог ошибиться. Платежное обязательство. Оно и есть.
  − Честно заработанные восемь тысяч штиверов.
  − Не понял? - забеспокоился Бово. Грехов за ним больших не водилось гнать.
  − Ты же хотел в Кьезу? Долги отдать, родовое гнездо подправить, жениться, в сундук припасти на черный день, − пересказал унгриец мечты фаталиста.
  − Рано еще, − не согласился на покой Бово.
  − Хочешь сказать мало? - у Колина свое виденье не согласия.
  − Можно и так.
  − Подумай.
  − Подумал, − набычился Бово. Домой он хоть сейчас, но не нищим.
  − Тогда за тобой Гнилые Зубы. Сходишь за меня.
  − Схожу, − не противился фаталист, находя просьбу странной. Унгриец никогда ничего не передоверяя, касающееся его лично. Тем более встречи с псарями.
  − Понятно сходишь. И....??? - не понравилась Колину быстрота ответа.
  − Все проверю, − пообещал Бово.
  − Обязательство пусть у тебя будет. Мало ли надумаешь, − не стал забирать вексель унгриец. Надежды никакой, но вдруг все-таки войдет в разум.
  Из шинка Колин отправился на подворье монастыря Святых Хрисса и Фриды. Теперь в поездках его никто не сопровождал. Унгриец чувствовал себя гораздо раскованней, но отнюдь не спокойней. Надеяться на кого-то, нажить себе головную боль, где не ждешь.
  Перед каменной аркой ворот полно нищих. На подворье их не меньше. В сторонке, никому не мешать, пристроились старики и калечные. Притихшие, неразговорчивые, сидели стайкой голодных воробьев. Под навесами, на открытом огне, в котлах варили похлебку. Лук, зерно, потроха. Воды побольше. Чтобы хватило на всех. Тощая ребятня, полуодетая и босая, тут же. Не галдят, не толкаются, съежились от холода, уставились жалостливыми глазенками, заворожено следят за кашеваром. Монах, почерпнув варева, дает пробовать. Меньшим. Сам хмурится, скрыть слезы. Не сдерживается и отирает рукавом, набежавшую сырость.
  Бабы, их большинство, в хлопотах. Полощут тряпки в длинных заполненных холодной водой корытах, развешивают на жердях поближе к огню сушить. Обстирывают себя, ребятню и монастырских. Иные чинят обветшавшую носку, ловко орудуя иголкой с ниткой. Все молча, без понуканий, отработать кормежку и кров.
  Здесь с лошади унгрийца не ссаживали. Сам слез. Усовестился или говорить удобней, кто знает.
  − У вас ни проехать, ни пройти, преподобный, − поделился Колин с иереем безрадостным наблюдением убого быта.
  − Куда же им деваться? От стариков родня отказалась или сами ушли, последнего куска не съесть. Женщины и дети кормильца или схоронили или бросил обузу. В такую пору и родной рот в тягость. Увечным не подают ныне, а то и последнее отбирают, − Веспиниан очернел ликом, седины и морщин прибавилось. Иерейскую клюку уже не к чину таскает, а опереться, не упасть на шаге.
  − А у вас изобилие? - наблюдает Колин кормление. Спеленованный в тряпье малец жадно тянет тощую материнскую грудь. Быстро устает и жалобно вякает. Мало ему.
  − Делимся, чем можем, − Веспиниан наложил на родительницу и отпрыска троеперстие. Спаси-сохрани Создатель.
  − На строительные деньги купленным? - и гадать нечего, но Колин спросил. Не в обиду, не в укор. С должниками легче разговаривать, да и лезут меньше. Вот что бы меньше лез и спросил.
  − Богу не звон малиновый нужен. Звону и без нашего хватит, − виновато вздохнул архиерей. - Не серчайте юноша. То не на вас вина, что отцову волю не выполнили. Братия за родителя вашего молитву возносить будет, покуда долг не вернем. Не велики траты, но все же непорядок.
  − Мора не боитесь? Народу столько набилось.
  На монастырском кладбище полно свежих холмиков, расположенных тесно, в нарушение правил.
  − Бог пока миловал. Чаю и дальше в беде не бросит, милостью своей нас скудных не оставит.
  − А греха? Бабы в монастыре.
  − Грех-то он от корысти иль сытости. Где тут таких сыскать? И о том ли думать?
  Колин отстегнул от пояса кошель, передал иерею.
  − Пригодятся. Все равно стройка стоит до весны. Скажите артельному главе, времянок пусть наставит, а то живут под открытым небом. Очагов сложит. Камень есть. А зима-то вот она, у порога.
  Веспиниан деньги с поклоном взял, троеперстным благословением подателя осенил. Посветлел, воспрянул духом.
  − Зачтется вам саин. Немногое многое искупит. Пригласил бы в дом, да тесно в покоях. С детьми совсем малыми матерей пустил. Велика божья милость, но не след на Спасителя все взваливать. У самих руки-ноги-голова есть. Своим умом с бедой совладать, − Веспиниан сдержал горький вздох.
  ˮНе снесли бы ганах, народу бы крыша. Не ко времени стройка,ˮ − угадал Колин монашескую мысль.
  − Ладно святой отец, я уж сам тут пройдусь, огляжусь.
  На том и попрощались к обоюдному облегчению. Должник и дающий в долг не компания, и нет между ними ничего, мешать быстро расстаться.
  С артельным головой Колин поговорил сам. Тот со сказанным согласился полностью.
  − Сделаем саин. Отчего же людям не помочь.
  Унгриец обошел замершее строительство. Грязно, черно и мертво. Два человека копошились на сортировке камня. Еще один мастерил навесец, лучше укрыть песок и известь от непогоды. Позже унгриец завернул в скрипторий. В сущности, только затем здесь оказался, переговорить с Хацегом. Бывший каторжник смотрел хмуро, исподлобья. Натруженные руки не знал куда и девать. То за спину прятал, то концы веревочного пояса трепал. Тяжкий разговор предстоял. А бы не последний. А за ним что? Край?
  − Готовы? - последовал простой вопрос от унгрийца. В ход спускаться не стал. Прошлый раз все осмотрел и проверил.
  − Готовы, саин. Распорки дополнительные поставили. Доски, камень мелкий и мешки запасены. Лошадок отдельно держим. Тут не далеко. Велите, переведем ближе.
  − Переводите.
  Хацег совсем посмурнел.
  − Упредите только когда.
  Маятно ему, боязно. Душа не на месте. Мандраж. Ну как выведут из дела? А помирать неохота. Ой, неохота! И жизнь не жизнь прятаться и от кого-то зависеть, а все-таки.
  ˮКровью ожижел,ˮ − пенял себе Хацег, но ничего поделать не мог. Любо ему стало и серое небо и серые дни, и время серое и не быстрое.
  − Кого с собой потянешь, кого здесь оставишь, тебе решать, − заговорил с ним Колин, после тягучего молчания. − Тебе и отвечать за всех и за себя, − сунул каторжнику кошель. − Приоденьтесь почище, но без баловства. На купчиков заезжих походить. Половину на Каменный Холм в Хирлоф. С остальным к Краснощекому Ткачу. Знаешь где?
  Каторжник мотнул головой. Откуда? В столице он давно, но сторожился гулять.
  − За две улицы от Выездных ворот. В шинке девку захватишь. Лицо обожженное. Мэлль зовут. Довезешь до Шегена, оставишь там. И денег оставишь на прожитье. Сам отправишься в Рамерси. Сдашь эсм Кирх. Лично. С нее же и оплату получишь. Хочешь потом вольно плыви, хочешь пристанища проси.
  − Когда, саин. Не запоздать, − задышалось спокойней Хацегу. Такой груз с души сняли, песни пой.
  − Не запоздаешь. Услышишь, не спутаешь, − Колин еще постоял немного, нагоняя каторжнику беспокойства.
  − Саин.... Ни монетки не возьму и другим не позволю! - заверил Хацег под острым взглядом унгрийца.
  Говорил он чистую правду. Чистую! После поостыв, уверился. Верно все сказал. И сделать должен по обещанному.
  
  
  
  6. День Святой Элладии (15 ноября)
  
  ,,...Беспомощность военных ведет к всесилию дипломатов.ˮ
  
  Моффет не торопился ложиться. Надолго застыл у темного ночного окна, рассеяно глядя в отраженные в стекле созвездия свечей. Повозился у камина, шевеля малиновые жаркие угли. Повыбирал подложить ровные березовые полешки и сосновую смоляную коряжку. Расстегивая пуговицы, скинуть опостылевший за день, тесный пурпуэн, задерживался на каждой. Распуская шнуровку шосс отстраненно дергал и путался в концах вязок. Сняв вещи, бережно развешал, а не расшвырял по обыкновению по креслам и углам. Три раза прошелся мимо столика с любимым вердехо и лишь на четвертый остановился выпить. Медленно цедил сквозь зубы глоток за глотком. Вино не заел ни сладким печеньем, ни яблочной долькой. Отставив кружку, глубоко вздохнул, будто решал, но так и не решил для себя важное, не осмелился на до сей поры немыслимое.
  Женщина не вмешивалась, отвлечь короля. Переключить его внимание на себя. Собьется, спутается, не скажет за вечер ни слова и потом будет еще долго отмалчиваться. Додумает, определиться, секрет станет её достоянием. Их накоплено предостаточно, чужих тайн. Всяких. Стоящих помнить и бестолковых забыть. Собирались они не одной ночью. Каждой, когда они вместе делили постель и грех. Была ли с того ей маломальская польза? Была бы, вздумай она секретами попользоваться. Но женщине вполне хватало единственного. Своего.
  Позволив помочь сменить камизу на ночную рубаху, Моффет, юркнул под одеяло, по-детски сверкнув босыми пятками. С удовольствием бухнулся в подушки. Женщина, прежде чем лечь, перенесла один подсвечник поближе, лишний огонь задула. Светло и без них. От камина. Тунику сняла. Панти тоже. Не любил король лишних тряпок. Ворчал недовольно.
  ˮЛезь в берлогу, что медведь через бурелом.ˮ
  − Что думаешь о Поллаке? - спросил Моффет, притискиваясь согреться. У него удивительно холодные ноги, будто ступал не по ковру, а по льду.
  Женщина выжидала пока Моффет перестанет ерзать и не спешила делиться мнением о молодом унгрийце. Во дворце они встретились единожды. Позже получила от него цветы. Много дорогих цветов. Искры он в ней не зажег, возжелать юной греховной силы. Да и противно. После Бюккюс. Справедливости ради, отметила притягательность его мужской порочности. Что еще можно открыть в людской ненасытности грехом? Хитрый взгляд и вкрадчивый насмешливый голос унгрийца, сулили немало любопытного, там, где, казалось, изведано все и давно.
  ˮМожет просто струсила?ˮ − кололась бабья жадность. Женщина предпочитала в свои ощущения глубоко не вдаваться. Не менже командовать кому подставить, голова имеется.
  − Надда? - поторопил король. Теперь он не гнушался называть её имени. - Уснула?
  После смерти Даана их отношения изменились. Потеряв сына, Моффет искал спасение в уединении. Остаться со своей памятью, перебирать четки дней, ощущать теплоту и горечь не всегда счастливого прошлого. Поддавшись внутреннему раздраю, решил отказаться от всего. И от нее тоже. Гнал, швырял со стола тарелки, запустил башмаком, хватался за меч, орал угрозы, брызгал слюной и захлебывался соплями. Она не ушла. Достаточно изучила короля. Затворничество мимикрирует в пьянство, перерастет в дичайший загул, залить вином больную память. Излишество выйдет блевом сожранной без меры и рассудка полупереваренной дряни и тягучей желчи. Пойло перестанет спасать и он взвалит на себя дел и забот до захлеба. Главное не упустить момент начала выздоровления. Не упустила, вовремя оказавшись в спальне. С ней обошлись как с дешевой шлюхой, но она не в претензии. Шлюха и есть. Он ни на гран не лучше. Попы за подобное греховство с мужчин построже спрашивают. После сходили в дворцовую церковь, где по настоянию короля над ней провели обряд pola, благовидное обретение статуса узаконенной содержанки. Суррогатная должность жены. До себя допускай, а рожать не смей! Ей ли о том печаль грызть? Всех приобретений, дольше находиться в его обществе и переселиться в королевскую спальню окончательно, без права отсутствовать. Но бог дал ей терпения снести прошлые невзгоды, не оставил и теперь. Домучиться когда Моффет сдохнет. То, что сдохнет и скоро, Надда определенно предчувствовала. Лицезреть его смерть, свидетельствовать окончание его великой поганой жизни, не променяет даже на спасение собственной души. Говорят, эта оспариваемая и незримая субстанция бессмертна. Говорят те, кто безнадежно смертен. Раз над душой короля власти ей не отпущено, устроит успение плоти. Маленькая награда за великое терпение. В этом мире у каждого свое величие.
  − Его ругают и хвалят. Охотно, заслужено и часто, − осторожничала женщина. С Моффетом нужно быть осторожной, осмотрительной, уметь предугадывать, забегать вперед. Пока у нее получалось. - При одном его имени подолы юбок нервно шелестят, чего не скажу о железе.
  − Я спросил, что ты думаешь о нем. Сплетен я наслушался предостаточно.
  Она позволила королю сунуть ладонь себе между ляжек. Руки у него не теплей ног.
  − Ничего особенного, но молод и энергичен. Умеет выкручиваться и выкручивать свое. Казна оплатила переезд и обустройство Малого Двора. Шамси не сумел отказать нашему обаятельному маркграфу.
  − Шельма! Как ему удалось?
  − Прикрылся тобой.
  − Мной? Бляденыш! Нет, каков! А!? - оживился Моффет, запустив в путешествие указательный палец от венериной кудели до торчащих сосков. Ласки не возбуждали Надду. Он горячил не её, себя. Подыграть она подыграет.
  − Передаю не дословно, но близко, − уловила любовница желание Моффета слушать. − Каково королю увидеть, его кровиночка живет в хлеву! Шамси сразу сдался.
  − Знала, что он спит с ней. С Сати? - в голосе короля нет неудовольствия или негодования. Любопытство, насколько связь дочери и унгрийца общеизвестна. И, пожалуй, мужская солидарная гордость. Высоко добрался! Надда уверена, дочь Моффет не любил. Другое дело смерть сына не оставила ему выбора на кого переложить тяжесть короны. Насколько знала, внебрачные дети у короля имелись, но сплошь девки. Были и поумней и видней гранды, но эта законная.
  − Флерш удачлив. У удачливых собственное понятие дозволенности. Он попытался..., − не договорила Надда, оставила за Моффетом толкование слов как шутки и как констатации свершившегося.
  − Он попытался и у него получилось.
  Женщина ничего не имела против унгрийца. Иное дело Моффет и её маленький секрет. Потому сказала не то, что думала и хотела.
  − Всякая женщина нуждается в защите и опоре, − оправдала Надда уступчивость гранды. - Сати выбрала его. Ей пришлось нелегко. Латгард, Даан, далеко не идеальные отношения с вами.
  − Я король. Остальное второстепенные частности.
  − Вот именно. Вы сперва король, а потом уже отец. Но кому от этого легче?
  Моффет подбил подушку, улечься удобней. Верный признак желания говорить о серьезном.
  − Сегодня встречался с Сати. Никак не уймется. Разговаривала со мной весьма натянуто. Шипела, а не разговаривала. Подарок взяла, но не уверен, что после моего ухода, не сунула в ночной горшок.
  − Все образуется, саин. Она ваша дочь и она хорошая дочь.
  − Лучше бы она была послушной.
  − Кто знает, что в наших детях лучшее и что для них лучше? Всяк рассудит по своему, но верно никто не угадает.
  − Я знаю. Розга. От рождения и до замужества. Или женитьбы. У кого как.
  − Не могу представить.... Впрочем, поручите Флёршу, он справится.
  − И не только с Сати. Знаешь, разговаривая с ней, прикидывал, кого предложить ей в постельщики. И что думаешь? Унгриец, словно засел у меня в голове. Вот тут, − Моффет постучал себя по лбу. - И никакой альтернативы. Совсем.
  − А что Совет?
  − Что Совет, что Совет? Совет заведенным порядком тянет время до последнего. И ладно бы предложат кого стоящего. Подсунут какого-нибудь шалопута и не из прямых наследников, а второй линии. Да такого, кем легко вертеть и пригнуть под себя. Помру, сообща последнее растащат. Для кого собирал по крохам? Этим? Поживиться?
  − От постельщика не требуется иных талантов, кроме одного.
  − Это другим может и не требуется. А мне нужен кто-то вроде Флёрша. Или сам Флёрш. Хваткий, верткий, кусачий, ерепенистый. Представляешь, на совете, Ретов, дурак дураком, а против марка язык прикусил. Я уж думал вазу Флершу одолжить.
  − Как к нему в этом качестве отнесется Сати?
  − Хорошо отнесется! - не видел Моффет причин наследнице противиться. − Колени раздвинула, в спальню пускает, − и с ехидцей, с хохотком добавил. − Сойдутся-разойдутся, рыгает с непривычки по полдня. Присоветовала бы чего....
  ˮИ это о родной дочери?!ˮ − слушала Надда короля, пропорционально разделяя неприязнь между венценосным любовником и унгрийцем.
  − Двор приструнил. Деньжат заимел, − перебирал Моффет успехи потенциального blas-а. − Но это пустяки. Нет у него боязни лезть выше, хотеть большего. Того толкнул, сего лягнул. С Гусмаром со дня на день война грянет. Шерсть-мясо полетит.
  − Слышала, он к Саскии присматривается.
  − Мутит, сученыш. Поверь мне, мутит, − не верит Моффет в серьезность намерений унгрийца. - И кто бы подсказал что именно. Гусмара прижать не помешает. Хватит с меня Туоза и Холгера. Много воли взяли.
  − Вроде у бейлифа к Флершу претензии? Или врут?
  − Знаешь сколько таких? С претензиями. И еще ни один его за жопу не ухватил. И не ухватит.
  − Так и в ландграфы пролезет, − язвительно намекнула Надда на выигранное у короля пари. - А то и солеры.
  − Лисэль, на что уж сука конченая и ту постлал и послал! - не отказывался Моффет от заслуженного проигрыша. Но и это унгрийцу в плюс, в зачет. − Живой он! Не сидит на месте, что голодный птенец в гнезде. Не ждет пока в рот положат. Сам пурхается. Вот что дорого!
  − Вы меня убеждаете или себя?
  − Готовлюсь убедить других, − признался король в своих намерениях.
  − Будет нелегко, - предупредила Надда и была права. Но сколько той правоты быть, ей-то что? У нее своя цель.
  Моффет поморщился словно, куснул на гнилой болезненный зуб.
  − Иного не вижу. Не вижу, хоть убей.
  − А с Сати говорили? Она разделяет вашу убежденность? - опять упомянул Надда гранду.
  Король на наследницу реагирует сильней чем на внезапную зубную боль.
  − Она делит с унгрийцем постель! - Моффет подобрался на подушку повыше, сунулся в изголовье, к вазе, выловил продолговатый коричный орешек, такие ему более понравились, и с причмоком сжевал.
  − И потому маркграф Флерш наилучшая партией для гранды? Мужья и любовники разные люди. И вызывают разные чувства. Мужья прежде всего это долг.
  − А любовники грех! - закончил Моффет, давая понять, что прекрасно понимает, о чем ему скажут. - Понятно, кто слаще. Но если Поллак сейчас способен заделать мне внука, а, то и двух, пусть будет и тем и другим. Что до худородства, родня не потянет на свою сторону, − и посмеялся. - Если они все такие как Флёрш, ни одна казна не выдержит.
  − Кроме родни найдется кому дергать за ниточки. Слышала, он у Бюккюс долго беседовал с Туозом. И с Холгером в непонятных отношениях. С чего бы Сати принимать Кассиса. Унгриец похлопотал.
  − Он много с кем там говорил. Еще с наследником Гусмаров, с Тусками, поскребышем Гелстом. К Ренфрю подобрался.
  − Вас подобное не настораживает?
  − Думал я об этом. Узнавал.
  − Есть о чем беспокоиться?
  − Беспокоиться всегда повод найдется. Но в данном случае.... Ему нечего предъявить. А зная его.... На свой карман старается. Особенно с Ренфрю. Не зря же дворянство предлагал продавать. Ох, шило! Не сам сядешь, само воткнется!
  − То есть Флёрш и все!
  − Пока привыкнет, помогу, научу, − говорил и потихоньку таскал лакомство Моффет. − В крайнем случае, Сати науськаю. Уж та никакой власти над собой не потерпит.
  − Кроме унгрийца.
  − Кроме него. Со стороны постыдный мезальянс, но разобраться...
  − И кто будет разбираться?
  − Он и будет.
  − Справиться?
  - Сучка Кирх обошлась мне в целое маркграфство, − Моффет подсластил ответ орешком. Следом еще. − Боюсь представить, что он слупит с других. А ведь слупит, сволочь такая!
  − Что сволочь, то сволочь. Но чего не отнять поступил по-мужски, − припомнила Надда завершение истории с камер-юнгфер. О том разговоров в столице едва ли не больше, чем об изгнании королевской свояченицы.
  − Не мне одному дорого обходитесь, − пошутил Моффет над собой.
  − Так вы ему простили Лисэль?
  − Простил.
  − Но он об этом не знает?
  − То и ценно, не из пугливых он, - потянул Моффет за новой порцией орешков. − Рядом с Сати будет находиться мужик, а не рохля и подкаблучник. Держать её за гриву, не мешать подписывать нужные бумаги и рубить дурные головы. Не оглядываться на бабий визг и не идти у ней на поводу. Даром что гранда.
  − Статус blas-а очень и очень в самостоятельности ограничен, её и нет почти. Совет ведь может договориться с Сатеник. Сами знаете, какие там переговорщики и договорщики, святого в грех введут. Флёрш вообще ничего не сделает полезного.
  − Кто тогда? По твоим соображениям? − ожидая, король раскусил орех и вылизал абрикосовую начинку.
  Не хочешь догадаешься. Он действительно ищет совета или подсказки. Подсказка будет лучше. Позволит приписать заслугу правильного выбора себе.
  ˮЕсли он правилен,ˮ − выбиралась женщина из сомнений. В сущности, человек слышит только то, что хочет слышать. Противное заставляет колебаться и нервничать.
  ˮИ потеть,ˮ − это уже о короле с его подмышечной вонью.
  − Гусмар-средний, - назвала Надда, на её взгляд пристойную партию. − Недалек умом, но амбициозен. Если не давать воли, вполне себе ничего.
  − Не зарубили в первый раз, зарубят во второй. Флёрш с ним не уживется. И подчиняться дураку не будет.
  − Жените на Саскии.
  − А оно ему надо?
  − Вы же король.
  − Вот именно. Я король. А получится, загоню к Кинригу под крыло. Гусмар и Кинриг одна шайка.
  − Тогда кто-нибудь из Гелстов. Пиб или Кастор.
  − Мне нужны здоровые внуки. Гелсты моя родня. Пиб бестолков, что дубовая чурка. А Кастор между спальней и шинком выберет шинок и не самый приличный.
  − Из Анхальта возьмите. Вы же ратовали за союз с баронами. Гракхи, Сорхо, Ланье. На выбор.
  − Союз мне не помешает, но не такой ценой.
  − Право не знаю. Взял же ваш Совет недельную паузу. Может и мне взять, подумать? - пошутила она. Говорить долго и умно, не значит угодить королю. Угодить − побрыкаться, а потом согласиться с ним.
  − За то я знаю, − Моффет заел ответ новой порцией лакомства. Удовольствие не передать. - Представляешь, у длинненьких начинки разные. Абрикос, вишня были. С персиком! А сейчас с.... м.... грушей!!!
  − Вы обещали ограничить себя в сладком, − напомнила Надда венценосному любовнику настоятельные рекомендации лекаря.
  − Обещал, − опять покосился король на вазу. - Завтра и начну....
  Не тянуться, отобрал орехов в ладонь, прижал к груди. Стало удобней.
  − В степь Флерша возьму. Он на Совете дельную мысль подал. Славу заработает. Ему пригодится. Земли прирежу, − делился Моффет мыслями о будущем. Похоже оно ему нравилось. И у Поллака в том будущем отведено собственное место. И не в задних рядах, за чьими-то спинами.
  ˮА ведь не передумает!ˮ - поразилась Надда. Не осталось сомнений. Моффет так и поступит. Заткнет всех, но вытащит унгрийца. Любой ценой. - ˮАкли сдаст!ˮ
  − И Совет его спокойно выслушал? - по её мнению это из разряда невероятного. Совет слушал только исключительно себя.
  − У него хоть какие-то мысли в голове.
  − Хорошие?
  − Что?
  − Мысли хорошие?
  − Правильные, − король сунул орешек в рот и хрустнул корочкой. - И нуфные.... О! Пуштая...,− он резко дернулся и уставился на любовницу. Мотнул головой. Рассыпал орехи с рук.
  − Что с вами? − Надда в тревоге отстранилась на край постели, наблюдая за странным поведением короля.
  Моффет хыркнул, пытаясь извергнуть съеденное.
  − Хэ....хэ..., − задыхался король. Помочь себе, засунул пальцы глубоко в глотку, выковыривая тесто. Лицо его сделалось багровым, он отпал на подушки, куляясь с бока на бок, давя лакомство в крошки. По простыне и телу короля, колыхающемуся в конвульсиях, пробежали мелкие твари. Одна... вторая...
  Женщина подалась назад и свалилась на пол. Над ложем осталась торчать её голова. В своих мечтаниях она много раз изобретала и рисовала тысячи способов умереть ненавистному любовнику. Но этот ей нравился больше. Тело короля мелко дергалось. Сильное сердце толкало начавшуюся быстро сворачиваться кровь, забивая в вены и артерии. Пока, наконец, не надсадилось выполнять непосильную работу. Король напрягся, захрипел и обмяк, уставившись на Надду.
  ˮДождалась,ˮ − скоро угасало сознание Моффета.
  ˮСлава создателю!ˮ - кощунственно поблагодарила Надда за смерть.
  Она могла бы рассказать об отце, отправившемся в поход со своим королем, прозванным Завоевателем. О днях ожиданий. О страхе. О возвращении некогда родного, а после плена совсем чужого и страшного человека. Поведать о необратимых и ужасающих переменах в судьбе. Могла бы открыть Моффету истину истин, женщины ничего не прощают. Она не простила. На алтаре её мести, она сожгла свою жизнь, чтобы сейчас близко, глаза в глаза, увидеть ни чье-то еще, а его угасание.
  Женщина поднялась с пола, подошла к столику и с удовольствием выпила каммандерии. Вернулась удостовериться, не обманулась ли? Задрала на Моффете рубаху, поднесла свечу, покапала воском на морщинистый вялый член. Припалила волосы и кожу мошонки. Тонко запахло горелой плотью. Ни движения, ни вздоха. Моффет мертв и смерть не розыгрыш.
  Надда спокойно оделась и громко прокричала.
  − Скорее лекаря! Королю плохо!
  Подошла к дверям. Широко распахнула и повторила крик.
  - Королю плохо!
  Её голос, разбавленный редким эхом, заметался по комнатам и коридорам. И лишь спустя десять ударов сердца началась непередаваемая суматоха. Набежали бесполезные слуги и еще более бесполезная охрана. Какие-то люди приходили, охали и куда-то пропадали, разнося с этажа на этаж, из зала в зал, по темным переходам и узким лестницам новость: ,,Король умер!ˮ Всего лишь два слова, но какое магическое воздействие они произвели. Спальня с покойником превратилась в место бесконечного и бестолкового паломничества. Воочию увидеть трагический финал шли, толкались, протискивались, прокрадывались, пролезали вперед, тянули шеи. Выспрашивали и расспрашивали, у тех, кто уже удостоверился - Моффет Завоеватель мертв.
  ˮВсе под богом!ˮ − вторили тяжкое откровение, передавали эстафетой, зароком, заповедью.
  ˮГосподи, на все твоя воля!ˮ − шептали те, кто не желал над собой подобной воли ни от кого.
  Дождались лекаря. Вспотевшего, взмокшего взъерошенного старика, с толстой сумкой снадобий. Его душила одышка, он захлебывался спертым воздухом, пропахшим восковым взгоном и сладко-паленым. Сам он выглядел не краше покойного монарха. Подсел осмотреть, послушать, проверить пульс. Сокрушался, качая головой. Оттянул веки, увидеть лопнувшие сосуды в белках и кровяные слезы в уголках мертвых глаз. Попробовал подсунуть руку, поправить Моффету склоненную на бок голову, вскрикнул, отдергивая ладонь. С непониманием уставился на маленькие ранки на руках. Для чего-то лизнул. Кровь не шла. Свернулась.
  - Помоги перевернуть короля.
  Слуги неохотно, подступились к венценосному мертвецу. Из-за неслаженных действий, нерадивости и боязни прикасаться к священной особе монарха, не сразу справились. Грузное тело плохо подавалась настороженным усилиям. Мертвый тяжелей живого, неподатливей.
  Лекарю вдруг сделалось дурно. Он схватился за грудь, унять пошедшее вразнос сердце. Вены вспухли. Лицо старика потемнело, он задохнулся. В отчаянии стукнул сухим кулачком в ребра. Глаза его наполнились кровавыми слезами. Вытирая, размазал кровь по щекам. Но не пугающий вид лекаря привлек внимание.
  − Смотрите! - воскликнул один из слуг, отступая от кровати, указывая на мелких насекомых, метнувшихся от света в глубь одеял и подушек. В омерзении стряхнул одно с собственного рукава.
  − Там! Еще! Господиииии! - тыкал второй в сторону прикроватного столика. В вазе, из проеденных коричных скорлуп расползались шустрые твари. Прятались, ныряли в тень, заползали в открытый рот. - Черви!
  Лекарь тихо, никто и не обратил внимания, сполз на пол.
  Холод до дрожи, до судорожного глотания, до желания закрыть глаза и не видеть. И вместо молитвы в голове какая-то чушь.
  − И живые уподобятся мертвым, очервивев плотью....
  Надде сделалось жутко, она словно ощутила незримое присутствие смерти, соприкоснулась с таинством её пришествия. Протяни руку и она возьмет тебя за кончики пальцев, увести с собой в юдоль покоя, к дорогим и близким, что давно уже там. К тем, кого остро и больно не хватает, к тем, кто терпеливо дожидается твоего прихода.
  Охрана столь доблестно и непоколебимо стоявшая на страже подалась от дверей, а вместе с ней и пришедшие поглазеть.
  − Черви! Черви! - понесся по дворцу перепуганный шепот догонять - король умер.
  Коридоры и залы дворца стремительно пустели, подобно проткнутому винному меху. Кто запирался в комнатах, кто собирался в группки. Кто покидал в раз, сделавшийся неприветливым и неуютным кров. Наиболее деятельные искали канцлера, камерария, коннетабля или протектора, отправили оповестить Совет и магистрат. О гранде забыли.
  Растрепанная и не прибранная, босоногая, в криво и как попало шнурованном платье, она объявилась сама. Вбежала в спальню и остановилась, замерла изваянием из плоти и крови.
  − Он... он...., − перехватило у Сатеник горло говорить. Вид у нее, что у кабацкой девки, в хмельном разгуле, собравшейся бить посуду. На лице все что угодно, но не великая скорбь невосполнимой потере.
  Колин едва успел вытолкать посторонних за порог и, затворить за ними двери.
  − Он сдох! Сдох! - шептала и хихикала Сати, мелкими шажками подбиралась к постели с телом отца. Мертвецы не выглядят великими. Они одиноки, беззащитны и несчастны. - Он сдох!
  Колин подвинул ближе шандал с зажженными свечами. Ваза походила на муравейник облитый кипятком. Ядовитые насекомые метались за неверным светом, то отступая, то наступая из тени.
  Внезапно гранда обернулась, опустилась на колени и поцеловала руку унгрийцу.
  Надда невольный свидетель сцены, обмерла. У каждого свои тайны это верно. Но до чего мелка её в сравнении с секретами унгрийца, новика, барона, маркграфа, и кроме того Делателя королей, что снимает короны и подает их как милостыню. По собственному желанию!!!!
  − Я все помню. Я все сделаю, − обещала гранда, обнимая ноги Колина.
  В дверь громко условно стукнули. Унгриец помог подняться Сати и впустил виффера.
  Быстрый, оценивающий взгляд, короткое ругательство и Сейо готов выполнять любые распоряжения.
  − Поднимай людей. Всех, − резко заговорил Колин с бывшим зелатором. - Гранду уведу в комнаты. Никого к ней не подпускать! Никого! Ни единой души! Полезут....
  − Нас мало, − предупредил виффер.
  − Возьми охрану короля.
  − Гэллоп не даст.
  − Я договорюсь. А ты с самой стражей, − Колин передал ключ. - Возьми сколько потребуется.
  Сейо взглядом выказал понимание и подчинение.
  Прежде чем увести Сатеник, унгриец нашел несколько слов и для Надды.
  − Вам понравились цветы?
  Женщина хотела кивнуть, но поняла дальновидней отвечать.
  − Они чудесны.
  − Опасался, вам не понравились.
  − Мне понравились.
  − Они от чистого сердца. Не хотелось бы дарить иных.
  Других ей не надо. Теперь, когда её мнение ничего по существу не значило, согласилась с Моффетом, Флёрш тот человек, который был ему нужен. Жаль только сам Моффет не оказался нужен унгрийцу. Хуже. Мешал. Впрочем, о том ли сожалеть, когда речь о ней самой?
  − Подарки всегда приятны, − склонила она голову. - Надеюсь и в дальнейшем, вы не оставите меня своим вниманием.
  Сатеник унгриец увел. Утащил, выволок из спальни силком. Гранда все время оглядывалась, насмотреться на мертвеца. Счастливая улыбка не оставляла её. Она нисколько не смущалась и не стеснялась, показать своего счастья, вызывая крайнее недоумение у редких встречных.
  Обходясь без посторонней помощи, Снейт истуканом стояла в стороне, Колин содрал с гранды одежду, и затолкал в постель.
  − Никого не принимать! Никого! Вызови Арлем, пусть посидит с ней, − наказал он мнущейся камер-юнгфер.
  Сатеник зарылось лицом в одеяло, спрятать довольный смех.
  − Он сдох! Сдох! - вволю кричала она в плотную ткань, заглушить слова. Все равно её отчетливо слышно в комнате и за дверью.
  − Прекрати! - приказал Колин, отбирая одеяло. - И успокойся.
  − Он сдох! - у слова тысячи неповторимых оттенков. Незабываемых! Непередаваемых! Самых, самых!
  − Послушай меня! Послушай, говорю! - унгриец грубо встряхнул девушку. Не помогло. Мазнул подушечками пальцев по щекам. - Меня слушай! Никого не принимай. Никого. Соболезнования потом. Разговоры потом. Все потом. Еще ничего не кончено. Ничего.
  − Кончено! Кончено!.. Он сдох!.. Его нет!.. Его жрут черви!.. Уже жрут!.. Эту толстую вонючую дохлую тушу! - задыхалась выговориться Сатеник, поделиться, расплескать на всех свалившееся на нее непомерное счастье.
  Снейт по знаку, подала в бутылке вино. Унгриец, притиснув, насильно заставил гранду пить. Она подчинилась. Жадно хватала большими глотками вердехо, заливая рубаху.
  − Успокоилась? - готов ударить Колин.
  Осмысленное хлопанье ресниц.
  − Точно?
  Подтверждающий кивок и рвота перепитого на подушку.
  − Пока не прошла обряд ни шагу без меня. Ни шагу! - вдалбливал Колин в хмельную голову гранды. − Никуда! Ни с кем! Поняла?
  − Да-да. Я все понимаю.
  Что она поняла из его слов и требований, и поняла ли, сейчас не выяснить. Не пальцы же ломать. Еще пригодятся.
  − Я все сделаю как нужно, − преданно глядела Сати на своего благодетеля.
  Колин мог бы гранде возразить, когда обещают много, не делают и не дают ничего. Но у него действительно мало времени возиться со свихнувшейся от счастья девкой и тем более договариваться с ней о чем-либо серьезном.
  − Надеюсь, что так, − сомневался унгриец. - Вернусь, разберемся во всем. А сейчас будь здесь и не высовывайся. Просто дождись моего возвращения.
  − А ты куда?
  Эйфория спадала, оставляя лишь ужасное чувство неопределенности. С теми, кто строит свою жизнь чужыми руками всегда так. А вдруг.... вдруг, все не по-настоящему?
  − Застолбить за тобой право на королевский венец.
  Колин отошел, взять бумагу и быстро написал несколько неровных строк. Самовольно вытащил печать и нашлепал по углам.
  − Подписывай, − принес он лист и перо.
  − Что это?
  Гранд читала текст и не могла прочесть собственный подчерк. Буквы не складывались в слоги, слоги в слова, слова в предложения. Не текст, а россыпь гороха!
  − Чернила сохнут, − поторопили Сатеник размашисто расписаться. − Все запомнила? Повторять не нужно? - скрежетал его голос ржавыми петлями.
  − Нет-нет! - и схватила руку, прижалась губами. Как поступают перепуганные дети, чтобы их жалели. Колин терпел, не освобождался, пусть успокоиться.
  Во взгляде Снейт едкая смесь призрения и торжества. Её сюзерен - тряпка. Её унгриец.... ему любая оценка мала!
  Королевский Совет собрался в Охотничьем флигеле ближе к полуночи. Присутствовали все, за исключением Поллака. За ним и не посылали. Выскочка им без надобности.
  − Вам удалось поговорить с грандой, саин Шамси? - нервничал Кинриг, расхаживая у стола. По настроению спрашивать каждого, он намерен, здесь и сейчас, всем руководить и всем распоряжаться. Время такое, кто-то должен взвалить на себя ответственность знать, что делать и кого на это отрядить.
  − Нет. Она никого не принимает, − досадовал канцлер неудаче увидеть наследницу короны.
  − Любому от ворот поворот, без исключений, − пожаловался Тердис, но взаимопонимания не вызвал. Не до него.
  − А что Гэллоп? Где его люди? Вы привлекли их?
  Молчание красноречивей не бывает.
  − Встретиться с грандой очень важно! - это уже Гелст. Первенство у Кинрига не оспаривал. Ему за широкими спинами первых хорошо. Тех, кто за спинами реже меняют и меньше достается.
  − Но как? - всплеснул руками Тердис. Он выглядел беспомощным и сбитым с толку. Ему бы спрятаться, пропасть, а он на совет явился.
  − Люди коннетабля перешли на службу к дочери короля, − доложил Гуно собравшимся. − Им выдали жалование за этот месяц. Прошлые долги оставили за короной.
  Дальше подробности посыпались со всех сторон.
  − Теперь они и разговаривать ни с кем не станут.
  − Где сам Гэллоп неизвестно.
  − И Шелсмор пропал.
  − Как неизвестно где? Куда можно пропасть из дворца? Вы что говорите?
  − А вот так. Нет ни во дворце, ни у себя на Каменном Холме, − не менее возмущен Уццо. Сейчас все наговорятся, наорутся и придется сделать выбор. Не откладывая.
  − А Харди? Этот что?
  Опять молчание. Еще более красноречивое.
  − Он не у своей шлюхи Элехин?
  − Нет, у нее.
  − Не под арестом, случаем?
  − Мы бы знали.
  − Эта крыса продаст быстрее, чем ему предложат деньги, − погрозил Ретов отсутствующему камерарию.
  − Да весь двор таков! - не подумав, выдал Юдо. Оговорку простили или не слушали когда говорил.
  − Саины, мы здесь говорильней занимаемся или принимаем важные и срочные решения, - вразумил Гуно вернуться к конструктивному разговору.
  − Что будем делать? - задали вопрос Кинригу. Это и признание его верховенства, и требование предпринять шаги, внести определенность в щекотливую ситуацию неожиданного безвластия.
  − Согласно закону? Ничего, − опередил всех Леджес. Бездействие устраивало его больше подчинения властолюбивому солеру. Не в силу внутреннего противостояния или старых обид, чуял проигравших. У самого же крепкий тыл и хорошие связи. Проще обойтись без лишних телодвижений, чем совершив их, объясняться у Акли в подвале.
  − С ума сошли. Надо, добиваться встречи с Сатеник, − кипел Ретов. Вертюра обуревала жажда деятельности. Глотку драть, мечом махать − его стихия!
  − Можем и подождать, − не столь тороплив Гелст. - Печати-то так понимаю у нас. Ведь так? - вопрос к Шамси, хранителю королевского делопроизводства. - Вспомнят, сами придут.
  − Печати у меня. Но к печатям нужны подписи короля или гранды. По нисходящей.
  − Или членов Совета, при отсутствии первых, − отвлеченно добавил Гуно. Но ему не вняли. Не захотели внять. Пока.
  − Значит нам нужна Сатеник. Чем скорее, тем лучше, − конкретизировал Леджес задачу текущего момента. Непонятливостью не страдал, но зачем спешить.
  − Она может потребовать их отдать. Не забыли еще, кто с ней спит? И к чему приведет, если Флёрш самостоятельно начнет их ставить, где захочет, - объясняет Ретов понятное всем. Пустословие болезнь острых моментов. Ей подвержены все.
  − И что тут предпринять?
  − К нему? Или к ней?
  − Давайте уж по порядку.
  − Для начала вывести Флерша из Совета.
  − Каким образом?
  − Каким обычно. Большинством голосов.
  − И что это даст? Рассоримся с грандой.
  − Найдем ей замену. Вместо унгрийца.
  − Шутите?
  − Нам нужен подол. Шоссы мы и сами носим, − груб Ретов с боязливым Тердисом.
  − Пусть Акли с ним разберется, − присоветовал Гуно. Сегодня он поразительно деятелен. Обстановка располагает.
  − Смеетесь?
  − Ничего смешного. Оставим старого пса при должности, на определенных условиях. Думаю, клетка для Флёрша в подвале найдется.
  − Клетка клеткой, а повод?
  − Убийство Гиозо аф Бакара, − надоумил Гуно. - Кстати, ландграф в столице.
  − Вот-вот.
  − Сатеник может отказаться с нами вести дела и полностью заменить состав Совета, − нашлось место и такому предостережению горячим головам.
  − Либо она окажется умной, либо положить рядом с батюшкой, − предложил Кинриг членам Совета, решение от всех волнений связанных с непростой ситуацией.
  − Желательно под одну крышку, − дополнил его Гелст.
  − Не плохо бы. Но возникнет вопрос, кого усадить взамен. Мужских наследников королевской фамилии нет ни второй, ни даже третьей линии.
  − Зачем нам королевская фамилия, где одно бабье?
  − Предложите кого?
  − Предложу.
  − Что вы такое говорите! Немыслимо! Есть закон! Там все прекрасно прописано. Не надо ничего выдумывать! - страшно Тердису оказаться в заговорщиках. Неспособный действовать самостоятельно, он пугался самостоятельности других.
  − Закон есть, но есть и здравомыслие, − спокоен Кинриг разъяснить вертюру. - А оно подсказывает, в случае неудачи в переговорах с грандой, либо мы окажемся под шнепфером унгрийца, а мы окажемся, можете не сомневаться. Либо сами должны прибегнуть к кардинальным и упреждающим мерам.
  − Не вижу никакого здравомыслия. Не вижу! Ваши слова попахивают мятежом! Вы готовите смуту! - разошелся Тердис. Он сильно переживал, что явился на совет.
  − Смуте так и так быть. Примем мы надлежащие меры, будем ли дожидаться рождения внука Моффета, изберем ли нового короля. Можем только смягчить её последствия.
  − Наши действия? - громко спросил Шамси, перекрыть гундеж и прекратить склоки. Канцлер и не только он, желали конкретики и ясности.
  − То, что должно, − ответил ему Гуно. Он не против пересмотреть круг допущенных к кормилу управления государством. Ужать его.
  − Мы посягаем на власть, данную самим Небом! − возвал Тердис хорошенько подумать, прежде чем действовать. Сам бы он не делал ничего.
  − Небо дало, а мы отберем. У выродившейся династии, − закомментировал Гуно боязливого вертюра. Ему удивлялись все. Что на человека нашло? Огонь, а не человек!
  − Мы Совет и нам решать, как поступать наилучшим для страны образом, − напомнил собранию Гелст об их предназначении. - Не мы, отыщутся другие? Само не решиться.
  − Сомневаюсь, что сейчас, на скорую руку, о чем-либо договоримся, − поглядел Уццо на Кингрига. Солер хорошо того понял. Верховенство за ним признали, но теперь желают ответно получить гарантии правильности признания.
  − У вас тоже подобные сомнения? - обратился Гуно к беспокойному Тердису, желавшего много говорить.
  − Они самые. А у кого их нет? - кратко согласился тот. Утерпел не лить порожнее.
  − У меня! - в залу стремительно и широко шагая, вошел Поллак. Один. Падао неприятно звякнул, зацепившись за косяк. Или унгриец его умышлено тряхнул, сбросить капли замерзшей крови.
  Он подал Шамси сжатую двумя пальцами трубку бумаги.
  − Отсеем часть вопросов на месте. Пока все собрались под одной крышей, − призвал унгриец Совет к сотрудничеству.
  Канцлер подчерк гранды узнал и прочитав бумагу держал её в руке, не зная как поступить. Передать Кинригу? Озвучить присутствующим? Проигнорировать и выбросить?
  − В связи с кончиной законного короля, Королевский Совет распускается, − объявил Колин, облегчив метания Шамси. - Бывшим его членам вменяется организация похорон почившего монарха. На меня возлагается проведение обряда Препоясывания над законной наследницей покойного. После проведения мероприятий, мы или те, кого своей волей назовет эсм Сатеник, вновь соберемся. До того момента, вам саин Шамси надлежит исключить расходование средств из казны, кроме оговоренных случаев. Похорон и обряда.
  − А кто вас уполномочивал разговаривать с нами столь дерзким и неуважительным тоном? - не сдержался вылез вперед Гелст.
  − В рескрипте все предельно ясно сказано. Кто и почему, − Колин забрал у Шамси бумагу и протянул солеру убедиться.
  − Мы не признаем эту писульку, состряпанную под вашу диктовку! - и не думал Гелст брать рескрипт. - Не признаем!
  − Имеются тому основания? Не признавать волю наследницы? - не поддался Колин, влезать в спор. Он в своем праве требовать подчинения, а не выпрашивать уступки.
  − Эсм Сатеник больна и не может выносить суждения. Тем более принимать решения кого-либо назначать или снимать, − поддержал Кинриг старого приятеля.
  − Кто вам сказал что она больна?
  − Эсм никого не принимает, − пожаловался Шамси, не до конца определившийся со стороной, с кем он.
  − А должна? И что вы от нее хотите услышать? Спрашивайте. Для того я и пришел, решить все недоразумения, которые к несчастью имеются. Как вы помните, покойный король поручил мне лично заниматься разногласиями Малого Двора и Золотого Подворья.
  Не сговариваясь, Гелст и Ретов сорвались на Поллака с двух сторон. Кое-кто благоразумно отпрянул не мешать. Некоторые готовы присоединиться, но запаздывают с решением или выжидают. Подао зазвенел кольцами. Гелсту вскрыли пах и брюхо. Он упал, попробовал подняться, но поскользнулся в набежавшей из него крови. Ретов пропустив проникающий удар в ребра, повалился на стол. В момент касания подбородка столешницы, подао разрубил шею. Голова закувыркалась, сбивая чернильницы и перья. Собирая и пачкая разбросанные бумаги. Капли крови пометили остолбеневших членов Совета особой меткой.
  Через минуту, Колин принес голову Гелста и водрузил в вазу с коричной крошкой.
  − Дикарь! - вырвалось у Кинрига. Лицо солера побелело от гнева. Но обнажать оружие он остерегся.
  − Еще соображения имеются? - обратился Колин к Совету не убирая подао. В споре любой аргумент хорош, особенно такой. − Нет? Саин Шамси я желал бы получить королевские печати. От должности не отлучаетесь, но право пользования ими переходит исключительно к эсм Сатеник. Так же жду от вас соображений по погребению короля. Дату Препоясывания вскоре сообщат. Присутствие оставшихся членов Совета, в обоих случаях строго обязательно. Эсм Сатеник не поймет. Я не пойму. Манкирование расценим проявлением неуважения к короне Эгля.
  − А постельщик кто? Уж не сами ли вздумали подвязаться? - отступает, но грызется Кинриг.
  − У эсм Сатеник по этому поводу иное мнение. Своего я ей не навязываю. И никто не посмеет навязывать.
  − И кто он? - неподдельно любопытно Гуно. В признании Флерша нет фальши. К тому же согласиться на постельщика, надо быть дураком. Флёрш не дурак.
  − Узнаете в свое время, − пообещал Колин всем без исключения.
  Городское утро разорвал набат всех столичных церковных звонов. Мощные неторопливые удары возносились к едва посеревшему небу восхода. Не смотря на ранний час и худую погоду − ветер, снег и морозно, на улицах людно. Волновала и пугала, не столько кончина монарха - все смертны! сколь ужасающая подробность смерти.
  ˮИ живые уподобятся мертвым, очервивев плотью!ˮ - передавалась из уст в уста. Народ набивался в храмы, стоял в очереди к пастырям, отпустить грехи и благословить. Молился и молил. Каялся и стенал.
  Ближе к полудню в городе объявились мелкие хорошо вооруженные отряды. Герба не из последних. Кинриги. Гелсты. Ретовы. Уццо. Холгеры. Гусмары. Леджесы. Много кто. Включая мерседариев в зеленых табардах с белыми воротничками и орукавьем с фестонами. Оружные и конные, группками перетекали по площадям, ныряли в переулки, проскальзывали в тупики и подворотни. В большинстве случаев выступали эскортом носителям первых фамилий. От усадьбы к усадьбе. Нигде подолгу не задерживались, час и снова в путь, в непогоду, по улочкам и площадям. Ремесленники закрывали мастерские, разгоняли учеников и подмастерьев. Цеха приостановили работу. Торговцы сворачивали торговлю, закрывали лавки на замки, заколачивали ставни. Продукты подорожали в половину, хлеб вдвое и его не найти.
  
  
  
  7. День Святого Кварра (21ноября)
  
  ,,...Первая армия, которой вы обязаны научиться командовать - вы сами.ˮ
  
  Черный дым медленно расползается по подворью, пачкая снег зольной пылью и хлопьями сажи. Забивает глотки отвратной вонью горелой плоти, паленой шерсти и сладостью спекшейся в огне крови. Ест и слезит глаза, выворачивает легкие натужным кашлем. От самых въездных ворот, по кровяным лужам разбросаны-обездвижены смертельным боем тела убитых. Проткнуты и порублены мечами, помяты моргенштернами, размозжены клевцами, накромсаны борте и поулэксами, утыканы стрелами. Два десятка мужчин и женщин развешаны на старом дубе. В шаге от векового древа тяжко отходит поднятый на пики Перт аф Ретов. Хрипит и пускает изо рта на грудь алую слюну. Плачет пустыми глазницами вырезанных глаз. Рядом с солером навсегда затихли племянники. Отчаявшаяся искать защиты, под мертвыми и умирающим, скорчилась девчушка. Поруганное тельце, в подранной тунике, трясет от холода и ужаса. Девчушка тихонько ноет, уставившись на спеленованное облаком мутное полуденное солнце.
  Суетно. Много дурного крика и хохота. Победители таскают собранные в узлы вещи. Вьючат на лошадей сумы с хабаром. Давятся добытой едой и вином, тут же, не стесняясь, переодеваются, меняя обноски на обновки. Пурпуэны, шоссы, шапероны, сапоги. С чужого плеча, с чужим гербом. Иные при деле, увязывают мертвяков, цепляют к седлам и стаскивают вглубь конюшни. Освобождаются, толсто закидывают тела соломой. Готовят погребальное огневище.
  Из разоренного штурмом домуса, скрутив крепко руки, гонят на расправу последних защитников. Ставят на колени, бабам под затылок коротят косы. Здоровенный детина, в одной рубашке, потный и замызганный, с высокого замаха, опускает на жертв арит. Отточенное лезвие легко справляется с костью и мякоть шей. Тела несчастных сбрасывают к замерзшему бассейну, дают стечь крови и утаскивают к костру. Головы укладывают в гур. Хмельной чулочник, подобрав женскую, целует в раскрытый рот.
  − Не! Не Исси! - и ржет под одобряющие выкрики приятелей.
  Не податливую молодицу, отбивавшуюся до последнего и не желавшую смириться, забросили в окно, в пекло бушующего огня. Нечеловеческий вопль разнесся далеко от усадьбы. Прыткого подростка, настроенного бежать, уронили подножкой, разбили ребра сапожищами, сломали спину, да так и бросили помирать в муках, не упокоив в милосердии.
  − С малыми чего? - швырнули двух пацанов прямо под ноги Суггову. Марешаль глянул на пленников. Совсем сопливые. Испуганные, растерянные, жалкие. Гербы Ретовых на пурпуэнах выдраны. Веснушчатый, с первым пушком над губой, бос - башмаки сменили хозяина. Второй, верно брат веснушчатого - похожи, сронил обувь с ног, и чулки волочились намокшими тряпками.
  − К родове определи, − просипел Шейлих, ковыряя ногтем иззубренный меч. Сифилис сожрал голос - один сип и согнал кудри с головы. Не голова - болотная кочка. Но чулочник крепок на удар и бег. Три часа боя и не в мыле, улыбается.
  − Чести много, − не прельщает стража возиться с юнцами. Ему бы поближе к шмоткам и жратве.
  − Скажи веревки жалко, − хохочет Шейлих над страдальцем.
  − Вот еще, добром тратиться.
  − Тогда во флигель загони, − советует сифилитик проседающим голосом.
  − Так сгорят, − лыбится чулочник, стаскивая братьев плотней, управиться одной рукой.
  − А ты с молитвой да любовь. Зла и не свершится. Оборонит Всевышний, − ржет Шейлих, целуя расшитый символами ворот плаща.
  Не добившись от марешаля - кто ему Шейлих? вразумительного ответа, чулочник перехватился удобней и поволок мальчишек в глубь двора, к летней постройке. Крыша занялась. Огонь спускался по резным столбцам и плетению рам. Сухой плющ дымидся, пуская языки беглых огней.
  Шейлих свистнул вдогонку.
  − Малую забыл. Не видишь, замерзла.
  Чулочник помахал рукой, поманил девочку.
  − Пошли, согреешься, − и закатился, смеяться дыхания не хватало.
  Девчушка сперва на четвереньках, а потом, встав на ноги, последовала за чулочником.
  − Были бы девки..., − Шейлих оставил клинок в покое. − Говорят, девственная кровь излечивает от дурных болезней. Сколько ни пробовал, не помогает. Не дюжину же оприходовать.
  Суггову безразлична жалоба. И жалобщик ему безразличен. И дурацким советам он не верил и не верит.
  − Мы с ними вроде родичи, − проронил марешаль, зрительствуя. Братьев и девочку затолкали во флигель. Подперли дверь.
  − Тебе веревку подыскать? - не оценил Шейлих душевного смятения. Суггова он недолюбливал, но терпел. Всякому свой час.
  Марешаль непроизвольно наложил троеперстие. Своей судьбе оборона или чужой усовестился, этим ли Шейлиху голову забивать. Другое на уме.
  − Сейчас куда? Слыхивал Гелстов прижмут?
  − Там Флёрш разбирается.
  − Посмотреть бы, − Шейлих высморкал в кулак и сбросил под ноги черные от копоти сопли. Растер сапогом. - Сказывают больно лют в драке.
  С Гелстами Колин обошелся, не так как представлялось Суггову или ретивому чулочнику. По обезлюдившей улице, с полусотней мерседариев и личной охраной, унгриец открыто подъехал к усадьбе солера. Не слезая с лошади, пнул створину калитки, громыхнув крепким запором.
  − Старшего зови, − объявил он оружному вифферу, отправленному выяснить кого принесло. - Скажи, маркграф Флёрш прибыл.
  Вокруг дома и сам дом в готовности к осаде. На крыши таились лучники. В окнах тоже стрелки. По двору натянуты цепи, мешать конным и пешим. Траверс* прикрыть въезд, сложен из мешков, бочек, корзин, не скоро перебраться. Рассыпаны трибулы*, нарыты огневые ямы, ночь осветить. Дорожки тщательно пролиты, и вода застыла зеркальным льдом. Аллею в сад перекрыли, свалив ель. Сверху накидано яблоневых коряжин и лохматых кедровых лап. За завалом копейщики и метатели топорков.
  − Саину Конраду не о чем с вами разговаривать.
  − Ты Гелст?
  − Я служу им! - гордиться виффер не выказывая страха. А страх, вот он, под сердцем, свился змеёй. Дашь слабину и пропал. Знамо с кем ратиться предстоит.
  − Вот и служи. А мне необходимо с ним поговорить. Я не сторонник худого мира. Скорее придерживаюсь обратного, за добрую войну. Но не все наши желания учитываются. Пять минут жду, − предупредил Колин и швырнул переговорщику окровавленную рванину. - От вашего гонца осталось.
  Из развернутой тряпки , на снег, высыпались рубленные пальцы и отрезанные уши и нос.
  Виффер исчез, оставив Колина осматривать плоды трудов обороняющих усадьбу. Ни чего не скажешь, руки приложили, а ума пожалели.
  Не доброй волей, но Конрад аф Гелст вышел к калитке. Ему за шестьдесят, он трус, но не глуп умереть. Сегодня.
  ˮХоть с этим повезло,ˮ − прикинул унгриец успех от предстоящих переговоров. Несмотря на все преимущество, воевать сейчас крайне нежелательно.
  − Вы всегда неосторожны в выражениях? Бумага, конечно, стерпит, но вот стерпит ли та, в чей адрес столько незаслуженно дурного, − Колин протянул изъятое у гонца послание. - Самого не верну. Здесь у вас женщины и дети. К чему им видеть.
  − Вы же не о гонце поговорить заявились? - демонстрировал Гелст осторожное нежелание вести диалог.
  − Нет, конечно. Не осталось о чем говорить. А вы вижу решительно настроены не подчиниться.
  − Не считаем себя обязанными.
  − А что изменилось? Не считать?
  − Вам лучше знать.
  − Вне зависимости от причин, мятежа никто не потерпит. В любой его форме.
  − Так не терпите! - рыкнул Гелст. Но рык не из глуби души, не от кипения чувств, не от желания боя. Показать готовность не отступать.
  − Не от меня зависит. В отличие от вас и вашей родни, я строго придерживаюсь границ очерченных мне короной и верен слову данному эсм Сатеник. А то бы спалил всех и все, до последней щепки, вместе с живыми и мертвыми.
  Колин не усердствует давить на солера. У трусов реакция предсказуемая, но в угол загонять не следует.
  − Даю время одуматься. Немного, но даю. А что бы продуктивней думалось, мне от вас нужен заложник. Любой представитель фамилии Гелстов, мужчина, не младше пятнадцати лет. Прямо сейчас. А это вам..., − Колин протянул Конраду заранее заготовленный рескрипт от имени гранды. Много обещаний в обмен на преданность короне.
  Гелст никудышный физиономист. Мировая Поллаку не нужна и её не будет вне зависимости от принятого им решения.
  Бумагу забрали. Заложника, посовещавшись выдали.
  Урфус аф Гелст, некрупный тридцатисемилетний мужчина, с легкой сединой в редких волосах. От предков уналедовал хрящеватый нос, умный взгляд и рассудительный эгоизм. Один за всех это на правежке, все за одного исключительно за столом.
  − Не женаты? - справился Колин у заложника отъехав от усадьбы. Тон разговора самый миролюбивый, не сказать дружественный.
  − Вдова и дети вас не проклянут, а угроза моей жизни не заставит родню сидеть смирно.
  − Все мы отчего-то отказываемся. Вынуждено или в согласии с разумением.
  − С той лишь разницей, отказались от меня, − признал Урфус без особого надрыва. Обиды тоже не испытывал.
  − То есть сами вы не вызывались?
  − Не тот случай, − признался Урфус унгрийцу.
  − Но что-то обещали? Светлую память не рассматриваем. Денег? Вы не должны им дорого обойтись.
  − Феод. В Беркампфе. Баннероль не собрать, но опцию прокормит. Но говорить о том, все равно, что представлять вкус не попробованного блюда, − иронизирует Урфус над своей участью. Благополучного исхода своему заложничеству он не видел.
  − То есть вернуться вы не рассчитываете? - спросил Колин и посмеялся. - Или они не рассчитывают на ваше возвращение? Все-таки Беркампф обещали.
  − В совокупности. Вассальную клятву они не принесут. Тому нет видимых причин.
  − Никто не повешен и кровь не пролита. Конрад ведь не боец.
  − От него этого и не ждут.
  − Он такой же заложник, но у собственной фамилии?
  − Лишних прополют.
  − А счет выставят гранде? Не перестараются? С прополкой?
  − Мы родня не только королю. Найдется кому замолвить словечко в нужный час.
  − Позволю омрачить их оптимизм. В такие как нынче времена, слово котируется очень невысоко.
  − Да, нужно что-то весомей словес.
  − Поэтому ничто не мешает посмотреть на сложившуюся ситуацию по-другому, - пригласил Колин пленника подумать.
  − Очень походит на предложение, - не потратил Урфус минуты на раздумья.
  − Не было бы счастья, да несчастье помогло. То, что ваша родня не усидит никакой ни секрет. Начнут, их прихлопнут. Не исключено, еще задолго до того как дозреют начать. В чем тонкость? Или на усмирение отрядят меня, и я вырежу Гелстов под корень, включая и вас. Или воевать передоверят вам, позволив, оставить в живых кого пожелаете. Под гарантии, обновленной от предателей и мятежников фамилии служить короне.
  − Звучит, прямо скажу....
  − Заманчиво?
  − Весьма, − согласился Урфус.
  − Заметьте, не Беркампф получите. Весь феод Гелстов! Еще послужите короне.
  − Ко-ро-нЕ?
  − Ей самой.
  Ближе к вечеру Колин объявился у гранды. Встретиться, каждый оторваться от важных дел. Он, без сна и отдыха, мотался по столице. Она обживала Золотое Подворье на правах теперь уже единоличной хозяйки. Их отношения уподобились перетянутой струне. Оборвать легко, а сыграть не сыграешь. Вот такая намечалась музыка.
  Сошлись в одной из комнат покойного Моффета. Светлой, хорошо протопленной, со вкусом обставленной ореховой мебелью и несколько легкомысленной. Стену напротив окна украшала картина ,,Леда и лебедьˮ фривольной кисти Буше.
  − Вот это все..., − Сатеник плюхнула на стол охапку бумаг, - жалобы. На тебя. − Желая усилить впечатление, наугад вытащила свиток и прочла. - Повинен во многих смертях и бедах..., − следующий свиток. − Из сегодняшних... Верша не правосудие, но беззаконную казнь, извел род Ретовых. Пресек линии наследования, не оставив из славной фамилии никого. - Выбрала с трехцветной тесьмой. - Саин Бакар испрашивает встречу. Его волнует пропажа сына. Вот здесь, − тычет гранда в конец свитка, − упоминается распря Гиозо с тобой. − Передала свиток унгрийцу, убедиться. - Его заслуги велики, отказать встретиться и рассмотреть претензии.
  И этот и другие бумаги Колин ссыпал в потухший камин.
  - Присаживайтесь эсм, − пригласил он Сатеник. − Нам предстоит более насущное занятие, нежели разбор моих проступков.
  − Все что обещано, выполню, − как и все венценосные особы, гранда не любила признавать за собой долги. Само их наличие, подразумевало ущербность и зависимость от кого-то. Возвращать их - соглашаться с собственной несостоятельностью обходится без посторонней помощи.
  − Не сомневаюсь. Но об этом не сейчас и не сегодня.
  Колин услужил гранде занять кресло, сам остался на ногах. Бумаг с собой унгриец принес не меньше, чем сжег в камине. Он постарался быть доходчив и краток, толкуя с Сатеник о важном.
  − Любое начинание требует логического завершения. Сколько бы законов не объявляло вас единственной наследницей, на поверку этого окажется недостаточно. Доказать свои права и утвердиться, необходимо обладать некими ресурсами. Сильной партией сторонников, готовых за вас в огонь и в воду, и денежными средствами, оплатить рвение служить вам. На сегодняшний день и час в достаточном количестве ни того, ни другого. И если ничего не предпринимать, то наметившиеся центробежные силы лишат нас заслуженной победы. Поскольку в свое время король назначил меня канцлером Малого Двора, для решения подобных вопросов, предлагаю следующие...
  Гранда приготовилась слушать. Можно ненавидеть унгрийца, считать выскочкой или кем угодно, но пустых речей он не вел.
  - Картулярий о закреплении за бастардами равного с законными детьми права наследования имущества и фамилии отца. Только родитель своей волей определит приоритетность и наполняемость имущественных отчуждений. Данным вопросом занимался ваш отец, но отложил принятие до весны. О нем спорили на одном из советов. Нам он нужен сейчас. С оговоренным правом отзыва в месячный срок. Саин Шамси любезно предоставил список заинтересованных в принятие закона лиц. Люди очень достойные и весьма состоятельные. Один из них Холгер. Картулярий позволит заручиться поддержкой доставочного количества людей, разной степени влияния в столице и за её пределами.
  − Месячный срок отзыва припугнуть неблагодарных?
  − Подать мысль, в них нуждаются, но смогут и обойтись. Но обойтись без них мы сможем, лишь в одном случае, заполучив в свое распоряжение крупные суммы денег. Иначе, приняв закон, при всем желании не отменим. Других-то не будет взамен.
  − И где возьмем крупную сумму? - желала послушать гранда. У самой идеи отсутствовали. Не считать же за оную, препоручить неподъемное дело Поллаку или Шамси.
  − Один из способов введение в регламент именного титула ,,банˮ. Им наделять представителей неблагородного сословия за особые заслуги перед короной и только перед короной. Заслуги могут быть различными. Участие в государственных делах, сбор средств в пользу короны, поставки товаров армии, торговля, защита интересов Эгля или иное. Конечно же, обязателен имущественный ценз. Нищих хватает и с гербами. Их даже слишком много, кичащихся намалеванной коронкой на щите, но не имеющих лишнего штивера, платить налоги и содержать себя. Не слишком накалять страсти, ограничить число возможных титуляров количеством тридцать или сорок, а награждать не более пяти в год. Троих волеизъявлением короны, двоих на усмотрение Совета. Откажутся, слово за канцлером. А он в прямом подчинение у вас, − Колин выложил бумаги для прочтения и утверждения. - Положение о новом титуле. Сам закон. Вступление в силу сразу после прохождением вами обряда Препоясывания. Первый кому даруется титул − Койт Ренфрю. Бумаги можно выслать загодя. Нам нужны средства. Прямо сейчас.
  − С бастардами я еще согласна, − раздумывал Сатеник. − Но с титулом.... Не повременить ли?
  − Бастарды это приглашение к сотрудничеству, а бан уже обязательства. То, что титул не ввели раньше, не говорит о том, не думали вводить. Каждому достается свое тягло и кто-то должен оказаться решительней своих предков. Монарха славят деяния, а не языки. А повременить мы не можем. Деньги! Не представляю, где сразу раздобыть нужное количество серебра. Поэтому будем побираться...
  Гранда недовольно сверкнула на унгрийца глазами. Она не забыла нищету Серебряного Двора.
  − Да, да, − нисколько не смущен Колин непривлекательностью своих решений. − Не на паперти стоять, но вроде того. В соборе, при проведении обряда, должны присутствовать верные люди. Верные по слову чести, либо за деньги. Последний раз, когда я столкнулся с Советом, они живо обсуждали смену династии. И речь не шла даже о вашей родне. Будет обидно получить корону и потерять её в месте с головою.
  Сатеник глубоко макнула перо в чернила и жирно с сильным нажимом подписала.
  − Последний доклад Акли. Он мне не понравился. В нем упоминалась фамилия ростовщика.
  − Там действительно нечему нравиться, − Колин говорил и подкладывал подготовленные очередные документы на утверждение. - Неустановленные лица свершили налет на дом Виона Ренфрю. Одна из продажных девок втерлась в доверие к его охране. При пособничестве мерзавки злоумышленники сумели проникнуть на территорию усадьбы. Кто-то из слуг заметил посторонних и поднял тревогу. Началась схватка, погибли люди, вспыхнул пожар. Усадьба ростовщика сильно пострадала от огня. И не только усадьба, погорели строения соседей. Скрипторий монастыря Святых Хрисса и Фрины, розарий баронов Уальд, еще несколько владений. Пострадало и хранилище. Когда упавшую крышу разобрали, наткнулись на разбитые сундуки, а в них камни. Вскрыли нетронутые, тоже самое - щебень с тонким слоем прикрытия серебряными монетами. Вион оговаривает налетчиков. Для чего тем возня с огнем, если и без того понято зачем лезли? Скрыть преступление? Замаскировать подмену? А когда успели? Во время боя? Ерунда! Если бы тайно, тогда допустимо. Задумка отменная. Сейчас бейлиф занимается, всеми обстоятельствами, но предполагает, младший Ренфрю разорился. Либо надумал не обеспечивать обязательства по векселям и утаить деньги. Для того и организовал налет. Причастность к происшествию Койта Ренфрю не прослеживается. Улики, а их не много, не указует на старшего из братьев. Но десять тысяч достаточная цена за возможность почувствовать себя ровней благородным. Хороший примером другим. Служите верно, и вам воздастся. Полученные деньги я употреблю набрать дополнительный отряд охраны. Что вас смущает?
  − Смущает уравнять неблагородного с благородным. Создать прецедент.
  − Поставить вровень кошель и меч?
  − Деньги и кровь, − сама себе Сатеник казалась убедительной. Осталось убедить в том унгрийца.
  − Те, кто служит кровью, корыстны за нее получить землю, привилегии, титул. Ничего не соизмеримого с деньгами. Десяти штиверов символизируют нобль. Десять тысяч штиверов ведро крови. В конце концов, награждать можно реже и меньше. А отпадет надобность, свести награждение на нет. Но сейчас....
  − Нам нужны деньги, − простонала гранда, осознавая и принимая - правда за унгрийцем.
  − Я пояснил, за титулом ничего значительного. Иметь в гильдиях два слова вместо одного. Какая разница, что они обсуждают и делят между собой. Нам нужны с них налоги. Не смогут отходить бана кнутом в случае провинности. У ката достаточен арсенал спустить шкуру с любого. Заимеет возможность раз в полгода получить у вас аудиенцию. Быть выслушанным, не обязательно быть услышанным. Выдать дочерей за благородных или пристроит сыновей в фамилии с короной. Сам-то он её иметь не будет. Ему доступны только цвета Эгля. Он станет вашим прямым вассалом. Фактически вы продадите таким как Ренфрю их тщеславие за десять тысяч сейчас и правом содрать еще столько же немного позже.
  − Откуда в вас это? Торгашество? Послушать, вы занимаетесь сделками всю жизнь. Изыскиваете способы обложить поборами любого. Деньгами, кровью, связями, службой.... Чем угодно и кого угодно!
  − Отчасти вы справедливы.
  − А мне кажется полностью.
  − Отчасти.
  − Поллак вы со мной ни разу не согласились, не сделав оговорки или не ввернув слова.
  − Отлучите меня от должности, − преисполнен Колин фальшивого раскаяния и обиды.
  Очень соблазнительно высказать согласие. Но где она возьмет равного унгрийцу.
  ˮЗахочешь жрать - из котла в ладоши черпнешь!ˮ − предложил не так давно унгриец на очередной её закидон. Тогда она разозлилась. А как сейчас?
  − Нет! - еще одна капля к её отнюдь не теплым чувствам к Колину. Набралось ли их достаточно, одолеть все сомнения и принять желанное решение? Оно у нее давно вызрело, но по поводу сомнений все не так однозначно.
  ˮТот, кто сделает тебя женщиной, вряд ли тот же, кто сделает тебя счастливой,ˮ − откровенничал с ней Латгард, о тяжкой доле дочери короля. Он был бы еще мудрее, исключи из списка кандидатов осчастливливать унгрийца. Вот уж кто не принесет счастья ни в постели, ни в жизни. Разве что сдохнет, не затягивая на несколько лет, а то и десятилетий.
  − Благодарю за доверие, − качнулся в поклоне Колин. − Десять тысяч нам очень пригодятся. Увы, эсм, вам досталось не самое богатое наследство. И вопрос финансов, будет еще долго первенствовать. Ваш день начнется с головной боли, где взять денег и закончится ею и передоверять я бы не рекомендовал.
  − Достаточность средств, определяет устойчивость власти, − присвоила Сатеник одно из выражений наставника.
  − Я бы сказал иначе, умение удовлетворять финансовые потребности залог долголетия власти. А достаточность? Такого понятия не существует. Их всегда недостаточно.
  − Вы упомянули отряд.... Надеюсь не головорезов, подобных разорителям усадьбы Ретовых?
  − Эсм, корона может быть нищей, но не трусливой и сговорчивой. Её могут ненавидеть, но не презирать и помышлять, не считаться с нею. И все что для короны свято, это она сама. Ни закон, ни высокое положение, ни связи, не могут выступать гарантом безнаказанного противления. А тем более открытого противостояния. Усадьбу жалко, но феод Ретовых отошел вам. У нас полно безземельных. Людей надо привязывать накрепко. Тогда и спрос с них больше и отдача значительней.
  − А что же Гелсты? - попыталась уязвить гранда поборника короны.
  − Они пока для нас крепки, − припугнул унгриец гранду.
  − Но заложника сумели вытребовать.
  − Заложник таков, прирежем, Гелсты едва ли поворчат в ответ. Видимость подчинения. Видимость наказания. Нам потянуть время, накопить силенок, разорить гадючье гнездо. Подданные должны предано гнуть шею, а не шипеть за спиной.
  Разговаривая с Колином, гранда перечитала бумаги, прометая кончиком пера каждую строку. Вникая в каждое слово. Ознакомившись крупно, красиво и размашисто подписала, придавливала печати. Позже гриффьеры прошьют тесьмой и навешают свинцовых балаболок.
  − Как только в казне заведется мелочь насыпать нашим сторонникам, не искать другого сюзерена, мы можем решить многие проблемы и одна из них лояльность солеров. С ними предстоит много хлопот. Это обременительно, но необходимо.
  Сатеник вернула подписанные бумаги. Колин выложил новые.
  − Земельный спор Цафтов и Норенов из Швица. Оба достаточно состоятельны.
  − Достаточно для чего?
  − Быть полезными. Я поднял некоторые документы и пришел к выводу, спор решить в пользу Цафтов, но Норенам разрешить ранее отклоненное. Разведение лошадей породы сиглав. Обе стороны остануться довольны.
  − Когда ты успеваешь? Влезть во все.
  − Я не настолько хорош, как кажусь.
  Ненависть святое чувство, но святое подвержено сомнениям. Укрепиться или отказаться. Сатеник досадно колебаться. Латгард призывал оставаться преданной самой себе. Она старается. Но отчего сомнений не становится меньше? Из-за Поллака? Он словно искушает её, поочередно толкая к краю и от края отводя. Обостряя осознание, последний выбор за ней, заставляя разрываться между слепым желанием и осознанной необходимостью.
  − Прошение о слиянии цехов кузнецов. С аналогичной просьбой выступают и кожевники. Советую первым не отказывать, а вторых игнорировать до поры. Первые готовы платить за принятие положительного решения по их ходатайству. Со вторых можно получить чуть позже чуть больше. Соберут. Столица серьезный рынок. Они намереваются вытеснить иногородних.
  Новые документы.
  − Ходатайства о пожаловании привилегий ряду фамилий. Не из первых, но в голодный год пригодятся. Этим и этим, − Колин выбрал счастливчиков - утвердить. Остальным объявить о рассмотрении после обряда. Вопрос в сущности пустейший, но оставлять без внимания нельзя.
  − Посмотреть, как себя проявят?
  − За кем встанут и кто их приведет. Вторые Гелсты нам не нужны.
  − Что еще? - не верилось Сатеник в окончание дел на сегодня.
  − Арлем аф Нокс. Вы знаете, какие слухи циркулируют по столицы по поводу происхождения вашей исповедницы?
  − Полнейшая чушь! - отбросила гранда перо. Кляксы украсили светлую поверхность полированного дерева.
  − Чушь или нет, но подобные слухи вредны. Смущают и вводят в соблазн склонных изыскивать причины досадить вам и объединиться в союз или лигу. Фронда безопасна только когда дураки не вооружены. А сейчас куда без оружия?
  Латгард подсказал бы, унгриец говорит правильные вещи. Но их надо уметь слышать, не пропустить значимого, не перепутать и правильно расставить акценты, не следовать слепо. Сатеник была плохой ученицей, доставлявшей наставнику немало горьких минут и мгновений отчаяния. Умела разочаровывать. Колин разочарований не страшился. Наверное, потому что в гранду нисколько особо не верил.
  − Рудники Крайда закрепленные за короной до замужества эсм Арлем, переуступить ордену Святого Милосердия. Получив отступные выплаты в сто тысяч, а в последующие года размер отчислений составит шестьдесят пять процентов от дохода. Есть неплохой шанс благополучно пережить неурядье. Остальное, двадцать пять процентов оставляем ордену, на покрытие затрат по содержанию рудника. Десять процентов выплачиваются эсм Нокс. Дополнительно орден предоставит ей аббатство Гиссар, назначив настоятельницей. Мы получаем необходимые деньги в течение двух-трех декад, заручаемся поддержкой ордена, он уже её оказывает, и удаляем из столицы фрей.
  Возражения от гранды последовали сразу.
  − Я не очень сведуща в финансах короны, но рудник слишком значим, − отодвинула Сатеник документы.
  − Корона привыкла считать рудники своими, забирая с них весь доход. Ваш отец умел не подпускать других к лакомому куску. Но теперь ситуация поменялась. Вопрос замужества эсм Нокс встанет остро и скоро. Речь идет не о конкретных лица, а о родах, союзах фамилий. Гусмары, Кинриг. Кто угодно. Даже на временное перемирие пойдут. Зачем самим вкладывать орудие во вражеские руки? Приняв сан, Арлем откажется от брака и не сможет владеть имуществом, которое будет приносить доход вам, мерседарием и немного фрей.
  − Все равно скандала не избежать.
  − А повод? Трехсторонний договор и все довольны. Впрочем, у всякой ситуации есть несколько решений. И самое простое основано на положении, чем меньше фигур, тем легче играть.
  − Думать не смей! − возмутилась гранда намеком своего канцлера на устранение исповедницы.
  − Тогда думайте вы, − Колин хотел забрать бумагу.
  − Не тронь, − гранда куснула кончик пера, готовая выслушать очередной совете от унгрийца. Сегодня их много.
  Колин мог бы поделиться с Сатеник перепиской с Лёшенном. На второй день после смерти короля от приора доставили послание с изъявлениями к сотрудничеству. Унгриец ответил цифрами − 65-25-10. Лёшенн не стал более испытывать судьбу и согласился.
  Пока гранда колебалась и размышляла, унгриец подсунул картулярий о привилегиях цехов свечников. Бумаги остались в наследство от Моффета. Следом она пересмотрела помилование, поверх росчерка отца повелела ,,отказать.ˮ Столь же решительна и с обитателями Ямы. Прощение долгов грозило узникам выселение в зиму на улицу.
  − Эсм, вы вправе назначить любые другие меры, укрепить корону и свое положение, − осторожно вернулся Колин к затянувшемуся разговору. - Но бездействовать вы не можете. Примите во внимание, ваши подданные отслужили положенных сорок дней. Привлечь кого-то на службу сверх срока придется платить. Нанимать других, по сути одно и тоже. У Гелста и Кинрига навербованы наемники. Их могут поманить в столицу. Пятнадцать тысяч прилично. Почти армия. А у нас не наберется и худой батальи.
  Ни одного внятного аргумента возразить у гранды не имеется. Собственные ощущения за таковые не выдашь. Её приперли и нужно что-то решать. Она ужасно утомилась и ей хочется быстрее отделаться от неугомонного унгрийца.
  − А Арлем? Она согласится?
  − Эсм, согласны ли вы? С фрей обещаю устроить наилучшим образом. Вы знаете, если обещаю, делаю, − купил Колин все сомнения Сатеник.
  Не уверенной рукой водила злость. Перо ставило кляксы и растягивала буквы. Имя едва влезло на страницу. И печать продавливала бумагу, оставляя четкий оттиск.
  − Остается последний вопрос.....
  − Постельщик, - угадала гранда довольно легко. Это единственное о чем она постоянно думала в последние дни.
  − В этом случае, вы вольны, − объявил Колин, вовсе так не считая. − Но следует помнить, не обдуманным решение быть не может. От вас ждут рождения ребенка мужского пола, дабы передать корону Эгля ему. Постарайтесь ради него и себя.
  − Тебя не выберу, − произнесено именно с той интонацией, которую Колин и желал от гранды слышать. Нельзя позволить противнику даже малых триумфов. Он должен к тому стремиться, но быть в шаге от них.
  − Я бы вас не поддержал и всячески отговаривал, по ряду причин. По выполнению своей части уговора, а я уже фактически его выполнил, дождусь обряда, получу причитающее и покину столицу. Так что, жду услышать более достойного кандидата, нежели ваш покорный слуга, − насмешка умело спрятана, но не настолько не понять её. − Всецело полагаюсь на вашу рассудительность.
  − Так уж и всецело? - ей уже не терпелось сказать что-нибудь эдакое, лишить канцлера его невозмутимости.
  − Надеюсь в куклы вы уже наигрались, − все так же вежлив унгриец.
  − Ты обещал не вмешиваться.
  − Обсуждать, не значит навязывать. Но помочь увидеть доброе и злое....
  − Кассис, − заявила Сатеник исключительно проверить намерения Колина её поучать.
  − Вы не справитесь с его отцом. Ведь сам по себе наш друг забавная симпатичная обезьянка. Которую хорошо наряжать и хвалится перед другими. Наличие у бастарда необходимых сложившейся ситуации достоинств, не проглядывается. Либо они настолько мизерны, упоминать их. А вот Холгер личность весьма волевая и сильная. Обязательно полезет распоряжаться не только сыном, но и вами. При вашей стесненности в людях и средствах, его не одолеть. Выбрав Дугга, вы усилите его отца, но не усилитесь сами. Избавиться от Гелстов, призвать Холгера? Выбор не очень хорош.
  − Элай аф Коббес.
  − За него отказалась хлопотать Назия Котур. Не просто так, думаю.
  − Арни аф Туск. С его сестрой вы очень дружны.
  − Из всех Тусков самая достойная Жежа. Но она, увы, женщина.
  − Сэм аф Иар.
  − Эсм, возможно вам необходимо время подумать лучше? Своим гаданием вы вряд ли слишком досадите мне. Но вполне возможно сильно осложните жизнь собственную.
  − Назовите сами, понимать, кого вы видите в blans-ах.
  − Лайош аф Туоз.
  − Чем он лучше Холгера? Тоже полезет через мою голову всем распоряжаться.
  − Еще как полезет, − полностью согласен Колин с замечанием гранды.
  − И в чем тогда выигрыш?
  − Холгер и Туоз. На одного врага больше, но и больше на одного сторонника. А Кассис маленькое перышко способное нарушить равновесие. Надо только подгадать, куда его поместить.
  − Он почти старик.
  − Дважды хорошо. Даже трижды. Он самодостаточен. Значит не потребует ничего сверх того что уже имеет. Ни земель, ни больших денег. Второе − стар. Проживет не так долго. Чаще пускайте его в свою постель. Тем более этого не избежать. Умеючи и зло обращают во благо. И третье. У него много врагов, а станет еще больше. Он поднимет вашу корону над остальными. Первая среди равных устарело. Первая среди всех. Это уже проверено.
  − Хорошо только из ваших слов. А на самом деле?
  − На самом деле он чеканит монеты. Этого вполне достаточно, − резко и быстро проговорил Колин смутить гранду. Не знала такой мелочи? Или не принимала во внимание. Опальный солер чеканил штиверы и его не подвинули и не отобрали привилегию?
  − Я подумаю, − смутилась Сатеник.
  − Конечно. Но ответ нужен завтра-послезавтра. Через неделю обряд. Две это предельно.
  − Так скоро?
  − Безвластие − худшее из состояний в стране. Хуже мятежа или бунта. Тогда есть с кого спросить. А при безвластии вроде и не с кого. Отсутствие виноватых и наказанных поважает подданных к свободомыслию и неподчинению.
  Сатеник подписала последние поданные ей бумаги и позволила их забрать.
  ˮНеужели это все?ˮ − сдерживает она вздох облегчения. Ни один разговор с унгрийцем не дался ей так тяжело. Может потому что перестает быть просительницей?
  − Эсм, я сегодня беседовал с саином Шамси по поводу погребения вашего отца.
  Хорошая, просто отличная возможность отыграться на Поллаке за все уступки.
  − Рамерси, это тебя не касается. Кажется, ты поручил организовать похороны другим? Вот и занимайся своими делами и не лезь, куда тебя не просят.
  ˮПорадовала,ˮ − одобрил унгриец эпатажность гранды. Он уже опасался, подопечная окажется вовсе ни на что не способной. Ненависть мало взрастить, осуществится ей надо приложить старания.
  − Как скажите эсм, − выказал согласие Колин.
  После кончины на второй день тело Моффета снесли в дворцовую церковь. С опаской подняли с постели за края простыни. Ткань не выдержала грузного короля и расползлась. Покойник вывалился. Вырезав из ковра кусок, оттащили в церковь, где оно и находится вот уже пятый день. В загоне потухших свечей, под доглядом печальных икон. Живые одиноки перед ликом Небес, что уж говорить о мертвецах?
  ˮХорошо не лето,ˮ − представил Колин вонищу разложения.
  Немногим раньше по времени и далеко от Золотого Подворья состоялся не менее трудный разговор. Изыскивая сотни причин ехать медленней, Лисэль в тайне надеялась, унгриец скоро нагонит, и они отправятся дальше вместе. Жизнь вернется в прежнее русло, наступят жаркие ночи и безумные дни. Теперь он будет безраздельно принадлежать ей и только ей. Но унгриец запаздывал и характер у Лисэль портился час от часу. Обстановка в их небольшом караване делалась невыносимой. Бывшая камер-юнгфер ругалась, кричала, грозила и плакала. В любом порядке и без перерыва. Более всех доставалось Ализ. Девушка то исполняла роль подушки для слез, то служила объектом буйной ревности, то мишенью для колкого языка Лисэль. Марек помалкивал и если выражал недовольство, то себе под нос. Охрана держалась в хвосте или далеко впереди. На все приставания Боссуэлл отвечал коротко.
  − Эсм, наша задача охранять и сопровождать. Более нам ничего не поручено.
  − А если я прикажу возвращаться? - злилась Лисэль на непробиваемого виффера.
  − Мы едем в Рамерси эсм. Таков приказ саина Поллака. И мы его выполним.
  − Пешком! Одна вернусь! - грозила Лисэль, не двигаясь с насиженного места.
  − На этот счет у нас особое распоряжение.
  − Какое? Какое у тебя распоряжение? Связать? Отстегать плетью? Заковать в кандалы?
  − Вы же не возвращаетесь.
  Случалось остановки вызывали иные причины. Лисэль хватая ртом холодный воздух, боролось с подступающей тошнотой. Рвоты не было. Нечем. Камер-юнгфер изводила себя добровольным постом.
  Первой не выдержала Векка. На одной из ночевок, в откупленной для постоя избе, Лисэль в очередной раз отказалась есть.
  − Я не ем творожной запеканки! Я не ем творога. Сегодня что? Пасха? Почему я должна давиться этой дрянью! И молоко убери! И это! - на пол полетела тарелка с нарезанным свежим духмяным хлебом. Опрокинулась кружка, выплеснув содержимое.
  − Творога она не ест! Не ешь! Не выносишь дите саину Полаку, что тогда скажешь? А? - напустилась Векка на Лисэль. Встала посреди комнаты, руки в боки и орать, за околицей слышно. - Виниться будешь, да поздно. По холодному полу босой ходишь, не бережешься. Простынешь, верно, потеряешь. Вот уж я посмотрю, вот полюбуюсь, какие фортели будешь перед саином Поллаком выкручивать. А спросит, скажу, нарочно дите стравила! Потому как скуряга неблагодарная! Её саин из неволи выкупил. Почитай две недели не спал, − приврала Векка нагнать страху, − Денег сколько извел, гадалку приглашал, поил-кормил всяких, лишь бы тебя выручить. А ты!
  Ошеломленная Лисэль жалобно всхлипнула, обращая услышанное на себя, накладывая на свои ощущения последних дней. Рука непроизвольно легла на низ живота. Порой очевидное превзойдет любую небылицу.
  − Аль не знала? - чуть не хохотала Векка. Вовсю разошлась, за все отоспалась. - Вот уж секрет. А дни бабьи? Давно были? Не остарела поди, коль такому мужику глянулась.
  − Я думала..., − что думала Лисэль, жену Марека не интересовало. Она уже вжилась в роль и ну тыкать носом.
  − А груди припухли и рубаха мокнет у сосцов? А лицо орябело. Не иначе двойню носишь. У моей свояченицы тако же было, когда двоих нагуляла в Севску.
  Лисэль опасливо поджала ноги, не касаться холодного пола. Виновато потянулась за ложкой, ковырнула остывшее бесхитростное блюдо. В голове буран горячих мыслей. Еще горячее под сердцем.
  ,,Дите. Его дите!ˮ
  − Поснедай, поснедай. Сил вона сколько понадобится. Зря, что ли столько народу и охрана. Видать хозяйство большое, в порядок придется приводить, а ты брюхатая. Просто, что ли будет?
  С утра жизнь поменялась. Лисэль плотно поела простецкой каши. Выхлебала молока с пирогом. Тепло оделась. В поддеву повязала шаль. Форсистые сапожки оставила, обулась в унтайки Марека.
  − Ничего, он привычный, − успокоила Векка, присмиревшую Лисэль. - Не замерзнет.
  Марек последнюю рубаху отдал бы, не слышать бабьего визгу.
  Перед выездом Лисэль позвала Ализ. Девушка пришла, готовая выслушать очередной разнос.
  − Эсм, возьмите половину охраны, вам выделят, и отправляйтесь вперед. Я хочу приехать в обжитой дом. Желательно с садом и в спокойном месте.
  Поговорила и с Боссуэллом.
  − Саин, прошу вас выделить людей для сопровождения контесс Муё. Пусть окажут ей возможную поддержку. Понадобится, кого вздернуть - за ради бога! действуйте, − говорила прежняя Лисэль. - Мне нужен порядок и спокойствие.
  Вторая половина путешествия протекала хорошим ходом, и прибытие в Рамерси ожидалось к концу недели. ˮМерзавец,ˮ − приятно дремалось Лисэль. Мягкая шерсть воротника щекотала щеки и нос, напоминая о чувственных поцелуях.
  ˮМерзавец,ˮ − улыбалась женщина, прижимая руку к животу. Где-то там, внутри её, потихоньку росла маленькая жизнь. А то и две, если верить Векке. Ей хотелось верить. Очень-очень.
  ˮМерзавец,ˮ − молилась бывшая камер-юнгфер. Унгриец сделал для нее невозможное. Разве что бог сделал для нее больше. Но Лисэль безоговорочно отдавала лавры Поллаку.
  
  
  
Оценка: 9.19*20  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Вериор "Другая"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) С.Панченко "Warm. Генезис"(Постапокалипсис) В.Чернованова "Невеста Стального принца - 2"(Любовное фэнтези) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) В.Свободина "Эра андроидов"(Научная фантастика) А.Кутищев "Мультикласс "Союз оступившихся""(ЛитРПГ) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "К бою!" С.Бакшеев "Вокалистка" Н.Сайбер "И полвека в придачу"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"